Филип Гласс

Слова без музыки. Воспоминания

Перевод выполнен по изданию:

Philip Glass. Words Without Music. A Memoir. New York, London: Liveright Publishing Corporation, W. W. Norton & Company, 2015

Издательство благодарит Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав

Фотография на авантитуле: philipglass.com

© Philip Glass, 2015

© С. В. Силакова, перевод, 2017

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2021

© Издательство Ивана Лимбаха, 2021

* * *

Моим детям

Джулиэт и Заку, Кэмерону и Марлоу

Вступление

— Поедешь в Нью-Йорк учиться музыке — закончишь, как твой дядя Генри: всю жизнь будешь мотаться по чужим городам и ночевать по гостиницам.

Так сказала, узнав о моих планах, моя мать Ида Гласс, когда весной 1957-го мы сидели за кухонным столом в родительском доме в Балтиморе. Я только что вернулся сюда с дипломом Чикагского университета.

Дядя Генри — курильщик сигар, боксер в «весе петуха», изъяснявшийся с сильным бруклинским акцентом, — был мужем тети Марселы, маминой сестры, сбежавшей из Балтимора за одно поколение до меня. А главное, дядя Генри был перкуссионистом. Вскоре после окончания Первой мировой войны он бросил зубоврачебный колледж и подался в странствующие музыканты. Примерно полвека колесил по всей стране в одиночку или в составе эстрадных оркестров, выступая преимущественно в театрах-варьете и пансионатах. Под старость играл в отелях в Кэтскиллских горах — в «Поясе борща»[1], как тогда прозвали эту местность (да и теперь иногда зовут). Весной 1957-го, пока я строил планы на будущее, дядя Генри наверняка выступал в каком-нибудь из этих отелей (могу поклясться, в «Гроссингерзе»).

Так или иначе, дядя Генри был мне симпатичен, я считал его отличным человеком. А перспектива «мотаться по чужим городам и ночевать по гостиницам» меня, признаюсь честно, ничуть не пугала. Скорее, неодолимо влекла: наполнить всю жизнь музыкой и путешествиями! Одна мысль об этом окрыляла. И что же: спустя несколько десятков лет оказалось, что моя мать как в воду глядела. Эту книгу я начинаю писать в дороге: направляюсь из Сиднея в Париж со заездами в Лос-Анджелес и Нью-Йорк (и концертами во всех точках маршрута). Конечно, моя биография не сводится к перемещениям в пространстве и ночевкам в гостиницах, но в моей жизни им отведено значительное место.

Ида Гласс всегда отличалась проницательностью.

К моменту, когда состоялся тот разговор, я, молодой, безрассудный и любопытный, обуреваемый множеством планов, уже давно занимался тем, что стало делом всей моей жизни. В шесть лет я начал играть на скрипке, в восемь — на флейте и фортепиано, в пятнадцать — сочинять музыку, а теперь, закончив университет, нетерпеливо рвался в «реальную жизнь», которая, как я знал наперед, будет связана с музыкой. К музыке меня тянуло сызмальства, я чувствовал, что это «мое», знал, что весь мой жизненный путь ведет меня к ней.

В семье Глассов и до меня были музыканты, но большинство родни полагало, что музыканты вращаются в каком-то не вполне добропорядочном мире, а образованный человек не станет связывать свою жизнь с музыкой. В те времена исполнение музыки оплачивалось невысоко. А всю жизнь петь по ресторанам — несолидное, как тогда считалось, занятие. Родителям казалось, что на поприще, которое я выбрал, ничто не оградит меня от удела ресторанного певца. Им и в голову не приходило, будто я могу стать кем-то вроде Вана Клиберна, — нет, они думали, что я повторю судьбу дяди Генри. По-моему, они не имели даже отдаленного представления о высшем музыкальном образовании.

— Я несколько лет думал, — сказал я, — и понял: именно этим я хочу заняться.

Честно говоря, мама отлично знала мою натуру: я был целеустремленным юношей. Если говорил: «Я это сделаю», — то просто шел и делал. Мать знала, что я не восприму ее возражения всерьез, но сочла, что высказать их вслух — ее долг. Мы оба заранее знали, что ее слова никак не повлияют на мое решение.

На следующий день я поехал автобусом в Нью-Йорк, который уже несколько десятилетий был столицей культуры, финансов и предприимчивости, чтобы попытаться поступить в Джульярдскую высшую школу[2]. Но… вышла заминка. К тому времени я был автором нескольких опусов и неплохим флейтистом, но ни в сочинении музыки, ни в игре на флейте не преуспел настолько, чтобы заслужить место в этом учебном заведении.

Тем не менее я пошел на прослушивание на факультет деревянных духовых. Экзаменационная комиссия состояла из трех преподавателей с трех отделений: флейты, кларнета и фагота. Я сыграл перед ними, и один из экзаменаторов выказал себя великим прозорливцем. Он благожелательно спросил: «Мистер Гласс, а вы действительно хотите стать флейтистом?»

Понимаете, я сыграл не очень хорошо. Флейтой я владел, но во мне не чувствовалось энтузиазма, без которого успех недостижим.

— Ну-у, вообще-то… — сказал я, — я хочу стать композитором.

— Вот видите! Вам стоило бы экзаменоваться по композиции.

— Мне кажется, я к этому пока не готов, — ответил я.

Я сознался, что сочинил несколько вещиц, но отказался их показывать. Я и сам знал, что в этих первых пробах пера нет ничего интересного.

— А приезжайте-ка сюда осенью и запишитесь в нашу школу на отделение дополнительного образования, — посоветовал профессор. — Там читают теорию музыки и композицию. Поработаете какое-то время над своими сочинениями, а затем, на их основе, будет принято решение, возьмут ли вас на отделение композиции.

Отделение дополнительного образования (или просто Дополнительное) считалось «образовательной программой для взрослых». Им руководил блестящий преподаватель Стэнли Вулф, сам талантливый композитор. Было решено: в течение года я подготовлюсь к серьезной попытке попасть на отделение композиции, после чего моим произведениям дадут оценку, а мое заявление о приеме в Джульярд — рассмотрят. Естественно, именно такой шанс я и искал. Я поблагодарил за совет и в точности последовал ему.

Но для начала передо мной встал «материальный вопрос». Чтобы приступить к учебе, требовались деньги. Правда, я рассчитывал, что, немного освоившись в Джульярде, найду какой-нибудь приработок. А пока я вернулся домой на автобусе компании «Грейхаунд» и устроился на самую лучшую работу в окрестностях — на завод «Бетлехем Стил» в Спарроуз-Пойнте, штат Мэриленд. Это был типичный рудимент промышленности начала ХХ века: оборудование успело сильно устареть и износиться. Поскольку я умел читать, писать и считать (что в те времена было редкостью среди работников «Бетлехем Стил»), меня определили в «весовщики». Это значило, что я, управляя краном, взвешивал огромные емкости с гвоздями и вел дотошный учет всей продукции нашего цеха. К сентябрю я скопил тысячу двести долларов с гаком: неплохие деньги по меркам 1957 года. Осенью я снова приехал в Нью-Йорк и записался на курс композиции к Стэнли Вулфу.

Но прежде чем углубляться в детали моих первых лет в Нью-Йорке конца 50-х, я должен заполнить несколько лакун в своей биографии.

Часть первая

Балтимор

Я — младший из троих детей Бена и Иды Гласс. Сначала родилась моя сестра Шеппи, потом — мой брат Марти, а потом — я.

Моя мать, привлекательная брюнетка, всегда выглядела опрятно. Вначале она была учительницей английского языка и литературы, а затем сделалась библиотекарем в школе, где позднее, с 1950 года, учился и я. Школа называлась Балтиморский Городской Колледж (в действительности это была государственная школа третьей ступени).

Ида была нестандартной матерью. Родилась она в 1905 году, и ее можно было бы резонно назвать одной из «первых ласточек» феминистского движения, хотя сама она никогда не причислила бы себя к феминисткам. Проблему неравноправия полов в нашем обществе Ида осознала самостоятельно, благодаря собственному интеллекту и проницательности. Когда она занялась самообразованием и побольше узнала о мире, ее перестала удовлетворять традиционная роль женщины в Америке — пресловутая триада «Küche, Kirche, Kinder» («кухня, церковь, дети»), позаимствованная из старой Германии. Ида не только осознала, что «образование — огромная ценность», — но и восприняла эту мысль как руководство к действию. В результате она намного превзошла по образованности всю нашу родню. Часть своей зарплаты она тратила на дальнейшую учебу: окончила магистратуру, писала диссертацию. Когда мне исполнилось шесть лет (а Марти и Шеппи было, соответственно, семь и восемь), у нас в семье установился новый обычай: все трое детей на целых два месяца отправлялись в летний лагерь, а Ида — куда-нибудь учиться. Насколько я помню, она ездила то в Швейцарию, то в другие американские города. Один раз привезла нам всем швейцарские наручные часы. Наверно, недорогие (мои, во всяком случае, продержались недолго), но мы ликовали. Марти и я могли бесконечно сравнивать наши часы: чьи лучше?

Когда мама уезжала на учебу, отец один управлялся в своем магазине грампластинок «Дженерал радио», который находился в центре Балтимора, в доме номер 3 по Саут-Говард-стрит. Отец любил в маме эту тягу к независимости и поощрял ее начинания.

Мой отец Бен родился в 1909 году. Работать пошел лет в семнадцать-восемнадцать, в компанию «Пеп бойз», которая специализируется на запчастях и автосервисе. Он ездил в Новую Англию и открывал новые магазины. Самоучкой освоил профессию автомеханика, успешно чинил автомобили. Позднее, вернувшись в Балтимор, открыл собственное дело — автосервис; а когда в автомобилях появились встроенные радиоприемники, они, естественно, начали ломаться, и Бен принялся чинить не только автомобили, но и эти приемники. Спустя некоторое время ему наскучило иметь дело с автомобилями, и он сосредоточился на радиоприемниках, а потом заодно взялся торговать грампластинками. Мало-помалу музыкальный магазин потеснил радиомастерскую. Вначале пластинкам отводилось всего шесть-восемь квадратных футов в первом зале, но в итоге они заняли тридцать футов и расползлись по другим помещениям, потому что торговля шла все бойчее. В конце концов ремонтная мастерская съежилась до одного-единственного стола в подсобке, где трудились Бен и наемный мастер Джон.

Мой отец был настоящей горой мускулов: рост пять футов десять дюймов, вес — сто восемьдесят фунтов. Волосы у него были темные, внешность мужественного красавца, натура многогранная: нежное сердце сочеталось в нем с ершистостью и ухватками бизнесмена, который «сделал себя сам». Нежность проявлялась в его заботе о детях — не только о своих, но и о чужих. Если какая-то семья в округе оставалась без отца, Бен навещал этих детей, тратил на них свое время: столько времени, что мой кузен Айра Гласс долго думал, что Бен — его родной дедушка. Когда дед Айры куда-нибудь уезжал, Бен шел к ним домой и брал на себя функцию дедушки. Для очень многих детей из нашего многочисленного клана Бен был попросту «дядей Бенни».

Благодаря ершистости Бен мог держать магазин пластинок в центре Балтимора близ набережной — в районе с низкой арендной платой, где еврейские кулинарии соседствовали с бурлеск-клубами. Район был неспокойный, но неприятности обходили Бена стороной. Он мог разделаться с любым, кто пригрозил бы ему или его магазину: просто стер бы обидчика в порошок. Так оно действительно и было.

Бен два раза служил в морской пехоте: в 20-е годы был откомандирован в Санто-Доминго (большинство американцев даже не помнит, что мы когда-то оккупировали Доминиканскую республику[3]), а во время Второй мировой войны, будучи уже в солидном для морпеха возрасте (в этот род войск брали только до сорока лет), отправился в учебный лагерь. В морской пехоте он прошел суровую выучку и старался научить нас с Марти самообороне в чрезвычайных обстоятельствах. Однажды рассказал нам, как уличные грабители протянули проволоку через тротуар на Саут-Говард-стрит рядом с его магазином.

— Вот послушайте, что случилось, — начал свой рассказ Бен. — Однажды вечером я закрыл магазин и вышел на улицу. Примерно в полдесятого вечера. Я споткнулся о проволоку, растянулся на асфальте и сразу сообразил, в чем штука.

— И что ты тогда сделал? — спросили мы.

— Выждал, пока подойдут.

Когда грабители приблизились, он схватил обоих за шкирку и хорошенько отдубасил.

Это «выждал» Бен произнес с такой интонацией, что мы с Марти поняли: «Он был наготове». И верно, Бен был готов ко всему. Там, где продаются книги или пластинки, вечно ошиваются нечистые на руку люди. Вы удивитесь, сколько всего можно засунуть за пояс или за пазуху. Во времена, о которых я рассказываю, грампластинки были большими и тяжелыми, но воришки умудрялись упрятать под рубашку даже такие громадины. Отец велел нам с Марти: «Заметите, что кто-то это проделывает, — скажите мне».

— Увидите, как кто-нибудь ворует, — втолковывал нам Бен, — как он что-нибудь берет и засовывает под одежду, просто зовите меня.

Но мы его не звали, ведь стоило ему кого-нибудь застукать… В общем, Бен выводил вора на улицу и избивал до потери сознания. Не видел смысла в том, чтобы вызывать полицию. Не видел смысла в том, чтобы разъяснять ворам нормы ответственности перед обществом. А просто хотел отвадить воров от своего магазина, и они к нам действительно больше не совались. Но если тебе, его сыну, хоть раз довелось увидеть, как Бен обходится с ворами, тебе ни капли не хотелось посмотреть на это снова. Отчетливо помню, как прямо у меня на глазах один парень взял пластинку и засунул ее за пояс, а я дал ему уйти. Если б я поднял тревогу, мне было бы невыносимо смотреть на последствия.

Бен, прирожденный бизнесмен, трудился с девяти утра до девяти вечера. Однажды, когда я был совсем маленький, я его спросил: «Папа, как ты не устаешь все время работать в магазине?»

— Кроме этого магазина, у меня ничего нет, — ответил он. — И я хочу с этим единственным магазином преуспеть в жизни насколько смогу.

— Как это?

— Я хочу выяснить, сколько денег сумею заработать. Когда дела идут на лад, у меня душа поет.

Так все и было. Работал он без устали и в конце концов прекрасно наладил бизнес.

Бен был типичным представителем поколения, которое не получило высшего образования. Я даже не знаю, закончил ли он среднюю школу. Он был из тех ребят, которые в определенном возрасте просто шли работать. Правда, оба его брата выучились на врачей, но он к дальнейшей учебе не стремился. В детстве он и его братья продавали газеты на балтиморских перекрестках. Тогда им было, наверно, лет по двенадцать-тринадцать. И вот стоят они с газетами, а заодно играют в шахматы вслепую — то есть без доски. Или в шашки, что, кстати, труднее. При игре в шахматы вслепую ты, по крайней мере, знаешь, какие у тебя фигуры. В шашках вслепую труднее вообразить себе доску, потому что все шашки одинаковы — только одни белые, а другие черные.

Отец и меня научил играть в шахматы вслепую. Едем с ним куда-нибудь на машине, и он говорит: «е-два-е-четыре», а я — «е-два-е-четыре». Он — «цэ-два-цэ-три», и я тоже — «цэ-два-цэ-три». Так мы вместе прорабатывали шахматную партию, и я научился наглядно представлять себе фигуры на доске. Тогда мне было, наверно, лет семь-восемь, но я уже это освоил. Спустя много лет, попробовав поупражняться в визуализации, я обнаружил, что развил в себе эту способность еще в детстве. В некоторых эзотерических традициях, которые я практиковал, упражнения на визуализацию — обычное дело. Они призваны в том числе развить твой мысленный взор, научить тебя явственно представлять себе все, что угодно. Оказалось, многие люди вообще не в силах ничего увидеть мысленным взором, но я начинал видеть сразу, и для меня это было большим подспорьем; при медитации на некий образ в традиции тибетского буддизма я начинал видеть глаза божества, его руки, предметы в его руках: видел во всех подробностях. Многие мои друзья говорили, что визуализация идет у них туго, а я обнаружил, что никаких трудностей не испытываю. «Что мне помогает?» — спросил я себя… И припомнил наши шахматные партии.

Во время Второй мировой войны все мои родственники мужского пола служили в армии. Когда Америка вступила в войну, мне было неполных пять лет. В военные годы никто из наших мужчин не находился в Балтиморе. Мама целый день проводила в школе, а нам по утрам помогала одеться няня Мод. Она была нам как родная, потому что посвящала нам массу времени. Вернувшись из школы, мама готовила ужин, а потом ехала в центр и там до девяти вечера работала в нашем магазине. Все эти годы, пока отец служил в армии, Ида заведовала магазином. Работая в школе на полной ставке, посвящала ему вечерние часы; а когда в школе были выходные и каникулы, отправлялась в магазин с утра. Днем ей помогали подчиненные, но по вечерам она самолично относила деньги в банк. В магазине появлялась каждый день, а значит, актив и пассив в балансе должны были сходиться. Ида старалась, чтобы пластинки раскупались получше. В этом она разбиралась не так хорошо, как Бен, но знала, чтó обязательно надо предпринять для оживления спроса. Так работала не только Ида, но и другие женщины. Если задуматься, то движение за женскую эмансипацию зародилось, пожалуй, в годы Второй мировой, когда рабочих рук не хватало и женщины пришли во многие профессии, которые прежде были сугубо мужскими. Демобилизовавшись, мужчины обнаружили, что их жены теперь работают, причем очень многие женщины не пожелали снова стать домохозяйками.

После войны, примерно в 1946-м, когда в розничной продаже появились первые телевизоры, Бен выписал по почте набор «Телевизор своими руками». Он собрал собственный телевизор и взялся ремонтировать чужие. И справлялся прекрасно. Родители считали, что нам с Марти тоже нужно обучиться ремонту телевизоров, и мы кое-что освоили, но, по-моему, не достигли в этом совершенства. Мотивация у нас была слабовата — не то что у отца. Первое время до нашего дома доходил только телевизионный сигнал из Вашингтона. Оттуда транслировали испытательную таблицу. Было много помех, которые мы называли «снегом». Но очень скоро начались трансляции футбола, матчей профессиональных команд. Шли они днем по воскресеньям. Примерно в 47-м или 48-м возникла необходимость в новых передачах, и тогда люди, которых позднее нарекли телепродюсерами, стали ходить по школам в поисках маленьких музыкантов. Часто концерты транслировали в прямом эфире прямо из школ. Так что лет в десять-одиннадцать я попал в телевизор — сыграл на флейте, которую начал осваивать несколькими годами раньше.

Все мы — Шеппи, Марти и я — учились музыке сызмальства. Шеппи и Марти раз в неделю занимались фортепиано с учительницей, ходившей по домам, но я выбрал флейту. До этого я недолго (два или три года) ходил в частную школу. С шести лет в начальной школе (называется она «школа Парк») я учился играть на скрипке на групповых уроках. Но почему-то скрипка у меня, как говорится, «не пошла». Странно думать об этом теперь, после того как я столько написал для струнных инструментов: соло и квартеты, сонаты и симфонии…

Так или иначе, я помню, что у одного мальчика, который учился в нашей школе на класс старше меня, была флейта. Мне казалось, что это самый красивый инструмент из всех, которые я успел увидеть и услышать. Научиться играть на флейте мне хотелось больше всего на свете. Я попробовал… и играл на ней до тридцати лет. Собственно, даже на своих первых профессиональных концертах я играл не только на клавишных, но и на флейте.

Вскоре я узнал, что если принести флейту в школу, то после уроков придется прорываться домой с боем. В те времена дети друг друга подкалывали: «Эй, а на кожаной флейте поиграть не хочешь?» Это считалось верхом остроумия. «Кожаная флейта» — обхохочешься! Мальчики, обитавшие в домиках-«односемейках» на северо-западе Балтимора, старались создать себе имидж настоящих мачо и страшно боялись, что их примут за педиков. Они до ужаса боялись всего, что казалось им «девчачьим», а флейта в их понимании была женским инструмен-том. Почему? Потому что она длинная и в нее надо дуть, что ли? Кретинский взгляд на жизнь через призму пошлости.

Мой брат в буквальном смысле организовывал драки. Говорил мне: «Ну ладно, встречаемся вон там, дерешься с тем-то». Вот забавно: меня ведь держали за слабака. Теперь, задним числом, я понимаю, что брат сослужил мне тогда добрую службу. Он сказал: «А может, подерешься с этим парнем? Просто покажи ему, чего ты стоишь». И мы отправились в парк, я врезал своему противнику по первое число, инцидент был исчерпан. Тот парнишка не особенно рвался со мной драться. Я был чуть ниже ростом, но знал: я его по асфальту размажу. И мне это удалось, а как — сам не пойму, потому что я вообще не умел драться. Но я просто стиснул кулаки и задал ему трепку. В конце концов меня оттащили от него силой. Случилось это, когда мне было, наверно, лет девять. А может, десять. Я не был отчаянным храбрецом, не любил драк, но тогда почувствовал: меня приперли к стенке, хочешь не хочешь — надо давать отпор. Будь тот парень хоть шесть футов ростом, я все равно разделал бы его под орех. После этого больше никто и никогда не подкалывал меня насчет флейты.

В 1945 году, когда папа демобилизовался и вернулся домой, наша семья переехала из центра в район, застроенный домиками на одну или две семьи. Наш дом стоял на Либерти-роуд, по которой раньше ходил трамвай номер 22. Как минимум в течение шести лет, пока в 1952-м я не уехал учиться в Чикагский университет, «двадцать второй» играл в моей жизни важную роль. Родители разрешили мне учиться игре на флейте, но в нашем районе учителей не нашлось. Однако «двадцать второй» шел в центр, до самой Маунт-Вернон-плейс с памятником Вашингтону, который стоит лицом к Консерватории Пибоди. В трамвае были желтые плетеные кресла, как правило грязные. Обслуживали его двое: вагоновожатый сидел в кабине, кондуктор собирал деньги за проезд — по десять или двенадцать центов. Не припомню, за деньги я ездил или бесплатно: тогда мне еще не было двенадцати.

На пятом этаже в Консерватории Пибоди был длинный коридор. По обе стороны — двери репетиционных, в коридоре у дверей — скамьи. Я присаживался и ждал преподавателя. На приготовительном отделении в Пибоди не было преподавателя игры на флейте, поэтому меня приняли в консерваторию, и со мной занимался Бриттон Джонсон, в то время «первая флейта» Балтиморского симфонического оркестра. Он был прекрасным преподавателем, а сам в свое время учился у Уильяма Кинкейда, «первой флейты» Филадельфийского оркестра и, на мой взгляд, одного из величайших флейтистов всех времен. В общем, как флейтист я обладаю просто аристократической родословной.

Джонсон (в наше время существует музыкальная премия его имени) был кругленький — весил, самое малое, двести фунтов — но невысокий. Не знаю точно, сколько ему тогда было лет: может быть, сорок или все пятьдесят. Когда я поступил к нему учиться, его талант был в полном расцвете. Он относился ко мне с большой симпатией. Хвалил, говорил, что у меня идеальный амбюшор (то есть мои губы буквально созданы для флейты). Но в то же время он знал, что флейтистом мне не быть. Понятия не имею, как он догадался, могу лишь предположить: он думал, что для моих небогатых родителей разрешить сыну стать музыкантом — недостижимая роскошь, и мой талант, блестящий или не очень, никогда не разовьется по-настоящему.

Что ж, он оказался прав: по-настоящему хорошим флейтистом я так и не сделался. Не знаю, узнал ли Джонсон, как сложилась моя судьба. Вряд ли. А если все-таки узнал, наверно, подивился. Джонсон правильно догадывался, что в семье на меня давили: все настойчиво подталкивали меня к совершенно другому поприщу. Но в конечном итоге предположения Джонсона не сбылись: я вовсе не собирался поддаваться нажиму.

Вообще-то, я хотел учиться и на флейте, и на фортепиано. А Ида и Бен, хоть и не одобряли профессию музыканта, считали уроки музыки неотъемлемой частью всесторонней образованности. Вот только с деньгами у моих родителей было не очень хорошо. Собственно, мамина зарплата в школе превышала папин доход от магазина. И все же, хотя семейный бюджет был невелик, оплата образования считалась одной из первоочередных родительских обязанностей, и потому нас учили музыке. Но наша семья могла раскошелиться только на одного учителя для каждого ребенка, вот мне и пришлось ограничиться флейтой.

Это обстоятельство меня не останавливало: когда к брату приходила учительница музыки, я тихо усаживался рядом и с неотрывным вниманием следил за уроком. Едва занятие кончалось и учительница уходила, я мчался к пианино (которое вскоре после переезда в 1945 году чудесным образом появилось в нашем новом доме) и играл все, что было задано брату. Марти, естественно, ужасно досадовал, ведь я играл лучше него. Он был убежден, что я «ворую» его уроки. И был прав. В гостиную, где стояло пианино, я действительно заявлялся, чтобы «своровать» урок. Марти спихивал меня с табурета и начинал гонять по комнате, отвешивая подзатыльники. Но я считал, что дешево отделался: за урок музыки я был готов платить и дороже.

Задним числом мне кажется весьма примечательным то, что в возрасте восьми лет я, пообедав дома, раз в неделю ехал без сопровождения на трамвае в центр Балтимора, а после часового урока садился на тот же «двадцать второй» и, уже в сумерках, возвращался домой. Сходил на остановке «Хиллсайд-роуд» и пускался бежать. Старался поскорее проскочить шесть кварталов от остановки до дома, потому что дико боялся темноты. Однако хотя мне и мерещились призраки и мертвецы, ни у кого — ни у меня, ни у родителей, ни у моих учителей — и в мыслях не было, что мне стоит опасаться каких-то живых, реальных монстров. Впрочем, в Балтиморе 1945 года таких и не водилось. Вдобавок все трамвайные кондукторы скоро начали узнавать меня в лицо и усаживали вперед, рядом со своим местом.

Позднее мне разрешили брать дополнительные уроки, и днем по субботам я учился у Харта, «первой перкуссии» Балтиморского симфонического оркестра. Занятия были не индивидуальные, а групповые, для шести-восьми детей. С особым удовольствием я играл на литаврах. Сегодня я охотно пишу музыку для ударных. Но одновременно мы обучались классическому чтению с листа и выполняли упражнения на тренировку слуха, а все это я ненавидел без малейших объективных причин. Позднее, уже будучи взрослым человеком и даже опытным музыкантом, я осознал, что слышу музыку как-то странно. В чем эта странность, до сих пор не могу сформулировать. Наверно, у меня было что-то не то со слухом, какое-то… гм… редкое явление. Великая преподавательница Надя Буланже, у которой я два года с лишним учился в Париже, неустанно составляла для меня упражнения на развитие «слуха». И наверно, в результате проблема была устранена, хотя я так и не понял, в чем она состояла. А теперь уже некого спросить.

Лет в двенадцать Марти, а затем и я начали работать в магазине. Нам поручалось разбивать вдребезги — серьезно, разбивать — грампластинки на 78 оборотов, чтобы Бен мог получить «страховую премию за возврат», которая тогда полагалась. В конце 40-х крупные фирмы звукозаписи платили розничным торговцам примерно по десять центов за пластинку, поврежденную при доставке в магазин, да и, строго говоря, по любой другой причине. Чтобы получить деньги, разбитые пластинки следовало рассортировать по фирмам-производителям. А главное, расшибить пластинку так, чтобы этикетка не пострадала. Отец вручал нам с Марти для уничтожения целые коробки неходовых пластинок. Кстати, не все они накапливались именно в папином магазине «Дженерал радио». Бен затеял дополнительный бизнес — скупал неликвиды в других магазинчиках по всему Мэриленду, Вирджинии и Западной Вирджинии. Насколько я помню, за эти совершенно целые, но не нашедшие своего покупателя пластинки он платил по пять центов штука. Мы с Марти их разбивали, раскладывали по разным коробкам: в одну пластинки производства «Ар-си-эй», в другую — продукцию «Декки», или «Блю ноут», или «Коламбиа», а производители забирали их у Бена, выплачивая ему по десять центов. Так Бен удваивал вложенные деньги, а нам давал полезное и приятное занятие. Мы с Марти почти все время проводили в полуподва-ле магазина: то сортировали пластинки, то разбивали их, то шли к мастеру Джону: проверяли радиолампы, пытались внести свой посильный вклад в починку тогдашних ламповых приемников.

Среди покупателей были и любители «хилбилли»[4], как мы называли этот стиль. Бен рекламировал свой магазин на радиостанциях Западной Вирджинии, вещавших в Аппалачах, и покупатели присылали ему заявки, а он высылал им пластинки наложенным платежом. Не думаю, что народная музыка Аппалачей ему особенно нравилась, но он в ней разбирался, стал разбираться и я.

Однажды, когда мы с Марти были еще совсем юны, отец открыл дополнительную торговую точку в афроамериканской части Балтимора, и мы с братом все лето продавали музыку в стиле ритм-энд-блюз ребятам ненамного старше нас. Я переслушал всю поп-музыку, которая тогда выходила. Она нравилась мне своей живостью, изобретательностью и юмором тоже. Позднее, в середине 50-х, когда появились Бадди Холли и тому подобные музыканты, мне показалось, что они играют этакую аппалачскую музыку, переделанную в духе раннего рок-н-ролла. По-моему, корни их музыки действительно в Аппалачах. Они перекладывали на бас-гитары музыку, сочиненную для банджо, выстраивали басовые линии и стучали на барабанах оф-бит, и меня восхищало, сколько во всем этом необузданной энергии.

Мы с братом занимали одну комнату. У нас был встроенный шкаф, где висела наша одежда, и две кровати, разделенные маленьким туалетным столиком. Окно комнаты выходило на лестницу, которая вела на второй этаж нашего дуплекса. По вечерам мы могли легко выскользнуть из дома. И, заслышав с улицы колокольчик мороженщика, тайком выбегали купить эскимо «Гуд Хьюмор». Когда чуть подросли, стали озорничать. У одного мальчика из нашей компании было пневматическое ружье, и мы стреляли по фонарям в проулках. А потом тихонько прокрадывались назад в свою комнату. По-моему, нас ни разу не застукали.

Сестра Шеппи дружила с ребятами постарше, а в определенном возрасте кажется, будто между двенадцатилетними и десятилетними — целая пропасть: когда мы ходили в школу средней ступени, Шеппи уже была старшеклассницей. Вдобавок родители оберегали Шеппи гораздо больше, чем нас с Марти, и гораздо внимательнее надзирали за ее жизнью. В отличие от нас, она все время училась в частных школах, и у нее был свой круг друзей, не совпадавший с нашим. Потом она и вовсе уехала — поступила в Бринморский колледж.

Летом, когда мы отдыхали в квакерском лагере в Мэне, я видел Шеппи чаще, чем во время учебного года. Вообще-то, это был не обычный лагерь с коттеджами, а большой старый особняк с шестью или восемью спальнями. В лагерь брали с двенадцати до восемнадцати лет, я был одним из самых младших. Вожатых не было: за нами просто присматривали три-четыре немолодых квакерши, так что мы жили, словно в большой семье. Играли в теннис, катались на лодках, а каждый четверг отправлялись на танцы в клуб «Национальной ложи»[5].

В нашей начальной школе несколько учителей были квакеры. Ида их обожала, поскольку у нее самой были друзья-квакеры, имевшие отношение к сфере образования. Разумеется, они были пацифисты и серьезно относились к долгу гражданина перед обществом. Насколько помню, сам я никогда не бывал на собраниях квакеров, но кое-что знал об их убеждениях и всегда симпатизировал — как Ида с Беном — их идеям. Они исповедовали принципы социальной ответственности и «чувства локтя» в отношении всего мира.

Принципы квакеров созвучны мыслям, которые вызрели в моем сознании впоследствии. Мне никогда не хотелось стать квакером, но обоих своих детей я отдал в квакерскую школу — «Семинарию друзей»[6] на 15-й улице в районе Второй авеню. Мне импонировало, что у квакеров есть подлинная философия жизни, труда и духовности. Принципы, которые стали основой моих взглядов: ответственность человека перед обществом, преобразование общества ненасильственными средствами, — я почерпнул у квакеров. Когда реальная жизнь человека отражает подобные принципы, его поступки автоматически начинают работать на коллективное благо.

Если ты рос в Балтиморе в 40-е годы, то каждую субботу непременно отправлялся в кино. Мы смотрели по два художественных фильма подряд, анонсы и кинохронику. Именно в кинозале мы узнавали о войне. Я, восьмилетний, отчетливо запомнил, как после разгрома немцев американские солдаты вошли в концлагеря. Кадры, отснятые этими солдатами, демонстрировались в кинотеатрах по всем штатам. Никому и в голову не приходило, что эти материалы следует, так сказать, профильтровать, не было никаких предупреждений типа «Впечатлительным людям просмотр фильма не рекомендуется». Смотришь кино — и видишь груды человеческих костей. Видишь черепа. Видишь то, что увидели солдаты, войдя в ворота концлагерей, потому что кинооператоры шли прямо по пятам солдат.

В еврейской общине и прежде знали про лагеря смерти в Германии и Польше. Евреи узнавали об этом из писем и весточек людей, которым порой удавалось вырваться из лагерей, но в Америке эти факты не были общеизвестными, некоторые американцы не верили, что это происходит на самом деле, а правительство об этом не высказывалось. После войны в Америку двинулись беженцы, и моя мама немедленно взялась им помогать. В 1946-м наш дом сделался перевалочным пунктом, приютом бывших узников, не имевших другого пристанища в Штатах. У нас перебывала уйма народу: приезжали, жили несколько недель, а потом их где-нибудь пристраивали. Я по малолетству их боялся. Они ничем не походили на людей, которых я привык видеть вокруг. Какие-то костлявые дядьки с номерами, вытатуированными на запястьях. Они не говорили по-английски, выглядели так, словно побывали в преисподней и вернулись (собственно, так оно и было). Я знал только, что они пережили что-то ужасное.

У моей матери были свои представления о том, что такое социум, гораздо более четкие, чем почти у всех в ее окружении. Далеко не каждый приглашал беженцев пожить в своем доме, но Ида втянулась в усилия по расселению приезжих из Европы. Ида составляла для них учебные программы: как выучить английский, как получить профессию, как встать на ноги в Америке. Ида и Бен были живым олицетворением идеалов доброты и заботы о ближнем. Эти идеалы они передали нам.

Моя сестра Шеппи посвятила такой же работе почти всю жизнь. Много лет она работала в Международном комитете спасения, который помогает пострадавшим от гуманитарных катастроф во всем мире, а позднее перешла в организацию KIND — Kids in Need of Defense («Дети, нуждающиеся в защите»), которая старается урегулировать текущий миграционный кризис на южной границе США.

Как и во многих других семьях нерелигиозных евреев, у нас дома никого не наставляли по части религии. Правда, иногда на Песах мы ходили в гости к родственникам. Жили мы в нееврейском районе. К Рождеству на деревьях перед домами загорались рождественские гирлянды, на крыши водружались Санта-Клаусы с оленями. В нашем классе не было евреев, кроме меня. Приходя к одноклассникам на Рождество, я завидовал их рождественским елкам и чулкам с подарками.

В некоторых районах Балтимора — например в Роленд-Парке, недалеко от Университета Джонса Хопкинса, — жители вешали у себя на воротах таблички: «Собакам и евреям вход воспрещен». Мне доводилось ездить на автобусе, который пересекал почти весь Балтимор, шел с юго-востока к нам на северо-запад и проезжал через Роленд-Парк, район зажиточного среднего класса, где дома были большие и красивые, с очаровательными широкими газонами. Я не мог уяснить смысл таких табличек; впрочем, предвзятость всегда оставалась для меня непостижима.

Теперь я понимаю, что у нас было много знакомых евреев. Собственно, все, кто к нам заглядывал, были евреи. Очень тесно спаянная община. Нет, мы не соблюдали религиозные предписания, не говорили между собой на идише или древнееврейском — в нашем кругу это никому не было свойственно. Но воскресным утром мой отец непременно говорил: «Пойдем, сынок, надо купить бейгелов», — и мы ехали на машине в Восточный Балтимор — в старые еврейские кулинарии, покупали бейгелы, кислую капусту, пикули прямо из бочки и везли домой. Мамины братья пожелали, чтобы мы посещали курсы древнееврейского языка, и мы с братом дважды в неделю, пока нам не исполнилось по тринадцать лет, отправлялись на занятия. Но на самом деле Марти и я (с его подачи) почти каждый раз шли не на урок, а в бильярдную, которая была неподалеку от синагоги. И играли на бильярде до четверти шестого, когда следовало возвращаться домой. Мама в эти часы находилась на работе в школьной библиотеке, папа — в своем магазине, и никто даже не догадывался, как мы на самом деле проводим время.

Несколько слов на древнееврейском и идише мы все же знали — от бабушек и дедушек. Семья моей мамы приехала из Белоруссии, семья отца — из Литвы. Мамина родня жила на Брукфилд-авеню в доме 2028, а мы — рядышком, в 2020-м, и мама часто навещала родителей. Насколько я помню, они тоже не соблюдали религиозных предписаний, но говорили между собой на идише, и когда мы у них сидели, слышался только идиш. Собственно, я в жизни не слыхал от них ни одного английского слова. Но в те времена (а маминых родителей не стало, когда я был еще маленький) я понимал все, что они говорили.

Мамин отец вначале сделался тряпичником: распространенное для его эпохи занятие. Тряпичники ходили по улицам и подбирали все хоть сколько-нибудь ценное. Позднее он взялся отливать шлакоблоки на продажу, и с этого начался его небольшой магазин стройматериалов. Затем он наладил торговлю фанерой. Под конец жизни он имел уже самую заправскую фирму. Итак, начал мой дед с небольшого магазина, а, когда я вырос, дедовы сыновья, мамины братья, сделались бизнесменами и владельцами недвижимости.

Были у нас в роду и музыканты, в основном по отцовской линии. Моя двоюродная сестра Севия училась классической музыке, была пианисткой. Кое-кто работал на эстраде. В общем, одни родственники занимались классической музыкой, другие принадлежали к миру поп-музыки. Папина бабушка Фрида Гласс приходилась тетей Элу Джолсону[7], так что я его кровный родственник. Глассы и Джолсоны — кузены. Но этот факт я узнал спустя много лет, приехав выступать в Цинцинатти: некий элегантный господин вручил мне визитную карточку. Он был дантист по фамилии Джолсон. «Я ваш кузен, один из многих», — сказал он. «Значит, Джолсоны родня Глассам?» — спросил я. «Да, — ответил он, — мы ваши родственники».

Как я уже намекнул, родня по маминой линии недолюбливала музыкантов. Слава Эла Джолсона не производила на них особого впечатления. Мы-то выросли в Балтиморе, но в Нью-Йорке дело обстояло так: тогдашний Нижний Ист-Сайд был этаким этническим гетто, где жили только итальянцы и евреи, а индустрия развлечений считалась способом вырваться из этого гетто. Некоторые дошли аж до Голливуда; типичными представителями того поколения были такие артисты, как Эдди Кантор, Ред Скелтон и братья Маркс.

Когда мой отец взялся торговать пластинками, он не умел отличать хорошие пластинки от плохих. Брал все, что предлагали оптовики. Но он подметил, что одни пластинки пользуются спросом, а другие — нет, и — он же был бизнесмен — решил разобраться, почему некоторые пластинки не раскупаются. Приносил их домой и слушал в надежде доискаться, что с ними не так, и научиться выбирать у оптовиков только ходовые пластинки.

В конце 40-х в «неликвиды» попадала музыка Бартока, Шостаковича и Стравинского — тогдашних модернистов. Бен слушал их снова и снова, пытаясь понять, чем плоха их музыка, но в итоге полюбил ее. Сделался ее пламенным сторонником, наладил торговлю ее записями в своем магазине. В итоге завсегдатаями его магазина стали все балтиморцы, которым требовалась новая музыка. Для покупателей он становился проводником по музыкальному миру. Вручает кому-нибудь пластинку и говорит: «Вот глянь-ка, Луи, возьми ее домой. Послушай. Не понравится — принесешь обратно». Отец обращал людей в свою веру. Они приходили за Бетховеном, а он продавал им Бартока.

Познания в музыке мой отец приобрел самоучкой, но со временем стал тонко и глубоко разбираться в современной, камерной и классической музыке. Вернувшись домой из магазина и поужинав, он обычно усаживался в кресло и слушал музыку чуть ли не до полуночи. Я очень скоро заметил, как он проводит время. И начал слушать музыку вместе с ним. Конечно, он даже не догадывался о моем присутствии. По крайней мере, тогда я был уверен, что не догадывается. Мы жили в одноквартирном доме ленточной застройки — по бокам к нему вплотную примыкали такие же домики. Лестница была мраморная, как полагалось в жилых кварталах в центре Балтимора. На верхнем этаже располагались комнаты детей, этажом ниже — гостиная, где папа по вечерам слушал музыку. Когда мне не спалось, я спускался на полпролета незаметно для отца, сидевшего спиной к лестнице, пристраивался на ступеньке и слушал музыку вместе с ним. Так в детстве, с малых лет, я проводил вечера с папой. Эти годы наполнились для меня звуками гениальных струнных квартетов Шуберта, квартетами из опуса 59 Бетховена, всевозможной фортепианной музыкой и множеством «современных» произведений — в основном Шостаковича и Бартока. Таким образом звучание музыки, преимущественно камерной, впиталось в мою душу и разум, сделалось для меня чем-то вроде базового музыкального лексикона. Я простодушно полагал, что именно так и должна звучать музыка. Таков заложенный во мне фундамент, на который впоследствии наслоилось множество других стилей.

Мама боялась, что мы получим плохое образование, и по возможности устраивала нас в самые лучшие школы. Мои брат и сестра учились в частных школах, но, должно быть, платное образование для всех троих было нам не по карману, и я пошел в государственную школу, где работала мама. Вообще-то, школа эта, официально называвшаяся «Городской колледж», была великолепная. В свое время Балтимор лидировал по качеству государственного образования. Меня записали на программу категории «А» — углубленную, с упором на изучение математики и родного языка. Сегодня нашу школу назвали бы «школой-магнитом»[8]. Если не считать расовой сегрегации (а она тогда практиковалась во всех государственных школах в Балтиморе), идеи были весьма прогрессивные. Те, кто освоил программу категории «А», часто поступали в колледжи и университеты прямо на второй курс, минуя первый. Итак, я уже обучался по прекрасной учебной программе до того, как встал вопрос о моем досрочном поступлении в Чикагский университет.

Поскольку мама работала библиотекарем, после уроков я сидел у нее. Если у меня не было других планов, я дожидался, пока она закроет библиотеку, и ехал с ней на машине домой. Коротая время, я просматривал буклеты колледжей. Я, естественно, мечтал вырваться из Балтимора и сознавал, что пойти учиться дальше — отличный способ. И однажды мне подвернулся буклет Чикагского университета, и, к своему восторгу, я обнаружил, что аттестат зрелости там не нужен: сдай вступительный экзамен, и все — зачислен в студенты. Это правило ввел тогдашний президент университета Роберт Хатчинс, считавшийся одним из самых прогрессивных деятелей образования в США. Он же учредил в Колледже Чикагского университета специальную учебную программу «Великие книги». Идею подал философ и педагог Мортимер Адлер, составивший список из ста великих книг, которые необходимо прочесть, чтобы считаться образованным человеком и получить университетский диплом. Список был впечатляющий: Платон, Аристотель, Шекспир, Ньютон и так далее. Собственно, тогда, как и следовало ожидать, на этом списке основывалась значительная часть учебной программы Колледжа.

Предполагаю, что эта лазейка в правилах приема, благодаря которой умные и амбициозные молодые люди могли попасть в колледж, не окончив среднюю школу, была как-то связана с завершением Второй мировой войны и тем фактом, что тысячи солдат, вернувшихся из Европы и Японии, воспользовались «Законом о военнослужащих»[9], который облегчал им путь к высшему образованию. Когда на эту лазейку набрел я, она уже действовала. То был способ, перескочив через два последних класса в школе, начать увлекательную жизнь, которую сулила учеба в крупном университете.

Мой школьный консультант по профориентации решил, что вступительный экзамен станет для меня полезной тренировкой, и даже не ожидал, что я действительно его сдам. Экзамен был всесторонней проверкой на образованность: задание по математике, написание эссе, вопросы по истории. Мне он не показался слишком сложным. Отчасти это свидетельствует, что в школе я получил качественное образование. Я сдал экзамен и был зачислен в качестве «абитуриента-юниора». Но оставались другие препятствия. Главный вопрос стоял так: согласятся ли родители отпустить меня в столь юном возрасте в такую даль, в университет?

Как-то вечером, вскоре после моего зачисления, к нам домой пришли два человека из Балтиморской ассоциации выпускников Чикагского университета. В тот вечер мне велели раньше срока удалиться в свою комнату, и я до сих пор не имею ни малейшего понятия, о чем они говорили с родителями, в чем их заверяли, но на следующее утро, за нашим обычным завтраком — овсянкой и какао — мама сказала: «Вчера вечером мы посовещались и решили отпустить тебя в Чикаго».

Для меня это стало полной неожиданностью. Я не рассчитывал на такое быстрое решение и возликовал. От восторга голова шла кругом. Я сознавал, что совершенно перерос Балтимор, я был готов собрать чемодан и распрощаться с детством, семьей и домом, чтобы начать «настоящую жизнь» (в чем бы она ни состояла).

Ида, как всегда, не проявляла сильных эмоций. Она их испытывала, но не выказывала. По странному совпадению, моя мама сама в девятнадцать лет окончила Университет Джонса Хопкинса. Собственно, она стала первой женщиной, которая окончила этот университет. И вдобавок в столь молодом возрасте! Ее даже сделали почетным членом Профессорского клуба. Следовательно, Ида должна была отлично понимать, что для меня значит университетское образование.

На поверхностный взгляд казалось, что Бен и Ида реагируют крайне сдержанно. Они не решались даже говорить о моем поступлении в университет. Позднее Шеппи рассказала мне, что отец терзался сомнениями, но мама твердо решила, что я должен отправиться в Чикаго. В то время я думал, что дело обстоит наоборот.

— Ты поехал туда учиться, потому что этого хотела Ида, — сказала Шеппи. — Она хотела, чтобы ты получил самое лучшее образование.

Если мама и гордилась моим зачислением в университет, по ней это было незаметно. Свои тревоги и вполне обоснованные дурные предчувствия она тоже от меня утаивала. А между прочим, тогда, в 1952 году, мне только-только исполнилось пятнадцать.

Чикаго

В Чикаго ходил ночной поезд старой железнодорожной компании «B&O». Он отправлялся каждый день ранним вечером из центра Балтимора, а на следующий день, спозаранку, прибывал на вокзал в деловом центре Чикаго. Если вам не хотелось добираться из Балтимора в Чикаго автомобильным транспортом — а путь был долгий, через западную часть Мэриленда, Пенсильванию, Огайо и Индиану, — оставалось только ехать по железной дороге. Самолетом в 1952 году летали немногие, хотя коммерческие авиакомпании уже начинали конкурировать с железными дорогами и автомобилями.

В университет я поехал вместе с двумя своими школьными приятелями — Сидни Джейкобсом и Томом Стейнером. Обоих я знал довольно хорошо, но совместный отъезд заранее не планировался: так вышло по стечению обстоятельств. Сидни и Том состояли в балтиморском клубе, который учредили вместе с единомышленниками, назвав «Фалангой». То было сообщество подростков с недюжинным интеллектом — «ботаников», которые объединились, чтобы общаться в своем кругу и развлекаться вместе. Я знал их по Мэрилендскому шахматному клубу. Правда, я-то был на несколько лет младше, и они никогда не считали меня полноправным членом своей компании ярко выраженных интровертов и интеллектуалов, хотя и мирились с моим присутствием… А мне все они были симпатичны: Сидни, Том, их друзья Ирв Цукер, Малкольм Пивар, Уильям Салливан. Поэты, математики и создатели провидческих технических концепций — люди новой формации, которая в те времена только зарождалась, а сегодня не имеет даже отдаленных аналогов.

Оказавшись втроем в вагоне, мы впервые с легкостью нашли общий язык. Предвкушая новую жизнь, я горел, как в лихорадке, пропустил мимо ушей все советы и предостережения Бена и Иды. Но в основном родительский наказ сводился к заверениям: при необходимости, если в Чикагском университете у меня что-то не заладится, я смогу в любой момент вернуться домой.

— Мы можем договориться в школе: если до Рождества ты вернешься из Чикаго, тебя снова возьмут в твой класс, — сказала мама.

Я-то, разумеется, был уверен, что все у меня заладится. Родители полагали, что дают мне испытательный срок — три месяца до Рождества. А я думал, что сбылась моя мечта — мечта каждого подростка — о вольной жизни!

В ту ночь я не сомкнул глаз. Вскоре после отправления свет в вагонах выключили. Это был всего лишь старомодный пассажирский поезд, который курсировал между Югом и Средним Западом, никакого особого комфорта в нем не предусматривалось. Индивидуальных светильников не было, книгу не почитаешь, заняться нечем, кроме как изучать звуки ночного поезда. Из стука колес на стыках рельсов складывались нескончаемые звуковые рисунки, почти сразу захватившие мое воображение. Много лет спустя, обучаясь у Аллы Ракхи (то был великий мастер игры на барабанах табла, работавший с Рави Шанкаром), я практиковался в исполнении бесконечных циклов из двухдольных и трехдольных тактов — основных элементов индийской системы таал[10]. Тогда-то я и освоил методы, которые помогают расслышать в кажущемся хаосе бесконечную структуру, сплетенную из изменчивых ритмов и звуковых рисунков. Но в ту отчетливо памятную мне ночь я не имел об этих методах ни малейшего представления. Вот странная деталь: после тех частых переездов между Балтимором и Чикаго я долго не совершал длительных железнодорожных поездок, а возобновились они лишь спустя четырнадцать лет — в первом путешествии по Индии, когда я только открывал для себя эту страну. В Индии поезд был для меня единственным средством передвижения. Бытовые подробности железнодорожной поездки оказались привычными, иногда не отличишь — в Индии ты или в Штатах. Но мой слух за какие-то четырнадцать лет радикально изменился. Напрашивается предположение, что именно из этих наблюдений возник образ поездов в моей опере Einstein on the Beach («Эйнштейн на пляже», 1976), но оно неверно. Та «музыка поездов» навеяна кое-чем совершенно иным, к ее истокам я еще вернусь. Главное, что меня уже начал захлестывать мир музыки: его язык, его красота, его таинственность. Во мне уже наметилась некая перемена. Музыка перестала быть метафорическим описанием «реального мира», существующего где-то вне меня. Оказалось, все наоборот. Это «внешний мир» — метафора, а музыка — реальность: и в ту ночь, и по сей день. Вот что могут сделать с тобой ночные поезда. Я, почти не осознавая этого, впитывал звуки повседневности.

В Чикаго ощущение, что ты находишься в большом городе, возникало сразу же и было намного сильнее, чем в Балтиморе. Тут была современная архитектура: не только творения Фрэнка Ллойда Райта, но и чуть более ранние здания Луиса Салливана — основополагающие для этого архитектурного течения образцы. И первоклассный оркестр — Чикагский симфонический, под управлением Фрица Райнера; и Чикагский художественный институт с собранием картин Моне; и даже кинотеатры, где шло авторское кино. Чикаго — настоящий большой город, который гораздо лучше, чем Балтимор, мог удовлетворять запросы интеллектуалов и тех, кто серьезно интересуется культурой. Вдобавок в Чикаго можно было слушать джаз, который ты не услышал бы в Балтиморе (я даже не знал, где в Балтиморе находятся джаз-клубы). А если в Балтиморе у тебя возникало желание поесть в хорошем китайском ресторане, приходилось ехать в Вашингтон. Но в Чикаго к нашим услугам было все, что угодно.

Университет в то время простирался от 55-й до 61-й улицы по обе стороны Мидуэя, то есть парка Мидуэй-Плезанс, где в 1893 году, когда в Чикаго проводилась Всемирная Колумбова выставка, были возведены аттракционы и увеселительные павильоны. Людные улицы Саут-Сайда, 57-я и 55-я, изобиловали ресторанами, барами и джаз-клубами. От Чикагского университета до них было рукой подать. Разумеется, я был слишком юн для некоторых заведений, куда стремился попасть: я выглядел на свои пятнадцать. Но лет в шестнадцать-семнадцать слегка возмужал, и меня стали пускать в клубы на 55-й улице, в «Клуб Коттон» и в клубы в центре. Постепенно швейцары приметили меня, потому что я просто топтался рядом с клубами — слушал музыку и заглядывал в окна. Выждав, они говорили: «Эй, мальчик, ладно уж — зайди через черный ход». Я не мог заказывать алкоголь, но мне разрешали присесть у дверей и послушать музыку.

В первый день вводных занятий для первокурсников я вошел в аудиторию, и первое, что бросилось мне в глаза, — присутствие чернокожих студентов. Попробуйте взглянуть на это глазами мальчика, выросшего в южных штатах — ведь Балтимор находится на американском Юге. Дотоле ни в одном из учебных заведений, где я сам учился или хотя бы бывал, среди учащихся не было ни одного афроамериканца. Я существовал в мире, где сегрегация воспринималась как должное — о ней даже не упоминали вслух. И вот, в эту самую минуту, со мной произошла метаморфоза. Я был мальчиком из «пограничного» (или «южного» — называйте его, как вам больше нравится) штата, где сегрегация практиковалась сверху донизу: в ресторанах и кинотеатрах, в плавательных бассейнах и гольф-клубах. А тут вдруг — по-моему, меньше чем за минуту — осознал, что в городе, где я жил доныне, все устроено несправедливо. Это было откровение.

В те годы Колледж Чикагского университета был совсем небольшим: на всех курсах стандартной четырехлетней программы обучалось, наверно, менее пятисот студентов. Однако он хорошо вписывался в общую структуру университета, состоявшую из профессиональных школ — Школы бизнеса, Юридической школы, Медицинской школы — и различных отделений (естественных наук, гуманитарных наук, наук об обществе, теологии, искусств, был также Восточный институт). Как ни удивительно, колледж был тесно связан с этим огромным университетом, в колледже читали курсы очень многие университетские преподаватели. Тогда считалось, что это в каком-то смысле европейская система (правда, понятия не имею, так ли это на самом деле). Занимались мы небольшими группами — человек по двенадцать — под руководством профессоров. Среди наших преподавателей не было ни одного аспиранта. Мы сидели все вместе за круглым столом и обсуждали литературу из наших списков для чтения. В общем, классический формат семинара. Лекционные курсы тоже были, но немногочисленные, а в дополнение проводились эксперименты и лабораторные работы по естественным наукам.

После того как семинар заканчивался и мы покидали аудиторию, диспуты, которые мы вели с преподавателями, частенько продолжались между нами, студентами, в кофейнях. Собственно, именно в этом и была задача. В кофейне легко воспроизвести формат семинара, ведь между университетской аудиторией и залом кафе, в сущности, нет никакой разницы. Во всяком случае мы, студенты Чикагского колледжа, не видели в таких диспутах ничего странного.

В колледже занимались спортом, но тогда у нас не было собственных команд ни по футболу, ни по баскетболу, ни по бейсболу. Мне же хотелось какой-то физической активности. Я пошел в совет по физвоспитанию и обнаружил, что им очень нужны люди в команду по борьбе. И вызвался, потому что в старших классах успел позаниматься борьбой. Весил я примерно сто шестнадцать фунтов. В команде я одно время, до второго или третьего курса, очень неплохо проявлял себя на соревнованиях с соседними учебными заведениями. Но потом какой-то фермерский сын из Айовы так ловко и быстро положил меня на обе лопатки, что я поклялся больше никогда в жизни не заниматься борьбой.

В Чикагском университете преподавали профессора высочайшего калибра. Мне живо помнится курс химии. Его читал Гарольд Клейтон Юри, в то время — новоиспеченный лауреат Нобелевской премии по химии. Он взялся читать химию семи-восьми десяткам первокурсников и делал это с заразительным энтузиазмом. Начинали мы в восемь утра, но на этих занятиях никто не клевал носом. Профессор Юри был вылитый доктор Ван Хельсинг из фильма Тода Браунинга «Дракула» — тот самый врач, который осматривает жертв Дракулы и диктует секретарю: «На горле — уже знакомые нам две отметины». Часто ли первокурснику или второкурснику удается хотя бы постоять рядом с нобелевским лауреатом и вдобавок послушать его лекцию о периодической системе элементов? Наверное, Юри думал: «Некоторые молодые люди, которые здесь присутствуют, наверняка станут учеными…»

Профессор Юри читал лекции так, словно играл на сцене: расхаживал у огромной грифельной доски взад-вперед, писал на ней какие-то непостижимые знаки (я не мог взять в толк, что именно он делает, а лишь догадывался, что это как-то связано с периодической таблицей). Его лекции были настоящими спектаклями. Он страстно любил свою науку и в восемь утра нетерпеливо ждал, пока студенты соберутся. Ученые его масштаба в чем-то подобны художникам. Они горячо любят свой предмет исследования. Таков был и Гарольд Клейтон Юри. Честно говоря, из химии я ровно ничего не помню. А на лекции Юри я ходил просто посмотреть спектакль.

На втором курсе я посещал семинар по социологии для небольшой группы. Его вел Дэвид Рисмен, который вместе с Реуэлом Денни и Натаном Глейзером написал знаменитейшую в те времена книгу «Одинокая толпа». Наверно, сегодня она может показаться слегка «старомодной», но для 50-х годов это было совершенно новаторское мышление. В книге проводилась очень простая мысль: есть три разновидности людей — «ориентированные на свой внутренний мир», «ориентированные на внешний мир» и «ориентированные на традицию». На базе этой ориентации складывается тот или иной тип личности. «Ориентированные на свой внутренний мир» — люди типа Гарольда Клейтона Юри, или художники: их не волнует ничего, кроме того, чем им хочется заниматься. Люди, ориентированные на внешний мир, лишены чувства собственной идентичности и ориентируются лишь на то, что одобряется в их среде. Те, кто ориентируется на традицию, стремятся соблюдать правила, унаследованные из прошлого. При чтении таких книг тебе мигом становилось ясно, что люди, ориентированные на свой внутренний мир, — самые интересные.

Рисмен набирал в свою группу восемь-десять студентов, не больше, но я сумел в нее попасть и с первого взгляда проникся симпатией к Рисмену. Как и Юри, он был блестящим ученым. Рисмен принадлежал к новому поколению социологов, которые пришли в науку уже после таких антропологов, как Маргарет Мид и Рут Бенедикт, и применили методы антропологии для анализа жизни современных горожан. Мои связи с Рисменом получили продолжение и за стенами университета. Спустя двадцать пять лет его сын Майкл Рисмен, который, когда я ходил на семинары его отца, был пятилетним ребенком, сделался музыкальным директором «Ансамбля Филипа Гласса».

В 70-х ансамбль выступал в Гарварде. В то время Рисмен там преподавал. Майкл подошел ко мне: «Мой папа пришел на концерт». «О, я должен повидаться с доктором Рисменом», — ответил я.

Я подошел к нему и спросил:

— Доктор Рисмен, вы меня помните?

— Конечно помню, — ответил мой бывший профессор.

Честно говоря, я не мог взять в толк, с чего бы это ему было помнить меня спустя двадцать пять лет. Правда, однажды на семинаре у меня с профессором вышла небольшая ссора, когда я оспорил его идеи. Тогда я сказал Рисмену, что, по-моему, три типа личности, которые он выделил, очень похожи на типы телосложения (эндоморфный, эктоморфный и мезоморфный) из теории одного антрополога.

— Вы так считаете? — переспросил он.

— Я считаю, что это ровно то же самое, — заявил я.

Он уставился на меня как на полоумного. Забавно: если мной овладевала какая-то мысль и я был уверен в своей правоте, переубедить меня было совершенно невозможно. Наверно, потому-то Рисмен меня и запомнил. Тогда я, шестнадцатилетний, учился на втором курсе, а ему было лет сорок пять. Почему я не помалкивал? Но вообще-то, я никогда не держал свои мысли при себе. Спустя несколько лет у меня вышла похожая стычка с Аароном Коплендом: мы заспорили об оркестровке.

Летом 1960-го, спустя четыре года после того, как я закон-чил Колледж Чикагского университета, Копленд был гостем оркестра на Аспенском музыкальном фестивале и школе[11]. Я же приехал туда из Джульярда, чтобы пройти летний курс обучения у Дариюса Мийо, замечательного композитора и преподавателя. На фестивале оркестр исполнял произведения Копленда. Копленд пригласил студентов из группы Мийо встретиться с ним поодиночке и показать ему свои произведения. Я принес ему одну вещицу: концерт для скрипки с ансамблем, составленным из деревянных духовых (флейты, кларнета, фагота), медных духовых (труб, валторн, тромбонов) и ударных.

Копленд взглянул на первую страницу. Я вписал карандашом тему скрипки (это так похоже на мой сегодняшний стиль работы, что я сам удивляюсь — неужели я так давно до него додумался?) и сыграл все низкие ноты темы на валторне. Итак, скрипка играла «та-та, та-та, та-та», а валторна подчеркивала нижние ноты, которые превращались в контрапунктирующую мелодию. Отличная идея, казалось мне.

Копленд взглянул и сказал:

— Валторну будет невозможно расслышать.

— Да нет, ее можно будет расслышать, обязательно, — сказал я.

— Нет-нет, что вы, это невозможно.

— Я смогу расслышать.

— Нет, и вы не сможете.

— Извините, мистер Копленд, но я смогу.

Копленд страшно рассердился, и на этом его занятие со мной фактически закончилось. А ведь он просмотрел только первую страницу! Мы не продвинулись дальше первых восьми-десяти тактов.

«Какая муха тебя укусила?» — мысленно спросил я себя. Он намного старше. Он настоящий композитор, знаменитый композитор. Он пожелал ознакомиться с сочинениями студентов, это же блестящий шанс! Шанс, который я упустил. Единственный раз я попал на занятие к Аарону Копленду — и что же: мы повздорили, он практически выставил меня за дверь.

Оказалось, прав был я: по крайней мере, в этом споре. Через год мы записали эту вещь в Джульярде, силами студентов, и что же вы думаете? Партия валторны была слышна, она подчеркивала мелодию, которая контрапунктировала со скрипичной темой. И слышно ее было отчетливо, словно колокольный звон. Жаль, что мои контакты с Коплендом оборвались, иначе я послал бы ему запись.

Оригинальные и квалифицированные исследователи и преподаватели, работавшие в Чикагском университете, оказывали колоссальное влияние на наши юные умы. То, что мы учимся в одном из ведущих университетов, чувствовалось повсюду: на занятиях по философии, математике, античной филологии и истории. Но, как ни странно, в нашей программе не были представлены исполнительские искусства — хореография, актерское мастерство, музыка. Хотя некоторые отделения университета проводили столь новаторские исследования, что мы толком не знали, чем они вообще заняты. Например, Комитет по общественной мысли[12]. Окончить колледж и прийти в комитет в качестве аспиранта (по сути, быть принятым в комитет) — такова была величайшая мечта некоторых из нас. Там преподавали писатели, ученые, мыслители. Те, кем некоторые студенты Колледжа, в том числе я, восхищались горячо, почти безмерно, всячески пытались им подражать. В тот период в комитете преподавали Сол Беллоу, Ханна Арендт и Мирча Элиаде.

Тогда главным романом Беллоу считались «Приключения Оги Марча», история о жизни и поисках себя с детства до зрелости. Я, заядлый читатель, заинтересовался двумя чикагскими писателями — Беллоу и Нельсоном Олгреном. Олгрен — автор романов «Человек с золотой рукой» (книги про героинового наркомана, который пытается слезть с иглы) и «Прогулка по беспутному кварталу», где автор дает нам совет: «Никогда не играй в карты с мужчиной, если его зовут Док. Никогда не обедай в ресторане, если он называется „Как у мамы“. Никогда не спи с женщиной, если у нее больше проблем, чем у тебя».

В Беллоу и Олгрене меня занимало то, что они брали чисто разговорный язык — причем не только разговорные выражения, но и нецензурную лексику — и использовали его в качестве выразительного средства. Раньше я очень увлекался прозаиками типа Джозефа Конрада, которые писали красиво, в стиле, характерном для начала ХХ века, но эти новые писатели предпочитали уличное просторечие.

Я никогда не видел Беллоу в стенах университета, но все мы знали, кто он такой. Чикагская молодежь преклонялась перед Беллоу и Олгреном, потому что они и были Чикаго. Не Нью-Йорком, не Сан-Франциско, а именно Чикаго. Приехав в Чикаго, я заразился и чикагской литературой, и чикагским джазом, и чикагским фолком: творчеством таких музыкантов, как Большой Билл Брунзи, Чарли Паркер и Стэн Гетц. Все они играли в Чикаго.

Как и многие другие учебные заведения, где обучение поставлено на высоком уровне, Чикагский университет распространял свою ауру далеко за пределы Гайд-парка, района, где он находится, — и вообще далеко за пределы Саут-Сайда. В тени университета селились писатели, поэты и мыслители. К «околоуниверситетской среде» относились театральные труппы, а также джаз-клубы, где играли новейший бибоп: «Бихайв» («Улей») на 53-й улице, «Клуб Коттон» на Коттедж-Гроув. Ходил слух — возможно, правдивый — что именно в Гайд-парке жил и работал ученый Альфред Коржибский[13], автор работ «Зрелость человечества» и «Наука и психическое здоровье». Коржибский, один из первых поборников семантических исследований, а также радикальный мыслитель, мне почему-то импонировал. Возможно, меня привлекали его представления об истории, времени и природе человека: именно он первым выдвинул концепцию «связывания времен», в которой культура человечества мыслится как результат передачи знания сквозь время. Я уже много лет не видел книг Коржибского, даже его имени ни от кого не слышал. Возможно, этот великий человек (американский махатма, так сказать) когда-нибудь всплывет из недр наших библиотек и нашей коллективной памяти.

Как я вскоре обнаружил, учебный процесс в колледже был организован просто поразительно. Нас записали на занятия (колледж славился тем, что студенту полагалось пройти четырнадцать учебных курсов, каждый из которых длился три триместра — осенний, зимний и весенний). Но посещать занятия было необязательно: присутствующих даже не отмечали. Студенты могли сдавать экзамены за каждый триместр, причем чисто факультативно: когда решалось, зачесть тебе предмет или нет, оценки за триместр не учитывались. Основными в учебной программе считались курсы естественных наук, социологии и гуманитарных наук, каждый из которых подразделялся на три — по степени сложности. Итого девять курсов. Прибавляем еще пять — получается четырнадцать: вот столько курсов по разным предметам было достаточно прослушать, чтобы получить диплом.

Правда, в мае, когда заканчивался учебный год, устраивался «всеобъемлющий» экзамен по тем курсам, на которые записался студент. Каждый такой экзамен длился целый день, требовалось написать в экзаменационной комнате как минимум одно эссе. Само собой, тема эссе объявлялась только на экзамене, так что этого испытания боялись, и часто оно действительно оказывалось страшным. Правда, в начале учебного года нам давали списки литературы для чтения по каждому курсу. Книги из списков и сборники конспектов продавались в университетской книжной лавке.

Итак, чтобы подготовиться к «всеобъемлющему» экзамену, всего проще и логичнее было бы приобрести книги и конспекты по каждому курсу и посещать лекции, семинары и лабораторные занятия весь учебный год, на протяжении всех трех триместров. Признаюсь честно: я так ни разу и не опробовал этот способ. Возможно, некоторые студенты им пользовались, но я таких не видывал за все годы учебы.

Выполнению этого идеального учебного плана мешало несколько препятствий. Главное из них коренилось в самой атмосфере Чикагского университета. Хотя мы записывались на конкретные семинары, у нас также было право «опробовать» любой, какой заблагорассудится, учебный курс в колледже и даже многие курсы в университете. Чтобы «опробовать» учебный курс, требовалось лишь спросить у преподавателя разрешения его посещать. Я никогда не слышал, чтобы кому-то отказали. Разумеется, посещение лекций и семинаров по предметам, на которые мы записались, поощрялось, но не было обязательным, а в конечном итоге учитывались только оценки, полученные нами на экзамене в мае. Итак, теоретически ты мог бы прогуливать все занятия и экзамены, а в мае просто прийти и выдержать экзамен. Но такого тоже почти никто не проделывал. Насколько я понимаю, многие выбирали некий срединный путь. Главное внимание мы уделяли своим основным предметам, но свободно «паслись» на университетских нивах, пробуя на вкус чуть ли не всю учебную программу.

Примерно в конце марта или уже в апреле мы спохватывались, что далеко не вся литература из списков прочитана, и посвящали оставшийся месяц лихорадочному перелопачиванию остальных текстов. Счастье, если удавалось найти человека, который дотошно конспектировал пропущенные тобой лекции и семинары и соглашался поделиться записями. Но, допустим, до экзамена осталось каких-то полтора месяца, а ты должен изучить целую гору материалов. Я, в сущности, сажал себя под домашний арест. Шел в книжную лавку, покупал книги и приступал к чтению. Неторопливо прочитывал все, что требовалось. Мой метод был хорош тем, что на экзамене все еще было свежо в памяти. Я ничего не успевал забыть, потому что только что все еле-еле выучил. Благодаря этому способу я никогда не заваливал экзаменов. На первом курсе я сдал четыре экзамена и получил, соответственно, четыре оценки: пятерку, четверку, тройку и двойку. Мама пришла в ужас, но я объяснил, что мой средний балл — четыре с минусом.

На следующий год я не получил ни одной двойки — только пятерки, четверки и тройки. Из двоек я вылез, но в круглые отличники так и не выбился. Учиться на «отлично» — попросту не в моем характере. Меня не волновало, получу ли я в результате сносный средний балл. Какая разница — я же не собирался после колледжа поступать в медицинскую школу! Я не придавал значения оценкам. Они не служили систематическим мерилом моих познаний. Мне было интереснее общаться с людьми вроде Аристотеля Скалидиса — бродячего интеллектуала и многообещающего ученого, который не был студентом, но обожал затевать в кофейнях философские диспуты с молодежью. Час со Скалидисом в кофейне приносил не меньше пользы, чем час, проведенный на лекции. Я скорее стремился расширить свой кругозор, чем освоить учебную программу. Мне было почти все равно, что именно изучать, и я находил себе подходящего учителя. Таков был мой принцип. И, по-моему, я верен ему доныне. Всю жизнь я находил себе учителей, ими становились люди, известные мне (и порой не известные никому на свете, кроме меня).

От основной учебной программы нас отвлекали не только пробные занятия, но и тот факт, что некоторые профессора предлагали заниматься неофициально, обычно у них дома, — разбирать конкретные книги или темы. Эти занятия не предполагали ни официальной записи на курсы, ни экзаменов, с них никогда не выгоняли ни одного студента. Полагаю, университетская администрация относилась к этим семинарам с пониманием и толерантностью.

Но зачем студентам (или, кстати сказать, профессорам) тратить время на такие занятия, если нужно читать литературу из обязательных списков? Объясняю: некоторые неофициальные курсы были уникальными, прослушать их в каком-то ином формате было попросту невозможно. Они не входили в учебную программу, информация о них распространялась из уст в уста, причем народу собиралось много. Помню, я не меньше двух триместров или даже целых три посещал вечерний семинар, где профессор античной филологии Чарльз Белл разбирал со студентами одну-единственную книгу — «Одиссею» Гомера. О подобных «частных» курсах, читавшихся в университетской среде, знали не все, но тот, кто хотел на них попасть, их находил. Наверно, это только увеличивало их притягательность.

И наконец, сам город Чикаго тоже отвлекал нас от учебы — пожалуй, сильнее, чем все остальное. Например, на протяжении всего сезона Чикагский симфонический оркестр давал по пятницам дневные концерты, куда студентов пускали за пятьдесят центов. Из Саут-Сайда можно было быстро доехать на пригородном поезде линии «IC»[14] до делового центра Чикаго. Что ж, в Балтиморе, практически с детства, я регулярно бывал на концертах Балтиморского cимфонического оркестра. Директор концертной программы этого оркестра, мистер Гринвальд, преподавал в школе, где работала мама, и часто давал нам контрамарки на концерты. Балтиморский cимфонический был весьма неплох, но Чикагский cимфонический представлял собой нечто уникальное.

Было очень интересно наблюдать за Фрицем Райнером, знаменитым дирижером-венгром. Несколько грузный, сгорбленный, сутулый, скупой на жесты: его руки и палочка, казалось, почти не шевелились. Смотришь на него и думаешь: «То, что он делает, не разглядеть без телескопа». Но эти еле заметные движения вынуждали оркестрантов пристально следить за дирижером, а затем он вдруг вскидывал руки над головой, и весь оркестр впадал в неистовство. Райнер, естественно, знал классический репертуар, но также был выдающимся интерпретатором музыки Бартока и Кодая — своих соотечественников. Я, естественно, уже знал произведения Бартока благодаря моему отцу. А еще были Чикагский художественный институт, оперный театр, где я бывал лишь изредка, и джаз-клубы в центре города, куда меня из-за юного возраста начали пускать далеко не сразу.

Выше я упомянул о влиянии курса «Великие книги» на учебную программу, но на деле оно распространялось намного шире. По возможности — а на деле непременно — мы изучали все по первоисточникам, «из первых рук». Нам никогда не задавали читать краткие изложения или даже комментарии, если только они по уровню не были равновелики первоисточникам. Например, на биологии мы читали «Происхождение видов» Дарвина и воспроизводили эксперименты Менделя с дрозофилами. На физике самостоятельно повторяли опыты Галилея, скатывая шары с наклонной плоскости. Мы также читали Ньютона, изучали физику до работ Шрёдингера включительно, а по химии читали Авогадро и Дальтона.

Таким образом, изучение естественных и точных наук превращалось в изучение истории науки, и я начал понимать, что такое личность ученого. Эти азы познаний отразились в моей опере Galileo Galilei («Галилео Галилей»), написанной спустя сорок пять лет: в опере эксперименты превратились в хореографический номер, в котором есть и шары, и наклонные плоскости. Меня очень интересовали биографии ученых, и мои оперы о Галилее, Кеплере и Эйнштейне — дань уважения к ученым и науке, вдохновленная познаниями, которые я приобрел в стенах Чикагского университета.

Тот же метод — опора на первоисточники — практиковался в обществознании, истории и философии. Изучать историю Америки значило читать «Записки федералиста»[15] и другие статьи, написанные в конце XVIII века авторами конституции США. Курсы гуманитарных дисциплин, естественно, знакомили с литературой и театром от античности до современности. То же самое было с поэзией. В результате я развивался и начинал без посредников постигать родословную культуры. Тем самым люди, которые издревле создавали культуру на разных ступенях ее развития, сделались нашими хорошими знакомыми: мы не просто «принимали эстафету» от них, а узнавали их по-настоящему, досконально, как бы лично.

В то время я мало-помалу освоился в Харперовской библиотеке нашего университета: научился собирать там информацию о людях и событиях. Если бы не вся эта учеба и подготовка, мне оказалась бы не по плечу та работа, которой я впоследствии занялся в оперном и драматическом театре. Первые три большие оперы Einstein on the Beach («Эйнштейн на пляже»), Satyagraha («Сатьяграха») и Akhnaten («Эхнатон») я создал вместе с соавторами Робертом Уилсоном, Констанс Дейонг и Шаломом Голдманом соответственно, но я в полной мере участвовал в составлении и написании либретто всех трех опер. Я справился с этой задачей, ничуть не сомневаясь в своей способности изучить материалы и источники. Собственно, теперь я прихожу к мысли, что многие мои проекты вдохновлены людьми, о которых я впервые узнал из книг. Итак, насколько я могу судить, мои первые оперы — дань уважения к могуществу, силе и вдохновляющей энергии, которые заложены в родословной нашей культуры.

Я провел лето в Балтиморе, а в сентябре 1953-го приступил к учебе на втором курсе Чикагского университета. Это был второй и последний год, прожитый мной в общежитии имени Бёртона и Джадсона на южной стороне Мидуэя — у прежней южной границы университета. Там же стояли так называемые «сборные дома», где жили молодые женатые мужчины. Эти молодые семьи поселились там благодаря Закону о военнослужащих, который в 1952-м все еще играл огромную роль в жизни США.

И вот однажды я увидел в коридоре общежития, недалеко от моей двери, парня с фехтовальной маской и рапирой, который расхаживал взад-вперед пружинящей походкой и отрабатывал выпады. Увидев меня, он тут же сунул мне рапиру и маску. По-быстрому показал мне несколько основных приемов, и мы начали фехтовать. Его звали Джерри Темейнер, и я сказал бы, что эта первая встреча содержала в себе все отличительные черты нашей дружбы, которая продолжается доныне.

Джерри, как и мне, было шестнадцать, но он был местный уроженец — вырос в Чикаго в Биг-Вест-Сайде. Тощий, с длинными темными волосами, в очках с костяной оправой. Ростом с меня — пять футов восемь (или девять) дюймов.

Как ни удивительно, его отец занимался тем же бизнесом, что и мой. Отец Джерри Темейнера, которого все называли «Маленький Эл», владел в Чикаго множеством магазинов грампластинок. Поскольку магазин Темейнера-старшего так и звался — «Маленький Эл», магазин моего папы мы нарекли «Большой Бен». При знакомстве мы с Джерри обнаружили, что оба выросли в магазинах грампластинок и наш жизненный опыт во многом совпадает: именно в магазинах мы стали знатоками музыки, в магазинах работали, знали одни и те же пластинки. Благодаря Джерри я открыл для себя Чикаго и очень многое в самом университете: ведь это Джерри привел меня в джаз-клубы бибопа на 55-й улице, где я услышал Бада Пауэлла и впервые в жизни увидел Чарли Паркера.

Чарли Паркер — великий человек, гений, в юности я никем так не восхищался, как им. Я много раз видел его за окном клуба «Бихайв» на 55-й улице, но внутрь меня никогда не пускали по малолетству. Для меня Паркер был Иоганном Себастьяном Бахом от бибопа; никто на свете не мог играть так, как он. Он играл на альт-саксофоне… сказать «превосходно» — это еще ничего не сказать.

В моем понимании тем, кто шел сразу за Паркером и был таким же сильным музыкантом, был Джон Колтрейн. Он мог взять мелодию типа My Favorite Things и вытащить из нее гармонии, о существовании которых в ней ты даже не подозревал. Это давало ему свободу — и мелодическую, и ритмическую, но также гармоническую свободу — то есть свободу исследовать потаенные гармонии. В своей игре он умел просто фантастически делать эти гармонии выпуклыми. Ты почти никогда не мог предугадать, куда он устремится: ведь он мог уводить музыку в дальние дали, но, но при этом оставаться не так уж и далеко. Он был великий музыкант, величайший исполнитель бибопа в нашу эпоху.

Кроме Паркера и Колтрейна, в Чикаго были и другие великие музыканты: такие саксофонисты, как Джеки Маклин и Сонни Роллинз, такие пианисты, как Телониус Монк и Бад Пауэлл — великие исполнители бибопа 40–50-х годов. Со временем я полюбил и очень хорошо узнал их музыку. Она была мне понятна. Я воспринимал ее как вариант музыки барокко, потому что она функционирует точно так же. Основа джаза — аккордовые прогрессии и мелодические вариации, вдохновленные изменениями гармонии. Та же гармоническая структура используется в песне. В песне есть «мостик», она строится по форме «A-Б-A», и той же схеме следуют соло в джазе.

Такие вокалисты, как Элла Фитцджеральд, Сара Воэн и Фрэнк Синатра, чрезвычайно одаренные в музыкальном отношении, сумели поднять исполнение эстрадных песен на новый уровень, применяя технику великих джазовых музыкантов. Луи Армстронг — пример певца, который начал как трубач, а потом, что называется, «переправился на другой берег» — из мира джаза в мир поп-музыки. Впоследствии я оценил по достоинству мастерство этих великих музыкантов.

То, чему меня научила эта музыка, стало частью моего собственного музыкального языка. Я совершенно спокойно сочетаю мелодический материал с тем гармоническим материалом, который, как кажется вначале, с ним несовместим. Возможно, мелодии действительно не под стать этой гармонии, но слух мирится с ними, воспринимая их как альтернативные ноты. Они — продолжение гармонии и даже могут звучать так, словно у музыки сразу две тональности. При прослушивании джаза определенно развивается такой способ слышать мелодии, и все, о чем я только что написал, я слышу в собственной музыке, когда сочиняю симфонии, а особенно — оперы.

Бад Пауэлл, Монк и Ред Гарленд примечательны тем, что они разработали технику фортепианной игры, ничуть не похожую на традиционную технику исполнения классики. Они выколачивали мелодии из рояля — почти как боксеры, наносящие удары, работающие кулаками. В особенности я замечал это у Бада Пауэлла. Он прямо-таки набрасывался на рояль. Он был фантастическим музыкантом и полюбился мне, потому что был в бурных отношениях с фортепиано. Не то чтобы враждовал со своим инструментом, но играл, словно бы «выдирая» из него музыку силой. Стиль игры у него был крайне грубый, но одновременно чрезвычайно изощренный. Арт Тейтум превосходил его по виртуозности, но Бад Пауэлл, на мой вкус, вкладывал в исполнение больше чувств.

Мы с Джерри Темейнером бывали и в «Модерн Джаз Рум» в районе Луп[16], где можно было послушать Стэна Гетца, Чета Бейкера и Ли Конитца. Именно Джерри посвятил меня в тонкости современного джаза. Я-то, разумеется, уже тогда был музыкантом, поскольку в Консерватории Пибоди получил как минимум начальное музыкальное образование; но Джерри пришел к джазу с другой стороны. По натуре он был меломан, и вот он ставил мне какую-нибудь пластинку, а потом начинал экзаменовать по всему спектру джазовых исполнителей, предполагая, что я уже в них разбираюсь. Так он наставлял меня целый год. И вот как-то он устроил мне свой обычный экзамен «вслепую»: поставил пластинку некоего саксофониста, не называя его имени. Я должен был оценить уровень его способностей и объяснить, что именно мне понравилось. Музыка, которую Джерри выбрал для того экзамена, мне очень понравилась, и я рьяно доказывал, чем она хороша. Мой наставник пришел в восторг. Оказалось, что он поставил мне тенор-саксофониста Джеки Маклина, которого я доныне не слышал.

Джерри не только разбирался в музыке, но и очень хорошо знал кино. Это он познакомил меня с классикой в одном кинотеатре, который находился в Гайд-парке и специализировался на европейском кино с субтитрами. Там шли фильмы французского режиссера Рене Клера, беспощадные, почти болезненно-мучительные работы шведского маэстро Ингмара Бергмана или неореалистические картины итальянца Витторио Де Сики. В Балтиморе ничего подобного не показывали. Собственно, тогда в Балтиморе и не слыхивали о фильмах с субтитрами. Чтобы их посмотреть, пришлось бы ехать в Вашингтон. Все это стало для меня откровением. Именно в Чикаго я посмотрел «Свободу нам!», «Седьмую печать» и «Похитителей велосипедов». Спустя десять лет я переехал в Париж и обнаружил, что там в разгаре бурная революция 60-х — «новая волна», тон которой задавали Жан-Люк Годар и Франсуа Трюффо. К тому времени я уверенно ориентировался в европейском авторском кино и отлично понимал, что именно вижу на экране.

Из всех этих фильмов больше всего дороги моему сердцу картины Жана Кокто, особенно Orphée, La Belle et la Bête и Les Enfants Terribles («Орфей», «Красавица и Чудовище», «Ужасные дети»). Пока я жил в Гайд-парке, эти фильмы показывали в кинотеатре несколько раз. Должно быть, они запечатлелись в моем сознании без пропусков, с начала до конца, потому что в 90-х, когда я пять лет экспериментировал с попытками заново изобрести синхронизацию изображения и музыки в кино, я выбрал три фильма Кокто, которые знаю наизусть.

Джерри познакомил меня и с другими сторонами чикагской жизни. Помимо саут-сайдского бибопа, в Чикаго можно было послушать «биг-бэнды» Стэна Кентона, Каунта Бейси, Дюка Эллингтона, а также певиц Билли Холидей (я слышал ее в «Клубе Коттон» на Коттедж-Гроув в один вечер с Беном Уэбстером), Аниту О’Дэй и Сару Воэн. Сколько великих музыкантов тогда приезжало в Чикаго! В конце 50-х, перебравшись в Нью-Йорк, я точно так же познакомился с нью-йоркским джазовым миром. Учась в Джульярде, я днем сочинял музыку, а по ночам слушал Джона Колтрейна в «Вилледж Вангард», Майлза Дэвиса и Арта Блейки в «Кафе Богемия» или Телониуса Монка, выступавшего в очередь (каждый по сету) с молоденьким Орнеттом Коулменом, который только что приехал в Нью-Йорк из Луизианы и играл на своем белом пластмассовом саксофоне в «Файв спот»[17] на Сент-Маркс-плейс в Бауэри.

Спустя много лет я познакомился с Орнеттом. У него был дом на Принс-стрит, с бильярдным столом в гостиной. Там было очень приятно проводить время за разговорами о музыке. У него я познакомился с кучей самых разных музыкантов, в том числе с ребятами из его ансамбля. Особенно часто там появлялся Джеймс «Блад» Алмер, у которого был и свой собственный бэнд. Но именно от Орнетта я услышал совет, который все эти годы не выходит у меня из головы. Орнетт сказал мне: «Не забывай, Филип: музыкальный мир и музыкальный бизнес — это не одно и то же».

Итак, я описал две традиции, на которые опирается музыка, написанная мной впоследствии. Первая — традиция «классической» камерной музыки, о которой я узнал благодаря отцу: не только когда слушал музыку вместе с ним, но и благодаря тому, что по субботам и особенно в каникулы трудился в отцовском магазине. Накануне Рождества пластинки раскупались всего бойчее (Бен мне как-то сказал, что семьдесят процентов выручки получает между Днем Благодарения и Новым годом). К пятнадцати годам я взял на себя закупки классической музыки для магазина и в студенческие годы выполнял эту обязанность, когда приезжал из университета домой. В те времена крупные компании: «Ар-си-эй», «Коламбиа», «Декка» — рассылали по магазинам списки новинок и каталоги прежних лет, а я ставил галочки около нужных названий и вписывал, сколько экземпляров заказать.

На второй год учебы в Чикаго я открыл для себя музыку Новой Венской школы: Шёнберга, Берга и Веберна. Полюбил ее и, собственно, писал по ее образцу свои первые сочинения. Когда «Коламбиа рекордз» издала полное собрание струнных квартетов Арнольда Шёнберга, которые Струнный квартет Джульярда великолепно исполнил специально для записи, я возликовал. Надо сказать, что выбор пластинок с классической или «серьезной» музыкой для розничной продажи — задача позаковыристее, чем закупки дисков Синатры, Стрейзанд или Пресли. Иногда для магазина пластинок в Балтиморе было более чем достаточно одного-двух экземпляров — максимум трех — классики из, так сказать, стандартного списка. Этого количества вполне хватало на несколько месяцев или до следующего сезона закупок. Но я, движимый пламенной любовью к этой музыке, не удержался и заказал целых четыре комплекта квартетов Шёнберга!

Недели через две оптовики прислали коробку пластинок. Доставка товара всегда была волнительным моментом. Бен, которого такие моменты тоже радовали, присоединялся к нам с Марти. В те времена мы заранее не знали, как выглядят конверты пластинок: каталог содержал только список названий. Но уже начиналась эпоха дисков-гигантов — благодатные времена для художников и фотографов, поскольку конверт двенадцать на двенадцать дюймов давал большой простор для творческого самовыражения. Мы с предвкушением вскрыли коробку. Внутри обнаружился Шёнберг. Четыре комплекта.

У Бена отвисла челюсть.

— Эй, сын, что это ты удумал? — взревел он. — Хочешь, чтоб я разорился?

Я объяснил, что это новые шедевры современной музыки, которые обязательно должны присутствовать в ассортименте нашего магазина.

Бен долго смотрел на меня, не говоря ни слова. Его огорошила моя наивность. Как так: я уже почти четыре года торгую пластинками, и вдруг… У него в голове не укладывалось, что я способен на такую глупость.

— Ладно, — сказал он наконец. — Послушай, вот что я сделаю. Поставь их на полки вместе с обычной классикой. Когда продадим последнюю, скажешь мне.

На протяжении последующих семи лет, когда я приезжал в Балтимор и заходил в магазин, я проверял, как там эти пластинки. И вот однажды приезжаю и вижу: ни одного комплекта не осталось. В восторге показываю Бену на пустое место на полке:

— Шёнберг… Раскупили!

В такие моменты Бен всегда проявлял выдержку. Он тихо сказал:

— Ну что, сын, усвоил урок?

Я молчал. Просто ждал, что дальше.

— Дай мне время — и я сумею продать все, что угодно, — добавил Бен.

Правильно мне сказал Орнетт много лет спустя: музыкальный мир и музыкальный бизнес — не одно и то же.

Вот так мы учимся. Бен многому научил нас с Марти; но, как показывает этот пример, не всякий урок усваивался на лету.

Звучание центральноевропейской серьезной музыки, особенно камерной, сызмальства было неотъемлемой частью моего «я», но в моей музыке оно, пожалуй, стало заметным лишь спустя почти полвека, когда я начал писать сонаты и произведения для струнных без аккомпанемента, а также много фортепианной музыки. Правда, еще раньше я сочинил несколько струнных квартетов для Кронос-квартета, а также несколько симфоний, но эти вещи, написанные на пятом, шестом и седьмом десятке лет, мало чем обязаны прошлому. Теперь же, когда мне далеко за семьдесят, моя нынешняя музыка отдает дань минувшему. Забавный поворот, но как вышло, так вышло.

То же самое получилось с джазом: много воды утекло, пока я не начал осознавать, как джаз проник в мою музыку. Поскольку джаз — преимущественно импровизационная форма, я вообще не находил никакой связи между ним и своей музыкой. И лишь совсем недавно, размышляя о роли джаза в моей биографии, кое-что обнаружил и удивился. Несколько лет назад Линда Брумбах и ее «Помигрэнит артс компани» сделали новую постановку «Эйнштейна на пляже». Поскольку часть музыки к «Эйнштейну» много лет входит в репертуар моего ансамбля, я занимался преимущественно исполнением этой музыки. Но недавно я слушал какие-то ранние записи «Поезда» из первой сцены первого акта. И вдруг расслышал то, что почти сорок лет ускользало от моего внимания. Один фрагмент показался мне до боли знакомым. Я начал копаться в своей коллекции пластинок и набрел на музыку Ленни Тристано. Отлично известную мне музыку. Я слушал ее вместе с Джерри на заре своего знакомства с джазом. И тут-то я припомнил, что, перебравшись в Нью-Йорк, каким-то образом раздобыл телефон Тристано и позвонил ему. Стою в телефонной будке на Аппер-Вест-Сайд недалеко от Джульярда, и, к моему полнейшему изумлению, трубку берет сам Тристано.

— Мистер Тристано, меня зовут Филип Гласс, — выговорил я, запинаясь. — Я молодой композитор. Я приехал в Нью-Йорк учиться, я знаю ваше творчество. Нет ли какой-то возможности взять у вас уроки?

— Вы играете джаз?

— Нет, джаз я не играю.

— На рояле играете?

— Немножко. Собственно, я приехал учиться в Джульярд, но я люблю вашу музыку, и мне просто захотелось пообщаться с вами.

— Что ж, — сказал он, — спасибо за звонок, но ума не приложу, что я мог бы для вас сделать.

Он обошелся со мной очень любезно, почти ласково. Пожелал мне удачи.

И вот теперь, спустя пятьдесят лет, переслушивая музыку Тристано, я нашел то, что искал. Два трека. Первый — Line Up, второй — West 32nd Street. Послушал — да! Оно самое! Нет-нет, ноты не совпадают. То, что я заметил, вероятно, не заметило бы большинство слушателей. Но в моем «Поезде» всецело, в точности уловлены энергия, «настроение» и, как бы я выразился, «намерения» музыки Тристано. Моя вещь не похожа по звучанию на произведения Тристано, но их объединяет идея продвижения вперед, напор, уверенность в себе. И там и там есть нечто атлетическое, беспечно-нахальное, что-то наподобие: «Мне без разницы, будете ли вы слушать эту вещь, — она существует, хотите вы того или нет».

Эти произведения Тристано — по сути, импровизации для одной руки — его самые впечатляющие достижения. Он записывал на медленной скорости дополнительный трек — ровный поток шестнадцатых нот, а потом ускорял пленку и накладывал поверх свою импровизацию. Это наполняло его музыку головокружительной бодростью и электризующей энергией, которым нет аналогов. Ты угадываешь, кто играет, едва заслышав эти воодушевляющие фортепианные партии. Не знаю, был ли Тристано широко известен как музыкант. Мне он был известен прекрасно, потому что я набрел на его пластинки и восхитился. Я никогда не слышал, как он играет вживую… да и мало кто слышал, наверное. Возможно, некоторые джазисты знали его в качестве учителя. Для меня он определенно был учителем. Умер он в 1978-м, но в джазовом мире остается культовой фигурой, хотя широкая аудитория его доныне едва ли знает.

Оглядываясь назад, я понимаю, что на меня также очень повлияла необузданная мощь бибопа. Прежде всего меня интересовала именно эта разновидность напора — жизненная сила, заключенная в самой музыке. И именно она слышалась мне в музыке Джона Колтрейна и Бада Пауэлла, а также Тристано. В музыке Джеки Маклина она, как мне казалось, льется без конца и без краю. И у Чарли Паркера — тоже. Я говорю о потоке энергии, казавшемся неудержимым, о силе природы. И тогда я понял: вот к чему мне хочется прийти. Для моих сочинений конца 60-х, особенно для Music in Fifths, Music in Contrary Motion, Music in Similar Motion, Music in Twelve Parts («Музыки в квинтах»[18], «Музыки в противоположном движении», «Музыки в сходном движении», «Музыки в двенадцати частях»[19]), эта музыка, несомненно, важный первоисточник — иначе и быть не могло. Очевидно, одна из главных тем «Эйнштейна» вдохновлена вышеупомянутой фортепианной вещью Тристано. Я иногда слышу, как другие, говоря о творчестве, употребляют термины типа «оригинальность» или «прорыв», но у меня все было совершенно иначе. Для меня главным в музыке всегда была родословная. Прошлое изобретается заново и становится будущим. Но родословная — это всё.

Мне вспоминается фраза, которую я услышал от Мундога[20] — слепого поэта и уличного музыканта. Человек весьма эксцентричный и очень талантливый, он в начале 70-х примерно год прожил в моем доме на Западной 23-й улице.

— Филип, — сказал он, — я иду по стопам Бетховена и Баха. Но это ж настоящие гиганты, они так широко шагали, что мне приходится прыгать в длину — от следа к следу.

Именно в первый чикагский год я начал всерьез заниматься игрой на фортепиано. Я подружился с Маркусом Раскином, молодым человеком на несколько лет старше меня. Он был блестяще одарен, ребенком поступил в Джульярд на фортепианное отделение, но потом поставил крест на музыкальной карьере и в то время учился в нашем колледже, намереваясь связать свою жизнь с правоведением. (Позднее он стал одним из основателей Института политических исследований в Вашингтоне.) Когда я с ним познакомился, он уже был отличным пианистом и знал не только классический репертуар, но и современную музыку. Он играл Сонату для фортепиано (опус 1) Альбана Берга и способствовал моему знакомству с этой частью мира новой музыки — школой Шёнберга, Веберна и Берга. В те дни мы называли эту музыку «двенадцатитоновой». Позднее ее нарекли додекафонической, но, пожалуй, термин «двенадцатитоновая» точнее, так как он следует музыкальной теории Шёнберга, согласно которой нужно повторить каждый из двенадцати тонов, прежде чем снова использовать какой-то конкретный тон; это было задумано, чтобы установить некое равноправие тональных центров, чтобы ни одна мелодия не могла принадлежать только к одной тональности.

Я попросил Маркуса помочь мне с фортепиано, и он стал моим педагогом фортепианной игры. С ним я начал осваивать настоящую фортепианную технику, и он усердно старался, чтобы у меня получилось. Как я уже упоминал, в том, что касалось развития моих музыкальных устремлений, Чикагский университет приносил мне мало проку. В университете была небольшая кафедра музыки под руководством музыковеда Гросвенора Купера. Я несколько раз встречался с Купером, и в чем-то он меня вдохновил, но на кафедре не было ничего интересного для меня. В те времена музыковеды изучали периоды барокко и романтизма, но не знали, как преподавать композицию, и не были в этом заинтересованы.

Любовь к фортепиано пробудилась во мне в столь раннем возрасте, что я даже не припомню, сколько мне тогда было лет. В детстве я часто сиживал за нашим пианино в те часы, когда не занимался на флейте. Прихожу из школы — и сразу к пианино. Но настоящую фортепианную технику я начал изучать с Маркусом: он разбирал со мной гаммы и упражнения, убеждал играть Баха. Позднее, когда я учился в Париже у Буланже, моей учебной программой служила клавирная музыка Баха, но в 1952–1953 годах Маркус преподал мне хороший начальный курс, и я всегда буду за это признателен.

Учебная программа колледжа стала для меня захватывающим приключением. И общение с однокурсниками — тоже. Большинство было чуть старше меня, но я не очень замечал разницу в возрасте, да и со мной обходились почти так, как с остальными. Довольно скоро я приучился пить кофе и даже покуривал табак. В Чикагском университете студенческие братства не были центром светской жизни. Собственно, я едва замечал существование братств: их, по сути, и не было. У меня были свои центры притяжения: Харперовская библиотека, самая большая кофейня на Тетрагоналях (так назывался двор посередине университетского комплекса), несколько кинотеатров, в том числе вышеупомянутый в Гайд-парке, и некоторые окрестные рестораны.

Кофейня работала с утра до раннего вечера, и студенты вечно сиживали там на переменах. Я всегда заглядывал туда, если разыскивал друзей. Мое общежитие было в нескольких кварталах от колледжа, но туда я не ходил обедать, потому что пришлось бы идти пешком через парк Мидуэй. Мидуэй был шириной в два квартала, его пересекало несколько улиц. В темное время суток там иногда было небезопасно. Я наблюдал, как некоторые студенты ходили в университет с бейсбольными битами — опасались нападения. Со мной никогда ничего не случалось, но я приучил себя к осмотрительности. У себя в комнате я занимался редко — предпочитал библиотеку, потому что туда ходили девушки. Общение с девушками, которые были, возможно, чуть старше меня, было довольно непринужденным. Сплошь и рядом у меня были «свидания» в библиотеке. Я был младше многих, но в колледже старшие не игнорировали младших, а, наоборот, о них заботились. Приглашали пообедать или выходили вместе с тобой во двор и разговаривали, словно старшие братья и сестры. В колледже была горстка моих ровесников (согласно политике университета, туда принимали пятнадцатилетних или даже четырнадцатилетних, если они выдерживали вступительный экзамен), и все же «абитуриентов-юниоров» было раз, два и обчелся.

Собственно, именно старшие ребята организовали мою инициацию по части секса. Все было сделано чисто по доброте душевной — и все с начала до конца подстроено. Когда мои друзья узнали, что я никогда не занимался сексом с женщиной, одна моя знакомая девушка, которая была мне очень симпатична, чудесным образом опоздала на последний автобус до дома и была вынуждена остаться на ночь в Саут-Сайде. К тому времени я уже снимал отдельную квартиру на пару с другим студентом. Девушка спросила, нельзя ли у меня переночевать, и все получилось как-то само собой. Позднее я узнал, что все это было полностью срежиссировано другими. Все знали, что это произойдет. Мои старшие друзья считали, что это важный шаг. А я не счел его особенно важным, но мне было приятно, что в моей жизни это случилось и что со мной была девушка постарше, а не такая же неопытная, как я сам, ровесница. Все было нежно и мило, прошло без конфузов. В наилучших обстоятельствах, какие я только могу себе вообразить.

В начале 50-х никто из моих знакомых в Чикаго не принимал наркотики. Собственно, и наркотиков в обиходе почти не было — даже марихуаны. Возможно, изредка попадалось то, что называли «бензедрином»: про одного парня говорили, что он принимает наркотики, — оказалось, колеса. Но все мои знакомые считали его полным дегенератом.

В моей компании интересовались не наркотиками, а политикой. Осенью 1952-го, когда я был на первом курсе, мы восхищались Эдлаем Стивенсоном, соперником Эйзенхауэра на президентских выборах. Не забывайте: дело было во времена сенатора Маккарти, и Чикагский университет слыл рассадником коммунизма. Что ж, мы действительно изучали Маркса и Энгельса, но совершенно так же, как любую другую экономическую теорию. Одно лишь присутствие Маркса и Энгельса в учебной программе создавало у некоторых впечатление, будто мы все коммунисты. Но на деле лишь немногие придерживались радикальных политических убеждений подобного толка. В нашем понимании радикальным политиком был Стивенсон. Он проиграл выборы, что в мои времена в Чикаго воспринималось как огромная трагедия. Это конец света, казалось нам.

Задним числом мне кажется, что те годы были заполнены не непрерывной учебой, а досугом с краткими перерывами на учебу. Помимо лекций и семинаров, которые я находил в основном занимательными, были самые разные развлечения, особенно концерты в Мандель-холле — маленьком, уютном концертном зале на Тетрагоналях. Там регулярно проводились концерты камерной музыки: например, выступал Будапештский струнный квартет, но также можно было услышать Большого Билла Брунзи, Одетту и целый спектр фолк-певцов и певиц 50-х. Наверно, вам кажется, что я только и делал, что весело проводил время; что ж, если честно, так и было. Я бы сказал, что в те времена ритм моей жизни, как и сегодня, был не просто динамичным, а и очень напряженным. В чикагские годы я приучился жить по графику «круглосуточно семь дней в неделю» — то есть не признавал ни праздников, ни выходных — и, наверно, в те времена, как и теперь, этот распорядок подходил мне идеально.

В студенческие годы я регулярно ездил в Балтимор на рождественские и пасхальные каникулы. А вдобавок каждую неделю разговаривал с родителями по телефону: по воскресеньям, в заранее оговоренный час. Тогда нам казалось, что пятиминутный разговор по межгороду с Балтимором стоит очень дорого. Но вообще-то, он оплачивался по половинному тарифу — с воскресной скидкой. Когда на первом курсе я приехал домой на Рождество, родители спросили, легко ли я нашел себе друзей: ведь другие студенты старше. «Очень легко», — ответил я. И действительно, было ощущение, что обзавестись друзьями совсем несложно. В Чикагском университете царила атмосфера общительности.

В дополнение к еженедельным телефонным разговорам Ида писала мне письма — одно в неделю. Часто послание занимало один листок и не содержало никаких новостей из жизни семьи: Ида просто описывала, как провела день. Примерно тридцать пять лет спустя, когда моя дочь Джулиэт уехала учиться в Рид-колледж, я стал писать ровно такие же письма. От Иды я пе-ренял тот принцип, что содержание письма ничего не значит: нас объединяет уже сам факт его написания и регулярность переписки.

Когда на первом курсе я впервые принялся сочинять музыку, я был крайне слабо подготовлен к работе, которая впоследствии стала стержнем моей жизни. Вообще-то, у меня за плечами уже было много лет исполнительской работы, я хорошо знал, как надо упражняться, как выступать на публике. Началось все с уроков в Консерватории Пибоди: мне, восьмилетнему, сообщили, что в ее истории я самый юный учащийся. Школьником я играл в оркестрах в любительских постановках мюзиклов, эстрадных и симфонических оркестрах, а также в «марширующем оркестре» (в нем я был первой флейтой в группе флейт и барабанов). В десять лет я играл с церковным оркестром, исполнявшим мессы и кантаты Баха. Помню, я испытывал неподдельный страх перед выступлениями в церкви: я же из еврейской семьи. Не знаю уж, что меня пугало, — возможно, просто церковная обстановка казалась крайне непривычной. Наверно, хорошо, что тогда я преодолел страх, потому что впоследствии невесть сколько раз играл в церквях по всему миру, а однажды даже заключил церковный брак.

Почему я вообще начал сочинять? По самой простой причине. Призадумался над вопросом: «Откуда берется музыка?» Ни в книгах, ни в разговорах с друзьями-музыкантами я не находил ответа: возможно, сам вопрос был сформулирован неверно. И все же я не переставал искать ответ. И тогда я, первокурсник, подумал: если я сам начну писать музыку, уж как-нибудь нащупаю разгадку. Что ж, я так и не нашел ответа, хотя в последующие шестьдесят лет обнаруживал, время от времени, что вопрос нужно переформулировать. И наконец спустя много-много лет пришел к тому, что теперь кажется мне логичным ответом на заново поставленный вопрос. Однако сперва я должен описать, «с чего все началось».

Благодаря работе в магазине грампластинок я кое-что знал о современной музыке — преимущественно о Шёнберге и его школе. По зрелом размышлении понимаю: хотя в то время музыка Шёнберга была уже не «нова» (новой она была еще в молодости моего дедушки), она служила хорошей отправной точкой. Только один из моих знакомых имел опыт работы с этой музыкой — Маркус, мой учитель фортепиано. Она приводила его в восторг. Итак, я пошел в Харперовскую библиотеку, сел за длинный стол, стал корпеть над нотами Шёнберга, Берга и Веберна.

В то время почти не было грамзаписей, которые могли бы мне помочь. Фирма «Дайэл» издала оркестровую музыку Веберна для оркестра — опус 21. Мне также удалось найти пластинку с Лирической сюитой (струнным квартетом) Берга. Кажется, я отыскал какие-то фортепианные вещи Шёнберга и научился с грехом пополам, в сильно замедленном темпе, играть их на фортепиано. Если мне удавалось найти и запись, и ноты, я сравнивал ноты с тем, что слышал, и это немножко помогало. Когда один друг убедил меня послушать Чарльза Айвза — американского композитора начала ХХ века, у меня прибавилось сложностей. Я специально взял в библиотеке Конкорд-сонату. Играл Айвза с огромным трудом, то и дело спотыкаясь, но моментально влюбился в его музыку. Произведения Айвза были наполнены народными мелодиями. Он ничего не имел против присутствия напевов в своих вещах: они совершенно не были чужды его методу. Музыка Айвза была политональной и порой диссонирующей, но одновременно очень красивой. В действительности дистанция между диссонансом и красотой, естественно, не так уж велика.

Больше всего мне нравился Берг, австрийский композитор, учившийся у Шёнберга. Я досконально изучил его музыку: более романтичную, с гораздо более широким диапазоном эмоций. Она красива и не так строга, как музыка Шёнберга (музыка Веберна даже строже). Бóльшая часть этих произведений не оказывала на меня сильного эмоционального воздействия. Мне было бы легко забыть эту музыку, но я ею интересовался, поскольку за ней стоял метод композиции, доступный любому — умей только считать до двенадцати.

От этих первых встреч с «современной» музыкой, написанной задолго до моего рождения, у меня ум зашел за разум. Лишь ценой колоссальных усилий мне удавалось ее «визуализировать», даже если я помогал себе игрой на рояле (он стоял в комнате отдыха в общежитии Бёртона и Джадсона, почти не замечаемый другими жильцами), поскольку в ней не было ни привычных тональностей, ни обычных модуляций. Когда ты ее слушал, запомнить мелодию было трудно, потому что гармония запоминалась с трудом. Но не подумайте, будто в ней не было никакого обаяния. Порой она была весьма эффектной. Позднее такие композиторы, как, например, Карлхайнц Штокхаузен создавали еще более модернистские вещи, очень красивые. В любом случае, я сумел понять принцип, по которому строилась двенадцатитоновая музыка.

Купил чистую нотную бумагу, которая почему-то оказалась в университетской книжной лавке, и написал свое первое музыкальное произведение — одночастное трио для струнных. Поскольку рояля в моей комнате не было, я, проверяя себя, проигрывал всё на флейте. Я мог сыграть на флейте все партии и попытаться вообразить, как они звучат вместе; таким образом, за две-три недели я умудрился сочинить вещь длительностью семь-восемь минут. Я знал, как придать ей современное звучание: избегал трезвучной гармонии. Избегал всего, похожего на консонанс. Написал все партии так, чтобы все казалось абсолютно бессвязным. Научиться сочинять музыку таким способом — легче легкого. Должно быть, моя вещь походила на любое заурядное двенадцатитоновое произведение. Ее никто никогда не исполнял, но я мог сыграть все партии и услышать их, сам не зная, что именно слышу. Способность отчетливо слышать музыку и оценивать услышанное я приобрел только благодаря серьезным упражнениям и учебе: в основном, до какой-то степени, в Джульярде, а отточил эту способность спустя несколько лет, когда учился у Буланже.

Мое трио для струнных не было ни гениальным, ни совсем никудышным. Хорошо уже, что я впервые написал музыку. Куда подевалась ее нотная запись, понятия не имею. Я думал, она лежит в коробке с моими ранними произведениями, хранившейся в доме моего брата в Балтиморе. Но лет десять назад он прислал мне эту коробку, найденную в подвале. Трио в ней не было. Зато обнаружились давно позабытые мной сочинения «джульярдского периода».

В любом случае, вот где все началось: в библиотеке Чикагского университета я сидел над нотами, в комнате общежития пытался выстроить свое первое музыкальное сочинение. У меня пока не было преподавателя композиции, но я нашел себе два способа кое-чему поучиться. Первый — по книге Шёнберга. Я слышал, что у него есть книга по гармонии, но не мог отыскать ее ни в одном магазине. В конце концов выписал ее наложенным платежом, и через несколько недель ее прислали. Оказалось, это очень четкий, хорошо продуманный учебник традиционной гармонии. Я ожидал совсем другого, но, в сущности, именно такой учебник мне и требовался. По этой книге я начал изучать то, что называется «теорией музыки».

Окончив первый курс, я устроился в Балтиморе спасателем в летний детский лагерь, а всю зарплату — наверно, двести долларов — потратил на первые в жизни настоящие уроки композиции. Я брал их у балтиморского композитора Луи Чеслока, которого мне порекомендовали в Консерватории Пибоди. Это был самый настоящий, живой композитор, а его симфоническая музыка даже исполнялась — правда, изредка — Балтиморским симфоническим оркестром. Я приходил к Чеслоку домой, и он давал мне упражнения по гармонии и контрапункту. Так я получил азы настоящего музыкального образования. Он был очень хорошим преподавателем и с легкостью отвечал на вопросы, возникавшие у меня после первоначальной проработки книги Шёнберга. С Чеслоком я чувствовал прочную почву под ногами.

В начале 50-х мне казалось, что для композиторов открыт только один путь — продолжение европейской традиции модернизма, которая, в сущности, сводилась к двенадцатитоновой музыке, без вариантов. Однако существовали другие, неизвестные мне стили. Двенадцатитоновую систему не использовали некоторые модернисты, в том числе Стравинский, французский композитор Франсуа Пуленк, чешский композитор Леош Яначек, а также Шостакович, не говоря уже об американцах Генри Коуэлле, Аароне Копленде и Вирджиле Томсоне. Эти композиторы-тоналисты были тем или иным образом тесно связаны с фольклорными корнями классической музыки. Например, первые три балета Стравинского — «Весна священная», «Петрушка» и «Жар-птица» — основаны на русской народной музыке. В первые годы учебы в Джульярде у меня был друг по переписке в России, и мы обменивались нотами. Он прислал мне сборник русской народной музыки в аранжировках Римского-Корсакова, где я обнаружил все мелодии из «Жар-птицы» и «Петрушки».

В Чикаго я слышал некоторые произведения этих композиторов-тоналистов (оркестр Фрица Райнера исполнял Бартока). Не сказать, будто я не знал их творчество. Просто в определенных кругах ему не придавали особого значения. Разумеется, вскоре я познакомился с другими разновидностями новой альтернативной музыки, в том числе с вещами Гарри Парча, Джона Кейджа, Конлона Нанкарроу, Мортона Фелдмана и многих других.

В нашей среде возник этакий неформальный кружок, посвящавший много времени прослушиванию музыки. Казалось бы, мы просто проводили таким образом досуг, но впоследствии это сыграло неожиданно большую роль. Я слушал музыку вместе со своими балтиморскими приятелями Томом Стейнером и Сидни Джейкобсом, а также Карлом Саганом, который тогда тоже учился в Чикагском университете, а впоследствии стал известным астрофизиком и космологом. Наша компания очень серьезно изучала записи произведений Брукнера и Малера. Стоит напомнить, что в начале 50-х школа Брукнера и Малера была практически неизвестна за пределами Европы. Только в 60-х она приобрела колоссальную популярность в Штатах благодаря дирижерам — прежде всего Леонарду Бернстайну. Итак, мы часами сидели всей компанией, слушая записи симфоний Брукнера и Малера, сравнивая версии (некоторые пластинки, надо сказать, было нелегко раздобыть даже в Чикаго) Бруно Вальтера, Яши Горенштейна и Вильгельма Фуртвенглера.

Среди этих трех дирижеров Фуртвенглер, высокий и властный, выделялся как виртуоз медлительности. Он умел находить между четвертными нотами почти немыслимые промежутки тишины. Своевольно менял динамику и темп, навязывал слушателю свою предрасположенность к крайностям в музыке. Откровенно навязывал музыке свои предпочтения, и тебе это либо приходилось по вкусу, либо совершенно не нравилось. Его трактовка Бетховена слыла спорной: очень уж отличалась от подхода других дирижеров. Тосканини, в противоположность Фуртвенглеру, был стремителен. Разница в длительности между их интерпретациями Пятой симфонии Бетховена порой составляла минут двадцать. Поразительно, до чего разные трактовки.

Спустя много лет я познакомился с другим виртуозом медлительности — нашим Бобом Уилсоном, вместе с которым делал «Эйнштейна на пляже». Брукнер и Бетховен «в манере Фуртвенглера» во многом подготовили меня к восприятию Уилсона. Правда, Боб играл не с темпом музыки, а с темпом зрительного ряда, но это, в сущности, одно и то же. У Фуртвенглера и Уилсона метроном щелкает намного реже, чем щелкал бы в уютном темпе, совпадающем с нормальным сердцебиением человека. И эти воистину великие и глубокие художники открывают нам мир безмерной, неизмеримой красоты.

У Брукнера и Малера меня интересовала не только оркестровка, но и колоссальная длительность их произведений, которые запросто могли длиться полтора часа, два часа. Мне нравился этот размах. В каком-то смысле он был чрезмерным, зато служил огромным «холстом», на котором композиторы «писали свои картины» во времени. Как я теперь понимаю, некоторые аспекты нравились мне меньше: произведения во многом основывались на фольклорном концертном материале, который был мне не очень интересен. В особенности этим отличался Малер. Брукнер же писал симфонии эпического масштаба, которые можно считать аналогом архитектуры барокко в симфонической музыке. Этакие гигантские гранитные сооружения, только выстроенные из музыки. Эти вещи сильно напоминали мне соборы; позднее я узнал, что Брукнер был церковным органистом. В его симфониях почти казалось, что он заставляет оркестр звучать на манер органа. Вот что он умел.

Однажды мой опыт прослушивания Брукнера нежданно-негаданно сослужил мне хорошую службу. В 2002 году мой давний коллега и друг, дирижер Деннис Расселл Дэвис, в прошлом дирижер Симфонического оркестра Венского радио, сделался музыкальным руководителем и дирижером оперного театра в Линце и его Брукнеровского оркестра. Благодаря Деннису мои симфонии были исполнены в Австрии. Когда я впервые отправился в Линц, мной владело заблуждение, будто в исполнении какого-нибудь американского оркестра моя музыка прозвучала бы лучше, потому что американцам понятны ритмы моих сочинений.

К моему изумлению, Брукнеровский оркестр исполнил эти сочинения лучше, чем американские оркестры. Оказывается, звучание музыки Брукнера оставило, сам не знаю как, отпечаток в моем сознании. Я воспринял его вещи, переварил их целиком, и они сохранились в моей памяти. Работая над операми — например, над «Сатьяграхой» — я ловил себя на том, что делаю похожую оркестровку: все струнные играют вместе, блоками, все деревянные духовые играют вместе, блоками, а я беру эти блоки и умудряюсь переставлять их по-новому. Я не пытался сознательно подражать Брукнеру, но только когда я услышал свою музыку (Шестую, Седьмую и Восьмую симфонии, а также другие вещи) в живом исполнении Брукнеровского оркестра — оркестра из Австрии, я сказал: «О, она зазвучала так, как надо». И тут меня осенило: она звучит как надо, потому что в моей голове застряли обрывки симфоний Брукнера, слышанных много лет назад.

Австрийские музыканты подивились, что я знаю эти произведения и так горячо ими увлекаюсь. Это подготовило почву для нашей дружбы — дружбы композитора с исполнителями. Я был совершенно очарован тем, как зазвучали у них мои симфонии (я ведь довольно много написал специально для этих музыкантов) в интерпретациях Денниса и в их прекраснейшем исполнении. Через сродство с этими музыкантами, их дирижером и оркестром в целом, я глубоко ощутил связь этой работы с собственной биографией — с моим настоящим и, безусловно, с моим будущим. Пожалуй, подобный опыт есть лишь у немногих американских композиторов.

Мамин брат, дядя Вилли, часто заводил со мной разговор насчет работы в его фирме. Он и другой мой дядя, Дэвид, были совладельцами фирмы, основанной моим дедом-тряпичником. Под руководством Вилли и Дэвида фирма сделала крупные успехи. Называлась она «Сентрал Билдинг Ламбер энд Сэплай компани».

Дядя Вилли был бездетен. Он не одобрял мое желание уехать учиться в Чикаго. И, как и вся моя родня, не хотел, чтобы я получил высшее музыкальное образование. Он предпочел бы, чтобы я вернулся в Балтимор и рано или поздно сменил его у руля. Я ответил, что мне это неинтересно, а он сказал:

— Ну, может быть, ты все-таки подумаешь?

— Подумаю, — заявил я, — но мне все равно неинтересно. Это не то, чем я буду заниматься в жизни.

Дядя Вилли не сдавался:

— А может, съездишь этим летом в Париж? Поучишься на курсах французского, пообвыкнешься в городе, поразмыслишь, чем тебе на самом деле хочется заниматься в жизни.

Было это летом 1954 года, мне было семнадцать лет.

— Хорошо, — сказал я. — Поеду.

И вот, окончив второй курс, я одним летним днем обнаружил себя на борту «Куин Мэри», идущей во Францию. Вот как в 1954-м добирались до Европы. Самолетом не летал никто. В Париже существовала летняя школа французского для американцев, куда я и направлялся. И вот «Куин Мэри» прибыла в Гавр. Было это утром. Я сел в поезд и в три часа пополудни был уже в Париже. Оставил багаж в общежитии, пошел в школу, зарегистрировался. Разделавшись с этим, решил куда-нибудь сходить — хоть немножко посмотреть город. Во время регистрации я познакомился со своей ровесницей по имени Карен Коллинз. «Пойдем выпьем, Карен», — сказал я, и мы пошли в кафе. Было часов девять вечера.

Сидя в кафе, мы вдруг увидели, что по бульвару Монпарнас идет толпа в карнавальных костюмах.

— Что это? — спросил я.

— Сегодня вечером будет Bal des Artistes, — сказал кто-то, сидевший рядом с нами.

Нам объяснили, что Школа изящных искусств ежегодно устраивает бал с вечера до утра для своих выпускников, студентов и вообще для всех, кто имел к ней какое-то отношение: самых разных людей; тут и художники, и молодежь, и выпускники, которым пошел уже пятый или шестой десяток.

Когда эта компания в фантастических костюмах увидела нас — двух, в сущности, подростков, приличную девушку из Канзаса и приличного молодого человека из Балтимора, — то, наверно, интуиция шепнула: «Эти ребятишки — из наших, надо прихватить их с собой». Они были само радушие и доброжелательность. Веселились, забавляясь нами как игрушками. Изображали, будто разговаривают по-английски, хотя, разумеется, английского не знали. Просто подхватили нас под руки и потащили с собой. В то время я очень плохо знал французский, но эти люди уволокли нас с Карен и привели в какой-то огромный манеж, напоминавший Гран-Пале.

Мы оказались там часов в десять-одиннадцать вечера и пробыли в этой компании, должно быть, до восьми утра. Художники из Школы изящных искусств слыли настоящими буянами, так что в определенный момент пришли жандармы и заперли двери. Власти руководствовались незамысловатой логикой: боялись, что художники начнут носиться по всему Парижу и чудить напропалую. Двери оставались на запоре как минимум до рассвета; когда же бал закончился, на парижских улицах состоялся грандиозный парад. Так я прошел посвящение в жизнь парижской богемы. Посвящение по высшему разряду.

Прежде всего нам понадобились костюмы. Манеж был специально разгорожен так, чтобы в центре оставалась большая площадка, а по бокам появились просторные залы, где каждая студия устраивала свою пирушку с собственным вином и закусками — по большей части хлебом, сыром и фруктами. Время от времени разные компании выходили из залов и собирались на центральной площадке, чтобы предаваться разнообразным коллективным затеям. Но меня первым делом отвели на пирушку в одну из студий, где раздели догола, выкрасили красной краской с макушки до пят и выдали лоскут марли в качестве набедренной повязки. Лоскут был малюсенький, но я обвязался им как сумел. То же самое, только в другой студии, проделали с Карен. Мы вышли из студий все красные. В таком размалеванном виде и «костюмах» мы оставались до утра.

Весь вечер устраивались какие-то мероприятия, запланированные заранее: конкурсы на лучший мужской костюм, отдельные конкурсы для женщин. Также полагалось избрать короля бала и королеву бала. Их выбирало жюри из художников-старейшин. Публика с живейшим энтузиазмом приветствовала всех победителей.

В промежутках между «публичными» мероприятиями можно было побродить в толпе на открытой площадке или укрываться в студиях, чтобы немного перевести дух и подкрепить-ся. У каждой группы и курса Школы изящных искусств была своя студия, полагалось почти все время проводить в своем зале. Для нас с Карен эти люди, хотя судьба только что забросила нас в их компанию, сделались друзьями и спутниками на весь вечер.

Бал был совершенно безумный: многие разгуливали нагишом, толпы все время перетекали с центральной площадки в студии и обратно. Каждое мероприятие непременно заканчивалось этаким парадом-алле. Победители, на которых пал выбор жюри, в том числе король и королева, садились на верблюда — живого, настоящего! — и торжественно совершали круг по залу, посылая воздушные поцелуи публике, приветствуя жестами примерно восемь сотен своих восторженных поклонников.

Всю ночь играл маленький, очень энергичный ансамбль. В основном исполнялся (собственно, ничего другого я и не запомнил) «Торжественный марш» из «Аиды» Верди. Помню, что в ансамбле были кларнет, тромбон, скрипка и ударная установка. Должно быть, на протяжении вечера музыканты сменялись, потому что музыка никогда не прерывалась. Нечто похожее я увидел много лет спустя, когда оказался на юге Индии в городе Чарутарути и присутствовал на представлении театра катхакали (так называется одна из индийских традиций танца и театральных представлений), длившемся всю ночь. Там тоже музыка не прерывалась с вечера до рассвета: барабанщики и певцы сменяли друг друга, чтобы звуки никогда не умолкали. А в том манеже, летом 1954-го в Париже, музыка Верди исполнялась торжественно: пожалуй, чуть медленнее, чем принято в оперном театре. Она заполняла собой зал и не прекращалась ни на минуту до восьми утра, пока жандармы не отперли двери снаружи. Праздник завершился уличным шествием. У пересечения бульваров Монпарнас и Распай мы с Карен заметили знакомое здание — наше общежитие — и тихонько ускользнули. Увидев нас в таком виде, консьержка сразу все поняла.

— И откуда же вы идете? — улыбнулась она.

— Мы были на Балу изящных искусств.

— О да, конечно же!

Волосы у меня порыжели, и некоторые думали, что я рыжий от природы, потому что краску ничто не брало. Я оставался рыжим до конца лета. Не знаю, чем нас там вымазали: наверно, каким-то красителем, но очень уж прочным.

Так произошло мое знакомство с Парижем. До конца лета я шлялся по городу, на занятиях почти не появлялся. Париж — самый подходящий город для пеших прогулок. Я знакомился с художниками, писателями и самыми разными путешественниками. Элли Чайлдз, моя соученица по школе французского языка, познакомила меня с Руди Вурлитцером — он тоже был американец и тоже слонялся по Парижу. Впоследствии мы с Руди подружились на всю жизнь. Спустя несколько лет, перебравшись в Нью-Йорк, я первым делом возобновил знакомство с Руди. Позднее мы оба купили дома на острове Кейп-Бретон, а со временем начали вместе работать: Руди написал либретто к двум моим операм — In the Penal Colony («В исправительной колонии») и The Perfect American («Идеальный американец»).

Сколько семян было заронено в то лето шестьдесят лет назад! В середине 70-х я познакомился с младшей сестрой Элли Чайлдз — Люсиндой Чайлдз. Мы с Бобом Уилсоном ходили на выступление ее собственной хореографической труппы в церковь на Вашингтон-сквер, а потом пригласили Люсинду работать с нами над «Эйнштейном на пляже».

Возвращаясь из Парижа, я заехал на несколько дней в Лондон. Как раз тогда в одном лондонском театральном клубе состоялась премьера новой пьесы одного ирландского драматурга, еще мало кому известного. «В ожидании Годо» Сэмюэла Беккета. Я не смог достать билет на спектакль, но фамилию Беккета запомнил, а вскоре после возвращения в Штаты разыскал текст пьесы. Спустя десять лет, когда я вернулся в Париж, чтобы обосноваться там и учиться, я начал писать музыку к пьесам Беккета. В общей сложности я создал музыку к восьми его произведениям. А летом 1954 года лейтмотивом моей парижской жизни было интуитивное убеждение: я должен вернуться сюда, прожить здесь хотя бы несколько лет. Еще тогда в моей голове начали зреть планы, еще до поступления в Джульярд все было решено.

Поначалу я воспринимал события первого вечера в Париже как предзнаменование дальнейших событий, но теперь считаю, что это было нечто более определенное. Настоящая веха, перейденный мной Рубикон. Оглядываясь на прошлое, я прихожу к мысли, что те люди в карнавальных костюмах, проходя мимо по бульвару, разглядели во мне что-то такое, что все остальные заметили лишь впоследствии. Когда они взглянули на меня и сказали: «Он пойдет с нами», — это была, по-моему, не просто случайность, а совершенно четкий знак, что я вступлю на путь художника. Я сброшу с себя одежду, обрету новое обличье. Стану другим человеком. В реальности эта метаморфоза тянулась намного дольше, но со временем действительно произошла. Вернувшись домой в Штаты, я впервые почувствовал, так сказать, «попутный ветер». Должно быть, на деле судьба начала благоволить мне намного раньше. Но теперь я ощутил «ветер в парусах» совершенно отчетливо.

В Балтиморе я увиделся с дядей Вилли.

— Ну как, что надумал? — спросил он.

— Я все равно буду учиться музыке.

Джульярд

Лето 1956 года я, новоиспеченный выпускник Чикагского университета, провел, работая вместе с моим братом Марти у наших дядьев Дэвида и Вилли: мы разгружали фанеру из товарных вагонов для их компании лесоматериалов, которая базировалась в промзоне в центре Балтимора. Работа в «Сентрал Билдинг Ламбер энд Сэплай» стала для меня щадящей увертюрой к труду на сталелитейных заводах: и тут и там работали в основном бедняки-южане, но эта фирма была для нас «семейной», мы автоматически оказывались на особом счету по сравнению с другими чернорабочими.

Осенью я, не мешкая, вернулся в Чикаго. Мне требовалось все обдумать, и я чувствовал, что думаю более раскрепощенно в городе, где прожил несколько лет сам по себе, вдали от родительского влияния. Я записался на несколько курсов философии в университете, но почти все время тратил на планирование своего прорыва в Нью-Йорк.

Я задался целью поступить в Джульярд. Там когда-то учился мой педагог по фортепиано Маркус Раскин, но он мне почти ничего про Джульярд не рассказывал. Я просто выбрал лучшее в Америке музыкальное учебное заведение и решил в него поступить. Не стал заодно подавать документы в другие школы. Не оставил себе никаких вариантов про запас. Подал документы только в одну высшую музыкальную школу — в лучшую, которую сумел найти. Я уже имел диплом одного из лучших университетов и больше не интересовался науками. Собственно, я подыскивал себе учебное заведение, где бы готовили «профессионалов», а Джульярд стопроцентно отвечал этому критерию. Пусть я был еще совсем молод, я железно верил, что достигну того, чего хочу. И все же, когда я мысленно говорил себе: «Поеду в Нью-Йорк», — я не совсем понимал, как это сделать. Я послал запрос по почте и выяснил, когда состоятся прослушивания. В те давние времена полагалось не звонить по телефону, а писать письма и ждать письменного ответа. Я записался на прослушивание. Единственное возможное для меня — прослушивание для флейтистов. В тот момент мне не хотелось показывать в Джульярде свои музыкальные сочинения. Мой ранний двенадцатитоновый период, вдохновленный Альбаном Бергом, уже остался в прошлом. Не потому, что я преуспел в двенадцатитоновой музыке, — по-моему, я в ней не преуспел, да и ее эстетика была мне чужда. Мне казалось, это какой-то разварившийся немецкий экспрессионизм, к тому же слишком абстрактный, чтобы возбуждать мое воображение. Со временем, намного позже, я полюбил музыку Штокхаузена, Ханса Вернера Хенце, Луиджи Ноно, Лучано Берио и даже Пьера Булеза, но в 1957-м я слушал Чарльза Айвза, Роя Харриса, Аарона Копленда, Вирджила Томсона и Уильяма Шумана.

Когда дата моего прослушивания в Джульярде была назначена, я поехал поездом из Чикаго в Балтимор, поговорил с матерью, она предупредила меня о том, что я себя обрекаю на целую жизнь в разъездах и в гостиницах; после чего я поехал автобусом в Нью-Йорк. Как я рассказал выше, на прослушивании ситуация приобрела неожиданный оборот, и в результате я принял план, который мне посоветовали: поучиться годик на отделении дополнительного образования, в классе композиции у Стэнли Вулфа, а весной 1958-го снова прийти на прослушивание — уже по композиции. И тогда, если меня возьмут, осенью я смогу поступить на отделение композиции.

Оставалось решить только одну проблему — мою извечную, финансовую. Я снова отправился на автовокзал на углу Восьмой авеню и 41-й улицы в Манхэттене и купил билет, чтобы вернуться в Балтимор и пойти работать на «Бетлехем Стил».

В пору расцвета «Бетлехем Стил» — в 50-е годы ХХ века — ночное небо над этим заводом в Спарроуз-Пойнте, штат Мэриленд, выглядело величественно. На завод я ездил на машине, поселился у родителей на Кларкс-лейн в районе Парк-Хайтс-бульвар. Двадцать пять лет Бен и Ида пытались вырваться из центра Балтимора и теперь наконец-то обосновались почти что в пригороде. Через Балтимор я не проезжал — направлялся на юго-восток прямо в Спарроуз-Пойнт. Сияние в небе, подсвеченном мартеновскими печами, было видно за добрых пятнадцать миль. На заводе железную руду переплавляли и превращали в толстые стальные заготовки — слябы. Вначале ты видел мерцающую дымку, более блеклую, чем утренняя заря, похожую скорее на закат, который обратился вспять и постепенно разливается белым пламенем по ночному небу.

Я работал по скользящему графику, то есть за трехнедельный цикл успевал поработать в разные смены, то с шести утра до двух пополудни, то с двух пополудни до десяти вечера, то с десяти вечера до шести утра. Ночная смена нравилась мне больше всего. Я одалживал родительскую машину — голубую «симку», в девять вечера выезжал из дома, а минут через сорок впереди начинали виднеться мартеновские печи. Это зрелище неизменно меня восхищало. Воздух распирало от света и энергии. Неважно, какая была погода — ясная или пасмурная. Белое каление разгоряченных мартенов было сильнее любой стихии.

Я хотел устроиться в мартеновский цех, но подвернулась совсем другая работа по соседству. В гвоздильном цеху я стал управлять мостовым краном, который ездил по рельсам, прикрепленным к потолку. Моя работа состояла в том, чтобы подцеплять краном емкости, полные гвоздей, взвешивать их на исполинских весах и доставлять к выходу из цеха, где гвозди расфасовывали и снабжали этикетками. В цеху стояли рядами машины, на которые подавалась стальная проволока. Машины с головокружительной быстротой выделывали гвозди. Шум адский, грязь адская: наверно, именно так выглядит настоящая преисподняя.

Система была сдельная, операторам машин платили в соответствии с количеством произведенной продукции. Итак, операторы старались, чтобы машины не простаивали попусту. Работали тут видавшие виды мужчины в возрасте от тридцати до пятидесяти с лишним, приехавшие в поисках высокой зарплаты в Балтимор из Северной и Южной Каролины, Флориды, Алабамы, Луизианы. Спарроуз-Пойнт был первым центром тяжелой промышленности на их пути на север (если, конечно, они не направлялись в Чикаго). Все они были невероятны сильны и трудолюбивы. Про одного — худого, поджарого, жилистого — говорили, что он родом из Флориды и дрался с аллигаторами. Он был молчун, и я не получил от него подтверждения этих слухов, но поверил. Он и ему подобные могли, не отходя от машины, работать без передышки по восемь часов, всю смену напролет. Другой прославился тем, что строил в холмах Мэриленда небольшой охотничий домик исключительно из материалов, которые брал с завода: досок, проволоки, гвоздей и даже разбитых окон. На заводе он был знаменитостью, считался героем.

Должно быть, эти мужчины изумлялись, глядя на меня: щуплый розовощекий мальчик с едва пробивающимися усами, улыбка до ушей. А почему бы мне не радоваться жизни: зарабатывал я меньше, чем они, зато работа у меня была — не бей лежачего. Время от времени начиналась запарка: я взвешивал и учитывал гвозди, произведенные в цеху. Но с этим делом я управлялся за неполный час. А потом — передышка: иногда два часа подряд сидишь и ждешь, пока емкости снова заполнятся.

Несмотря на мой юный возраст, рабочие обращались со мной очень доброжелательно. Наверно, должность весовщика гарантировала мне приветливое отношение всего цеха. Единственная неприятность случилась со мной в первый день работы, когда я случайно зашел в туалет «для цветных». Меня немедленно, в буквальном смысле вышвырнули, неистово гогоча. Но рабочие не проявили при этом какой-то озлобленности или мстительности, а просто от души посмеялись над моей ошибкой. А я, так или иначе, усвоил урок. В целом я неплохо ладил с рабочими в цеху, хотя они совершенно не походили на тех, с кем я имел дело прежде, — на наемных сотрудников Бена и клиентов его магазина. Добрая половина заводских, должно быть, закончили только начальную школу.

В сельской местности южных штатов очень многие ребята бросали школу и шли работать, едва вступив в трудоспособный возраст. На этом заводе большинство даже не было пролетариями: они приходили прямо с полей и ферм, которые относительно недавно находились на территории Конфедерации. Я смотрел на них с любопытством, и они на меня — с любопытством и дружелюбием. Работали там исключительно мужчины, а состав был очень пестрый: черные, белые, коричневые. Одевались здесь по-простецки. Некоторые отпускали длинные волосы, другие стриглись под бобрик. Меня изумляла автостоянка: полно новехоньких автомобилей, на удивление много огромных «кадиллаков» со всеми прибамбасами — радиоантеннами, кожаными сиденьями, гигантскими «плавниками» сзади. А мне лишь спустя многие годы довелось хотя бы поуправлять «кадиллаком». Когда я писал в Лос-Анджелесе музыку к фильмам, то обычно предпочитал брать напрокат «кадиллак». Бесспорно, мне еще помнилась автостоянка у «Бетлехем Стил». В «кадиллаке» я, как и мои знакомые из тех далеких времен, с легкостью, моментально начинал чувствовать себя успешным человеком: надо же, мне повинуется такая громадная машина.

К счастью, я никогда не чурался попыток зарабатывать на жизнь самым доступным способом, а труд на заводе доставлял мне нескрываемое удовольствие. Оно и к лучшему, потому что зарабатывать на жизнь исключительно исполнением и сочинением музыки, не отвлекаясь на приработки в других сферах, я начал лишь в 1978-м, когда в сорок один год получил заказ на написание «Сатьяграхи» для Нидерландского оперного театра. Как бы то ни было, за все эти годы приработков в сферах, далеких от музыки (примерно двадцать четыре года в общей сложности), я никогда не впадал в уныние. Мой любознательный интерес к жизни был сильнее, чем мое гипотетическое презрение к труду. Итак, если работа на заводе и заставила меня «спуститься с небес на землю», то я это проделал охотно и в еще довольно нежном возрасте.

Отработав пять месяцев на заводе, я скопил тысячу двести долларов. Ида и Бен, уже посвященные в мои планы, ужасались, но даже не пытались меня отговаривать. О финансовой помощи речь тоже не заходила. Как-никак, пока я учился в колледже, они подбрасывали мне денег. А теперь, полагаясь только на себя, я отправился в Нью-Йорк, чтобы всерьез приступить к занятиям музыкой.

Первым моим жильем в Нью-Йорке стала каморка на четвертом этаже таунхауза на углу 88-й улицы и Коламбус-авеню. Ее сдавали за шесть долларов в неделю, из меблировки там были узкая кровать и комод с зеркалом, а с потолка свисала голая лампочка. Обстановка — аскетичнее не сыскать, зато арендная плата подходящая.

Что ж, значит, у меня не будет ни рояля, ни даже пианино, пока не найду почасовую работу и жилище попросторнее. Но можно заниматься в репетиционных Джульярда. Правда, я не был студентом фортепианного отделения и вообще еще не был зачислен, а значит, не мог бронировать инструмент по регулярному графику. Мне приходилось искать свободную репетиционную и заниматься в ней, пока меня не турнет студент, за которым она закреплена. Репетиционных было много, но и студентов — пианистов, певцов и дирижеров — тоже предостаточно. Я усердно работал — совершенствовался в игре на фортепиано, играл упражнения и собственные сочинения, но отыскать свободную репетиционную было нелегко. Поскольку двери в учебном корпусе Джульярда открывались в семь утра, я изобрел свой способ: приходил заранее и садился за первый же свободный инструмент, поскольку на качественные рояли и так претендовали слишком многие. Если мне везло, я примерно три часа занимался бесплатно, часто перебегая в другие репетиционные, когда являлись те, за кем рояли были закреплены по графику. Студенты Джульярда — самые целеустремленные юноши и девушки на свете, и иногда все до одной репетиционные были заняты.

На курс композиции я записался в октябре, с опозданием на месяц, но на отделении дополнительного образования таким мелочам не придавали значения. Одновременно я начал изучать в качестве вольнослушателя курс теории и истории музыки. В Джульярде он называется L&M — Literature and Materials of Music («Музыкальная литература и материалы»). Вольнослушатели допускались на занятия для полноправных студентов, так что я мог заниматься всем, чем захочется. Единственное, у меня не было индивидуального педагога по композиции, поскольку я не был зачислен в Джульярд официально. Точнее, я учился на отделении «для взрослых», которое давало потенциальную возможность поступить в Джульярд даже тем, кто не окончил бакалавриат по музыкальным специальностям.

В конце 50-х еще не было Линкольн-Центра, и Джульярд находился в здании вблизи перекрестка 122-й улицы с Бродвеем[21]. На втором и третьем этажах — кольцо репетиционных комнат, на первом — большая столовая, на самом верху — хореографические классы. И много аудиторий на пятнадцать-двадцать студентов, с большими грифельными досками, на которых уже были начерчены нотные станы. На этих досках было очень легко записывать ноты: преподаватель рассказывал, как устроен, например, альтерированный секстаккорд, и тут же для наглядности писал его на доске.

Поселившись на 88-й улице, я отыскал маленькую закусочную на углу улицы, где вечером можно было взять чашку кофе, усесться за столик и исписывать тетрадки упражнениями по гармонии и моими собственными музыкальными сочинениями. Хозяин и официантки относились ко мне хорошо и не прогоняли: я мог спокойно сидеть и работать.

Как-то вечером я заметил, что пожилой — выглядел он на шестьдесят с лишним — мужчина за другим столиком занят тем же самым: пишет музыку! Когда я приходил в закусочную, он частенько был уже там; когда я уходил, он еще оставался. Не думаю, что он хоть раз обратил на меня внимание: он был целиком сосредоточен на своей собственной работе. Скоро во мне так взыграло любопытство, что я крадучись подошел, заглянул ему через плечо. Он писал фортепианный квинтет (для фортепиано и струнного квартета), и, судя по странице, на которую я взглянул мельком, это было прекрасно продуманное произведение, сработанное «профессионально». Вот самое примечательное из моих нежданных впечатлений: старик — а сочиняет музыку в кофейне, совсем как я.

А вот самый, пожалуй, поразительный аспект этой сцены, осознанный мной лишь спустя много лет: это «несостоявшееся знакомство» ни в малейшей мере не подорвало мою веру в себя. Я не счел, будто этот старик — наглядное предзнаменование моей дальнейшей судьбы. Ничего подобного — такая мысль меня ни на миг не посетила. Я сделал совсем другой вывод: присутствие старика подтверждает, что я все делаю правильно. Вот передо мной образец определенно зрелого композитора, который занимается своим делом в самой неожиданной обстановке. Я так и не выяснил, кто это был. Возможно, в кофейне старик-композитор спасался от шумной сумятицы в своем доме: жена, дети резвятся, гости валят валом. А может, жил, как и я, один, в съемной комнате. Главное, что, увидев его, я не испугался за свое будущее. А, наоборот, восхитился его целеустремленностью, его спокойствием духа. Это окрыляло.

Через специальное кадровое агентство для студентов Джульярда я нашел первую подработку в Нью-Йорке — место грузчика в «Йель Тракинг» на углу 40-й улицы и Двенадцатой авеню, в здании, которое выходило на Гудзон. Теперь компания оттуда съехала, но долгое время, проезжая по Вест-Сайд-хайвэй (в тот период, пока она шла по эстакаде), ты видел самый настоящий грузовик, подвешенный в воздухе перед рекламным щитом с буквами «Йель Тракинг».

Работа была отличная. Я трудился пять дней в неделю с трех пополудни до восьми вечера. Все было организовано очень просто: грузовики стояли в отсеках, каждый грузовик обслуживал свое направление. Меня закрепили за грузовиком, который отправлялся в Орэндж, штат Коннектикут, кого-то другого — за грузовиком на Бостон, третьего — за грузовиком на Стэмфорд.

Мне сказали, что надо пройти инструктаж; на это ушли первые два часа первого рабочего дня, обучал меня грузчик постарше. Я был молод и силен, перетаскивать грузы мне было нетрудно. «Ну, сынок, смотри, как надо, — объяснял наставник. — Вот твой грузовик. Днем начинаешь его загружать, а заполнится кузов — значит, рабочий день закончен». Инструктаж продолжился: «Первым делом учти, большое и тяжелое укладывай вниз. Если уложишь вниз легкое, большие и тяжелые фиговины просто выпихнут тебя из кузова. Штабель ящиков повалится прямо на тебя. Тогда давай бог ноги».

Он понаблюдал, как я ставлю тяжелые ящики один на другой, пока штабель не достиг почти что уровня моей груди.

— Нормально. Вот ты и уложил тяжелое вниз. Ты вроде парень сильный. Держи, — он взял легкий небольшой ящик. — Вон, видишь дальний борт? — указал он вглубь кузова. — Бери его и кидай об борт изо всей силы.

И показал, как это делается. «БАМ-М-М!»

Ящик, отскочив от борта, упал. Украсился вмятиной. А грузчик сказал, спокойно глядя мне в глаза:

— Нам тут всё пофиг.

Таков был инструктаж.

Я никогда не швырял ящики через весь кузов. Меня это почему-то не прикалывало. Я просто загружал грузовик для рейса в Орэндж, штат Коннектикут, и шел домой. Так я зарабатывал на жизнь в первый свой нью-йоркский год.

Друзей-музыкантов я нашел себе в классе композиции Стэнли Вулфа. По-моему, там всех встречали приветливо. Вообще-то, группа была довольно маленькая, и вскоре мы сошлись близко. В классе была горстка серьезных молодых композиторов типа меня, мечтавших об успехе, надеявшихся попасть на отделение композиции Джульярда; но были и дилетанты, в том числе весьма почтенного возраста, желавшие по возможности приобрести навыки для работы над своими сочинениями. Один мужчина — судя по всему, уже пенсионер — интересовался только вальсами. Преподавание было организовано в форме открытых семинаров: студенты приносили свои произведения, чтобы выслушать замечания и советы Вулфа и отзывы однокашников. Меня поразило, что наш преподаватель серьезно относился к всем студенческим работам. «Мастер вальсов» являлся на каждое занятие с новым вальсом и получал дельные и доскональные рекомендации.

Вулф, высокий, узколицый, с черными волосами и черными бровями, был блестящим преподавателем, и к весне, когда было назначено прослушивание на отделении композиции, я успел сочинить около дюжины новых вещей. Композиторы-преподаватели ознакомились с ними. Я испытывал скорее приятное волнение, чем нервозность. Стэнли Вулф уже сообщил мне, что пишу я вполне неплохо. Он проинструктировал меня, как подготовиться к этому прослушиванию, которое фактически представляло собой вступительный экзамен.

Письма о зачислении я ждал дней десять, но когда оно пришло, оказалось, что я не только зачислен в Джульярд, но и получил небольшую стипендию. Это очень воодушевляло: значит, в Джульярде хотят видеть меня среди студентов. Стипендия была особым знаком поощрения: я осознал, что попал в Джульярд не каким-то чудом, а на законных основаниях. С того самого времени я стал получать стипендии, гранты и, к своему легкому удивлению, небольшое пособие от дяди Вилли: он в конце концов сменил гнев на милость и стал присылать примерно двести долларов в месяц, чем меня очень выручал.

К тому времени я выяснил, что переход с отделения дополнительного образования на стандартную учебную программу — довольно необычный шаг, но в тот год я занимался очень усердно и смог хорошо показать себя на отделении композиции. Студентом этого отделения я стал с осеннего семестра 1958 года. После зачисления я не стремился сознательно к магистерской степени, а сосредоточился на более узкой задаче: получить диплом. Для этого было достаточно прослушать только курсы по музыкальным дисциплинам, и за два года я управился.

Моим преподавателем композиции стал Уильям Бергсма. Тут уже не было «групп»: после зачисления на отделение композиции я был вправе заниматься с педагогом индивидуально. В то время Бергсма был еще молод. Он прославился оперой «Жена Мартена Герра», а также оркестровыми и камерными произведениями. У меня сложились хорошие отношения с Бергсмой, и вскоре я начал впитывать все, что мог дать мне Джульярд: слушал курс L&M; учился фортепианной игре в качестве второй специальности; регулярно присутствовал на репетициях оркестра; получил разрешение посещать как вольнослушатель занятия по дирижированию, которые вел Жан Морель, штатный дирижер нью-йоркской Метрополитен-опера и блестящий музыкант.

Бергсма считался многообещающим представителем так называемой американской композиторской школы, к которой также принадлежали Аарон Копленд и Рой Харрис. К тому времени я уже стал тоналистом, поэтому Бергсма был для меня самым подходящим педагогом и весьма меня поощрял. Он показывал мне «хитрости», как он сам их называл. По большей части это были элементарные приемы: как положить нотный лист, чтобы его было легче прочесть, как изучать произведение (взять все листы, разложить на полу, влезть на стул и окинуть все произведение взглядом; тогда ты увидишь весь опус целиком, не придется переворачивать страницы). Я нежно полюбил его за столь серьезный подход. Собственно, вместе с ним я написал свой первый струнный квартет.

Мы вместе решали, что именно мне следует сочинить, и я работал над каким-то одним произведением, пока не доводил его до конца. Затем мы переходили к следующему. Занимаясь у Бергсмы, я каждые три-четыре недели сочинял по одному произведению. Один наш студент, истовый додекафонист, мог потратить целый семестр на работу над двумя страницами. Его чуть не отчислили. В конце учебного года полагалось представить все сочинения на суд композиторского жюри, и в этот момент тебя могли исключить из Джульярда. Но меня-то невозможно было отчислить: я слишком много сочинял. У меня было наивное, но, должно быть, правильное убеждение: если написать достаточно много, количество музыки перейдет в качество.

То, что я сочинял в Джульярде, сильно походило на произведения моих учителей. На рубеже 50–60-х годов композиторам приходилось делать судьбоносный выбор: додекафоническую музыку писать или тональную. Я же сделал этот выбор еще в Чикаго, для меня проблема отпала. Я решил больше не писать додекафоническую музыку, потому что уже ею позанимался. Счел, что уже ею переболел. Теперь меня интересовала музыка Копленда, Харриса, Уильяма Шумана и Томсона. В то время эти очень талантливые композиторы господствовали в американской музыке. Они стали для меня образцом. Их музыка была тональной в том смысле, в каком тональна эстрадная песня. Она содержала мелодии, которые можно спеть. Порой она была красиво оркестрована и содержала неожиданные гармонии, в ней не было рутинных гармонических фраз. Она могла быть полиритмичной и политональной, но всегда сочинялась ради того, чтобы ее слушали и запоминали; а вот слушать и запоминать европейскую додекафоническую музыку было, напротив, очень трудно.

Во времена моего становления эти две школы — американская тональная и европейская додекафоническая — соперничали за господство. Были острые споры, случались раздоры. В итоге, верьте не верьте, в музыкальных школах и академиях европейский стиль победил и продержался намного дольше, чем можно было бы ожидать. В этом стиле писали музыку еще лет десять — двадцать. Доныне некоторые пишут музыку, которую никто не может услышать. Под «никто не может услышать» я подразумеваю, что эта музыка очень трудна для осмысления.

Хотя я был по горло занят своим музыкальным образованием и занимался очень усердно, мне удавалось выкраивать время и на другие занятия. Вскоре я принялся увлеченно исследовать Нью-Йорк. Съехав из комнаты на 88-й улице, кочевал по всему Аппер-Вест-Сайду: снимал жилье то там, то сям, обычно поближе к Джульярду. Вскоре раскошелился на комнату побольше, с маленькой кухонной зоной; обходилась эта комната в двадцать долларов в неделю. Познакомился со своим ровесником, консьержем из дома на Западной 90-й улице, Мишелем Зельцманом, который только что иммигрировал в США из Франции вместе с матерью и (новоиспеченным) отчимом-американцем. В войну Мишель, рыжий и голубоглазый еврейский мальчик, скрывался где-то на юге Франции в католической школе-интернате. Его отчимом стал американский военный, служивший после войны в Париже. Отец Мишеля был депортирован немецкими оккупантами из Парижа и отправлен в лагерь смерти, устроенный для истребления евреев, цыган и прочих «нежелательных элементов». В Нью-Йорке у Мишеля была квартира на цокольном этаже с отдельным входом. Жилье ему предоставлялось бесплатно в обмен на то, что он выносил мусор и следил, чтобы в подъезд не заходил кто попало.

Мы моментально подружились. Мишель на момент нашего знакомства учился в Колумбийском университете. У него были актерские способности, он любил литературу. От рождения благоговел перед культурой, историей и искусством: стопроцентно европейский подход. Он сразу взялся учить меня французскому, и спустя семь лет, отправившись учиться в Париж, я уже нормально владел разговорным языком. Это он познакомил меня с творчеством Луи-Фердинанда Селина и Жана Жене. Их французский настолько изобилует арготизмами, что я так и не осилил их книги в оригинале. Помимо французского языка и литературы, мы с Мишелем вместе открывали для себя самые разные вещи: езду на мотоцикле, учителей йоги, вегетарианство, все, хоть как-то связанное с Индией или с музыкой; мы обзавелись кучей новых друзей среди музыкантов, актеров, писателей и художников. Одно время Мишель работал в «Френч Кейбл Компани» на Уолл-стрит. Работал он по ночам, и не счесть, сколько раз мы вечерами шатались по Нижнему Манхэттену перед тем, как в полночь Мишель заступал на работу.

Мишель был неотъемлемой частью моей жизни с 1957 года, когда я переехал в Нью-Йорк, вплоть до моего отъезда в Париж в 1964-м. Когда я рассказываю обо всем, чем занимался в тот период, мне вспоминается, что рядом всегда был Мишель. Пока меня не было в Нью-Йорке (в 1964–1967-м я жил в Париже и путешествовал по Индии), Мишель перебрался в Балтимор, работал там ассистентом у моего кузена Стива, молодого врача, который проводил исследования на мозге рыб. Спустя какое-то время Мишель решил стать медбратом и пошел учиться. Лишь спустя много лет я узнал, что Мишель получил медицинское образование отчасти благодаря организации, с которой в первые послевоенные годы сотрудничала моя мама. Организация помогала устроиться в США семьям иммигрантов, преимущественно евреям-беженцам. Она предоставляла их детям стипендии для университетского образования. Мишель и его семья иммигрировали в США не в тот период, когда Ида работала в этой организации, а несколько позднее. Ида никогда не говорила мне, что там работала, но моя сестра Шеппи была в курсе: она-то и рассказала мне про это связующее звено. Только узнав об этом, я припомнил, что Ида часто расспрашивала меня о Мишеле, интересовалась всеми новостями о его житье-бытье.

Мишель получил диплом и до конца жизни проработал медбратом в детском онкологическом отделении в больнице Джонса Хопкинса. Ухаживал за детьми, которые болели раком.

Как-то я спросил его:

— Мишель, у тебя такой большой стаж, почему бы тебе не стать врачом?

— Ну-у, если я стану врачом, то не смогу работать с детьми, — ответил он.

Он не стремился сделаться врачом: ему было важно другое.

— Каково там работать? — спрашивал я у него. — Наверно, ты все время теряешь детей.

— Да, теряю, постоянно, и это очень, очень тяжело.

Мы с Мишелем были знакомы пятьдесят лет, и его жизнь, а также его недавняя смерть произвели на меня сильнейшее впечатление. На восьмом десятке Мишель сам заболел раком. Болел долго, несколько раз подвергался химиотерапии, а это может сильно ослабить организм. Но каждый раз, набравшись сил, он возвращался в больницу уже в качестве сотрудника и снова занимался детьми. Трудился, пока вообще мог передвигать ноги. За всю жизнь мне встретилось очень мало людей, которых можно поставить в один ряд с Мишелем: это был просветленный ум, человек, способный к неутомимому, деятельному состраданию.

Вскоре после знакомства с Мишелем я стал смелее выбирать себе жилье. Покинул Аппер-Вест-Сайд, и в следующие несколько лет мне довелось пожить во всех уголках Манхэттена. Я даже работал консьержем, по примеру Мишеля, в многоквартирном доме на одной из Восточных 60-х улиц, вблизи Центрального парка и Зоопарка. На рубеже 50–60-х годов ситуация была не чета нынешней: арендная плата была низкая, спектр предложений на рынке аренды — широчайший, какой район Нью-Йорка ни возьми. Квартира обходилась дешево, проезд на метро — тоже. Когда я только приехал в Нью-Йорк, жетон на метро стоил пятнадцать центов — как и ломоть пиццы. Пожалуй, только нью-йоркцам известен трюизм, что поездка в метро и ломоть пиццы всегда стоят одинаково. Либо их цены играют в догонялки, и закрадывается подозрение, что по каким-то закулисным причинам эти две главные статьи в бюджете нью-йоркца неразрывно связаны: ценовой сговор, так сказать. Жизнь в Нью-Йорке изобилует такими диковинными фактами, в этом городе бесконечно интересно.

Сегодня молодому музыканту или танцовщику намного труднее найти работу и доступное по цене жилье. В те времена легко было найти даже почасовую и нерегулярную работу. Я вполне неплохо перебивался, работая всего лишь двадцать — двадцать пять часов в неделю: то есть три полных дня или пять дней по полдня. Даже в конце 60-х, когда я вернулся в Нью-Йорк, пожив в Париже и в Индии — даже почти до конца 70-х — я мог содержать семью, работая не больше трех-четырех дней в неделю.

Итак, жилье обходилось дешевле, найти работу было проще. Вдобавок на рубеже 50–60-х Нью-Йорк был значительно спокойнее, чем в позднейшие времена. Летом мы с друзьями под вечер обычно шли пешком по Сентрал-Парк-Вест от 110-й улицы до Таймс-сквер, обедали за полтора доллара в стейкхаузе «У Тэда» на 42-й улице, шли в кино (билет стоил доллар двадцать пять центов), а потом неспешно брели обратно по Сентрал-Парк-Вест от начала до конца. Если ночью было жарко (учтите, эпоха кондиционеров тогда еще не наступила), некоторые располагались на ночлег в парке.

Мое последнее съемное жилье в Аппер-Вест-Сайде располагалось на 96-й улице: я снял там одну квартиру, потом переехал в другую. Выкладывал за аренду аж шестьдесят девять долла-ров в месяц, а потом и все сто двадцать пять; поэтому я созрел для перемен. Что ж, перемена действительно наступила, гигантская: я перебрался в Нижний Манхэттен, на Фронт-стрит, в дом в одном квартале от Рыбного рынка на Фултон-стрит. Это было уже в 1959-м, на заре периода, когда художники и некоторые музыканты взялись перестраивать промышленные помещения-лофты в пространства, которые одновременно служили жилищами и студиями. Я обосновался на третьем этаже в здании, примыкавшем сзади к рыбному ресторану «Слоппи Луи» на Саут-стрит. Рынок и ресторан распространяли вокруг въедливый запах рыбы — свежей, соленой и жареной. Кажется, Рыбный рынок работал круглосуточно и без выходных. Насколько помню, он никогда не закрывался полностью, хотя днем торговля иногда шла вяло.

Мой первый лофт представлял собой неотапливаемую квадратную комнату, огромную по сравнению с моими прежними съемными квартирами. Имелись уборная и раковина с краном, вода была только холодная. Соседи и друзья (в здании жили сплошь художники) научили меня бытовым хитростям. Для начала я освоил, как управляться с печью-буржуйкой: установил ее на чугунной плите у окна, дымоход вывел через форточку. В этих кварталах дрова можно было отыскать без труда, в любом объеме. Я топил печку почти исключительно деревянными поддонами, которые использовались при транспортировке различных материалов, промтоваров, а иногда и рыбы. Ненужные поддоны просто выбрасывались на тротуар. Выходишь на промысел с молотком и пилой и меньше чем через час возвращаешься с охапками разломанных дощечек. Правда, дровами мы топили, только когда не было угля. В нашем здании была пустая шахта лифта. Я и еще несколько соседей скинулись, заказали полтонны битуминозного угля и сами его разгрузили — перекидали прямо в шахту. Из шахты мы таскали уголь в свои лофты, одно ведро враз.

Я научился набивать печку углем так, чтобы он горел восемь-десять часов подряд и его даже не приходилось бы ворошить. Вот как это делалось: сначала сооружаешь добротный фундамент из древесного угля. На нем выкладываешь каменный уголь в форме полупирамиды во всю высоту печки. Тогда каменный уголь, сгорая, будет соскальзывать вниз, на слой древесного. В этот момент следует закрыть все заслонки и отверстия, через которые в печь поступает воздух. Печки не были абсолютно герметичными — не чета красивым вермонтским печкам, которые можно купить сегодня, но все же без широких щелей. Я всегда держал на печке ведро с водой: она нагревалась, я ей умывался и мыл посуду. Правильно растопленная печка могла гореть всю ночь. Утром я убирал золу и подкладывал уголь. Частенько печь топилась целую неделю подряд: огонь гасили только для того, чтобы выгрести всю золу и затопить сызнова. Если требовалась очень горячая вода, ты просто открывал вентиляционное отверстие под передней дверцей и отодвигал заслонку на трубе дымохода, и минут через двадцать-тридцать печь накалялась докрасна. Я иногда раскалял ее напоказ гостям — просто чтобы пощеголять.

Раздобыть печку было несложно. В Нижнем Манхэттене было много хозяйственных магазинов, где печки стояли прямо на тротуаре перед входом и стоили сорок-пятьдесят долларов. А еще можно было заглянуть в магазин сантехники «У Ли-Сэма» на углу 17-й улицы и Седьмой авеню. Там на тротуаре всегда стояло несколько печек. У печного отопления был только один минус: мы использовали не антрацит, а битуминозный уголь, и по лофтам рассеивалась мелкая, но очень прилипчивая угольная пыль. Спустя несколько лет в Париже я снова обзавелся печью. Разумеется, к тому времени я сделался настоящим высококвалифицированным истопником, и мне очень нравился твердый антрацит, который доставляли в наше atelier огромными мешками. Антрацит горит намного чище, но управиться с ним не очень легко, а разжечь его — еще труднее.

За лофт на Фронт-стрит с меня брали тридцать долларов в месяц. Вскоре я обнаружил, что художники, остальные жильцы, сердиты на меня, потому что платят всего по двадцать пять. Они были уверены, что арендодатель, пользуясь моей неискушенностью, выставил мне завышенную цену и теперь под этим предлогом повысит плату для всех. Но, по-моему, этого так и не случилось. Я ежемесячно вносил арендную плату на счет какой-то «Стерлинг-Риэл-Эстейт» в Лонг-Айленд-Сити. Просто посылал им тридцать долларов денежным переводом. Насколько помню, я даже не подписывал договор аренды.

Кроме меня, там жили одни художники. Я близко подружился с живописцем из Лондона Джоном Раусоном, который был всего на несколько лет старше меня. Именно Джон в основном обучал меня тонкостям жизни в лофте, какой она была в нашей среде в конце 50-х. Это он научил меня укладывать уголь в печку. Джон сам себе крутил папиросы, и я тоже этому научился. Он научил меня читать «И-Цзин». Он был невысокий, стройный, носил очки с толстыми стеклами. Говорил он редко, причем с акцентом лондонского кокни, звучавшим очень эффектно. Его суждения о живописи, политике, поэзии и женщинах были четкими и меткими, хотя порой чересчур суровыми. Джон прохладно отнесся к тому, что мы с Мишелем в то время сблизились с Йоги Витальдасом, учителем йоги. Что касается интереса Джона к «И-Цзин», то, насколько я понимаю, его привлекала не столько китайская философия (хотя в ней он тоже кое-что смыслил), сколько тот факт, что композитор Джон Кейдж разработал метод сочинения музыки на основе этой книги. Раусон был прекрасный, просто прекрасный художник. Писал в стиле квазиреализма: натюрморты и пейзажи.

Джон Раусон был, несомненно, глубокой натурой. Знал, каково быть художником и существовать, не имея денег. Периодически устраивался на работу в табачную лавку недалеко от Уолл-стрит, потому что там ему полагался бесплатный табак из прорванных упаковок. Отработав несколько недель или месяц, скопив немного денег, отложенных из зарплаты, он увольнялся и возвращался к живописи. Не припомню, чтобы он продал хоть одну свою картину. Его детство, как и детство Мишеля, прервала война. Джона эвакуировали из Лондона, чтобы спасти от бомбежек, которые обрушились на город. Насколько я понимаю, он скучал по Лондону, но не по бомбам.

В конце концов Мишель и Джон близко познакомились. Нас троих объединяла колоссальная жажда: мы хотели видеть новые картины, новые хореографические и театральные постановки. Мы бродили по Ист-Вилледж и Нижнему Манхэттену, выискивая новые, необычные и самые свежие творческие эксперименты. Помню, как в 1961-м или в 1962-м я ходил с Джоном на «Магазинные дни» Класа Олденбурга — в квартиру с планировкой «паровозиком» на втором этаже, где-то на Восточной 2-й улице. В каждой комнате (а комнаты располагались чередой, точно вагоны поезда) был отдельный хэппенинг, или инсталляция, или то и другое сразу. Где-нибудь ты обнаруживал длинноногую девушку в сетчатых чулках, которая дарила посетителям зефир и свои объятия. Посетители блуждали по комнатам свободно и беспечно. Либо ты забредал в комнату, уставленную зеркалами, где горели фонари и свечи. Такова была заря хэппенингов. Я обожал все с ними связанное: чем чудесатее, тем лучше. И, надо сказать, сегодня мое отношение совершенно не изменилось. Мне нравятся все разновидности изобразительного и исполнительского искусства, но больше всего я обожаю искусство первой свежести, а не какие-то разогретые остатки.

Джон очень любил музыку и заявлял, что просто обязан слушать все мои сочинения. Мы оба переехали с Фронт-стрит. Он поселился в Хеллз-Китчен, я — в Чайнатауне. Я приходил к нему в квартиру без горячей воды. Он варил крепкий кофе из зерен, которые молол вручную, а я ставил ему очередную кассету со своими новыми вещами. Он поглядывал на меня сквозь толстые линзы очков, словно бы улыбаясь одними глазами, и молча кивал. Иногда мы слушали Эллиота Картера и ранние записи Сесила Тэйлора.

Порой нам составлял компанию Мишель, но часто заходили и весьма странные гости: например, Роланд и его подруга Дженнифер. Это была необыкновенная парочка. Он был брюнет, писаный красавец, косил на правый глаз. Одевался элегантно: обычно ходил в костюме, сорочке и добротных туфлях. Дженнифер была эффектная молодая женщина, из тех красавиц, которые хороши в любую минуту и всю жизнь. Понятия не имею, кто они были такие, чем занимались. Они почти всегда молчали. Я видел их в квартире Джона, иногда — на своих концертах. Казалось, в нашу жизнь их забрасывает какая-то штормовая волна. Или они были снежинками, отбившимися от вьюги, которой мы умудрились не заметить. Впоследствии, в разные времена, я иногда вспоминал их, но с осени 1964-го, после отъезда в Париж, так больше и не видел.

Вернемся в начало 60-х: именно тогда я впервые побывал вместе с Джоном и Мишелем в лофте Йоко Оно на Чэмберс-стрит. В те времена Йоко представляла некоторые из самых первых перформансов, увиденных нью-йоркцами. Мы, как и горстка других зрителей, присутствовали на нескольких основополагающих перформансах Ла Монте Янга — довольно ранних. В одном использовались маятник, фломастер и кусок мела. Этот перформанс трудно описать словами: просто Ла Монте несколько часов чертил на полу, белым мелом, толстую линию в соответствии с отметками, которые оставлял фломастер, прикрепленный к маятнику. Естественно, это зрелище либо раздражало, либо завораживало, в зависимости от вашего отношения к таким штукам. Меня оно завораживало.

Другой перформанс назывался Feeding the Piano[22] («Кормление рояля»). В комнате стоял рояль. Ла Монте приходил, ставил у рояля ведро воды, клал охапку сена, а затем шел к зрителям — их собиралось совсем мало — и усаживался среди них. Так мы сидели в компании рояля, воды и сена, и спустя какое-то время Ла Монте, решив, что рояль утолил голод и жажду, забирал ведро и сено и уходил.

Но это еще не все, чем занимался Ла Монте. Его музыка представляла собой непрерывный, низкий, тихий тон, рокочущий на нижнем пределе, доступном для человеческого слуха. Позднее он учился индийской вокальной музыке у индийского наставника Пранатха. Недавно я побывал в его «Доме Сна» — находится он на Чёрч-стрит у пересечения с Кэнэл-стрит в Нью-Йорке — на дневном воскресном концерте. Маленький лофт был битком набит молодежью. По звуку чувствуется, что Ла Монте стал старше, но все равно играет он замечательно.

У Джона Раусона был обычай: каждый свой день рождения писать автопортрет.

— Сколько еще лет ты будешь так делать? — спросил я его однажды.

— Не очень долго, — сказал он. — Потому что до тридцати одного года не доживу.

«Странная фраза, но он же это не всерьез», — подумал я. Мне не показалось, будто он хочет меня попугать. Откуда вдруг такое предчувствие? Он выглядит совершенно здоровым, никаких неизлечимых болезней у него нет, настроение прекрасное. И вот спустя несколько лет, когда я жил в Париже, Джон и Мишель поехали путешествовать через всю Америку, вдвоем на одном мотоцикле. Однажды, едва они заселились в какой-то мотель, чтобы переночевать, Джон сказал: «Немножко покатаюсь».

Мишель позвонил мне по телефону в Париж.

— Джон только что умер, — сказал он.

— Что стряслось?

— Мы сейчас в Вайоминге, он сел на мотоцикл, поехал не очень быстро, вообще-то даже медленно, и тут мотоцикл опрокинулся, и Джон умер.

— Что случилось: он на что-то наехал?

— Нет, мотоцикл просто опрокинулся.

— Джон был в шлеме?

— Да.

— От чего он умер?

— Непонятно. Ехал на мотоцикле, мотоцикл опрокинулся, и он умер.

Это случилось в пятидесяти или шестидесяти футах от мотеля, прямо на глазах у Мишеля. В тот день Джону исполнилось тридцать лет.

Вскоре произошло еще кое-что странное. Мне позвонил из Лондона актер Дэвид Уорриллоу, член труппы, созданной нами в Париже; позднее, в Нью-Йорке, мы нарекли ее Mabou Mines Theatre Company («Театральная компания Мабу Майнс»). Тогда я только что обосновался в Нью-Йорке по новой, после жизни в Париже и Индии.

Оказалось, что в Лондоне Дэвид общался с каким-то медиумом или ясновидящим. Он такими вещами увлекался, я же не придавал им особого значения. Как бы то ни было, Дэвид сказал, что его английский друг-медиум хочет мне кое-что передать от художника, которого я знал. Я сказал Дэвиду, что действительно дружил с одним художником, который недавно умер.

Я уверен, что Дэвид никогда в жизни не встречался с Джоном. Дэвида я знал по Парижу, Джона — по Нью-Йорку. В общем, Джон просил передать мне, что присутствовал на моих недавних концертах и хочет поделиться со мной мнением об этой музыке.

Я счел, что для меня на этом разговор окончен. Я сказал Дэвиду, что хочу кое-что сообщить Джону, а Дэвид пусть окажет мне любезность передать это через медиума. И попросил передать, что мне совершенно неинтересно разговаривать с мертвецами. Все разговоры придется отложить на будущее, до нашей возможной встречи. После этого ни медиум, ни Джон не подавали мне никаких весточек.

Помимо Джона, в здании на Фронт-стрит было много других художников. Я очень сдружился с Марком ди Суверо, который занимал помещение на четвертом этаже, прямо надо мной. Познакомились мы вскоре после того, как я там поселился. Как-то днем я сидел и работал и вдруг услышал на лестнице громкое бряцание, которое приближалось снизу. Выглянув в дверь, я увидел жилистого молодого человека с всклокоченной рыжеватой бородой, который сидел в инвалидной коляске. Двое парней несли его наверх. Он был очень рад знакомству со мной, и я пригласил его выпить кофе. Оказалось, он скульптор и недавно стал калекой, получив травму при падении в пустую шахту лифта. Конечно, ему пришлось сбавить темп работы, но он вовсе не собирался бросать искусство. Он страшно обрадовался, что этажом ниже живет музыкант и композитор, и мы чудесно проводили время вместе. Возвращаясь домой, он часто заглядывал ко мне, мы разговаривали, иногда слушали музыку. Так завязалась дружба, которая продолжается доныне.

Марк выписался из больницы совсем недавно. Сверху слышался шум: прямо над моей головой шла какая-то весьма напряженная работа. Однако, пока Марк не пригласил меня в свой лофт, я не знал, чего ожидать. Как-никак, он передвигался в инвалидной коляске: что ему, собственно, по силам? И вот я увидел несколько гигантских, дерзких произведений: свободно стоящие скульптуры из громадных деревянных брусков. Массивные железные цепи, которыми они были обмотаны, придавали им дополнительный смысл. Я обомлел, кажется, чуть не лишился чувств. Работы были очень сильные, абстрактные, почти неимоверные; они еле помещались в мастерской, хотя она была раза в два просторнее моей комнаты. Марк, сидя в инвалидной коляске, улыбался от уха до уха. Увидев мое изумление, он радовался, как никогда.

Я узнал, что он готовится к большой выставке в деловом центре Манхэттена — в «Грин Галлери» Дика Беллами. В то время Дик Беллами тоже был молод. Это был стройный мужчина, который говорил вполголоса и славился своим прекрасным чутьем на молодых художников и новаторские работы. Я познакомился с ним лишь почти десять лет спустя, будучи ассистентом в мастерской Ричарда Серры; Беллами одним из первых заметил и высоко оценил творчество Ричарда. В общем, тогда, через неделю, я пошел на вернисаж к Марку и снова испытал потрясение.

Но лишь в 1977 году мы с Марком наконец-то поработали совместно: я писал музыку для фильма Франсуа де Мениля и Барбары Роуз о Марке и его скульптурах. В фильме прослеживается ход его работы над несколькими крупноформатными уличными скульптурами, а мне заказали музыку к каждой работе, показанной в фильме. В итоге это превратилось в одну из моих ранних грамзаписей под названием North Star («Полярная звезда»; одна из работ, показанных в фильме, первоначально так и называлась). Но все это случилось лет через двадцать после моего знакомства с Марком. Когда фильм вышел, мою музыку издали на виниловых пластинках и кассетах, и Марк говорил мне, что с особым удовольствием слушал ее в наушниках, когда, сидя в кабине крана, работал над новой скульптурой.

Прожив около года на Фронт-стрит, я перебрался в небольшой дом на Парк-стрит в Чайнатауне. Всего того квартала на Фронт-стрит больше нет: его поглотил парк, разбитый напротив Гробниц (этим ласковым прозвищем нью-йоркцы окре-стили центр предварительного заключения около Уголовного суда). Но на рубеже 50–60-х, когда парка и в проекте не было, близ Рыбного рынка жили самые разные художники. По слухам, там были лофты у Джаспера Джонса и Сая Твомбли, но их я никогда не встречал в округе. Недавно я прочел, что Боб Раушенберг в середине 50-х, после учебы в колледже Блэк-Маунтин, тоже жил на Фронт-стрит. Я-то познакомился с ним спустя много лет, когда он жил на Лафайет-стрит чуть севернее Хьюстон-стрит. К тому времени (учтите, это было намного позднее, в середине 80-х) я обосновался в том же районе, на Второй авеню, Роберт Мэпплторп жил на Грейт-Джонс-стрит, Чак Клоуз — на Бонд-стрит, Роберт Фрэнк и Джун Лиф — на Бликер-стрит, а Джаспер — в «Банке» на Хьюстон-стрит.

Очень скоро — уже в 1960-м — я перенял образ жизни моих знакомых художников. Вращаясь в их среде, я приобрел массу познаний об изобразительном искусстве, перформансах, музыке, хореографии и театре, а позднее именно в эту среду окунулся вновь, вернувшись весной 1967-го из Парижа.

Строго говоря, я познакомился с художественной средой еще несколькими годами раньше, когда еще учился в Чикаго, а на лето приезжал в Балтимор. Тогда в центре Балтимора жил молодой художник Боб Дженз со своей женой Фэй. Я познакомился с ними через молодого поэта Билла Салливена из клуба «Фаланга». Дженз был американец, но родился в Белфасте. Предполагаю, что свои познания он приобрел в основном самоучкой, но умел очень красноречиво говорить о картинах: их композиции, содержании и истории. Он до сих пор занимается живописью, живет в Нью-Йорке.

На момент нашего знакомства мне было всего пятнадцать; Боб старше меня, кажется, года на четыре. Он регулярно ездил в Вашингтон, до которого от Балтимора всего сорок миль, а я частенько увязывался вместе с ним. Боб договаривался, чтобы кто-нибудь довез нас на машине, либо мы садились на автобус. Так или иначе, через час мы оказывались на месте. Направлялись мы в Собрание Филлипса, размещенное в большом частном особняке близ Дюпон-Сёркл. Неподалеку находится Галерея Фрира — отделение Смитсоновского музея, где хранятся преимущественно произведения традиционной китайской и японской живописи. О восточной живописи в Фрире Дженз тоже мог говорить очень красноречиво, но больше всего нас манили полотна из Собрания Филлипса. Дункан Филлипс собирал личную коллекцию всю жизнь, и получился весьма примечательный набор произведений его современников: от импрессионистов и раннего Пикассо до американских художников-новаторов 50–60-х годов. Целый зал швейцарца Пауля Клее, американское искусство представляют в том числе Мильтон Эвери, Артур Дав и Джорджия O’Киф. Я ими всеми восторгался. В собрании также были прекрасно представлены мои любимые художники: Моррис Луис (известный нам как «вашингтонский живописец»), Кеннет Нолан и Марк Ротко.

Ротко стал для меня откровением. Три его отличные работы висели в одном из маленьких залов Собрания Филлипса. Они не похожи на те полотна в темных тонах, которые он написал впоследствии для Часовни Ротко в Хьюстоне. Тут были огромные аморфные квадраты, один над другим; на каждом холсте — всего два квадрата, написанные теплыми оттенками оранжевого и красного. Возникало ощущение, будто картина состоит из живой трепещущей плоти. Я мог подолгу сидеть (и сидел) перед этими картинами, окунаясь в их мощь и мудрость.

В Балтиморе и Вашингтоне было нелегко посмотреть работы других молодых американцев: Джексона Поллока, Виллема де Кунинга, Франца Клайна. Вживую, в натуральную величину, а не на репродукциях я увидел их произведения только в 1957-м, не раньше, после переезда в Нью-Йорк. Правда, в Собрании Филлипса было несколько маленьких картин Клайна, но они были не так хороши, как его динамичные работы крупного формата, увиденные мной впоследствии.

Дженз знал творчество этих молодых художников (всех их уже называли абстрактными экспрессионистами) и постарался познакомить меня с ними хотя бы по каталогам и репродукциям в художественных альбомах. Они меня околдовали. Дженз, сам талантливый и тонко чувствующий художник, попробовал и сам заняться живописью действия[23]. Брал большой рулон коричневой оберточной бумаги, отрезал от него лист размером шесть футов на четыре, стелил на пол в мастерской, обмазывался красной краской, ложился на бумагу и, перекатываясь с бока на бок, получал отчетливый оттиск своей фигуры.

Примерно тогда же до газеты «Балтимор Сан» дошел слух о революционной живописной технике Поллока — о том, как он разбрызгивает масляные краски по холсту или выдавливает их. Штатный художественный критик газеты, как и многие его современники, испытал шок и негодование, сочтя, что «Искусству с большой буквы» вновь нанесена пощечина. Он отправился в балтиморский зоопарк и каким-то образом добился разрешения поработать с одним шимпанзе из обезьянника. Получив в свое распоряжение большой холст и тюбики, шимпанзе не замедлил выдавить краски на полотно. Фотографию его творения разместили на первой полосе и снабдили заголовком (кажется, наподобие «Наш балтиморский Джексон Поллок жив-здоров — это шимпанзе из нашего зоопарка»). Подобные выходки, особенно в среде любителей искусства, происходили по всей стране. Правда, обычно они ограничивались утверждениями типа: «Моя двухлетняя дочурка — и то лучше нарисует».

Я побежал в мастерскую Дженза, чтобы показать ему эти очередные нападки на абстрактное искусство, да еще и на первой полосе газеты моего родного города. Дженз некоторое время рассматривал фото на газетной странице. А потом спокойным, небрежным тоном заявил: «Обезьяна попалась не самая талантливая, вот в чем беда с этими картинами». Его шутка меня успокоила.

Долгое время я был ярым поклонником этих абстрактных экспрессионистов. Однако зимой 1959/1960-го в МоМА состоялась выставка «16 американцев», которая заставила меня вновь пересмотреть вопрос о пределах творчества в современном изобразительном искусстве. Там были работы, например, Джаспера Джонса, Боба Раушенберга, Фрэнка Стеллы и Луизы Невельсон: длинный, блистательный список художников. Увидев на этой выставке картины Стеллы, я вначале испытал глубокий шок. Как-никак, моя голова все еще была переполнена Поллоком и Де Кунингом. Но в следующую же минуту меня осенило: в мире изобразительного искусства перемены происходят намного быстрее, чем это возможно в мире музыки. Художественный мир преклонялся перед новаторством и новыми идеями, но в мире музыки, намного более консервативном, новые идеи не давали тебе никакого престижа. В этот миг я почувствовал, что вырвался на свободу. Музыкальные круги все еще были зациклены на «новой музыке» полувековой давности. Собственно, авторы важнейших произведений «новой музыки» — Шёнберг, Берг, Веберн — запросто годились мне в деды.

Правда, в мире современного мне джаза были подлинные примеры перемен и динамичного развития в двух направлениях. Первое направление: энергичные, выдающиеся одаренные джазмены (тут я упомяну лишь двоих — Чарли Паркера и Бада Пауэлла), которых можно сопоставить с абстрактными экспрессионистами в живописи. Они играли глубоко-экспрессивную и пылко-энергичную музыку, причем в очень быстром темпе. Второе направление — новый «кул джаз», который мы начали слушать в конце 50-х в исполнении Майлза Дэвиса, Джерри Маллигана, Боба Брукмейера и Чета Бейкера. Эта музыка была столь же сложна, но в эстетическом плане — совершенно иная: иногда более задумчивая и «расслабленная», и обязательно более отрешенная. С другой стороны, Орнетт Коулмен, музыкант более молодого поколения, оперировал более абстрактным языком гармонии, чем большинство джазистов, и все же сохранял в своей музыке «драйв», так что ты чувствовал, что ее корни — в блюзе и современном джазе. В этом смысле Коулмен был радикальнее всех.

В экспериментальной музыке Джон Кейдж, наряду с Мортоном Фелдманом, Кристианом Вольфом и Эрлом Брауном, предлагал слушателю музыку, которая тоже была скорее сдержанной в эмоциональном плане; она основывалась на иных принципах, чем додекафоническая школа Булеза, Штокхаузена и Берио. Позднее я близко познакомился с Джоном и его друзьями-музыкантами, но это произошло лишь в конце 60-х.

Итак, за вычетом этих двух направлений в музыке, именно художественный мир поощрил меня работать по обновленным правилам. Вот только я пока просто не владел музыкальной техникой, которая требовалась, чтобы сочинять то, что мне хотелось. Я твердо решил обзавестись нужными умениями, устранить пробелы в своем образовании. Устранить срочно.

Осваиваясь в художественной тусовке, порой перевозбуждавшей все органы чувств, я посещал Джульярд ежедневно — получал музыкальное образование и практические навыки. Этот «джульярдский» период продлился до весны 1962-го: пять лет целеустремленного и напряженного труда. В первый год, учась на отделении дополнительного образования, я болезненно сознавал, как у меня плохо с элементарными навыками. Всеми своими достижениями в игре на флейте или на фортепиано, а особенно в сочинении музыки, я был обязан своему юношескому энтузиазму. Но серьезной музыкальной техникой владел очень слабо.

У Джульярда была одна весьма примечательная особенность: преподаватели были блестящие, достигшие колоссальных успехов, а студенты — чрезвычайно одаренные, остро конкурировавшие между собой. С самого начала мне стало кристально ясно, что здесь все — и профессура, и студенты — поглощены собственным творчеством. Для работы — атмосфера идеальная, но тем, кто хотел найти себе настоящего наставника и получить советы, приходилось нелегко. Казалось, в те времена стратегия Джульярда состояла в том, чтобы отыскивать подлинные юные дарования, собирать их вместе на четыре-пять лет, помещая в этакую «скороварку музыки», а затем спешно выдавать им дипломы и выпихивать их в «реальный мир». В Джульярде нам не читали ни педагогику, ни методику, так что мы не имели надлежащей квалификации для преподавания в школах штата Нью-Йорк. При этом находились мы в Нью-Йорке — в «реальном мире», где действует принцип «кто сам не выплывет, тот утонет». Итак, в Джульярде были крайне высокие требования на вступительных экзаменах и довольно благодушный подход к выдаче дипломов выпускникам. Но вот что занятно: поскольку студенты относились к учебе серьезно, с энтузиазмом, а профессора подавали убедительный пример своими колоссальными достижениями, в реальности система работала очень хорошо.

У меня были два преимущества. Во-первых, я только что закончил колледж Чикагского университета, а это была целая вселенная, населенная умнейшими и трудолюбивыми людьми. Во-вторых, я хотел заниматься музыкой и больше ничем. Я никогда не принимал осознанное решение стать музыкантом, а просто шел по единственному пути, который оказался мне доступен; поэтому я смирился с необходимостью много и напряженно трудиться и с тем, что другие могли бы назвать «лишениями». Мне было наплевать на эти трудности, потому что я занимался тем, чем действительно хотел.

Я моментально осознал, что должен немедля научиться работать на «отлично». В этой части Чикагский университет ничего мне не дал. Университет, как и Джульярд, собирал вместе недюжинно способную молодежь, но практика экзаменов в конце учебного года не поощряла в студентах привычку к дисциплинированным занятиям.

Я применил сразу несколько способов для решения своей проблемы. Во-первых, мне требовалось поскорее отточить навыки фортепианной игры. Маркус Раскин был совершенно замечательным педагогом, но все же я начал учиться у него не в пять лет, а в пятнадцать — надо было очень много наверстать. Когда в 1958-м я стал полноправным студентом Джульярда, у меня появился педагог по фортепиано; я, как и раньше, ежедневно спозаранку бежал в репетиционную. Чтобы заставить себя поупражняться, мне требовалось слышать, как упражняются другие. Я уделял этим занятиям несколько часов в день — все время, которое оставалось от других дел.

У меня появился собственный инструмент дома. Живя на Западной 96-й улице, я отыскивал пианино — их отдавали задаром, приезжай и забирай — по объявлениям в местной газете «Бай Лайнз». Просто арендуй на несколько часов фургон и позови на подмогу троих-четверых друзей. Мы несли пианино вниз по лестнице, грузили в фургон, а в моем доме на 96-й улице тащили по лестнице наверх; до моей квартиры было шесть лестничных пролетов. Помнится, через несколько месяцев мне предложили пианино получше, и мы повторили эту операцию; второе пианино установили перед первым. Плохо было лишь то, что комнаты у меня на 96-й были смежные, к ним вел узкий коридор. Запихнуть в квартиру третье пианино было совершенно невозможно.

Во-вторых, для того, чтобы сочинять музыку, требовалась дисциплинированность иного рода, более изобретательная. Вначале я поставил себе задачу просиживать за пианино или за письменным столом по три часа. Решил: срок для работы вполне разумный, и если я приучусь трудиться столько времени, то при необходимости сумею работать и дольше. Выбрал время, когда я был свободен почти ежедневно: с десяти утра до часа дня. Мне ведь требовалось находить время и для изучения музыкальных дисциплин в Джульярде, и для работы в «Йель Тракинг». Итак, я придумал себе упражнение: ставил на пианино будильник, клал рядышком на стол нотную бумагу и просиживал за пианино с десяти до часу. Неважно, сочинял ли я за это время хоть одну ноту. У этого упражнения была и вторая составляющая: воздерживаться от сочинения музыки в любое другое время дня или ночи. Я старался укротить свою музу, приучить ее действовать только по моему приказу, а в остальное время дремать. Пожалуй, это была престранная идея, но я всего лишь экспериментировал. Сам не знал, сработает моя идея или нет.

Первую неделю я промучился: пытка какая-то. Поначалу все эти три часа я ровно ничего не делал. Сидел как дурак, не мог придумать, чем заняться. Когда три часа истекали, пулей бросался к двери и практически выбегал на улицу: был просто счастлив распрощаться с пианино. Затем, постепенно, начались перемены. Я взялся сочинять музыку — просто чтоб чем-то себя занять. Мне было, в сущности, неважно, какая музыка получалась: хорошая, плохая, скучная, интересная. И в итоге она сделалась интересной. Итак, я обманом принудил себя сочинять… сочинять абы что…

Спустя несколько недель я обнаружил: ощущение, что ум за разум заходит и из рук все валится, сменяется чем-то похожим на сосредоточенность или как минимум на интерес к работе. Этот переходный период занял, наверно, почти два месяца. Я бы не назвал его легким, но это был путь к намеченной цели. Именно тогда я обрел привычку сосредотачиваться, которая по-настоящему упорядочила мою жизнь.

Вторая составляющая упражнения тоже сработала. Я хочу сказать, что у меня никогда не возникал соблазн сочинять музыку в те часы, которые я считал неурочными. Первое время я следовал графику непреклонно. Например, если ночью просыпался с идеей что-нибудь сочинить, просто ее отбрасывал. Этой несколько странной привычке я был верен более сорока лет. Лишь в последние годы я стал относиться к работе более расслабленно: иногда посреди ночи иду в свою домашнюю студию, чтобы несколько часов поработать вне расписания. А теперь вообще перестал считаться с графиками. И насколько я могу заметить, на моей производительности это не сказалось. Насколько я могу судить, количество и качество музыки, которую я пишу, принципиально не изменились.

Когда меня приняли на отделение композиции, я начал обзаводиться друзьями во всем Джульярде. Там существовало очень активное отделение хореографии под творческим руководством труппы Марты Грэм и Хосе Лимона, автора «техники Лимона», часто бывавшего в Джульярде. К нему шли учиться многие. Штатным преподавателем хореографии был Луи Хорст, знаменитейшая фигура в мире танца. Иногда я вносил свой вклад: играл на флейте в его классе. Он сидел, свернувшись калачиком в кресле, одетый в мятый бежевый костюм, совершенно не похожий на танцовщика. Вскоре я выяснил, что молодым танцорам постоянно требуется новая музыка, и охотно начал для них писать.

Таким же образом молодой композитор, мой ровесник Конрад Суза, стал подталкивать меня к сочинению музыки для театральных постановок. У него были хорошие связи на Западном побережье, а еще он писал музыку для спектаклей Театра Маккартера в Принстоне, штат Нью-Джерси. Однажды, из-за занятости, он перекинул мне заказ на музыку для мольеровских «Проделок Скапена». Заплатили мне двадцать пять долларов, причем я должен был сочинить все самостоятельно и сделать аудиозапись. Как бы то ни было, еще в первые студенческие годы в Джульярде я на радость себе обнаружил: в мире театра и танца, как нигде, нуждаются в новой музыке и желают ее получить. Итак, на этом раннем этапе творчества у меня начал формироваться особый ритм работы и коллективного труда.

В моем восприятии эти сочинения существовали отдельно, без связи с теми, которые я регулярно сочинял и совершенствовал под руководством моих джульярдских педагогов — первого, Уильяма Бергсмы, и второго, Винсента Персикетти (получив диплом в 1960-м, я продолжал занятия с ним, пока в 1962-м не закончил магистратуру). Не припомню, чтобы я хоть раз показывал им свои работы для хореографических и театральных постановок.

Персикетти был очень ярким преподавателем, молодые композиторы стремились к нему попасть. Он был коренастый, мускулистый, фонтанировал талантом и энергией. Увы, когда я приносил ему незаконченные вещи, у него был обычай показывать мне, демонстрируя блестящие технические навыки, как эти произведения можно дописать. Вскоре я перестал приносить ему «незаконченное», и это не пошло на пользу ни мне, ни ему. Я хочу сказать, он лишился удовольствия дописывать за меня произведения, а я потерял шанс воспользоваться его советами (которые он и так давал не очень охотно). В остальном мы с Винсентом (он предпочитал, чтобы к нему обращались по имени) поладили прекрасно. В последние годы моей учебы в Джульярде он направил несколько моих произведений в небольшое издательство «Элкан-Фогель», где был редактором. Позднее оно стало частью издательского дома «Теодор Прессер», и эти ранние произведения — в сущности, всего лишь юношеские опусы — доныне остаются в его каталоге.

Персикетти был великолепный пианист и часто выступал с концертами из своих собственных сочинений. Но в Джульярде теория музыки была отделена от практики. Когда я был официально зачислен на отделение композиции, мне объявили, что теперь я не обязан уметь играть на рояле, поскольку в школе есть прекрасные пианисты, которые исполнят мою музыку вместо меня. Несколько лет мне выделяли педагога по фортепиано, но на отделении композиции никому и в голову не приходило, что я, возможно, хочу стать композитором и исполнителем одновременно. Не знаю уж, откуда взялось убеждение, что композитору необязательно владеть «исполнительским искусством». Представление о том, что исполнение и сочинение музыки — два разных вида деятельности, неконструктивно. Это неверное понимание фундаментальной природы музыки. Музыка — это прежде всего то, что мы исполняем, она предназначена не только для изучения.

Для меня исполнение музыки — неотъемлемая часть композиторского опыта. Сегодня я вижу, что все молодые композиторы исполняют музыку. Очевидно, их вдохновило мое поколение: мы все играли. В том, что мы сами сделались исполнителями, проявилось — как и во многом другом — наше бунтарство.

Столовая Джульярда была самым подходящим местом для знакомств и завязывания дружеских отношений. На отделении композиции учились исключительно молодые мужчины: тогда, в начале 60-х, женщин-композиторов почти не было ни в Джульярде, ни за его пределами.

Одним из моих лучших друзей там стал Питер Шикеле, который был на год старше меня. Большой шутник и очень одаренный композитор. Именно в Джульярде он вжился в образ своего альтер-эго — П. Д. К. Баха, двадцать второго, внебрачного сына Иоганна Себастьяна Баха. На концерте, который традиционно устраивался в Джульярде под конец учебного года, Питер непременно выходил на сцену в старинном костюме, в парике и играл собственные сочинения в стиле барокко, а-ля Бах. Он всегда старался тщательно продумать их и аккуратно написать; если же вы хоть чуть-чуть разбирались в музыке, то находили их вдвойне занятными, так как Питер все делал тютелька в тютельку. Он не просто играл что-то «вроде Баха» или «как бы похожее на Баха»: нет, вам становилось совершенно очевидно, что П. Д. К. Бах безумно талантлив, а Питер вживается в образ П. Д. К. Баха всерьез.

Брат Питера, Дэвид, был кинорежиссером и вместе со мной помогал Питеру мастерить фантастические инструменты, которые Питер использовал на своих концертах. Сперва Питер придумывал название, а потом уже сочинял под него произведение. Например, в Нью-Йорке была сеть кафе-автоматов «Хорн-энд-Хардарт», где еда и напитки стояли за маленькими стеклянными дверцами. Опускаешь монету (пятицентовик или десятицентовик), поворачиваешь ручку, стеклянная дверца открывается, и ты берешь свой кофе, сэндвич или десерт. Я все время ходил туда перекусить: комплексный ланч стоил тридцать пять центов.

Так вот, Питер написал «Концерт для Хорн-энд-Хардарт». Что такое «Хорн»[24], нам было понятно, но что такое «Хардарт», не знал никто, и нам с Дэвидом пришлось его изобрести. Питер решил, что «Хардарт» — инструмент клавишный, но состоящий из детских инструментов-игрушек: свистков, губных гармошек, аккордеонов и треугольников — любых, лишь бы они издавали звуки определенной высоты. Каждую «ноту» играла очередная игрушка, но Питер, глядя на клавиатуру, видел, что это за нота: допустим, фа, соль или до, но издавал ее свисток, клаксон или рожок.

— Давайте, ребята, — сказал он. — Ваше дело построить «Хардарт». А я уединюсь и кое-что для него напишу.

Он забегал к нам, смотрел, что мы там конструируем, тут же убегал в другую комнату и усаживался за работу. Питер вечно давал нам такие развеселые задания, но и мы были не промах. Мы смастерили двухоктавный хроматический инструмент наподобие клавишного, но не предупредили Питера, что наш инструмент — транспонирующий. Причем стандартную транспозицию типа «валторна в фа, труба в си-бемоль» мы отвергли. Нет, мы предпочли, чтобы наш инструмент транспонировал в ми. То есть, нота «до» звучала, как «ми», «ми» — как «ля» и т. д.

— Он же не работает! — воскликнул Питер, попытавшись сыграть на «Хардарте».

— Питер! — сказал я. — Ты же нас не спросил. Это транспонирующий инструмент. В строе ми.

— О боже! — воскликнул он.

Ему пришлось не только играть на «Хардарте», но и, прямо на концерте, транспонировать музыку с листа. Это была одна из самых забавных наших проделок.

Позднее Питер стал давать длительные концерты в образе П. Д. К. Баха и ездить на гастроли по стране. Через два года начал по-настоящему зарабатывать этим на жизнь. Спустя много лет после нашей учебы в Джульярде, когда в Нью-Йорке поставили мою оперу «Эйнштейн на пляже», Питер позвонил мне и спросил:

— Послушай, Фил, ты не обидишься, если я исполню вещь под названием Einstein on the Fritz («Эйнштейн на измене»)?

— Нет, нет, Питер, конечно нет. Пожалуйста, исполняй.

— А ты придешь ее послушать?

— Конечно.

Но я не предвидел, что Питер зарезервировал мне место в центре зала в Карнеги-холле, у всех на виду. Да еще и направил на меня софит. Он исполнил «Эйнштейна на измене» не просто так, но в моем присутствии, и все знали, что я нахожусь в зале, и все на меня глазели. Оказалось, это концерт в трех частях, сочиненный Питером в духе П. Д. К. Баха, но с уклоном в минимализм. И — верьте не верьте — это произведение состояло из сплошных повторов. Казалось, дальше первого такта оно не продвигается: как бы пластинку заело.

Студентов в Джульярде было не очень много: наверно, человек пятьсот. В том числе инструменталисты, пианисты, певцы (большинство — на оперном отделении) и дирижеры. Хореографическое отделение тоже было не очень большим: на каждом курсе обучалось максимум пятьдесят-шестьдесят студентов. На любом курсе отделения композиции было не больше восьми человек, а дирижеров, наверно, еще меньше. Музыкантов всегда хватало, чтобы укомплектовать несколько оркестров, а хор состоял из певцов, композиторов, пианистов и дирижеров.

Мы были обязаны два года петь в хоре. Поэтому в Джульярде каждый год имелся довольно многочисленный постоянный хор, и школа могла готовить к исполнению три-четыре крупных произведения для хора и оркестра. Можно было целиком исполнять «Реквием» Верди, мессы Моцарта, Бетховена и Баха, и они исполнялись; обычно также звучало несколько произведений современной музыки. Так я впервые услышал и исполнил музыку итальянских композиторов Луиджи Ноно (зятя Арнольда Шёнберга) и Луиджи Даллапикколы. Вдобавок мы часто разбирали новые произведения наших профессоров-композиторов и даже Уильяма Шумана, президента Джульярда.

Вначале я досадовал, что на спевки надо ходить три раза в неделю. Но вскоре преодолел свое отвращение и горячо заинтересовался музыкой, которую мы исполняли. Я был в группе басов, но, поскольку репетиции затягивались, коротал время, исполняя партии для сопрано, альта и тенора, при необходимости транспонированные на одну октаву. Против этого никто, похоже, не возражал, а я досконально постиг, как писать вокальные произведения для хора в полном составе.

Нашим дирижером был молодой, харизматичный Абрахам Каплан. Поскольку, работая над интонированием (строем), он часто разделял вокальные партии, я мог совершенно отчетливо слышать, как идет работа над голосоведением. Учтите, мы исполняли канонические произведения для хора, великую классику, и хоровое пение было, в сущности, одним из самых полезных элементов обучения в Джульярде. Однако чтобы репетиции шли тебе впрок, ты должен был сознавать их ценность и не отвлекаться. Спустя почти двадцать лет, работая над хорами для «Сатьяграхи», я с благодарностью вспомнил об этих уроках. К тому времени я прекрасно знал, как заставить хор «звучать», где ставить «divisi», то есть разделять голоса, как поддерживать их оркестром, — то есть овладел всевозможными техниками, которые совершенно необходимы музыканту и имеют для него глубокое значение. Вся хоровая музыка, написанная мной для опер («Эйнштейна на пляже», «Сатьяграхи», «Эхнатона»), а также для симфоний и для хоров a capella, выросла из опыта, полученного мной в хоре Джульярда. Я, сам того не планируя, приобрел на том раннем этапе основательные познания об основах сочинения вокальной музыки. Позднее, при содействии певцов, с которыми я работал, я приобрел умения и мастерство, необходимые для сочинения вокальных соло. Нелегко выучиться писать вокальную музыку. Чтобы достичь более-менее приличного уровня, мне понадобилось время, а также довольно много советов и широкая практика.

Взялся я и за изучение другого умения, которому учатся всю жизнь, — сочинения музыки для оркестровых инструментов: как сольных партий, так и партий для исполнителей в камерном оркестре или в симфоническом оркестре полного состава. Тут у меня был личный опыт: я играл в церковных оркестрах и в тех, которые сопровождали школьные постановки мюзиклов. Играл я преимущественно на флейте, управлялся с ней очень неплохо. В старших классах, где я проучился недолго, я также играл в марширующих оркестрах: чисто ради того, чтобы попасть на футбольный матч и занять лучшее место на трибуне. В футбольную команду меня не брали: ростом не вышел, и потому я приобщался к футболу через музыку. В марширующих оркестрах я иногда играл на бас-трубе — инструменте с одним вентилем, который используется, наверно, только в подобных оркестрах. Так или иначе, все это дало мне физический, реальный опыт игры в духовом ансамбле. Непосредственный контакт с музыкальным инструментом дает бесценный опыт, который, вообще-то, невозможно приобрести или перенять любым иным способом. Сочинение музыки для ударных — для всех ударных — давалось мне легко, поскольку в перкуссионном ансамбле я играл с восьми лет, как только начал учиться на флейте в Консерватории Пибоди в Балтиморе. И только одна группа инструментов оставалась неосвоенной — струнные, от контрабаса до скрипки. Задача «выучиться хорошо писать для струнных» заняла одно из главных мест в списке необходимых мне умений. Правда, этот список составил для меня не кто-то, а я сам.

В этих обстоятельствах я не имел ни малейшего представления, каким композитором мне хочется стать. Инстинктивно хватался за все, что гипотетически могло пригодиться. А впоследствии оказалось: образование широкого профиля, которое я стремился получить, сыграло для меня фундаментальную роль. Я придумал лишь один способ выучиться писать для струнных: взял в Джульярде напрокат скрипку и начал брать уроки скрипичной игры. Однажды на занятиях по L&M я случайно (но, может быть, и намеренно) сел рядом с обаятельной и красивой девушкой. Звали ее Дороти Пиксли, вскоре она должна была сделаться Дороти Пиксли-Ротшильд: обручилась со своим женихом и в будущем году собиралась сыграть свадьбу. Скоро мы подружились, и я попросил ее позаниматься со мной игрой на скрипке. Согласилась она охотно, как-то легко. Вообще оказалось, что в таких вопросах мои однокурсники по Джульярду обычно проявляли добросердечие. Легко было получить помощь, я часто просил друзей дать мне какую-то информацию или посодействовать. Итак, я начал играть гаммы, выучился на базовом уровне ставить пальцы и управляться со смычком. А заодно стал писать для Дороти музыку: струнные квартеты, одно трио и даже концерт для скрипки, духовых и ударных, сочиненный мной во время обучения у Дариюса Мийо в 1960 году в Аспене, в Летней музыкальной школе.

Я так и не выучился играть на скрипке хотя бы сносно, но усвоил все, без чего не смог бы успешно писать музыку для этого инструмента. С тех пор я написал семь струнных квартетов, два скрипичных концерта, два виолончельных концерта и двойной концерт для скрипки и виолончели. Партии струнных есть, разумеется, во всех моих десяти симфониях и почти во всех операх. Сочинение музыки для струнных — как и вокальной музыки — дело, которому нужно учиться всю жизнь. Я всегда тесно сотрудничал с исполнителями на струнных и теперь чувствую себя уверенно, когда пишу для этих инструментов. И все равно остается множество загвоздок. Например, нелегко писать соло для контрабаса. Позиции пальцев на грифе расположены очень далеко друг от друга: этого требует диапазон и величина инструмента. Нужно очень хорошо понимать прием игры двойными нотами, когда включаешь его в партию контрабаса. Умение писать музыку для каждого инструмента включает в себя великое множество подобных тонкостей, и все эти нюансы нужно изучить и освоить путем практического применения и тренировки. К счастью, этим я заниматься любил.

В конечном итоге самым важным учебным предметом для меня стал оркестр как таковой. Странно, но факт: когда я учился в Джульярде, у нас не было специального курса оркестровки. Такие специфические знания, а также доскональное понимание контрапункта, гармонии и анализа мы должны были приобретать, слушая курс «Музыкальной литературы и материалов». Возможно, для пианистов, певцов и инструменталистов это вполне подходило. Но для композиторов и дирижеров этот курс был попросту слишком узким. Подлинная техника сочинения музыки усваивается не при несистематическом впитывании информации, а на доскональных практических занятиях. Таких занятий мне пришлось дожидаться до 1964 года, когда я отправился в Париж учиться у Нади Буланже. А покамест я нашел несколько способов усовершенствовать технику и приобрести углубленные познания.

Для начала я стал посещать репетиции оркестра, которым дирижировал Жан Морель. Сам он досконально изучил французскую систему сольфеджио, генерал-бас и гармонию; поскольку он был из Франции, то наверняка прошел и стандартные курсы строгого и свободного контрапункта, анализа и оркестровки. Прекрасный дирижер и отличный музыкант, Морель очень вдохновлял многих студентов Джульярда, которым доводилось с ним работать, оказывал на них огромное влияние. Я попросил разрешения посещать его репетиции и его класс дирижирования в качестве вольнослушателя. Он согласился. Морель обращался со мной любезно, продирижировал моим дипломным произведением и записал его с оркестром Джульярда. Правда, я обнаружил, что наши представления об оркестровке иногда расходились, но помалкивал — извлек урок из встречи с Коплендом.

В годы моей учебы в Джульярде Морель выбирал для оркестра стандартный репертуар, а также произведения ранних модернистов и современных композиторов. Я приходил на репетицию с партитурой, взятой в библиотеке, и наблюдал за происходящим, обращая особое внимание на многочисленные советы, которые Морель давал музыкантам и своим студентам-дирижерам. Его четкие указания многое проясняли. Я бывал на этих репетициях много, много раз. Помимо оркестрантов, на них ходили все студенты Мореля, но композиторы, как ни удивительно, появлялись редко (разве что преподаватели, чьи произведения исполнял оркестр, но и они захаживали нечасто). Когда я заканчивал Джульярд, к Морелю поступил будущий дирижер Деннис Расселл Дэвис. После первого исполнения «Сатьяграхи», которым Деннис дирижировал в Штуттгарте в 1980 году, он неизменно пропагандирует мою музыку. Я совершенно уверен: то, что Деннис тесно связан с Морелем, способствует нашему плотному музыкальному сотрудничеству.

Был у меня и другой способ изучения оркестра — по методу, который освящен многовековым опытом, но в наше время применяется редко. То есть путем переписывания нот. В данном случае я взялся изучать Девятую симфонию Малера и начал буквально переписывать ее, нота за нотой, на больших листах так называемой «партитурной» нотной бумаги. Малер известен как большой специалист по всем тонкостям оркестровки, и переписывание симфонии, хотя я не довел его до конца, многому меня научило. Ровно тем же способом художники изучали и изучают живопись. В музейных залах и сегодня можно увидеть, как художники пишут копии с произведений традиционной живописи. Музыка устроена точно так же. Переписывание произведений из прошлых времен — очень эффективный способ освоить и отшлифовать скрупулезные технические умения.

Задание переписывать ноты я получил от человека, повлиявшего на меня больше, чем все другие музыканты, с которыми я познакомился в Джульярде. Он был моим однокашником и почти ровесником (наверно, примерно на год старше меня). Звали его Альберт Файн. Это он замолвил за меня словечко, чтобы Морель, вопреки обыкновению, разрешил мне посещать свой класс. Морель согласился, потому что я был другом Альберта. Морель предпочитал разговаривать с окружающими по-французски, если это было возможно, а с Альбертом он вел беседы о Прусте. Именно Альберт, поощряя мои начинания, привел меня на репетицию оркестра. Именно он убедил меня засесть за доскональное изучение Малера, ради чего я и начал упражняться в переписке нот.

Наверно, вы удивляетесь: почему столь молодой человек произвел на меня огромное впечатление? Отвечаю: я не встречал в Джульярде другого такого высокообразованного музыканта. Мою оценку разделяли и другие. Однажды мы с Альбертом ужинали в «Тиэн-Цин» — был тогда такой популярный китайский ресторан на углу 125-й улицы и Бродвея. И вот Уильям Шуман, президент Джульярда, сидевший за другим столиком, подошел и сказал: «Привет, Альберт, у меня к тебе вопрос о партии бас-кларнета в моей новой симфонии. У тебя, случайно, не найдется времени, чтобы ее посмотреть?»

Я остолбенел от изумления: Шуман в открытую интересовался мнением Альберта. В другой день, дома у Альберта (к тому времени я стал его учеником, и он раз в неделю занимался со мной индивидуально), я увидел на кухонном столе ноты Винсента Персикетти. Четко помню, это была его Пятая симфония. Я знал, что это новая, только что законченная симфония Винсента. Я спросил Альберта, как она к нему попала. Тот ответил, что готовится ее издание и Винсент попросил «просмотреть» ее перед сдачей в печать. Я спросил Альберта, нашел ли он какие-то огрехи. Он сказал, что все в порядке, но одна ошибка попалась. В последней части тема из первой части неверно процитирована то ли Винсентом, то ли переписчиком. Он добавил, что позднее редактор подтвердил: это действительно ошибка.

С Альбертом я познакомился, когда меня только зачислили на отделение композиции. Тогда ему было двадцать лет с небольшим. Внешность у него была необычная: идеально-круглое лицо, длинные светлые волосы, зачесанные на боковой пробор. Он элегантно одевался: пиджак, аскотский галстук; всегда носил с собой том «В поисках утраченного времени» Пруста. С Морелем он разговаривал только по-французски, быстро подружился с Мишелем, когда я их познакомил. Осознав, что передо мной музыкант высочайшего калибра, я стал упрашивать Альберта давать мне уроки. Он согласился раз в неделю заниматься со мной бесплатно, если я буду неукоснительно следовать его учебной программе. «Конечно буду», — согласился я. Никто из других моих преподавателей не знал об этих уроках. Но я вскоре обнаружил, что в Джульярде у Альберта есть «секретная» ученица Ширли Верретт (известная также как Верретт-Картер), которая в то время была еще безвестна, но вскоре сделалась знаменитой оперной певицей. Несколько лет я регулярно виделся с Альбертом и однажды спросил, где он учился. Он родился в Бостоне, его мать работала там же учительницей музыки, но подлинное образование он получил у Нади Буланже. Позднее, сделавшись ее учеником, я обнаружил в ее учебном курсе много упражнений, которые давал мне Альберт.

Альберт был единственным из моих джульярдских друзей, кто разделял мой интерес к художественному миру Нижнего Манхэттена. В итоге он обзавелся собственным кругом друзей, который частично совпадал с моим. Он довольно тесно дружил с Джоном Раусоном и Бобом Джензом, а я познакомился через него с массой интересных и необычных людей. Среди них были и поэты, и участники движения «Флуксус», которое складывалось в то время, и пестрая смесь молодых амбициозных художников. К числу тех, кто больше всего меня поразил, относился Норман Соломон — весьма необычный художник, которого теперь мало кто знает. Он специализировался на особой, своей собственной каллиграфии — писал большие картины в черно-белых тонах. Только не подумайте, что они напоминали работы Франца Клайна: у Соломона был свой, совершенно иной стиль.

Самым запоминающимся из друзей Альберта был Рэй Джонсон, которого до сих пор знают как основателя Нью-Йоркской школы корреспонденции[25]. В те времена и позднее, когда в конце 60-х я вернулся из Парижа, Альберт приводил Рэя ко мне в гости. Рэй был крайне загадочной личностью, держался очень тихо. Можно было подумать, что он робеет. Он был стройный, среднего роста, совершенно лысый, глаза — ясные, лучезарные. Если он все же заговаривал, то произносил озадачивающие, шокирующие сентенции, которые запомнились мне навсегда. Однажды, во время одного из этих странных визитов, он, после абсолютного безмолвия, сказал: «Как много времени, как мало дел».

Нью-Йоркской школой корреспонденции, похоже, был главным образом сам Рэй Джонсон. Он отправлял по почте друзьям открытки — обычно только с рисунками или с какими-то загадочными фразами. Собственно, на открытке могло быть все, что угодно. Я ничего не отправлял ему в ответ, а просто хранил его открытки, каждый раз приходившие нежданно.

Рэй умер в середине 90-х. Вероятно, покончил с собой: в последний раз его видели в бухте Сэг-Харбор на Лонг-Айленде, когда он плыл в открытое море. Услышав о его смерти, я очень удивился, что он наложил на себя руки. Мне он был известен как близкий друг Альберта, поздний дадаист, один из основателей движения «Флуксус». Его творчество я знал не очень хорошо, но считал его типичнейшим художником нашей эпохи.

Альберт и сам приобрел вкус к самым авангардным, продвинутым произведениям. Он хорошо разбирался в теоретических статьях и музыке Джона Кейджа, которые произвели на него глубокое впечатление. Альберт, Джон Раусон, Мишель, я — все мы с головой погрузились в «Молчание» Кейджа — сборник его статей, опубликованный издательством Уэслианского университета в 1961 году. Эта книга имела для нас огромное значение в плане теории и эстетики постмодернизма. В особенности Кейджу удалось очень четко и внятно изложить мысль, что именно слушатель делает произведение законченным. Мысль принадлежала не только ему: он приписывал ее Марселю Дюшану, с которым был знаком. Дюшан был старше Джона, но, по-видимому, дружил с ним близко. Они играли в шахматы, что-то обсуждали; можно утверждать, что именно при посредничестве Кейджа европейский дадаизм укоренился в Америке. Именно Кейдж сделал дадаизм понятным, четко раскрыв, как работает творческий процесс — как он работает при контакте с публикой.

Возьмем знаменитую пьесу Джона 4’33’’. Джон — или кто угодно — сидит за роялем в течение четырех минуты тридцати трех секунд, и все, что вы слышите в этот промежуток времени, — и есть музыкальная пьеса. Шаги в коридоре, шум автомобилей, гул электроприборов в здании — без разницы. Идея в том, что Джон просто берет это пространство-время, помещает в незримую рамку и говорит: «Вот на что вы будете смотреть. То, что вы видите и слышите, — и есть произведение искусства». А потом встает из-за рояля, и пьеса заканчивается.

Книга «Молчание» попала мне в руки вскоре после того, как вышла в свет, и я проводил много времени с Джоном Раусоном и Мишелем в разговорах и размышлениях о ней. Оказалось, через ее призму мы можем взглянуть на творчество Джаспера Джонса, Роберта Раушенберга, Ричарда Серры — чуть ли не всякого, кто принадлежал к нашему или предыдущему поколению, — взглянуть и понять, как это творчество существует в окружающем мире.

Важно подчеркнуть, что произведение искусства не существует автономно. Оно наделено некой общепринятой индивидуальностью и общепринятой реальностью, а существовать начинает благодаря взаимосвязям с людьми.

Впоследствии, беседуя со студентами, я задавал им вопрос:

— Что тут у вас в шкафу?

— Книги по музыке, — говорили они.

— Нет-нет, скажите, что это?

— Музыка, — отвечали они.

— Нет, это не музыка. Это страницы, а на них — линии и точки, вот что это такое. Музыка — то, что вы слышите. Эти книги — не музыка, а просто вещественные доказательства идеи, до которой додумался кто-то другой. Либо вы можете воспользоваться ими как подспорьем для исполнения музыки. Но, в сущности, они — не музыка.

Я рос во времена, когда заведомо считалось, будто поздние квартеты Бетховена, «Искусство фуги» и другие выдающиеся шедевры — что-то наподобие платоновских абсолютных сущностей; мол, они существуют реально, автономно. Кейдж, напротив, утверждал, что никакого автономного существования нет. Музыка существует при взаимодействии между тобой — слушателем — и тем, что ты слушаешь. Взаимодействие, из которого возникает музыка, осуществляется благодаря усилиям, совершаемым тобой в присутствии произведения. Эта когнитивная деятельность и есть содержание произведения. Собственно, это и есть корни постмодернизма, а Джон великолепно умел не только выразить их словами, но и продемонстрировать их тебе наглядно в своем творчестве и своей жизни.

Я почти моментально отбросил представление, будто музыка в некотором роде существует вечно, автономно от взаимодействия между исполнителем и слушателем. Именно на этом взаимодействии фокусировался Джон. Позднее я понял, что исполнитель выполняет уникальную функцию в «реальности взаимодействий» (как я ее называю), возникающей, когда ты находишься в присутствии произведения: интерпретатор/исполнитель музыки становится частью этой реальности. Раньше я думал, что исполнитель — так сказать, творческий человек второго разряда. Мне никогда не казалось, что исполнители способны подняться до уровня Баха или Бетховена. Но когда я сам взялся исполнять музыку и некоторое время поразмыслил над этим опытом, до меня стало доходить, что акт исполнения музыки — тоже акт творчества, и у меня кардинально поменялись представления об исполнительском искусстве, а также о функции, которую оно может нести для композитора.

Деятельность слушателя состоит в том, чтобы слушать. Но в том же самом состоит деятельность композитора. Приложим этот принцип к исполнителю: что он, собственно, делает? Как исполнитель должен подходить к своему делу в момент исполнения музыки? Правильный подход таков: исполнитель должен слушать то, что играет. Между прочим, слушание музыки — вовсе не машинальный процесс. Можно играть, не особо вслушиваясь в то, что играешь. Только когда ты, играя, вовлечен в акт слушания, музыка начинает развертываться в творческом смысле, для нее наступает творческий момент (а вообще-то каждый момент жизни — творческий). При исполнении музыки этот момент, так сказать, помещается в рамку. Исполнение становится «официальной рамкой» для акта слушания музыки; причем не только для слушателя, но и для исполнителя.

Теперь, когда я играю концерты, я знаю, что на концерте мое дело — слушать музыку. И вот что занятно: когда именно происходит акт слушания? В настоящем времени? Что ты слушаешь — то, что играешь, или то, что сыграешь в ближайшем будущем? Хороший вопрос, а ответа я, вообще-то, не знаю, разве что чувствую: самое лучшее, когда я играю и почти слышу то, что сыграю в следующий миг. И играю, ориентируясь на этот образ музыки. Другими словами, это как если бы тень предмета предшествовала предмету, а не следовала по пятам. Если, начиная играть что-то на фортепиано, ты таким образом мыслишь и таким образом слушаешь, то вовлекаешься в процесс совершенно по-другому. Ты играешь произведение не просто благодаря репетициям — общеизвестно, что попадаются произведения, которые твои пальцы могут сыграть сами, без твоего участия. Можно так натренировать пальцы, что порой даже ловишь себя на посторонних мыслях, но это неправильный подход для исполнителя. Идеальный способ исполнения музыки, в моем понимании, — это когда исполнитель позволяет, чтобы акт слушания музыки диктовал ему акт ее исполнения.

Альберт Файн умер в 80-х: он стал одной из первых жертв СПИДа в годы, когда развитию этой болезни не умели противодействовать. Его музыкальное наследие вверено мне и людям типа меня, которых он вдохновлял, на которых глубоко повлиял. В Джульярде он учился на дирижера, но я лишь раз видел, как он дирижировал — да и то студенческим ансамблем.

Однажды Альберт рассказал мне в двух фразах всю свою жизнь: «В шесть лет я начал играть на кларнете, в восемь — на рояле, в двенадцать — сочинять музыку, в шестнадцать — дирижировать. Потом забросил дирижирование, а там и сочинение музыки, а там — и фортепиано, и, наконец, кларнет». История в чем-то крайне странная, но в другом смысле — невыдуманная и даже слишком похожая на правду. Все друзья Альберта восприняли его смерть как свою личную трагедию. Вдобавок его кончина была, в сущности, элементом глобальной трагедии. Болезнь опустошила мир, который я хорошо знал, мир, в котором я жил и работал: мир хореографии и музыкального театра, мир художников, композиторов, писателей, самых разных артистов. Гибель талантов в 80-е годы была точно неумолимая волна страданий и опустошения, масштабы которой почти никто из нас буквально не мог вообразить. Здесь я приведу просто сухой перечень воистину незаменимых людей искусства, которых хорошо знал, а с некоторыми и работал. Этот список не может выразить всю ширь и глубину катастрофы, но, несмотря на свою краткость, способен служить наглядным примером:

Альберт Файн, музыкант и художник, умер в 1987 году в 54 года;

Роберт Мэпплторп, фотограф, умер в 1989 году в 42 года;

Чарльз Ладлэм, драматург, режиссер, актер, умер в 1987 году в 44 года;

Рон Вотер, актер, умер в 1994 году в 45 лет;

Джек Смит, кинорежиссер, драматург, актер, перформансист, умер в 1989 году в 56 лет;

Артур Расселл, композитор, музыкант, перформансист, умер в 1992 в 40 лет;

Дэвид Уоррилоу, актер, умер в 1995 году в 60 лет.

Четырех из них: Мэпплторпа, Файна, Расселла и Уоррилоу, — я близко знал лично, нас объединяла музыка и совместные музыкальные проекты. Ладлэма, Смита и Вотера я тоже знал, но не работал с ними. Мощь их творчества производила на меня сильное впечатление, их работы стали частью театрального мира на Нижнем Манхэттене, в котором я вращался и достиг расцвета. Если вы спросите любого другого человека, работавшего в мире искусства в те ужасные годы, он, несомненно, назовет вам какие-то другие семь имен. На всем протяжении того десятилетия каждый день, каждую неделю, каждый месяц мы теряли талантливых людей, количество и масштаб потерь неизменно оставались огромными. Казалось, на целое поколение (собственно, на несколько поколений) творческих людей — как авторов, так и исполнителей — обрушилась волна террора. Безусловно, то был катастрофический период. Постепенно, мало-помалу начали появляться лекарства и курсы терапии, смягчившие самые кошмарные проявления болезни, и сегодня СПИД больше не кажется совершенно неотвратимым смертным приговором.

Эпидемия СПИДа подрубила на корню тот колоссальный взлет, который был в 50-х, 60-х и 70-х, фантастический период непрерывного развития и новаторства в сфере искусств. Упадок был неизбежен: слишком много творческих людей, слишком много талантов выкосила болезнь. А расставание с идеализмом и апатия — реакция на эти утраты — стали фактом жизни, решающим фактором. Гей-сообщество пострадало больше всего. Авангардное искусство всегда было прибежищем нонконформистов и новаторов, и неудивительно, что гей-сообщество вносит блистательный вклад в искусство и горячо ему предано.

Мы заранее ждем, что в книгах наподобие моей рассказывается о талантливых и умных, знаменитых и харизматичных людях. Однако некоторые из тех, кто имел ключевое значение в нашей жизни, так и не дождались ни славы, ни широкой известности. Правда, возможно, за славой они сами не гнались. В любом случае, очень многие из моих знакомых умерли слишком рано, и косил их не только СПИД. Джон Раусон, Рэй Джонсон, писательница Кэти Акер, художник Гордон Матта-Кларк и многие другие, кого я знал. Кое-кто из моих читателей, возможно, слышал о некоторых из них, другие остались совершенно безвестными. Я же тоскую по всем ним одинаково сильно.

В конце каждого учебного года Джульярд вручал своим студентам премии. Поскольку на нашем отделении композиции было очень мало студентов (максимум восемь), а ежегодных премий, учрежденных выпускниками и известными музыкантами, существовало много, получить одну-две премии было легче легкого. Значит, каждый год в мае или июне тебе выдавали от 500 до 1500 долларов. Наверно, предполагалось, что на эти деньги мы будем жить все лето, спокойно посвящая себя учебе и репетициям, но я находил им иное применение. Окончив первый курс в качестве полноправного студента, я был премирован суммой в 750 долларов и немедленно отправился в мотосалон «БМВ» на одной из 80-х улиц на Вест-Сайде, где приобрел «BMW Р-69» с 600-кубовым двигателем. Мотоцикл был весь черный, в превосходном состоянии, хоть и подержанный. Водить я научился, наверно, в тот же день, по дороге домой. Не помню, чтобы я брал уроки. Благодаря мотоциклу я мог быстро передвигаться по городу, а также расслабляться — отвлекаться от напряженного труда, который я на себя взваливал, готовясь к туманному будущему.

Жил я тогда в Чайнатауне, снимал крохотный домик с подвалом. Собственно, в доме было всего две комнаты, одна над другой, да подвал, где отлично умещался мотоцикл. Я нашел широкую тяжелую доску и клал ее на лестницу, которая вела из подвала прямо на тротуар. Запускал двигатель прямо в подвале, и, пока он работал вхолостую, я бежал наверх: проверить, не идет ли кто по тротуару; возвращался стремглав к мотоциклу, вскакивал в седло, выезжал по доске на тротуар, парковался у бордюра, запирал дверь в подвал. Ехал на Вест-стрит, а с ней — на Вест-Сайд-хайвэй. До 125-й улицы я мог добраться минут за пятнадцать-двадцать — от двери до двери.

Некоторые мои друзья по Джульярду тоже заинтересовались мотоциклами, и на протяжении учебного года мы держали наши машины в хорошей форме, довольно регулярно выезжая на вечерние покатушки — от 125-й улицы на Манхэттене до Кони-Айленда. Мы ехали по хайвэям до самой Оушен-авеню: Вест-Сайд-хайвэй, туннель в Бруклин, Белт-Парк-вэй. Так мы катались всю зиму, если не было снега или гололеда. Правда, когда ветер дул в лицо, мы здорово мерзли. Приехав на Кони-Айленд, мы тормозили у ресторана «Натанз» неподалеку от пирса и ставили наши мотоциклы рядом с другими, выстроившимися вдоль бордюра. Часто там было припарковано по пятнадцать-двадцать мотоциклов. Все ели хот-доги и запивали кока-колой, но я заказывал кныш и колу, потому что уже тогда был вегетарианцем. Доезжали мы максимум за тридцать пять минут. Выйдя из «Натанз», мы немножко гуляли по пирсу и возвращались обратно. Вся наша вылазка занимала часа два. В покатушках обычно участвовали Питер Шикеле, Боб Льюис (вообще-то, он изучал русский язык в Колумбийском университете, но параллельно практиковался в игре на гобое, чтобы достичь профессионального уровня) и я. Иногда к нам присоединялся блестящий контрабасист Джон Бил, в то время студент Джульярда.

Мотоциклы у нас были в основном немецкие, но кое у кого — британские («БСА») и итальянские («Мото Гуцци»). Ни одного «Харлея» (не из принципа, просто так вышло). Но для езды по шоссе «БМВ», конечно, — великолепная машина. Для длинных американских хайвэев в равнинной местности нет ничего лучше, чем «БМВ» на 500 или 600 «кубов». В последующие два года я дважды пересекал всю страну: ездил из Нью-Йорка в Сан-Франциско и возвращался обратно. Выезжать из Нью-Йорка мне больше нравилось северным маршрутом: по магистрали от Нью-Йорка до Чикаго, затем в основном по 80-му шоссе через Айову, Небраску и Вайоминг (все эти штаты оно пересекает), свернуть на юг через верхнюю часть Юты, промчаться прямиком через Неваду и, наконец, взять курс на Сан-Франциско.

Домой я возвращался несколько иным путем. Мы называли его «южный маршрут». Выезжали на 70-е шоссе чуть восточнее Лос-Анджелеса и ехали по нему через Аризону, Нью-Мексико, кусочек Техаса, а затем направлялись на северо-восток по 66-му шоссе через Оклахому до Сент-Луи. Из Сент-Луи мы выезжали по 40-му шоссе и двигались на северо-восток, до пересечений с платными дорогами в штатах Огайо, Пенсильвания и Нью-Йорк. В 1962-м я совершил это путешествие впервые, вместе с Мишелем, а в 1963-м — во второй раз, с моим балтиморским кузеном Стивом.

Эти долгие переезды мы всегда совершали, надев шлемы, кожаные куртки и сапоги: если ты в тоненькой рубашке свалишься с мотоцикла, все руки обдерешь. Кожаная куртка была компромиссом, жертвой, которую мы приносили демонам асфальта — а те поджидали нас в засаде, чтобы разорвать на куски. То же самое с сапогами: они защищают щиколотки и вообще ноги. Если ты упадешь с мотоцикла, а мотоцикл завалится на тебя (такое случается), кожаные сапоги уберегут твои стопы. Только безумец пренебрег бы экипировкой, а мы были благоразумны. Нам нравилось ездить на мотоциклах, но по хайвэям мы двигались на скорости пятьдесят-шестьдесят миль в час. В сущности, ты рассекаешь пространство, оседлав пустоту, так что тебе нужна правильная одежда на случай, если мотоцикл опрокинется, а ты полетишь далеко в кювет. Нам даже в голову не приходило, что можно ездить без косух и сапог.

В тот период я всего два раза съездил в Сан-Франциско: оба раза по мокрым хайвэям. Мне везло: иногда, правда, я соскальзывал в кювет, но как-то обходилось. Мотоцикл у меня был не очень тяжелый, я вместе с другом выталкивал его из кювета и через несколько минут возобновлял движение. Пройденный путь мы меряли бензобаками: ехали, пока не израсходуем два бака за день. Останавливаешься на дозаправку, а потом проезжаешь еще двести миль, так что за день можно было преодолеть миль четыреста. Это расстояние мы проезжали за шесть-восемь часов.

Только что — в 1957-м — вышел роман Керуака «На дороге», мы все его прочли и, бесспорно, заболели идеей самим совершить такое путешествие. Преодолевая колоссальные расстояния, ты начинал чувствовать, как огромна страна. Гигантские «лакуны» (ландшафт пустынь, по которым ты едешь долго-долго, час за часом), мощь и красота американского пейзажа: именно это влекло нас, причем гораздо сильнее, чем описанные Керуаком человеческие типы. В его книге предостаточно занятных персонажей, но мы находили смак в другом. Мы не стремились к опыту, который описывал Керуак, — нет, мы срывались с места, чтобы приобрести опыт странствий по всей Америке, жадно пожирать страну глазами и прочими органами чувств, бороздя ее просторы на мотоциклах.

На пути в Сан-Франциско мы останавливались в маленьких гостиницах у Тихоокеанской Северо-Западной железной дороги. Найти их было легко: они всегда находились вблизи железнодорожных станций. Чистенький приличный номер стоил 10–15 долларов за ночь. Либо мы просто останавливались в городском парке. В те времена на Среднем Западе и Западе в каждом городе был свой парк. Мы обнаружили: когда приезжаешь в маленький город, лучше всего прийти в полицейский участок и сказать: «Мы в вашем штате проездом, ночуем в палатке, где порекомендуете остановиться?»

Полицейские отвечали: «Хорошо, что вы пришли и предупредили нас о своем приезде. Просто езжайте в городской парк. Там вас никто не потревожит».

Южный, обратный маршрут был сложнее. В пустынях по ночам было холодно и как-то не очень уютно, но на 70-м шоссе было предостаточно небольших мотелей, бензоколонок и закусочных. Итак, выехав из Нью-Йорка, мы за два дня добирались до Чикаго, еще за два-три дня — до Скалистых гор, а оттуда — за пару дней до Сан-Франциско. В целом поездка занимала пять-шесть дней туда и столько же обратно.

Выше я описал две «красные нити», игравшие главную роль в моем обучении до отъезда в Париж. Первая нить — мир изобразительного искусства и перформансов на Нижнем Манхэттене. Вторая — мир консерватории, мир Джульярда на Верхнем Манхэттене. Но была и третья нить, значившая для меня никак не меньше.

Весной и летом 1957 года, когда я работал на «Бетлехем Стил», я был занят не весь день напролет. Я то напряженно трудился, взвешивая и учитывая произведенные в нашем цеху гвозди, то дожидался, пока емкости снова наполнятся. Иногда мои простои длились часа два. За семь месяцев в цеху я прочел все произведения Германа Гессе, которые можно было достать в английских переводах. «Сиддхартху» в издании 1922 года, «Степного волка», «Паломничество в страну Востока» и «Игру в бисер». Конец 50-х годов ХХ века — важный момент для литературы и культуры. Я уже упоминал, что в 1957-м вышел роман «На дороге», а в 1961-м — «Молчание» Кейджа. О книгах Керуака и Кейджа я узнал чуть ли не в день их выхода в свет. Гессе, в 1946-м получившего Нобелевскую премию по литературе, читал далеко не только я один. Все эти авторы стали главными для «поколения битников» — поэтов, читателей, общественных активистов. Более того, все они были по-своему тесно связаны с музыкальным миром того времени.

Я хочу рассказать об этих литературных корнях, так как без них невозможно понять мир идей и переживаний, в котором я жил. Например, еще в пятнадцать-шестнадцать лет я прочитал Альфреда Коржибского и Иммануила Великовского (мыслителя-иконоборца, автора книг «Миры в столкновении» и «Эпохи в хаосе»). К 1957-му я сделался заядлым читателем Керуака, Аллена Гинзберга, Уильяма Берроуза и Пола Боулза. И все же творчество Гессе тоже оказало колоссальное (правда, обычно проходившее незамеченным) влияние на молодых битников.

Это было время пробуждения. Культура вдохновляла тебя изменить твой взгляд на мир и тем самым кардинально поменять твою жизнь. Герман Гессе был весьма интересен тем, что верил в концепцию трансцендентной жизни. Он существовал между Востоком и Западом и говорил о пути, об образе жизни, уводящем за пределы зримого мира. С идеями метаморфозы и трансцендентности, которые можно было найти в произведениях Гессе, могли соперничать только два других европейских движения, достойных внимания. Первое из этих движений возглавляли писатели-экзистенциалисты, известные широкой аудитории благодаря книгам Жана-Поля Сартра и Альбера Камю. В их произведениях было много нигилизма и диковинного нарциссизма, которые попросту не вязались с установками могучего поколения американцев, выросшего после Второй мировой войны. Я счел, что их книги полны жалости к себе и отчаяния, потому что авторы влачат убогое существование и никак не могут найти в своей жизни смысл. Нас их творчество раздражало. Да, их знали и даже почитали, но их вещи, подобно романтичным, но мрачным фильмам Ингмара Бергмана, были попросту слишком безрадостными и безнадежно-путаными для нового американского духа, который уже готовился заявить о себе.

Второе движение, оказавшее весьма сильное влияние в послевоенный период, — произведения Бертольта Брехта, которые часто сопровождались музыкой Пауля Дессау и Курта Вайля в стиле «нео-кабаре». Не подумайте, будто я преуменьшаю значение этих композиторов. Оба они блистательны, сегодня почти не существует театральной музыки, которую можно было бы сопоставить по мощи и выразительности с их вещами. Но я говорю об их преимущественно маньеристском стиле: публике он нравится, но загоняет весь спектр эмоций в узкие рамки. В любом случае Брехт, по-моему, в основном остался непонятым. Его идея эпического театра всегда имела политический, по сути своей, характер. Главные действующие лица, например, «Матушки Кураж» или «Расцвета и падения города Махагони», задумывались автором не как героические фигуры, а как несчастные, запутавшиеся жертвы бесчеловечной мощи капиталистического государства. Брехт, умерший в 1956-м, так и не дожил до краха коммунистической идеологии в Восточной Европе и Китае. По странной иронии судьбы, «Трехгрошовая опера», «Расцвет и падение города Махагони» и «Семь смертных грехов» — произведения Брехта, наиболее популярные в Штатах (где, кстати, просто не знают остальных его вещей) — теперь, несмотря на весь их сарказм, позиционируются как шедевры массовой культуры. Я совершенно уверен: в замыслы Брехта это точно не входило.

Совсем другое дело — более радикальные драматурги (особенно Жан Жене и Сэмюэл Беккет). В Париже я узнал их творчество гораздо лучше, но читал еще в Нью-Йорке. В 50-х я уже знал трилогию романов Беккета «Моллой», «Мэлон умирает» и «Неназываемый», его пьесы «В ожидании Годо» и «Конец игры». В Жане Жене, авторе романа «Богоматерь цветов» и пьес «Балкон», «Негры», «Служанки» и «Ставни», мне нравилась избыточность. Меня влекла жизнестойкость, разлитая в его творчестве, как и, безусловно, в творчестве Беккета: в этом ирландском писателе, самом беспросветном, самом мрачном из модернистов, все же таится радость. У Беккета ты находишь нечто освежающее: готовность к бою. Ему совершенно неинтересны фальшь и притворство. Со временем я разглядел в его книгах радость и просто влюбился в нее. Вдобавок его книги были уморительно смешными. Я упивался тем, как он прорвался сквозь паутину так называемых модернистов и просто отшвырнул эти тенета. Выкинул на помойку. Убрал со стола грязную посуду и заявил: «Ну ладно, а что здесь есть на самом деле?»

Я постоянно что-то читал, но вовсе не был человеком из литературного мира. Не изучал книги, не ходил на лекции по литературе. Литература была для меня моим личным тонизирующим средством. Мне не требовалось, чтобы мои мнения о книгах проверял или подтверждал кто-то другой. Книги я читал для удовольствия, а еще потому, что они способны переделать человека.

В моем понимании Беккет и Жене намного ближе к Гессе по мировоззрению: их радикальные намерения напоминают идеи метаморфозы и трансцендентности у Гессе. Хотя у общественной активности битников был мощный политический аспект, она, в сущности, представляла собой философию «выхода за пределы» обыденного мира и уходила корнями в стратегию метаморфозы. В наше время Гессе читают редко, и, пожалуй, мало кому теперь известно, какой эффект он оказал на молодежь лет пятьдесят-шестьдесят назад. Но если вы не учтете его глубокое влияние на ту эпоху, то упустите из виду один из важнейших элементов истории. А это и моя личная история.

Мы с Мишелем целиком подпали под обаяние этих идей, которые в то время были абсолютно свежими. Нам не терпелось превратить их в руководство к действию, отправиться в наше собственное «Паломничество в страну Востока». На этой почве мы решили взяться за изучение йоги. Первой помехой стало то, что в 1958-м в Нью-Йорке попросту не было студий йоги и тем более заслуживающих доверия учителей йоги: ни высококвалифицированных, ни средней руки. В Северную Америку иногда приезжали с визитами свами и йоги (началось это с Всемирного парламента религий, который состоялся в 1893 году в Чикаго; вступительная речь Свами Вивекананды на нем стала сенсацией). Но школ йоги возникло лишь несколько, ни один учитель так и не завоевал себе громкую репутацию. Пожалуй, в Америке стал более-менее известен только Йогананда, чья книга «Автобиография йога» была издана в 1946 году. Книга, вполне доступная для восприятия, но широкая публика ее все равно не знала. Как бы то ни было, мы с Мишелем прочли, должно быть, именно книгу Йогананды и, вдохновившись ею, стали разыскивать в Нью-Йорке практикующих йогов.

Нам никак не удавалось найти такого учителя, но я додумался заглянуть в список фирм и предпринимателей в нью-йоркской телефонной книге на букву «Й». И мы обнаружили одну-единственную запись — «Йоги Витальдас»! Мы позвонили ему, назначили время и через несколько дней стояли перед дверью его квартиры в многоэтажке на какой-то из Восточных 80-х улиц. Мы совершенно не знали, чего от него ожидать. На тот момент слово «йог» не имело для нас конкретного наполнения. Мы понятия не имели, чем занимаются йоги, как и где они живут.

Йоги Витальдас открыл нам дверь. На вид ему было за пятьдесят. Ноги босые, просторное одеяние, похожее на индийское.

— О, наконец-то пришли мои chelas, — сказал он, когда мы переступили порог. Встретил нас с распростертыми объятиями.

«Chelas» значит «ученики» или «последователи», но тогда мы с Мишелем не знали этого слова. Он привел нас в свою гостиную и немедленно дал нам первый урок йоги. Со време-нем я понял, что среди его клиентуры преобладали дамы с Аппер-Ист-Сайда, которых интересовала гимнастика ради хорошей фигуры; потому-то он обрадовался, что мы пришли к нему учиться.

Эта встреча стала решающим моментом. Теперь у нас обоих была программа занятий йогой, которую мы выполняли каждый день. Йоги Витальдас преподавал хатха-йогу: то есть те самые асаны (позы), которые ассоциируются с йогой у большинства неспециалистов. После урока он пригласил нас к себе на кухню и принялся рассказывать про вегетарианскую кулинарию. Я немедленно перешел на вегетарианский рацион, который с тех пор остается одним из главных принципов моей частной жизни. Лишь много лет спустя я обнаружил, что Йоги Витальдас был основным учителем йоги для знаменитого скрипача Иегуди Менухина.

Моим вторым учителем стал индиец, доктор Рамамурти С. Мишра, который в то время работал психиатром в больнице Бельвью. Доктор Мишра преподавал раджа-йогу: под этим обычно подразумевается просто медитация. Мы трое: Мишель, Альберт Файн и я — познакомились с ним спустя несколько лет, примерно в 1960-м, наверно. Он занимался с небольшой группой у себя на квартире, на 28-й улице близ Второй авеню. Это был довольно красивый мужчина лет сорока пяти, чрезвычайно учтивый, с пронзительным взглядом черных глаз. На занятиях он детально учил практике медитации — как привести сознание в состояние ясности и уравновешенности. Стандартной частью обучения были повторения священных слогов в качестве мантр, а также пранаяма (дыхательные упражнения). Я не вошел в круг ближайших учеников Мишры, но регулярно посещал занятия. Альберт, наоборот, очень увлекся доктором Мишрой как учителем медитации и продвинулся в практике намного дальше, чем мы с Мишелем. Вскоре Альберт начал отправляться в одиночные ретриты за город, а иногда и в Нью-Йорке подолгу хранил абсолютное молчание.

Спустя несколько лет мне попалась книга доктора Мишры «Руководство по психологии йоги». Она прочно опирается на «Йога-сутры» Патанджали. Я не знаю более удачной книги и более полного изложения системы индийской йоги и ее философии. У меня сразу теплеет на душе, стоит лишь вспомнить о мудрости доктора Мишры и его внимательном отношении к ученикам.

Когда годы моей учебы в Джульярде подходили к концу, я сказал Альберту, что хочу поехать в Париж и позаниматься у его преподавательницы Нади Буланже. Он тоже счел, что идея блестящая, и вызвался написать Буланже рекомендательное письмо. Я подал заявку на стипендию Фулбрайта для учебы у Нади Буланже в Париже. Стипендию мне предоставили. Но одновременно я подал заявку на стажировку Фонда Форда по программе для композиторов, только что получивших дипломы. Им предлагалось стать композиторами-резидентами в системе государственного школьного образования в США. Преподавать в школе было необязательно: молодые композиторы должны были всего лишь писать музыку для школьных оркестров, вокальных ансамблей и инструментальных камерных ансамблей.

Места композиторов-резидентов предоставлялись в крупных городах (Лос-Анджелесе, Питсбурге, Сиэтле, Сент-Луи и т. п.) примерно десяти молодым композиторам ежегодно. Когда выбор пал на меня, я решил согласиться. В Фулбрайтовском комитете меня известили, что придется подать заявку по второму разу; так я и сделал — снова подал заявку на стипендию для обучения в Париже, когда работал в Питсбурге в 1962/1963 учебном году.

В Питсбурге я нашел себе жилой лофт на бульваре Баум в районе средней руки неподалеку от центра.

Питсбург напоминал мне Балтимор. Оба города совсем недалеко от американского Юга, в них сильно ощущалось присутствие южной культуры: от Балтимора — рукой подать до Вирджинии и обеих Каролин, Питсбург совсем рядом с Аппалачскими горами. Оба города были примерно одинаковой величины, в обоих были хорошие школы и университеты, проживало много евреев и католиков, в обоих работали заводы «Бетлехем Стил». Жизнь в Питсбурге не открыла мне почти ничего нового: все было знакомо по детству и юности в Балтиморе.

В Питсбурге было два администратора: по инструментальной и по вокальной музыке. Они заведовали всей деятельностью, связанной с музыкой, во всех школах. Мне, свежеиспеченному выпуснику Джульярда, фактически поручили работать для множества государственных школ с десятками тысяч учащихся — масштабы колоссальные. Но я не преподавал — только сочинял музыку. Во всех районах города были симфонические оркестры, духовые оркестры, струнные квартеты, хоровые ансамбли, и играли они все, что угодно. Дело было в начале 60-х — в золотой век школьных уроков музыки. Допустим, ты родился в самой нищей семье, но если ты учился в школе в Питсбурге (или в почти любом из крупных городов — в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и т. п.), тебе выдавали инструмент, и ты начинал учиться музыке. В те времена в государственных школах имелись инструменты и дирижеры, и некоторые ребята сразу после средней школы поступали в консерваторию. Прекрасные были времена для музыкального образования в Америке. Думаю, теперь такая система показалась бы чем-то фантастическим. Музыкальное образование в Америке практически уничтожено. Правда, оно якобы входит в программу государственных школ, но в действительности родители вынуждены собирать деньги на то, чтобы школа наняла учителей музыки.

В Питсбурге я писал и для учеников начальной школы, и для оркестров старшеклассников: конечно, тем и другим предназначалась разная музыка. Некоторые школьники действительно хорошо владели инструментами. За время жизни в Питсбурге я написал множество вещей. Обычно тратил на сочинение пьесы три недели и переключался на следующую. Посещал репетиции и концерты: это входило в мои обязанности. У меня был автомобиль и огромная, по моим понятиям (и тем временам), зарплата: кажется, примерно семь тысяч долларов в год — то есть шестьсот в месяц. Не забывайте: хорошую квартиру тогда можно было снять за восемьдесят-девяносто долларов в месяц. Мы, композиторы-резиденты, никогда никому свою музыку не навязывали. Администратор по инструментальной музыке Стэнли Левайн просто говорил мне:

— Послушайте, в средней школе в Саут-Хиллз есть квинтет деревянных духовых. Не могли бы вы написать для них пьесу?

— Конечно, — отвечал я.

Либо я шел на футбольный матч старшеклассников и, сидя на трибуне, слушал, как марширующий оркестр играет марш, сочиненный мной специально для него. В конце учебного года мы устраивали большой концерт, на котором исполнялась вся написанная мной музыка. Колоссально приятно. Понимаете, вот я, мне двадцать пять лет, а мою музыку уже играют.

После первого года в Питсбурге, весной 1963-го, я снова подал заявку на стипендию Фулбрайта и снова ее получил. Но Питсбургский школьный округ попросил меня поработать еще год, и я согласился. Перед началом учебного 1963/1964 года снова пересек всю страну на мотоцикле. В Сан-Франциско я встретился со своим другом Джерри Темейнером, которого не видел с университетских времен. Джерри гостил в районе Бэй-Эйриа у Джоанн Акалайтис, которая, как и мы, окончила Чикагский университет.

Когда Джерри познакомил нас в кофейне, эта молодая женщина сразу же меня очаровала. Тогда Джоанн было двадцать пять лет, она была очень красива и очень, очень умна. Она работала в Сан-Франциско у Алана Шнайдера, харизматичного молодого театрального режиссера, который прославился тем, что популяризировал в Штатах творчество Сэмюэла Беккета. Он руководил небольшой труппой из молодых актеров.

Мы с полчаса просидели за кофе, болтая о том о сем, а потом я сказал Джоанн:

— Хочешь покататься на моем мотоцикле?

Она согласилась, мы сели на мотоцикл и проехались по холмам Сан-Франциско: в горку, под горку, вокруг. Когда мы снова приближались к кофейне, она сказала мне, что едет в Нью-Йорк с другими актерами.

— Я в это время буду в Питсбурге, — сказал я, — но у меня есть мотоцикл, и я приеду в Нью-Йорк, и мы увидимся.

Так я и сделал.

Собственно, это была первая в моей жизни большая любовь. Два года спустя в Гибралтаре мы поженились, у нас родилось двое детей — Джулиэт и Зак, мы целую жизнь, даже после того как развелись, сотрудничали в театре. Со временем, благодаря своим талантам театрального режиссера и драматурга, Джоанн внесла крупный вклад в новый нью-йоркский театр 70–90-х годов, но уже в 1962-м мы оба работали в театре. Я с двадцати лет писал музыку для театральных и хореографических постановок, поэтому работа Джоанн меня очень заинтересовала. Через два года мы поучаствовали в формировании нашей собственной театральной труппы в Париже и стали напрямую сотрудничать с Беккетом.

Вновь обосновавшись в Питсбурге, я стал регулярно ездить в Нью-Йорк на мотоцикле. Я проводил выходные с Джоанн в ее квартире в Маленькой Италии, недалеко от Чайнатауна, где она жила со своей собакой, красивым боксером Гасом. Я снова начал жить по «скользящему графику», как и в пору работы на сталелитейном заводе: десять рабочих дней подряд, потом четыре выходных. Мне казалось, что это идеальный распорядок. Примерно за восемь часов я добирался до Нью-Йорка, проводил там двое суток, а потом ехал обратно. Мы с Джоанн ходили в театр и в кино, общались с моими друзьями Джоном Раусоном и Мишелем, которые были о Джоанн очень высокого мнения. Мы оба интересовались экспериментальным театром, но тогда, в 1963-м, смотреть было особо нечего. На тот момент многие из тех, кто позднее, в 60-х, внес свой вклад в бум театра и перформанса в Нью-Йорке, были еще слишком юны, еще не начали свой творческий путь.

Под конец второго года работы в Питсбурге, весной 1964-го, я снова подал заявку на стипендию Фулбрайта и получил ее в третий раз. Теперь пора было отправляться в Париж. Поскольку у нас с Джоанн завязались серьезные отношения, я сказал:

— Послушай, у меня есть стипендия для поездки в Париж. Почему бы тебе не поехать со мной?

— О, занятно: я и сама думала поехать в Париж. Там же и Питер Брук, и «Живой театр», и Гротовский совсем неподалеку — в Польше.

Эти новаторы, преображавшие театральный мир: польский режиссер-экспериментатор, автор статьи «К бедному театру» Ежи Гротовский, английский режиссер Брук, нью-йоркский экспериментальный «Живой театр», который основали Джулиан Бек и Джудит Молина, — были образцами того театра, который Джоанн хотела изучать и воплощать на практике. К тому времени Джоанн уже работала со своими друзьями — Рут Малечех и Ли Бруером. Все трое, когда-то занимавшиеся в «Актерском семинаре» Алана Шнайдера в Сан-Франциско, собирались в Европу и хотели побывать в Париже. Там жил Жан Жене, там же жил Беккет. Нам казалось, что Париж — средоточие современного театра.

На том этапе я совершенно твердо решил стать композитором. И боялся лишь одного: умереть прежде, чем мне удастся им сделаться. Ведь, хотя я был всей душой предан этому делу, мое техническое мастерство оставляло желать лучшего. Чтобы сочинить хоть что-то стоящее, я должен был прежде усовершенствовать свои навыки работы с «базовыми элементами» музыки — гармонией и контрапунктом. Даже после Джульярда у меня не появилось ощущение, что я по-настоящему овладел этими элементами. Потому-то мне и хотелось учиться у мадемуазель Буланже. Я считал, что нуждаюсь в педагоге, который был бы непревзойденным образцом технического мастерства.

Творческим людям следует досконально планировать свой путь, потому что он усеян опасностями. Сбиться с правильной дороги в творчестве — далеко не единственный риск. Алкоголь, наркотики, даже любовные связи — из-за всего этого творческий человек, совсем как очень многие из нас, может запутаться в жизни. Есть и много других опасностей, которые могут обрушиться на творческого человека, бывают самые разные ситуации, из-за которых он рискует растратить жизненные силы на ерунду.

Я еще в ранней молодости почти сразу же развил в себе дисциплинированность: я же знал, что на первом этапе нужна всего лишь способность просиживать за работой восемь-десять часов. Приобрести эту способность непросто, но возможно. Когда я справился с этой задачей, пришлось осваивать приемы и материалы, чтобы поднять свою работу на качественно-новый уровень. И наконец, мне должно было потребоваться умение представлять свои произведения публике в четкой и безукоризненной форме, причем не только в виде сочинений на бумаге, но и, если понадобится, при их публичном исполнении.

Поездку в Париж я откладывал два года. А теперь наконец-то освободился от всех обязанностей и собрался приступить к труду, к которому готовился все это время. Интуиция подсказывала: назревают важные события, мои ноги наконец-то зашагали в правильном направлении.

Я сдал мотоцикл в тот же салон «БМВ» на углу 85-й улицы и Амстердам-авеню, получил за него деньги. Теперь я был готов к следующему крупному шагу в своей жизни. Осенью 1964-го я уехал в Париж.

Париж

Перед отъездом из США я написал своей приятельнице, поэтессе Карлайл Реди, которая в то время жила в Париже. Я познакомился с ней в Нью-Йорке. Карлайл была близко знакома с Джоном Раусоном, иногда останавливалась у меня в Чайнатауне. А потом, еще раньше, чем я, покинула Нью-Йорк, вышла замуж за английского художника Джонатана Никола.

Я написал ей, что еду в Париж, а она ответила: «Какая жалость. Мы как раз уезжаем. Кстати, не хочешь ли купить мастерскую?» Я даже сперва не понял, о чем это она. «Послушай, что ты хочешь этим сказать?» — написал я в ответ.

«Это только называется „купля-продажа“, — ответила она. — На самом деле это договор аренды. Во Франции договор аренды можно покупать и продавать. Достаточно зарегистрировать документы в mairie (муниципалитете, к которому относится этот район)».

Мы быстро сговорились, и, прибыв в Париж, я обнаружил, что мое новое жилище представляло собой atelier на узкой улочке в 14-м округе, на рю Соважо; позднее эти кварталы поглотил вокзал Монпарнас. В те времена эта улица шла параллельно авеню дю Мен, чуть южнее нее.

14-й округ был чудеснейшим районом Парижа. В отличие от 6-го, он не кишел туристами или студентами. Он обладал уникальным характером: атмосфера мирная, семейная, но там и сям — мастерские художников. Мне сказали, что когда-то неподалеку была мастерская Константина Бранкузи, румынского скульптора-экспата, а Сэмюэл Беккет до сих пор живет поблизости. Всего лишь в нескольких кварталах — около кафе «Три мушкетера» на углу авеню дю Мен и улицы Гаите (Gaîté) — находилась станция метро «Гаите», легко было дойти пешком до больших брассери и кафе на бульваре Монпарнас. Моя мастерская начала свое существование в качестве небольшого каретного сарая, позднее служила гаражом, а затем ее перестроили в «отдельно стоящую» мастерскую. Внутреннее пространство было разделено на два помещения. Кухня, совмещенная с ванной комнатой, оказалась несколько примитивной даже по моим меркам, горячей воды не было, зато жилая комната была достаточно просторна, чтобы разместить там пианино и устроить спальню, совмещенную с гостиной. В просторной передней комнате были угольная печка и большое окно с видом на внутренний двор; у окна я поставил свой письменный стол. Я устроился там очень уютно и прожил с сентября 1964-го до апреля 1967-го, до своего возвращения в Нью-Йорк.

Именно в Париже завершилось мое официальное обучение, начался мой путь профессионального музыканта и завязались многие дружеские узы, сыгравшие для меня важнейшую роль. Спустя несколько месяцев после того, как я обосновался в Париже, ко мне приехала Джоанн. За вычетом тех восьми-девяти часов, которые я должен был уделять учебе у мадемуазель Буланже, мы с Джоанн не расставались ни на минуту: впитывали парижскую культуру и язык, работали над театральными проектами (в те первые годы — преимущественно над Брехтом и Беккетом). Ни она, ни я не были обременены профессиональными обязанностями, и для нас это был период, казалось, почти безудержного развития и безграничной свободы.

Нашей главной, вечно животрепещущей проблемой была нехватка денег. Фонд Фулбрайта выдавал всего 700 франков (140 долларов) в месяц. Правда, я купил договор аренды — то есть практически внес вперед всю плату за мастерскую. На содержание мастерской уходило еще 18 долларов в месяц. В начале месяца, когда я получал 700 франков стипендии, мы покупали пару дю-жин талонов в студенческие рестораны. Находились эти рестораны в самых разных районах, и, следовательно, хотя меню почти не менялось, мы могли, по крайней мере, столоваться в разных точках города. Итак, за два с половиной франка (наверно, за полдоллара по тогдашнему курсу) можно было пообедать: лапша, хлеб, ломтик камамбера, «quart de rouge» (небольшой графин красного вина) и апельсин. Меню было практически единообразное. На таком рационе можно было продержаться, но жилось несколько уныло. В любом случае, мы использовали талоны только под конец месяца, когда в карманах становилось совсем пусто.

В пору нашей парижской жизни Джоанн организовывала наш быт очень толково. Мои занятия музыкой и языком непременно оплачивались вовремя (вдобавок я, благодаря Мишелю, уже хорошо владел основами французского). Я пока не говорил по-французски свободно, но объяснялся неплохо. Дополнительные знания приобретал на частных уроках в Инститю Фонетик. Джоанн немедленно записалась на курсы в «Альянс Франсез» и через полгода овладела языком на хорошем практическом уровне. Около нашего дома, на Западной улице, был большой рынок, и вскоре Джоанн выучилась бойко торговаться — а это для иностранца всегда довольно трудно — с продавцами овощей, фруктов, вина и сыра. В нормальных ресторанах мы почти не бывали; правда, попадались рестораны с фиксированными ценами, где тогда еще можно было наесться до отвала, заплатив четыре-пять франков.

Помимо студенческих ресторанов, были разнообразные скидки для студентов, предписанные парижской мэрией: так, билеты в театр и кино обходились очень дешево. Французское правительство проводило четкую, очень удачную стратегию. В Париже иностранные студенты могли очень дешево питаться, жить в общежитиях и получать образование по французской модели. Все ради того, чтобы привлечь в Париж молодежь из разных частей света: из Европы и Африки, Азии, Австралии и обеих Америк: пусть впитывает французскую культуру, язык и вообще французский взгляд на политику и искусство. А потом, уезжая на родину, эта молодежь увозила с собой особый французский подход чуть ли не ко всем вопросам. Даже сегодня в Африке, Азии и обеих Америках можно обнаружить высокопоставленных и/или влиятельных мужчин (как правило, это мужчины), которые получили настоящее французское образование. Во всяком случае, я такое образование определенно получил. Моя музыка на всем протяжении моей профессиональной карьеры находилась под влиянием французской музыкальной педагогики. И я уверен, что мне это пошло на пользу.

Правда, другая проблема оставалась нерешенной. В Париже иностранному студенту очень трудно обзавестись друзьями среди французов. Иностранные студенты — что-то вроде субкультуры, во французском обществе почти что «каста неприкасаемых». Итак, если не считать американских и английских друзей из театрального мира, с которыми мы с Джоанн работали, мы проводили время преимущественно в кругу молодежи из Африки, других частей Европы, Северной и Южной Америки. Общим языком служил французский. Правда, Джоанн и я очень подружились с Франсуа Коваксом[26], который в 40-х годах покинул Венгрию. Ему удалось бежать от нацистов: после ареста, когда его везли в тюрьму, он ускользнул от охранников и удрал в лес. И за несколько месяцев, подрабатывая по дороге, добрался до Франции. Мне казалось, что он полностью интегрировался во французское общество, но он жаловался, иногда с горечью, что после стольких лет жизни в Париже соседи до сих пор называют его Le Hongrois («Венгр»). Лишь в начале 70-х, вернувшись в Европу со своим ансамблем, я обзавелся первыми настоящими «французскими» друзьями (то были Даниэль и Жаклин Ко) и даже был приглашен к ним в гости. Даниэль вел музыкальные программы на «Франс Мюзик», Жаклин снимала документальное кино.

В середине 60-х в Париже жилось чудесно. Лидеры течения Nouvelle Vague («Новая волна») — Жан-Люк Годар («Посторонние», «Безумный Пьеро», «Мужское — женское») и Франсуа Трюффо («Четыреста ударов», «Жюль и Джим») работали как в лихорадке. Новые фильмы выходили на экран в Париже каждые несколько месяцев, если не чаще. В кинозалах среди молодых зрителей царил осязаемый восторг. Одновременно французский композитор, дирижер и пианист Пьер Булез представлял публике на своих концертах в музыкальном обществе «Домэн Мюзикаль» самую свежую европейскую музыку. Эти концерты были главными музыкальными событиями в мои парижские годы. Многие из этих новых вещей я находил поразительными, особенно музыку немецкого композитора Карлхайнца Штокхаузена. Он, кстати, однажды приезжал в Джульярд, когда я еще там учился, и встречался со студентами отделения композиции. Его характер оставил у нас не самое лучшее впечатление: когда он просто говорил о своей музыке, его самомнение почти всех отталкивало. Однако когда в парижские годы я познакомился с его музыкой, мне не составило труда позабыть про его непростой нрав. При соприкосновении с его мощной музыкой такие аспекты казались второстепенными.

Этот опыт научил меня, что следует отделять произведение от социальных или даже музыкально-политических проблем, которые автор иногда привносит в свое творчество. Легко пропустить мимо ушей все эти бесконечные уверения об эпохальном историческом значении «додекафонической серийной» школы. Но преувеличенная оценка ее значения ничуть не умаляет тот факт, что некоторые произведения додекафонистов неподдельно красивы. Сейчас, в начале XXI века, когда я пишу эти строки, мы отчетливо видим: музыка и искусство стали развиваться вовсе не в том направлении, которого мы ждали лет тридцать — пятьдесят назад. И все же музыка, которую я слушал в Париже в те годы, была если и не новейшей, то воодушевляющей, а сегодня сохранила все свои достоинства; ее значение не возросло, но и не уменьшилось. То, как все переменилось за годы моей профессиональной работы, — одна из тем моей книги.

У парижского театрального мира был великий продюсер в лице Жана-Луи Барроля из театра «Одеон». В 1964-м он и Мадлен Рено представили на суд публики «Счастливые дни» Беккета. Это «пьеса на двоих», как выражаются в театральном мире. На сцене были всего двое — Барроль и Рено, да великолепные декорации. Там ставились и другие пьесы Беккета, и Жана Жене — тоже.

Мы с Джоанн были там на премьере «Ширм» — пьесы Жене, действие которой происходит во время франко-алжирской войны — и стали свидетелями того, как перед театром на площади Одеон полиция разгоняла участников самых настоящих уличных беспорядков.

«Театр Насьональ Попюлэр» (ТНП) тоже работал активно — ставил более традиционные пьесы, а также произведения Брехта. Благодаря Одеону, ТНП и другим парижским труппам поменьше мы с Джоанн смогли получить хорошее представление о том, что происходило в современном европейском и прогрессивном театре. Это так мало походило на американский «натуралистический театр», на котором мы выросли (пьесы Теннесси Уильямса, Уильяма Инджа, Артура Миллера), что вызвало у меня «культурный шок», причем весьма освежающий. Джоанн вместе с Рут Малечех и Ли Бруером уже двигалась в сторону нового театра, который был значительно ближе к спектаклям Питера Брука, Гротовского и «Живого театра» (об этом я уже упоминал выше). Погружаясь в творчество европейских театральных модернистов, мы с Джоанн поехали в Берлин — посмотреть пьесы Брехта, поставленные его собственной труппой, которую тогда еще возглавляла его вдова Хелена Вайгель. Вообще-то в 1965 году Берлинов было два. Мы сели в поезд в Париже, приехали в Берлин и провели там почти две недели. Должно быть, это было во время одного из немногочисленных перерывов на отдых, которые мадемуазель Буланже разрешала мне делать. В любом случае, жили мы в недорогой гостинице в Западном Берлине и каждый вечер проходили через КПП «Чарли» на территорию Восточного Берлина. В то время отношения между Восточным и Западным Берлином были весьма напряженными, и иногда преодолевать КПП было страшновато. Те, кто пытались бежать из стран «восточного блока», частенько пытались пробраться из Восточного Берлина в Западный через нейтральную полосу. В Восточном Берлине полицейские дежурили на вышках, готовые охотно, без заминки расстреливать беглецов. На этом фоне банальный визит по однодневному пропуску казался весьма рискованной затеей. Но мы подавили в себе страх и за недолгий период посмотрели четыре или пять постановок Брехта в изначальных версиях: это были, например, «Кавказский меловой круг», «Матушка Кураж и ее дети», «Карьера Артуро Уи, которой могло не быть». Одновременно в Западном Берлине шел «Галилей» Брехта. На этом спектакле мы тоже побывали.

В парижские годы мы с Джоанн иногда ездили в Лондон. Джоанн ехала поездом, пересаживалась на паром, а с него на другой поезд, а я добирался автостопом (и только на пароме плыл по билету). В 60-х автостоп был обычным явлением. Многие молодые люди, а студенты — так поголовно, довольно регулярно путешествовали таким способом по Европе. Частенько мы с Джоанн оказывались на одном и том же пароме, пересекали Ла-Манш вместе, а последний этап пути до Лондона вновь преодолевали поодиночке. Приезжали, находили какой-нибудь дешевенький пансион (за номер и завтрак — фунт с лишним в день, не дороже), а затем шли в театр Королевской Шекспировской Компании и занимали очередь (стоять в ней надо было всю ночь и почти до полудня, пока не начнется продажа билетов на стоячие места). Благодаря этому добросердечию и великодушию Королевский Шекспировской Компании ограниченное число студентов допускалось в театр по дешевке: билет стоил несколько шиллингов. Мы видели запоминающиеся актерские работы Лоуренса Оливье в шекспировском «Отелло» и «Пляске смерти» Стриндберга.

Свое третье театральное паломничество мы совершили на юг Франции летом 1965-го. В то лето я не занимался у Буланже: она уехала в Фонтенбло преподавать в летней школе. Как и вся Франция, мы отдыхали с начала до конца августа; накопили несколько сотен долларов, купили драндулет марки «фольксваген-жук» и катались на нем туда-сюда: сначала навестили друга, художника Данте Леонелли, у которого был дом в Мохáкаре на юге Испании. Это был саманный домик на берегу, примитивный по любым меркам. Кажется, даже без водопровода.

Погостив в Мохакаре, снова отправились путешествовать и вскоре прибыли в Гибралтар. «А знаешь, — сказала Джоанн, — мы здесь можем пожениться, заплатив пять фунтов».

Я был молод: мне было двадцать восемь, Джоанн — двадцать семь. Мы оба лелеяли творческие планы, причем Джоанн держалась за свои планы цепко, никак не меньше, чем я. Она всегда очень четко сознавала, что непоколебимо предана своей жизни в театральном мире и работе в театре; это никогда, ни на одном этапе, не оспаривалось. Кроме того, мы оба очень серьезно относились к браку и рождению детей. Я знал, что кое-чем придется пожертвовать, и не сомневался, что мне тоже придется чем-то жертвовать, потому что сидеть дома и поручить мне быть единственным кормильцем — это было не в характере Джоанн. Но мы собирались, что бы ни случилось, быть коллегами: это даже обсуждать не требовалось. Даже не возникало идеи типа: «Отлично, ты давай рожай и сиди дома, а я буду выходить во внешний мир и заниматься своим делом». Нет-нет, у нас никогда не могло быть такого расклада. Мы говорили друг другу, что нас объединяти семья, и совместная работа; и действительно, наши профессиональные взаимоотношения продолжались почти пятьдесят лет.

Приготовив пять фунтов, мы отправились в учреждение, где служил некий Гонсалес. Там-то мы и поженились. Процедура заняла не больше десяти минут. Гонсалес был в твидовом костюме и галстуке, я — в чем путешествовал (легкая рубашка, джинсы и сандалии), а Джоанн — в летнем платье, сандалиях и солнечных очках. Но брак был самый настоящий, с законным свидетельством о браке, выданным властями Гибралтара. После бракосочетания мы устроили себе праздник по сходной цене: в то время мы были очень ограничены в средствах, почти никогда не ходили в настоящие рестораны, но в тот вечер раскошелились на ужин и даже на пару бокалов шампанского, а потом сняли номер за несколько долларов: такова была наша первая брачная ночь.

Из Гибралтара мы поехали в Авиньон — смотреть «Живой театр». В Европе его называли просто The Living («Живой»), это название ему очень подходило. Труппа под руководством Джулиана Бека и Джудит Молины играла «Франкенштейна». Этот спектакль просто сшиб нас с Джоанн с ног, как шар — кегли. Труппа написала пьесу сообща, поставила — тоже сообща, к окончательному тексту пришла через процесс импровизации и переделки. Именно по этому пути хотела развиваться наша труппа, которую мы тогда только что создали.

«Франкенштейн» был имажистской вещью в форме «потока сознания»: лирической, динамичной, а также (для наших глаз и ушей) совершенно новаторской. После спектакля мы познакомились с Джулианом и Джудит. Тогда им было, наверно, слегка за сорок, а большинству членов труппы — намного меньше. Джулиан был высокий, стройный и очень живой. Напоминал ученого талмудиста: серьезный, с горящими глазами, только ермолки не хватает. Джудит на него совсем не походила: маленькая, кругленькая, с копной жестких, курчавых, как у африканки, волос.

Не сомневаюсь, для Джулиана и Джудит такие встречи были обычным явлением. Зачарованные искусством молодые люди вроде нас были готовы на все, лишь бы влиться в экстатическую театральную среду. Они мечтали сбежать с театром, совсем как маленькие дети — с бродячим цирком. Мы с Джоанн до такого не докатились, но, можно сказать, балансировали на грани. Джулиан и Джудит сердечно и сочувственно слушали нас, когда мы делились своими мечтами о создании новой театральной труппы. В итоге они ободрили нас, порекомендовав, чтобы мы сами для себя создали труппу (собственно, мы изначально это и задумывали). Я был признателен им за доброту, уже за то, что они уделили нам время. Как я обнаружил, такая поддержка, особенно младших старшими, была в принципе свойственна новому поколению экспериментальных театров.

После того как мы с Джоанн вернулись в Париж, я сообщил моим родителям в письме, что мы заключили брак. Хотя я был из еврейской семьи, а Джоанн — из католической, я не особенно тревожился, так как оба брата моего отца, Лу и Эл, женились на нееврейках. Половина моих двоюродных братьев и сестер с отцовской стороны — протестанты.

С первой же почтой я получил от отца письмо, краткое и емкое, что-то в духе: «Двери нашего дома теперь для тебя закрыты».

Для меня это стало шоком. В сущности, отец объявил: «Домой тебе ходу нет».

Я ничего не сказал Джоанн. Перечитал отцовское письмо дважды, а потом уничтожил. Счел, что так будет правильно, и, проделав это, позабыл подробности, сохранил в памяти только дух письма. Но был у меня и другой резон: я уничтожил письмо, подумав, что отец еще раскается, что написал это. Мне хотелось, чтобы письмо просто исчезло бесследно.

Так между мной и отцом надолго воцарилось молчание.

Иногда молчание бывает странным явлением. В тот момент было совершенно непонятно, в чем загвоздка. Ведь я был в очень близких отношениях с отцом. Я не знал причины, никак не мог додуматься, почему отец перестал со мной разговаривать.

Прошло девять лет. На дворе 1974-й год, я живу в Нью-Йорке (я туда вернулся в 1967-м, после трех лет в Париже и путешествий по Индии). У меня родилось двое детей: дочь Джулиэт — в 1968-м и сын Закари — в 1971-м. Все эти девять лет я не виделся с отцом и вообще с ним не разговаривал.

И вот однажды мне звонит мой кузен Норман, который когда-то вместе со своими двумя сестрами и моей тетей Джин жил на Хиллсдейл-роуд, этажом выше нас. И говорит: «Бену и Иде пора познакомиться со своими внуками. Приезжай в Балтимор».

Норман все устроил. Я явился к моим родителям, Бен познакомился с детьми и полюбил их с первого взгляда. Он вообще любил детей. Мне он тоже обрадовался, у него отлегло от сердца. «Послушай, сынок, — сказал он. — Пойдем-как прогуляемся».

Обошли полквартала, не проронив ни слова: он молчал, я молчал. Наконец Бен проговорил:

— Послушай, ты помнишь письмо, которое я тебе написал?

— Ну, помню.

— Давай про него забудем.

— Уже.

И больше мы об этом ни слова не сказали. Закрыли тему. На этом разговор закончился.

Проходит две недели. Я уже вернулся в Нью-Йорк. Мне звонит мой брат Марти и сообщает: Бен, перебегая через улицу в центре Балтимора, попал под машину. Он в больнице. Его сбил какой-то любитель проскакивать перекрестки на «желтый». Бену было шестьдесят пять, что даже в ту эпоху больше не считалось преклонным возрастом. Просто бегал он не так быстро, как ему казалось.

Часа через три Марти позвонил снова. Отец умер.

После нашей встречи я рассчитывал, что мы будем видеться чаще, но судьба решила по-другому. Жаль, что он никогда не побывал ни на одном моем публичном концерте. Если бы он прожил еще четыре года, мог бы пойти на «Эйнштейна на пляже» в Метрополитен-опера. После его смерти я пошел вместе с Марти в магазин Бена и обнаружил, что там продаются мои пластинки. Во время той, последней, нашей встречи он даже не упомянул об этом, так и не сказал: «В моем магазине есть твои пластинки». И вот я пришел в магазин посмотреть, следил ли он за новой музыкой, а на полке в отделе классики стоит «Музыка с изменяющимися частями», мой первый альбом, записанный в 1971-м.

Когда после смерти отца прошло несколько лет, я стал ходить к психоаналитику и потратил лет девять, пытаясь докопаться, почему отец перестал со мной разговаривать. В определенный момент я сказал своему аналитику: «Послушайте, я не знаю, что случилось, но теперь это меня больше не волнует. Я столько лет об этом говорил, что мне просто надоело. Давайте просто об этом забудем».

Мой аналитик был фрейдист и потому, естественно, ничего не сказал мне в ответ.

Прошло много лет. Приезжаю в Вашингтон послушать мою вещь в исполнении Национального cимфонического оркестра. Возвращаюсь с концерта пешком, вместе с кузеном Норманом и младшими детьми моих родичей. И мой племянник Майкл Абрамовиц, сын моей сестры Шеппи, спрашивает: «Дядя Фил, я слышал, что вы с дедушкой долго не разговаривали между собой. А что стряслось?» Майклу тогда было всего-то лет четырнадцать-пятнадцать, его любопытство вполне понятно. «Ну-у, честно говоря, даже не знаю», — отвечаю я ему.

Норман, идущий рядом с нами, говорит:

— А я знаю.

— Что-о? — переспрашиваю я.

— Я знаю, почему он отказывался с тобой разговаривать.

— Ты? Откуда ты мог это узнать? Расскажи мне, пожалуйста, потому что, должен признаться, я девять лет ходил к психоаналитику, чтобы это понять, но так ни до чего и не докопался.

— Что ж, я тебе расскажу, — говорит Норман. — Вот что случилось. Когда твои дядья Лу и Эл женились на нееврейках, твоя мать перестала пускать их на порог. И Бен не мог видеться со своими братьями в своем собственном доме. Для него это был страшный удар, он же очень дружил с ними, но таков был закон, и они больше никогда к нему не приходили. Прошло много лет, ты женился — и пробил час для того, чтобы твой отец отомстил твоей матери. Бен словно бы говорил ей: раз мне не позволено видеться с моими братьями, я устрою, чтобы ты не могла видеться со своим сыном. Когда ты женился на Джоанн, пришел черед твоему отцу сводить счеты.

Норман был на пять-шесть лет старше меня, так что, когда происходили события, о которых он мне теперь рассказал, ему было уже тринадцать-четырнадцать.

По утрам в воскресенье, когда отец говорил мне: «Давай, сынок, пошли за бейглами», — на самом деле он выкраивал время для встреч со своими родными. Он всегда придумывал какой-нибудь предлог для наших совместных отлучек: например, надо в магазин, пора провести учет, но на самом деле мы навещали его братьев. Я знал об этих визитах, но никто другой не знал. Обычно отец брал с собой именно меня; мои сестра и брат ходили с нами редко. По какой-то неведомой причине отцу нравилось брать меня с собой, а мне, конечно, нравилось ходить вместе с ним в гости, и я перезнакомился со всеми: и с дядьями, и с кузенами. Но к нам они никогда не приходили. Очевидно, что-то было неладно, но что именно, я не знал.

Почему же то отцовское письмо оставалось для меня непостижимым, почему я никак не мог разобраться в нем, пока Норман не подсказал мне разгадку? Наверно, дело в том, что мои родители не очень-то интересовались традиционной религией. В нашей семье атеизм был образом жизни. Насколько мне известно, в синагогу мой отец приходил всего два раза — чтобы увидеть, как мой брат, а затем как я совершаем обряд бар-мицвы. Факт тот, что нелады в нашей семье бывали не из-за религии. Но такие размолвки в семьях иногда случаются, и, увы, мою семью они не обошли стороной.

Спустя много времени, в 1987-м, я написал для Бена скрипичный концерт. Зная, что он любил скрипичный концерт Мендельсона, я написал свой концерт в стиле, который должен был бы ему понравиться. При жизни Бена у меня еще не было ни знаний, ни умений, ни желания сочинять такие вещи. Я упустил возможность — опоздал, самое малое, на пятнадцать лет. Но когда я сумел написать такой концерт, то все равно написал его для Бена.

Едва Рут Малечех и Ли Бруер приехали в Париж, начала формироваться наша пока безымянная театральная труппа. Я автоматически сделался штатным композитором, и мы приняли в группу еще двух актеров: Фреда Нойманна и Дэвида Уоррилоу. Фред был американец, как и мы все, а Дэвид — англичанин, одинаково хорошо владевший французским и английским, — работал редактором журнала «Реалитэ», этакого парижского аналога «Вог». Актером он был просто фантастическим, но даже не знаю, получил ли он профессиональное образование. Кажется, в университете он играл в любительском театре. Они с Фредом создали при Американской Церкви нечто вроде театральной труппы «американцев в Париже». Они собирались сделаться вечными экспатами: жить в Париже и содержать свой маленький англоязычный театр. Рут, Ли и Джоанн, прибывшие прямиком из Сан-Франциско и театра Алана Шнейдера, олицетворяли собой приключение, которое для Дэвида и Фреда было чем-то совершенно неизведанным. Их неодолимо притягивала наша пылкая верность абсолютно некоммерческому театру — арт-театру. Мы ставили Беккета и Брехта — пьесы, которых Дэвид и Фред не знали. Они знали лишь коммерческий театр и кино, но, когда мы возвращались в Нью-Йорк, Дэвид и Фред собрали чемоданы и отправились вместе с нами.

В Париже Фред и Дэвид уже нашли себе заработок в качестве киноактеров: занимались doublage (озвучивали фильмы, говоря по-английски за французских актеров) и figuration (снимались во французском кино в качестве статистов). Несколько часов работы — семьдесят пять франков; когда живешь на семьсот франков в месяц, такой гонорар кажется вполне справедливым. Джоанн и остальные тоже пристроились в кино и работали вполне успешно. Я, не будучи даже актером-любителем, легко синхронизировал свои реплики с изображением на экране. Время от времени меня приглашали в массовку. Так я впервые получил опыт работы в кино и теперь, задним числом, очень этому рад. Я многое узнал о том, как делаются фильмы, просто за счет того, что вносил в эту работу свой мизерный вклад. Узнал кое-что полезное и кое-что просто забавное. Спустя много лет, когда, разменяв шестой десяток, я начал писать музыку для кино, все это всплыло в памяти. Вот одна из странных подробностей: figuration считалась самым настоящим métier (что значит «профессия» или «ремесло»). В Париже было немало людей, которые зарабатывали на жизнь исключительно съемками в массовке. Обычно у них имелись собственные костюмы, целый гардероб, так что, когда их приглашали сниматься, они приходили уже в подходящем наряде, в полной готовности. Хотя я, считай, нахально втерся в их мир, они обычно были приветливы и, зная, что я композитор, обходились со мной как с человеком творческим, не глядя на то, что я молод и беден. Вот за что, помимо всего прочего, я полюбил Францию и французов. Во Франции творческого человека очень уважали и обычно встречали любезно.

Вскоре я научился еще одной из малоизвестных уловок статистов. Если съемочный день начинался со сцены в толпе — а так обычно и было, поскольку именно для таких сцен нанимали массовку, — лучше не попадать в кадр в первом дубле. Если ты попал в кадр, придется сниматься во всех остальных дублях. А если в первый дубль ты не попал, до конца дня можно сидеть в буфете: пить кофе, читать или даже, если это тебе больше нравится, писать музыку. Признаюсь честно: не попасть в первый дубль было очень легко. Все профессиональные статисты в своих красивых костюмах тактично протискивались в кадр, видя в этом смысл своей жизни. А я так ни разу и не попал в кадр. Платили мне в конце дня, и я должен был дожидаться этого в буфете. Figuration оплачивалась лучше, чем doublage, но приходилось кое-чем жертвовать — терять день попусту, сидя в буфете.

В те два года наша маленькая труппа потратила колоссальное время на Comédie («Игру») Сэмюэла Беккета. У нашего стиля было три опоры: коллективное творчество, режиссура Ли и моя музыка. Кроме того, мы наладили контакт с самим Беккетом. Связным, через которого осуществлялось наше общение с Беккетом, был в основном Дэвид Уоррилоу. Беккет охотно согласился работать в тесном сотрудничестве с одним из нас (конкретно с Дэвидом) — обмениваться мыслями и давать режиссерские указания, но ему было совершенно неинтересно встречаться и разговаривать со всей труппой. Как бы то ни было, Беккет жил рядом, в нашем quartier[27] и участвовал в постановке активно, подкидывал нам свои идеи.

Мы (в качестве труппы и поодиночке) много лет, с 1965 года и даже после его смерти (а умер он в 1989-м), работали с материалом Беккета, как с пьесами, так и с инсценировками его прозы. Среди поставленных нами вещей были «Опустошитель», «Мерсье и Камье», «Конец игры» и «Игра». Беккет поддерживал с нами контакт и был в курсе всех наших постановок его произведений. Помнится, Фред адаптировал и ставил Company («Компанию»), а меня попросили написать к постановке музыку. Это было спустя много лет, когда все мы давно уже работали в Нью-Йорке, премьера намечалась в Публичном театре в 1983 году. К тому времени Фред сам наладил отношения с Беккетом, и я попросил его поинтересоваться, есть ли у автора пьесы какие-то идеи о том, в какие моменты должна звучать музыка. Беккет дал, возможно, загадочный, но вполне четкий ответ: «Музыка должна, так сказать, заполнять промежутки в тексте». Именно так я и сделал. Это музыкальное произведение — четыре короткие пьесы для струнного квартета — позднее было издано под названием «Компания» и несчетное число раз исполнялось на концертах, иногда всей группой струнных.

Самые яркие и долговременные последствия работы для театра, которой я занимался в Париже в 1965-м, начались с музыки к «Игре». В пьесе рассказывается о любви и смерти одного мужчины, его жены и его любовницы. Историю рассказывают все три действующих лица (их играли Дэвид, Джоанн и Рут), причем каждое — свою версию, поразительно отличающуюся от всех остальных. Рассказ начинается, когда луч софита перемещается с одного лица на другое. Эти перескоки происходят, казалось бы, в случайной последовательности, с неодинаковыми интервалами. Мы, зрители, видим только головы актеров, словно бы венчающие три огромных погребальных урны, где, как предполагается, лежит прах действующих лиц. Когда свет озаряет того или иного персонажа, он или она начинает говорить скороговоркой, повествуя об истории их «любовного треугольника». Беккет, который всегда был одним из самых радикаль-ных драматургов, в этом произведении, очевидно, «ломал нарратив» — с помощью софита раскалывал на части традиционную сюжетную линию. Это в ранний период очень сближало его с дадаистами (возможно, он вообще от них не отличался), а в позднейший — с писателями Брайоном Гайсином и Уильямом Берроузом, которые брали прозаическое повествование, разрезали его ножницами на части и переставляли их местами: создавали свои произведения из «нарезок». Из смешения сюжетных элементов и персонажей мгновенно рождалось нечто вроде абстрактного искусства, а зрителю препоручалась головоломная задачка (или предоставлялась честь) завершить произведение. Беккет, Гайсин и Джон Кейдж с его 4 минутами 33 секундами тишины: странное семейство творцов, которые разрабатывали общую художественную стратегию в тандеме друг с другом — наверно, даже об этом не подозревая.

Опыт соединения этого театрального произведения с новой музыкой привел меня к тому, что сделалось моим первым оригинальным произведением. В «Игре» не содержалось никаких подсказок насчет того, какой эмоциональный тон должна выражать музыка, какой может быть потенциальная реакция зала. Поэтому у композитора — то есть у меня — не было необходимости писать музыку так, чтобы она соответствовала сценическому действию, или даже так, чтобы она не соответствовала сценическому действию. Наверно, я ненароком оказался в том же положении, как хореограф Мерс Каннингем и Джон Кейдж, когда им потребовалось создавать совершенно обособленные, не объединенные даже самой мелкой деталью, танец и музыку.

Обо всем этом я узнал впоследствии, но уже в тот момент объективно оценил свое положение и нашел неплохой (если сделать скидку на мой возраст и неопытность), по-своему даже изящный выход. Я написал цикл коротких — по двадцать-тридцать секунд — дуэтов для двух сопрано-саксофонов. В каждом сегменте у каждого инструмента было всего две ноты, которые исполнялись в форме повторяющихся, несогласованных ритмических фраз. Создавался эффект осциллирующего, постоянно меняющегося музыкального жеста. Я написал штук восемь-десять дуэтов, а затем записал их на магнитофон. Из этих кратких «конспектов», перемежая их пятисекундными паузами, я сформировал музыкальную композицию, которая длилась столько же, сколько наш спектакль. Музыка начинала звучать, когда на сцене впервые мелькал луч света, и продолжалась, пока вновь не воцарялся полный мрак. Звучала музыка тихо, но слышна была всегда. Оказалось, этот метод прекрасно подходит для работы над музыкой, которая должна ориентироваться на сценическое действие, текст и освещение.

После того как мы сыграли несколько первых спектаклей, я забрал пленку домой и прослушал много раз. Мне требовалось самому научиться слушать музыку. Пока шел спектакль, я подметил, что от вечера к вечеру мои впечатления от происходящего на сцене значительно меняются, в зависимости от того, как работает мое внимание. Эпифания[28] — эмоциональная кульминация — наступала в разные моменты спектакля, поскольку нарратив в этой пьесе «разломан». Я открыл для себя музыку, которая способна в это вписаться, и она стала третьей составляющей спектакля, наряду с актерами, произносившими текст, и освещением.

Музыка сделалась соучастницей того, что подталкивало зрителя к «кочующей» эпифании. Действуя заодно, постановка и музыка проводили стратегию, рассчитанную на то, чтобы укрощать внимание зрителя — сфокусировать и упрочить его внимание. Таким образом, поток эмоций, которые испытывал зритель, одновременно зависел и не зависел от сценического действия.

На музыкальном решении, которое я нашел, основывалась моя новая музыка — целый бурный поток музыки. Следующим моим произведением стал струнный квартет, в котором я применил ту же технику структурирования и разрывности, но на сей раз в партиях для четырех струнных инструментов. Позднее, спустя почти тридцать лет, «Кронос-квартет» записал эту вещь под названием «Струнный квартет № 1».

Очевидно, эта новая музыка была порождена миром театра.

— Если вы не минималист, то кто же вы такой? — часто спрашивали у меня на протяжении всего моего творческого пути.

— Я театральный композитор, — отвечаю я.

Да, это и есть мое нынешнее — и прежнее — занятие. Эти слова не значат, будто я никогда ничем другим не занимался. Я писал концерты, симфонии и много чего еще. Но просто вспомните историю музыки. В оперном театре — вот где происходят все крупные перемены. Так было с Монтеверди — с его первой оперой «Орфей», впервые поставленной в 1607 году. Так было с Моцартом в XVIII веке, с Вагнером в XIX и со Стравинским в начале ХХ века. Дело в том, что театр внезапно заставляет композитора вступить в неожиданные взаимоотношения с его собственным творчеством. Пока ты просто пишешь симфонии или квартеты, можно опираться на историю музыки, на то, что ты знаешь о языке музыки, и всё — можешь продолжать работу примерно в одном и том же духе. Но как только ты приходишь в мир театра, нужно увязывать воедино все элементы театрального действа: движение, зрительный ряд, текст и музыку; тут-то и случаются неожиданности. И тогда композитор оказывается в положении, в котором он не знает, что делать. Если ты не знаешь, что делать, это реальный шанс сделать что-то новое. Пока ты знаешь, что делаешь, ничего особенно интересного не произойдет. Это не значит, что мне всегда удавалось писать интересную музыку. Иногда удавалось, иногда — нет. Но я обнаружил: то, что становилось для меня творческим стимулом, возникло из моих попыток связать музыку с творчеством Беккета. А в моей жизни попросту ничего бы этого не было, если бы не моя работа в театре.

Рави Шанкар

На второй год жизни в Париже я подружился с английским фотографом Дэвидом Ларчером — чрезвычайно энергичным юношей. Его образ и теперь стоит у меня перед глазами: Дэвид высовывается из старого парижского автобуса с открытой задней площадкой, пытаясь сфотографировать себя в момент, когда сам же себя фотографирует.

По воле случая один кинопродюсер нанял Дэвида фотографом в съемочную группу. Так было заведено: фотограф делал снимки, чтобы все время фиксировать, как выглядят натура, декорации и костюмы, какая погода во время съемок. Режиссером был молодой американец Конрад Рукс, а фильм назывался «Чаппаква» — есть такой городок вблизи Нью-Йорка, на одном из шоссе, ведущих на север штата Нью-Йорк. Однажды Дэвид прибежал ко мне в большом воодушевлении, потому что Конрад попросил его найти в музыкальных кругах кого-нибудь, кто поможет с музыкой для фильма. На самом деле требовался музыкальный редактор, но Конрад, который был не старше меня и работал над своим дебютным фильмом, не разбирался в таких тонкостях. Должно быть, ему показалось, что я вполне подхожу на эту роль, и он не ошибся. Французским я владел уже очень неплохо, умел писать музыку и читать ее с листа, а вдобавок кое-что понимал в музыке, которая нравилась самому Руксу. Я был немедленно принят на работу.

Первым делом Конрад поставил мне музыку Орнетта Коулмена, уже сочиненную для его фильма. Я счел ее блистательной; так и сказал Конраду, хоть и сознавал, что могу вмиг остаться без работы. Но Конрад настойчиво толковал, что ему нужна не музыка Орнетта, а что-то другое. Он решил, что новую музыку должен написать Рави Шанкар. Это был прекрасный выбор. Равиджи, как его называли друзья и коллеги, долго прилагал усилия, чтобы обрести аудиторию в Европе и Америке, и наконец широкая известность пришла. Он наладил тесные рабочие контакты с выдающимся скрипачом Иегуди Менухиным, приступил к сотрудничеству с французским флейтистом Жаном-Пьером Рампалем. Вдобавок все узнали о его дружеских отношениях с Джорджем Харрисоном из «Битлз», благодаря которому имя Шанкара услышал весь мир. Шанкар был не только превосходным сольным исполнителем, который на своих концертах продолжал великие традиции индийской музыки, — его знали и как композитора, работавшего с индийскими и европейскими музыкантами. Наконец, у него был обширный опыт сочинения музыки для кино — правда, почти исключительно для индийских фильмов. Правда, я сейчас говорю о временах, когда до участия Шанкара на Монтерейском поп-фестивале, фестивале в Вудстоке и в концерте в помощь Бангладеш оставалось еще много лет. На тот момент я знал его имя, но никогда не слышал ни его музыки, ни вообще индийской музыки: ни народной, ни религиозной, ни той, что исполняется на академических концертах.

В 60-е годы такая полная неосведомленность о музыке других стран, музыке мира была обычным явлением среди западных музыкантов, даже среди композиторов. Эта музыка определенно не входила в учебные программы консерваторий, хоть и считалась интересным предметом исследования для музыковедов. Собственно, эти исследования назывались «этномузыковедение». Даже в таком престижном учебном заведении, как Джульярд, записей такой музыки было очень мало. В библиотеке Джульярда имелись несколько книг Артура Морриса Джонса, в том числе его исследования африканской музыки, изданные еще в 40-е годы, но не припомню столь же широкоизвестных трудов об индийской музыке. Узнав, что мне предстоит работа с Рави Шанкаром, я пошел в магазин и купил его пластинку — в Париже легко было найти его записи. При первом прослушивании его музыка осталась мне совершенно непонятной. В свои двадцать девять я ровно ничего не знал о музыке, созданной вне западных стран.

Итак, мне не хватало знаний, но в остальном работа над фильмом продвигалась стремительно: Конрад уже дорабатывал первоначальную версию, и музыка требовалась ему как можно быстрее. Я немедленно поехал к Равиджи в гостиницу. Тогда ему было, наверно, сорок шесть лет. Это был силач и красавец, не очень высокого (по западным меркам) роста, но явно достаточно мускулистый, чтобы управляться с ситаром — основным инструментом североиндийской концертной музыки. Известно, что игра на ситаре требует больших физических усилий. Шанкар был полон энергии. Он был рад со мной познакомиться: сказал мне, что встречался с мадемуазель Буланже и ему очень приятно узнать, что я ее ученик. В тот первый раз и всю неделю мы готовились к записи, сидя в его гостиничном номере. Бесконечные чаепития, много разговоров о музыке — и никаких конкретных обсуждений партитуры для саундтрека, который мы должны были вскорости записать.

Собственно, под конец нашей первой встречи я узнал, что никакой партитуры не будет. В индийском кино музыку никогда не писали загодя. Равиджи рассчитывал, что ему покажут каждую сцену фильма, к которой нужна музыка. И тогда он, не сходя с места, сочинит эту музыку на своем ситаре. Моя задача состояла в том, чтобы записать нотными знаками все партии для небольшого ансамбля французских музыкантов, которые будут сидеть тут же в студии, дожидаясь готовых нот. Сознаюсь: мое первое знакомство с индийской классической музыкой, которое произошло незадолго до личного знакомства с Шанкаром, как-то не обнадеживало. Впервые услышав запись концерта Равиджи, я вообще не понял, что он делает. Итак, узнав о своей задаче, я мог бы запаниковать, но вместо этого спросил — умоляющим голосом — нельзя ли нам приступить к делу пораньше. До первой записи в студии у нас оставалась целая неделя, и я надеялся хоть немножко освоиться с новой работой, прежде чем столкнуться с суровой прозой процесса звукозаписи. Равиджи охотно согласился и велел мне приходить в гостиницу каждый день в восемь утра: так и начнем работу.

У меня отлегло от сердца. Но проблема оставалась нерешенной: хотя я каждое утро приходил ровно в восемь, в номере все время толклись друзья и поклонники, и вдобавок Равиджи приходилось решать вопросы, связанные с гастролями и другими проектами. Утро обычно было бурным и занимательным, но для «Чаппаквы» не делалось ровно ничего.

Наконец, когда ни одного свободного утра не оставалось, я снова начал умолять Равиджи: «Может быть, все-таки начнем?» Он, естественно, согласился и попросил меня прийти в студию на час раньше: немного поработаем вместе. На следующее утро я явился в студию — и Равиджи тоже явился, даже почти вовремя. Следующие сорок пять минут он учил меня играть на тампуре — струнном инструменте с жужжащим звуком, который должен был аккомпанировать основному ансамблю. Он также заверил меня, что, поскольку уже много поработал с западными музыкантами, свой ситар, который у него обычно был в строе фа-диез, он перенастроит на полтона ниже: западным музыкантам намного легче работать с ситаром в строе фа. Скоро прибыли музыканты и расселись прямо под экраном, на который проецировались закольцованные сцены из фильма. В ансамбле было девять человек — небольшая струнная группа и группа деревянных духовых. План работы был очень прост. Равиджи смотрит фрагмент, для которого нужна музыка, затем играет партии каждого инструмента, одну за другой, а я записываю их нотными знаками, отдельно для каждого исполнителя. Цельной оркестровой партитуры не будет — только партии, которые исполняются музыкантами на деле. На первой записи я буду дирижировать исполнителями, а Равиджи одновременно посмотрит фильм. После того как ансамбль будет записан, Равиджи запишет сольную партию ситара, ему будет аккомпанировать на табла Алла Ракха, давно работающий с ним. (Табла — два ручных барабана, они всегда используются в индийской музыке для аккомпанемента, отвечают за ритмическую структуру.) Я же буду аккомпанировать ему на тампуре. План был удачный и осуществился наилучшим образом, едва я понял, как записывать эту музыку нотными знаками.

Я больше всего нервничал из-за Аллы Ракхи, но именно он в итоге нашел решение. С первой же пьесой, которую мы записывали, возникла «загвоздка». Алла Ракха сразу же прервал «воспроизведение с листа», экспансивно восклицая, что акценты в музыке расставлены неверно, и Равиджи вскоре с ним согласился. Я выставил на метрономе темп, который требовался Равиджи, и взялся переделывать партии, группируя и перегруппируя фразы, чтобы передать акценты правильно. Дело было крайне тонкое.

Алла Ракха все время прерывал исполнение и, качая головой, твердил:

— Все ноты равны.

Я попробовал передвинуть тактовые черты.

— Все ноты равны, — снова заявил он.

Тут вмешались музыканты, и на сессии воцарилась неразбериха: исполнители кричали, проигрывали какие-то кусочки, предлагая свои решения проблемы. В разгар этого спора я в полном отчаянии просто стер все тактовые черты, предполагая начать работу сызнова. И тогда перед моими глазами предстал поток нот, сгруппированных по две и по три.

Я обернулся к Алле Ракхе и сказал: «Все ноты равны», — а он широко, сердечно улыбнулся мне в ответ.

Спустя несколько минут я увидел, что всей музыкой управляет регулярный 16-тактовый цикл. Позднее я узнал от Аллы Ракхи, что это называется «таал»; таал из 16 тактов — «тин таал», а самый первый такт таала — «сам» (сильная доля такта). В любом курсе индийской классической музыки это изучалось бы в самом начале первого занятия. Но то, что я узнал это прилюдно, в напряженной рабочей обстановке, придало этим познаниям особое, незабываемое значение. Тогда я не сознавал, какой эффект эти знания окажут на мою собственную музыку, но в тот момент в студии звукозаписи на Елисейских Полях я обрел понятийный инструментарий, необходимый для выполнения моей задачи.

Остаток недели пролетел незаметно. Я аккуратно записывал нотными знаками всю музыку Равиджи, предназначенную для других музыкантов, дирижировал ими на сессиях звукозаписи и даже внес свой вклад — написал какую-то безумно диссонирующую музыку (просто какие-то обрывки и фрагменты) для тех сцен фильма, где Конраду требовалось что-нибудь бессвязное и жуткое. Года через полтора я стал учеником Аллы Ракхи в Нью-Йорке, где он преподавал игру на перкуссии, и тогда мне удалось более детально разобраться, как взаимодействуют таал и рага (мелодическая система): очень похоже на взаимодействие гармонии и мелодии в традиционной западной музыке — и в серьезной, и в народной, и в коммерческой.

В общем и целом эта неделя с Равиджи была чудесной и вдохновляющей. В перерывах между работой над киномузыкой мы пространно дискутировали о современной западной серьезной музыке. Равиджи отличался глубокой любознательностью, а музыку понимал так тонко, что легко усвоил принципы гармонии, тональности, атональности, оркестровки и т. п. За неделю он так хорошо овладел системой сольфеджио (благодаря которой музыканты, особенно французские, могут петь мелодии словами, в точности выдерживая тон), что часто мог напрямую объяснить исполнителям, что ему требуется; правда, я все равно должен был записывать его музыку стандартными нотными знаками (без тактовых черт).

Я поддерживал контакты с Равиджи; вскоре после того, как завершилась работа над «Чаппаквой», я в очередной раз ненадолго наведался в Лондон. Равиджи как раз играл там концерты в клубах, но клубные площадки ему не очень нравились. Дело было на заре его сотрудничества с Джорджем Харрисоном, которого он очень ценил; но некоторые элементы поп-культуры были для него неприемлемы, он с ними так и не свыкся. Особенно его удручало, что молодежь бездумно принимает наркотики. Иногда он читал мне нотации о наркотиках, и я был вынужден напоминать, что даже к ним не притрагиваюсь.

После концерта я зашел к Равиджи в гостиницу. Он сидел на кровати, скрестив ноги, а я — на стуле. Я задал ему тот же вопрос, который задавал себе, когда впервые начал сочинять музыку, вопрос, над которым я долго думал; мне было очень интересно, что он ответит.

— Равиджи, откуда берется музыка?

Он без долгих раздумий обернулся к фотографии на прикроватной тумбочке. На ней был запечатлен пожилой индийский джентльмен в традиционной одежде, сидящий в кресле. Равиджи, сложив руки, низко поклонился этому человеку:

— По милости моего гуру сила его музыки через него проникла в меня.

Это было потрясение. Простота и прямота его ответа произвели на меня глубокое впечатление.

В последующие десять лет я потратил много времени на изучение новых для себя понятий, о которых узнал при общении с Равиджи, и на эксперименты с ними. Кое-что очень быстро вошло в мою музыку. Спустя несколько лет, в 1968 году, когда я начал писать для своего собственного ансамбля, я категорически отбросил принцип, который велит вначале написать партитуру целиком, а затем — отдельные партии для исполнителей. Я легко мог удержать в голове цельную «звуковую картину», мне не требовалось ее записывать. Даже длинные, сложноустроенные произведения начала и середины 70-х сочинялись в форме отдельных партий, которые я раздавал исполнителям. Так было и с очень длинными произведениями — например «Музыкой в двенадцати частях» и «Эйнштейном на пляже». Как правило, поскольку все это писалось для ансамбля и предназначалось для концертного исполнения, я сначала записывал свою собственную партию, а потом сочинял остальную музыку или отдельные партии для исполнителей. Позднее кто-то другой составлял партитуру, объединяя все партии. Не я один так работаю. Наверно, этот подход вполне мог практиковаться в эпоху Возрождения и барокко. Широко известно, что именно так Шуберт писал свой квинтет «Форель» для рояля, скрипки, альта, виолончели и контрабаса. С точки зрения композитора, принцип явно удобный: можно пренебречь целым этапом (сочинением партитуры), который, возможно, и не нужен. В те годы я считал, что вся моя музыка предназначена для исполнения на концертах или, возможно, только для записи на пластинки. У меня и в мыслях не было, что кто-то еще захочет посмотреть мою партитуру. К тому же я полагал, глядя на вещи чисто прагматически, что время, потраченное на кропотливое сочинение партитуры, просто не окупается.

Из работы над «Чаппаквой» я вынес еще кое-что — новый взгляд на возможные ритмические структуры в музыке. Мне в одно мгновение открылось, что даже сложные музыкальные структуры можно трактовать как группы из двух или трех нот. Практически любую составную структуру можно свести к последовательности фраз из двух нот или трех нот. На днях я призадумался и понял, что фразы Равиджи из двух или трех нот — это своего рода двоичный код, точно такая же структура, как комбинации единиц и нулей в языках программирования. Не так давно я ездил в Цюрих — читал лекцию вместе с индийским музыкантом Трилоком Гурту, играющим на табла. Я высказал мысль, что долгая история двоичного музыкального языка — часть традиции современной индийской концертной музыки. Он понял эту мысль и не замедлил с ней согласиться.

Надя Буланже

С первой же встречи с ней в ее квартире на рю Баллю я осознал, что мадемуазель Буланже определенно принадлежит к числу самых примечательных людей, попадавшихся на моем пути. Я побывал только в двух комнатах ее дома, но на обстановку обеих комнат наложила отпечаток ее личность — личность прославленного педагога, деятеля из мира серьезной музыки, как старой, так и современной. Для приема посетителей служила библиотека — небольшая комната, где от пола до потолка выстроились на стеллажах ноты и книги, и, если мне выпадала удача прийти на урок раньше времени, я беспрепятственно листал партитуры. Среди них были бессчетные рукописи с автографами, полученные ею в подарок от композиторов. Видное место среди этих композиторов занимал Стравинский; помню оригинал нот «Петрушки» в фортепианной версии, написанный его рукой. Я знал, что три произведения Стравинского — «Весна священная», «Жар-Птица» и «Петрушка» — побудили очень многих людей изменить свое отношение к современной музыке. Он подарил Наде Буланже ноты «Петрушки», а она отдала их в переплет, и получилась книга; итак, я держал в руках черновой вариант партитуры балета, который доныне считается шедевром. Это побуждало меня смирить свою гордость.

Художественная литература там тоже имелась в изобилии, в том числе много первых изданий. Но я подметил, что современных произведений немного, а книг более поздних авторов, чем знаменитый прозаик Андре Жид и поэт Поль Клодель, — вообще совсем мало. Беккета на ее полках не было, Селин и Жене определенно отсутствовали. С нотами, наверно, было то же самое. Мадемуазель Буланже всегда одевалась в одном стиле: носила платья в пол, непременно сшитые в ателье на заказ. Как-то она сказала мне, что в молодости шла на поводу у любой мимолетной моды. А затем, в 20-х годах, набрела на стиль, который ей шел. С тех пор она носила только одежду, сшитую специально на нее, и, завязнув в определенной эпохе, не двинулась дальше.

Вторая комната, которую я видел, — ее музыкальная студия, — была довольно просторной. Там были небольшой орган и рояль. В среду после обеда проводилось занятие для всех ее нынешних учеников (их присутствие было обязательным); радушно встречали и любых бывших учеников, которые жили в Париже постоянно или приехали ненадолго. Почти каждую среду в студии теснилось до семидесяти человек, в этом не было ничего экстраординарного. На этих занятиях весь год изучалась одна тема. За два учебных года, которые я там провел, мы за первый год изучили целиком «Прелюдии и фуги. Книга 1» Баха, а за второй — двадцать семь фортепианных концертов Моцарта. Также мы были обязаны выучить и суметь исполнить «прелюдию недели». Обычно в начале занятия мадемуазель Буланже, даже не поднимая глаз, называла имя того, кто в этот день должен выступить: «Поль!», «Шарль!», «Филип!». И боже сохрани, если ты не подготовился или, еще хуже, не пришел. Если бы ты не явился в день, когда она ожидала твоего присутствия, тебе пришлось бы, наверно, вообще сбежать из Парижа. Она говорила: «Думаю, вам стоит прийти на занятие в среду. Разумеется, участие добровольное». Но конечно же, оно было вовсе не добровольным. Ты был обязан прийти, и на подготовку тебе давалась одна неделя.

— На следующей неделе мы будем играть Концерт номер двадцать один. Пожалуйста, подготовьте третью часть, — добавляла она, и если бы кто-нибудь сказал: «Мадемуазель Буланже, я же не пианист», — она бы ответила: «Это не имеет значения, сыграйте ее все равно». Скрипачи, арфисты и прочие — все должны были садиться к роялю и демонстрировать, что выучили пьесу. Если человек в принципе не мог ее сыграть, поскольку не владел техникой фортепианной игры, ему все равно следовало сыграть все ноты правильно. Даже если исполнение нельзя было назвать сносным, ты был обязан преодолеть трудности.

В день, когда я познакомился с мадемуазель Буланже, она привела меня в свою музыкальную студию и взяла ноты нескольких сочинений, которые я дал ей посмотреть. Это были самые лучшие из моих произведений, отобранные из сорока вещей, что я сочинил за пять лет в Джульярде.

Она поставила их на рояль и принялась просматривать по методу «быстрого чтения», молча, без комментариев: просто стремительно проглядывала страницу за страницей. Наконец сделала паузу и, ткнув длинным, остроконечным пальцем в один из тактов, торжествующе объявила: «Ага! Вот это написано настоящим композитором!»

И это был последний комплимент, который я от нее услышал: последующие два года она меня не хвалила. В тот день я ушел с заданием написать фугу и через несколько дней прийти снова. В Джульярде мы не практиковались в сочинении фуг, но я все равно ее написал, практически за ночь. Когда через два дня я пришел к мадемуазель Буланже, она бегло просмотрела это жалкое подобие фуги и составила для меня жесткую учебную программу. Одно индивидуальное занятие с ней раз в неделю, начнем с контрапункта «первого вида» (то есть самых азов обучения контрапункту). Также я должен по средам посещать занятия по анализу, раз в неделю заниматься индивидуально с ее помощницей мадемуазель Дьедонне (музыка эпохи Возрождения, чтение музыки с листа и сольфеджио) и, наконец, утром по четвергам посещать групповое занятие вместе с еще пятью или шестью ее учениками, с которыми она тоже занимается индивидуально. Уроки контрапункта и генерал-баса она будет давать мне лично.

Ожидалось, что за первый месяц я освою все семь ключей и отныне смогу на глаз транспонировать музыку из одного ключа в любой другой и наоборот. Этого я добился путем тупой зубрежки. Читал с листа музыку, используя все ключи, снова и снова, пока не стало казаться, что это даже нетрудно. Еще одно еженедельное упражнение состояло в том, чтобы выучить наизусть хорал Баха для четырех голосов по партитуре, где каждая партия была записана на отдельном нотоносце. Тут три или четыре ключа уже присутствовали, оставалось освоить «с нуля» всего три ключа.

К урокам контрапункта тоже требовалось усердно готовиться. Так, при изучении контрапункта первого вида — а меня, несмотря на все годы учебы в Джульярде, на все мои дипломы, заставили начать именно с него — ты был обязан приносить на каждое занятие, раз в неделю, тридцать-сорок страниц выполненных упражнений. Контрапункт первого вида — это «нота против ноты» (две мелодические линии). В норме ты должен был делать упражнения четыре недели, прежде чем тебя переводили на контрапункт второго вида, где вводилось понятие альтернативных вступлений голосов. Затем ты продолжал процесс: третий вид, четвертый вид и т. д., пока не начинал осваивать восемь мелодических линий, сохраняя, насколько это возможно, самостоятельность каждой. Эпоха барокко изобилует образчиками таких композиций, самый знаменитый — пожалуй, «Искусство фуги» Баха. Эта техника композиции используется доныне, в том числе в третьей части моей собственной Третьей симфонии.

Сходным образом проводились занятия по гармонии, генерал-басу и анализу, но, в зависимости от темы, выполнялись особые упражнения, делался упор на чем-то конкретном. В учебной программе Буланже не было ни малейшего разрыва между фундаментальным образованием и профессиональными достижениями. Через своих учеников она целиком изменила подход к музыкальной педагогике в США. Вирджил Томсон, который тоже у нее учился, произнес знаменитую фразу: «В Америке в каждом маленьком городке есть одна аптека и один ученик Буланже». И действительно, учеников у нее были тысячи, хотя, наверно, лишь малая толика из них прославились своими музыкальными сочинениями. Ее непреходящий вклад в американскую музыку — это и те многочисленные блестящие педагоги, которые у нее учились, в том числе Альберт Файн.

Я провел бы такую параллель: хочешь стать плотником — будешь учиться пользоваться молотком и пилой, делать замеры. Это азы. Если кто-то скажет: «Эй, сделай-ка мне стол», а ты никогда еще не делал столов, ты возьмешь инструменты, и, возможно, все-таки изготовишь стол, но шаткий и, скорее всего, уродливый. Так вот, мадемуазель Буланже учила держать молоток, пилить, делать замеры, наглядно воображать себе то, что ты делаешь, планировать процесс с начала до конца. И когда ты приобретал все эти знания и умения, ты уже мог смастерить отличный стол. Важно, что мадемуазель Буланже никогда не считала, будто изготовление «стола» — это уже труд настоящего композитора. Она полагала, будто обучает нас всего лишь технике. В общем, если ты занимался у нее усердно, то уходил с набором блестящих, начищенных инструментов, которыми ты уже умел пользоваться. И это было просто классно. Теперь ты в силах смастерить стол или стул или вставить оконную раму: можешь сделать все, что понадобится.

Мне полагалось выполнять невесть сколько других музыкальных заданий. Например, «петь» (начиная с басового регистра и выше) все возможные каденции со всеми их обращениями, начиная с любой ноты. Когда ты осваивал, как это делается, выполнение этого упражнения могло занимать до двадцати минут, если ты работал в самом быстром темпе.

Занятия длились час. Первое занятие начиналось в половине восьмого утра, мадемуазель Буланже проводила занятия весь день, до раннего вечера. Со мной она говорила в основном на английском, который прекрасно знала, поскольку преподавала на этом языке пятьдесят лет. Если же она обращалась ко мне по-французски, я частенько отвечал по-английски, так как еще не мог объясняться по-французски свободно. Самое неудачное время для занятий выпадало на полпервого дня, когда она обедала, и я, сознаюсь, несколько месяцев прозанимался в это время, пока не нашел простака, который со мной поменялся. Все дело в том, что даже в обед мадемуазель Буланже занималась с учениками, не делала передышек. Она ставила свою тарелку на клавиатуру, и, естественно, всегда был риск, что ее обед полетит на пол. Рассеянно жуя, она читала и исправляла упражнения по контрапункту, поставив тетради на рояль. Хотя мадемуазель Буланже неуклонно старалась быть сердечной и тактичной, ты чувствовал: перед тобой гигант от музыки, сильная личность; она производила впечатление в диапазоне от «грозная» до «вселяющая ужас». Она была невысокая, но нам казалась, что она высокого роста. При хрупком сложении отличалась огромной физической силой. Мадемуазель Дьедонне была ее полной противоположностью: кругленькая, более ласковая; но и она неумолимо добивалась, чтобы я совершенствовался в чтении нот и чтении с листа, развивал свой музыкальный слух. Мадемуазель Дьедонне давала тебе задания и настаивала, что они должны быть выполнены. В этом она была непоколебима, но не читала тебе нотаций за лень, за то, что из-за твоей безалаберности она попусту тратит время. Мадемуазель Дьедонне никогда никому не делала выговоров, а вот мадемуазель Буланже — еще как могла.

Труднее всего были, безусловно, утренние групповые занятия по четвергам. (Мы, ученики, называли их между собой «черными четвергами».) Полагалось, что мы все — человек шесть-восемь — не должны пропускать ни одного четверга. Мы были уверены, что мадемуазель Буланже объединила в одну группу самых лучших и самых худших из числа своих учеников. Вот только ее педагогический стиль был столь суровым, что никто из нас не мог угадать, в какой категории ему место. Ограничусь одним примером. Однажды в четверг мы все пришли и обнаружили на рояле простую мелодию, написанную в ключе «до». Нам намекнули, что это теноровая партия из хорала для четырех голосов. Мы все были знакомы с хоралами Баха: нам полагалось досконально изучать один хорал в неделю. Это означало, что ты должен был спеть любую из четырех партий и сыграть остальные три. Но тут упражнение было особое. Первый из нас, кого вызовут, должен был, ориентируясь на партию тенора, спеть партию альта, которая бы с ней сочеталась. Затем следующий, кого вызовут, должен был спеть партию сопрано, которая бы сочеталась с имеющейся партией тенора, а также с только что спетой, но не записанной на бумаге партией альта. И наконец, последний вызванный должен был спеть партию баса, которая сочеталась бы с имеющейся партией тенора, а также со спетыми, но незаписанными партиями альта и сопрано. Мадемуазель Буланже всегда говорила перед тем, как кто-то из нас начинал партию баса, что это легче всего, так как с нотами трех остальных партий уже все определилось. Ну да, «легко» при условии, что ты помнишь еще и все остальные спетые партии.

Излишне упоминать, что тут действовали все правила голосоведения. Никаких параллельных октав или квинт не разрешалось — ни открытых, ни скрытых. Высшая цель контрапунк-та — сочетать разные голоса таким образом, чтобы сохранить их самостоятельное звучание, но одновременно соблюсти строгий протокол соотношения интервалов. Параллельные подвижные октавы или квинты — как открытые, так и скрытые — слышатся не как самостоятельные голоса, а как функционально идентичные друг другу. Это разрушает впечатление самостоятельности, а подлинный контрапункт, напротив, гарантирует это впечатление.

Каждый четверг нас ждали, казалось, бесконечные серии подобных упражнений. Было такое ощущение, что за три часа, выделенные на это занятие, никак нельзя управиться. После занятия мы почти всей группой шли в кафе напротив — пить кофе или пиво. Затратив на занятии столько сил, мы неизменно нервничали, сидели молча.

Помимо трех занятий с мадемуазель Буланже и одного с мадемуазель Дьедонне, я должен был выполнять уйму домашних заданий. Для мадемуазель Буланже — каждый день исписывать кучу страниц упражнениями по контрапункту, корпеть часами над генерал-басом и анализом партитур. Для мадемуазель Дьедонне — занятия по чтению с листа и развитию слуха. Если я начинал заниматься в семь утра — а зимой в Париже в это время еще темно, — то до семи вечера был занят по горло. По вечерам выкраивал время для работы в театре. Вечернее время также предназначалось для посещений концертов, кинотеатров и театров. Таким образом, моя жизнь была наполнена до краев.

Дополнительные сложности создавало то, что к нам предъявляли самые высокие критерии. Это стало кристально ясно уже в первые недели моих занятий. Однажды я принес свою обычную кипу упражнений по контрапункту — не меньше дюжины мелко исписанных страниц. Мадемуазель Буланже поставила листы на подставку для нот, стала быстро просматривать. И вдруг остановилась, затаила дыхание. Уставилась на меня, спокойным тоном осведомилась о моем самочувствии.

— Прекрасное, — сказал я.

— Вам не нездоровится, голова не болит, дома — никаких проблем? — продолжала она.

— Нет, мадемуазель Буланже, я действительно чувствую себя отлично.

Тем не менее я заволновался.

— Не хотите ли обратиться к врачу или психиатру? Это можно организовать, все будет совершенно конфиденциально.

— Нет, мадемуазель Буланже.

Она выдержала секундную паузу, а затем, развернувшись ко мне на табурете, буквально заорала, указывая на один из пассажей моего контрапункта:

— Тогда чем вы можете объяснить вот это?!

Ага, вот они: скрытые квинты между партиями альта и баса. Маневр, который проделала мадемуазель Буланже, ввел меня в сильнейший шок. Между тем она совсем разошлась: перешла к всестороннему порицанию моей натуры, причем моя невнимательность, общая рассеянность и даже недостаточная увлеченность музыкой были выделены особо. На том занятие и закончилось.

Я пошел домой, размышляя над своей проблемой. Что мне требовалось, так это способ отлавливать свои ошибки перед визитом на рю Баллю. И я изобрел свою систему: выполнив упражнение, указывал около каждого «голоса» интервалы всех партий, которые были ниже или выше. Начинал с баса и постепенно доходил до партии сопрано. Теперь было легко увидеть, что где звучит. Две пятерки или восьмерки подряд — значит, это параллельные квинты или октавы. Две тройки, четверки или шестерки — ничего страшного. Двойки и семерки попадались редко, их можно было избежать. На следующей неделе я пришел на занятие со своей обычной кипой страниц. Но, помимо обычных нотных записей, страницы были заполнены колонками цифр у каждого вертикального столбца нот. Страшно любопытно, как среагирует мадемуазель Буланже. Но меня ждало разочарование. Она просмотрела страницы: вся музыка проработана до конца, вся музыка пронумерована — и… ничего не сказала. Абсолютно ничего. Словно вообще не заметила цифр, которые служили уликой. Я, со своей стороны, знал, что разработал беспроигрышную систему, дающую абсолютно безошибочные результаты. И счел: пусть мадемуазель Буланже это никак не комментирует, мне остается лишь продолжать в том же духе. Так я и делал последующие два года, неуклонно.

Я приехал во Францию учиться у нее в двадцать семь лет — то есть я был немного старше многих учеников, с которыми она занималась индивидуально. Я сознавал, что она дает мне уйму заданий и неумолимо требует выкладываться по полной. Взаимоотношения у нас были очень бурные. «Il faut faire un effort» («Необходимо прилагать усилия») — вот мантра, которую она мне твердила, не счесть, сколько раз я это слышал. Я сознавал, что пришел к ней учиться поздно, у меня складывалось впечатление: она твердо решила, что я усвою все лучшее, что она может мне дать. Об этой установке никогда ничего не было сказано вслух, но я принял договоренность и каждый день настойчиво трудился ради этой цели.

Мадемуазель Буланже никогда не занималась со мной композицией. Однажды я спросил у нее, будет ли композиция включена в мою программу обучения и можно ли ее включить, а она ответила, что так уважает композиторов и их призвание, что не смеет давать им советы об их сочинениях. Она сказала, что боится нечаянно дать неправильный совет или каким-то иным образом обескуражить композитора. Так что она сосредотачивалась исключительно на технике. Но, должен сказать, в действительности это было нечто намного более грандиозное, чем техника. Я восхищался мадемуазель Буланже, а часто смертельно боялся ее, но упрямо отказывался выполнять некоторые ее требования — те, которые считал второстепенными для наших серьезных взаимоотношений. Ее младшая сестра Лили Буланже, давно умершая, была талантливым композитором и лауреатом Римской премии, которую во Франции ежегодно присуждают какому-нибудь многообещающему молодому композитору. Каждый год мадемуазель Буланже устраивала в одной парижской церкви концерт из произведений Лили Буланже. Всем ее ученикам полагалось на нем присутствовать. Мне рассказы-вали, что она садилась у дверей и мысленно подсчитывала, сколько человек пришло. Меня совершенно не интересовала музыка Лили Буланже, и я никогда не ходил на эти концерты. На следующем занятии я ни словом не упоминал о концерте: никакой лжи, никаких извинений. А мадемуазель Буланже, со своей стороны, не делала мне никаких замечаний. Существовало много тем: из областей общества, политики, религии, — которые я никогда с ней не обсуждал и потому чувствовал себя комфортнее.

Постепенно, на протяжении двух последующих лет, в моем сознании укоренилось то, что я усвоил на ее уроках, и я начал подмечать, что научился «слушать» музыку иначе. Внимание и сосредоточенность обострились, и я начал слышать музыку «внутренним ухом», отчетливо — а раньше не только не замечал этих нюансов, но и не подозревал, что такая отчетливость вообще возможна. У меня открылась способность держать в голове четкий звуковой образ. Я мог его расслышать, знал, что он собой представляет, а также освоил нечто чуть посложнее: со временем я научился слышать то, чего не слышал раньше, научился изобретать, как это записывать. Это, собственно, довольно сложное дело, уже само по себе большое достижение.

Не счесть, сколько раз мадемуазель Буланже приводила меня к углубленному пониманию музыки. А вдобавок приберегла для меня еще один сюрприз, который я получил в конце второго года занятий. Однажды, в конце весны 1966 года, я принес ей довольно длинное и сложное упражнение по гармонии. Она прочла его своим обычным методом, под конец помедлила и сказала мне, что решение партии сопрано в тонике (или «корне») аккорда неправильное. К тому времени я знал правила гармонии как свои пять пальцев (ну, точнее, с пяток до макушки). Я стал уверять, что решение правильное. Она повторила, что это ошибка. Я уперся. Тогда, прямо у меня на глазах, она проявила блистательную музыкальную эрудицию. Она засунула руку за подставку для нот на рояле и достала сборник фортепианных произведений Моцарта (оказавшийся там «совершенно случайно»). Раскрыла одну из фортепианных сонат на средней части и указала на верхнюю ноту в правой руке. «Моцарт в таких же обстоятельствах решил верхнюю ноту в верхней медианте, а не в тонике». Я не поверил своим ушам. Два года правила применялись непреклонно, а теперь вдруг отброшены. Точнее, не совсем. В моем решении никаких ошибок не было. Просто у Моцарта решение лучше.

Всего одну минуту мы молча сидели лицом к лицу, и вдруг я сообразил, что она на ходу изменила задачу, поставленную в упражнении. Я-то думал, что она преподает «технику» — то, как «надо делать» или как «не надо делать», когда занимаешься музыкой. Но это осталось позади. Она повысила ставки в игре. Теперь мы с ней разговариваем о стиле. В смысле, музыкальная задача может иметь много разных правильных решений. Это множество правильных решений подпадало под категорию техники. Однако конкретный способ, которым композитор решает задачу, или (иначе говоря) то, что композитор предпочитает некую технику, выбранную из нескольких, становится его отчетливо слышимым «стилем». Этот стиль — почти как отпечатки пальцев. И наконец подытожим: индивидуальный стиль в произведении позволяет нам легко, почти моментально отличать одного композитора от другого. И мы без сомнений, без колебаний знаем, чем отличается Бах от Бартока, Шуберт от Шостаковича. Стиль — особый случай техники. И когда мы это осознаем, нам почти сразу становится ясно, что подлинный индивидуальный стиль, безусловно, нельзя выработать, если он не опирается на уверенные технические умения. Вот вам, в двух словах, то, чему учила мадемуазель Буланже. Не в качестве теории, потому что теорию можно оспорить и заменить другой. Она учила этому как практике, как «деланию». Суть осознавалась в процессе работы. Индивидуальный метод мадемуазель Буланже состоял в том, чтобы просто вбивать тебе все это в голову, пока однажды ты, к счастью, не начнешь врубаться в суть. Вот так я в итоге осмыслил свои занятия у мадемуазель Буланже.

Собственно, оставалось лишь несколько лет до того, как я нащупал свой индивидуальный стиль. И когда я его нащупал — в конце 60-х, после возвращения в Нью-Йорк (или даже раньше, в Париже, когда французские коллеги отказывались играть мою музыку, считая ее «абракадаброй»), — меня часто удивляло, что новая музыка, которую я пишу, вызывает такое негодование. Очень многие считали меня идиотом от музыки. Меня это, как ни странно, веселило. Ведь я-то знал, чтó именно я знаю, а они — не знали.

Стереотип, будто я — этакий музыкальный «двоечник», долгое время сохранялся и в 70-е годы. Однажды, в 71-м или в 72-м, гастролируя со своим новым ансамблем, я играл в художественной галерее в Кельне, которую держал умнейший молодой человек Рольфе Рике. Одна кельнская радиостанция прославилась тем, что продвигала современную музыку: собственно, за эстетическими принципами ее программной политики стоял сам Карлхайнц Штокхаузен, и я, прихватив ноты, поехал на радиостанцию, на спешно организованную встречу с ее молодым программным директором. Мы уединились в его кабинете, он сидел, нервно поглядывая на мои ноты. Наконец тактично, с искренней сердечностью, он спросил, думал ли я когда-нибудь поучиться в музыкальном училище. Я почему-то не удивился его словам. Поблагодарил его за совет, за потраченное на меня время, и откланялся. Спустя несколько лет я снова оказался в Кельне — выступал со своим ансамблем в большом, красивом, новом концертном зале. Мне попался тот самый программный директор, но он явно не помнил, что мы уже знакомы. По крайней мере, ни он, ни я не упомянули о нашей первой встрече. И на сей раз музыка ему понравилась, очень даже понравилась. Но такие происшествия случались у меня много лет.

После первого года учебы у мадемуазель Буланже я не смог продлить Фулбрайтовскую стипендию. Как оказалось, все настолько стремились в Париж, что весной 1965 года продлить стипендию было просто невозможно. Тем не менее мадемуазель Буланже настояла, что я должен остаться в Париже и продолжить занятия у нее. Собственно, она отказалась брать с меня плату за индивидуальные занятия — а их цена в то время казалась мне просто астрономической.

— Я не смогу оплачивать уроки, — разъяснял я.

— Вы не должны за них платить, просто приходите и продолжайте у меня заниматься.

— Но как я смогу вернуть вам долг?

— Когда-нибудь вернете, — уклончиво сказала она.

Прошел год с лишним. Летом 1966 года, в последние месяцы моей парижской жизни, я каждую неделю ездил по железной дороге в Фонтенбло на занятия с мадемуазель Буланже.

В августе, когда Париж затихает, мы с Джоанн сосредоточенно планировали наше грядущее индийское приключение. Не успел я опомниться, как наступил сентябрь, и я отправился к мадемуазель Буланже, чтобы известить ее о своем отъезде. Мне было двадцать девять лет, и я, в сущности, созрел для того, чтобы подвести черту под многолетним периодом обучения. Мне не терпелось вернуться в Нью-Йорк и всерьез начать свою профессиональную карьеру. Прежде чем отправляться в Штаты, мы должны были съездить в Индию; я сознавал, что мадемуазель Буланже меня просто так не отпустит, но твердо решил непоколебимо настаивать на своем.

Наверно, она думала, что я пришел на обычное занятие, и, когда я сказал ей, что пришел попрощаться, удивилась. Я просто сказал ей, что мне пора вернуться на родину и начать жизнь с нового листа в Нью-Йорке. О планах, связанных с Индией, я не упомянул.

Она встала, и мы оказались лицом к лицу.

— Вы должны пробыть у меня семь лет, в общей сложности, а если не семь, то пять, а если не пять, то как минимум три, — сказала она настоятельно.

Мне было нелегко ей противостоять. Но я твердо знал, чтó мне нужно. Пора завершать период студенчества. Я не собирался становиться одним из тех, кто поневоле застревает в Париже и в лучшем случае становится преподавателем контрапункта в местном лицее. Я также понимал, что без мадемуазель Буланже и без того, чему у нее научился, я был бы не в состоянии ничего сделать.

Впоследствии, в разные годы, меня спрашивали, как она на меня повлияла. Я никогда не изучал с ней композицию, изучал только азы музыкальной техники, причем нескончаемо. На этот вопрос я всегда отвечал так: после учебы у нее я не написал ни одной ноты, на которую она бы ни повлияла. Тогда я действительно так полагал, и даже теперь, спустя столько лет, уверен: так и есть.

Но в тот момент в сентябре 1966 года, стоя лицом к лицу с ней в ее музыкальной студии, я произнес простые слова:

— Я уезжаю.

А она, в конце концов, после долгой паузы, словно бы физически расслабилась. Она меня отпустила.

К моему полнейшему удивлению, она обняла меня. Я был не только изумлен, но и тронут. Увидел в ее глазу слезинку. А может быть, это была моя слеза. Я повернулся и ушел.

Спустя тринадцать лет, в октябре 1979 года, я узнал, что мадемуазель Буланже умерла на девяносто третьем году жизни. Она не прекращала преподавания, хотя, как мне говорили, под конец жизни почти ослепла. Я так и не смог выслать ей деньги за те бесплатные уроки: в 1979 году я лишь понемногу отказывался от приработков, не связанных с музыкой, и начинал работу над «Сатьяграхой», а до того момента вообще не заработал музыкой ни гроша.

Не знаю, слышала ли она хоть что-нибудь из моих произведений. В 1971-м и в 1972-м я снова приезжал в Париж, играл в концертных залах — в маленьких, но все-таки в Париже. Я знал: если она придет, то сядет в середине первого ряда. То было ее любимое место, и если бы она присутствовала, то заняла бы его непременно. Играя в тех залах, я выглядывал из-за занавеса: нет ли ее в первом ряду? Но ни разу ее не увидел. Рассудил, что она вообще не приходила на эти концерты.

Я слышал, что кто-то спросил ее, знает ли она мою музыку, а она ответила: «Да, знаю».

Трудно докопаться, что это значило. Я не издавал ноты, но к началу 70-х уже записывал пластинки, и они как-то распространялись. Помню, когда я был во Франции, их крутили в радиопередаче Даниэля Ко на радиостанции «Франс Мюзик». Значит, она могла слышать эту музыку по радио.

В конце 90-х я приехал в «Дом Музыки» — в концертный зал на севере Парижа, на тот момент новый. Меня пригласили представить мою новую оперу «Красавица и Чудовище», и после представления ко мне подошел некий молодой человек и сказал, что хочет кое-что мне подарить.

— Что именно? — спросил я.

— У меня есть письма.

— Что за письма?

— В 60-е годы вы просили продлить вам Фулбрайтовскую стипендию и получили отказ. Шанса на продление не было, но ваша преподавательница пыталась этого добиться. Ее звали Надя Буланже, она написала два письма, и они у меня есть.

— Как вы раздобыли эти письма?

Он сказал что-то насчет работы в отделе культуры американского посольства.

— Можно мне взглянуть на копии?

— Да, они у меня с собой.

Я взглянул на них и сказал:

— Это же оригиналы.

— О да, оригиналы писем теперь будут у вас. Я сделал ксерокопии и положил их в досье. Пусть копии хранятся там, но оригиналы будут у вас.

Я открыл конверты и прочел письма, не сходя с места. Они были недлинные. Надя Буланже была важной персоной и знаменитостью, у нее не было необходимости писать длинно.

То, что она написала столько лет назад, меня ошеломило:

«Я работаю с мистером Филипом Глассом над музыкальной техникой. По моим впечатлениям, он совершенно необычайный человек, и я полагаю, что однажды он совершит в мире музыки нечто очень важное».

Я испытал колоссальное потрясение. Мне даже в голову не приходило… В то время у нее было много учеников, и я убежденно считал себя одним из худших. Она давала мне столько заданий, что я думал: «Ясно, как день: я почти безнадежен, и меня может спасти только тяжкий непрерывный труд». Возможно, так оно и было, но в письмах она утверждала совсем другое.

В мои парижские годы было несчетное число моментов, когда при общении с мадемуазель Буланже и Равиджи я получал от них откровения — в частности о музыке, а в целом о жизни. Казалось, у меня есть два ангела — на левом и на правом плече, — и оба шепчут мне на ухо. Один учил через страх, другой — через любовь. Безусловно, они оба довели мое многолетнее музыкальное образование до формального завершающего этапа. А неформально моя учеба не завершилась до сих пор. Если бы не эти два человека, я никогда не смог бы писать музыку, которая принесла мне мою нынешнюю известность. Практическое применение их уроков и дозревание того, чему они меня научили, — вот подтекст всего, что сделано мной.

И если сравнивать обучение через любовь и обучение через страх, я должен признаться: польза от обоих методов примерно одинакова.

Паломничество в страну Востока

Однажды зимой 1965/1966 года, типичным сырым лондонским вечером, я обнаружил, что не могу купить обратный билет на поезд и паром до Франции: не набралось нужной суммы в фунтах стерлингов. Обменные пункты уже закрылись, и я пошел к моему другу Дэвиду Ларчеру, который жил около Ноттинг-Хилл- Гейт: может, он поменяет мне франки на фунты? Дэвид был рад помочь, попросил меня подождать несколько минут в его библиотеке, пока он сходит за деньгами.

До сих пор помню, как сидел на кушетке в комнате, полной книг. Я потянулся к полке позади кушетки, выдернул из ряда, не глядя на название, какую-то книгу. Раскрыл — и уперся глазами в картинку, которая меня поразила. Это была «Тибетская книга великого освобождения», а увидел я репродукцию буддистской танки, которая иллюстрировала глубоко-эзотерический пассаж текста. Я увидел нечто настолько потрясающее и прекрасное, что мгновенно осознал: я должен узнать об этой картине все, что смогу, и отправиться туда, куда бы она меня ни повела.

— Дэвид, что означает эта картина? — спросил я.

— Возьми книгу с собой и прочитай, — ответил он.

Оказалось, она завершает серию из четырех книг, выпущенных издательством Оксфордского университета и основанных на переводах с тибетского на английский, которые сделал лама Кази Дава Сам Дуп (тибетский монах, который жил в Сиккиме и для заработка преподавал английский в начальной школе). Редактором всех четырех книг был американский антрополог Уолтер Эванс-Венц, один из первых исследователей тибетского буддизма. Его заслуга — издание «Тибетской книги мертвых» на английском языке в 1927 году. В тот вечер я уезжал из Лондона, взяв почитать «Книгу великого освобождения» и еще два тома серии — «Тибетская йога и тайные доктрины» и биографию «Миларепа, великий йогин Тибета». Я договорился с Дэвидом, что он будет присылать мне из Лондона и другие книги на эту тему, а также просил давать любые другие книги о Тибете, которые могут быть мне интересны. Дэвид мне охотно помогал, поскольку сам очень интересовался всем, связанным с тибетским буддизмом.

Желание съездить в Индию возникло у меня еще до знакомства с этими книгами. В период работы у Конрада Рукса я познакомился со знаменитым и почтенным учителем йоги и духовным наставником Свами Сатчиданандой, который, наряду с Вишнудеванандой, был одним из самых известных учеников Шивананды, индуистского духовного наставника, который в 1936-м основал в Индии «Общество божественной жизни», а в 1948-м — «Лесную Академию Йоги и Веданты». К тому времени у меня за плечами было восемь с лишним лет занятий с Йоги Витальдасом в Нью-Йорке, и вскоре я включил программу Сатчидананды в свои упражнения. Сатчидананда был личным наставником Конрада и охотно давал уроки мне, поэтому я захотел продолжить у него обучение. Когда Свами Сатчидананда пригласил меня в свой ашрам в городе Канди на острове Цейлон (ныне Шри-Ланка), я задумал совершить небольшое путешествие по Индии, а оттуда отправиться на Цейлон.

Я и раньше читал книги о самых разных индийских йогах, в том числе о бенгальском святом Рамакришне (его учение содержится в «Благой вести Шри Рамакришны») и его ученике Свами Вивекананде. Теперь к этому добавились все книги о Тибете, которые в то время вообще можно было раздобыть, в том числе труды Марко Паллиса («Вершины и ламы», «Путь и гора»), Александры Давид-Неэль («Мистики и маги Тибета»), ламы Говинды («Путь белых облаков»), Джузеппе Туччи («Теория и практика мандалы») и Теоса Бернарда («Пентхаус богов», «Небеса внутри нас»). Бернардом я особенно заинтересовался.

Вообще-то, он был американец, родился в 1908 году в Томбстоуне, штат Аризона. Еще живя в Штатах, достиг успехов в хатха-йоге, а чтобы совершенствоваться в ее практике, поехал в середине 30-х в Индию. Отправился в Калимпонг, городок близ границ с Сиккимом[29], Бутаном и Тибетом, где познакомился с преподобным Тхарчином — тибетцем, владельцем издательства Tibetan Mirror Press («Зеркало Тибета»). Бернард рьяно принялся изучать тибетский язык и наконец через год сумел с помощью своего друга Тхарчина, который стал его проводником, добраться до самой Лхасы, столицы Тибета. На момент, когда я впервые услышал о Бернарде, у него вышло четыре книги, и Дэвид сумел отыскать все четыре.

После многолетних занятий йогой, после всех прочитанных книг о практиках тибетского буддизма я рассчитывал, что в Индии и Тибете все еще живы эзотерические традиции, которыми я интересуюсь. Я знал — то ли интуитивно, то ли опираясь на иррациональные, но не лишенные логики соображения, — что в этих странах есть чему поучиться. Джоанн была готова на эту авантюру, ради которой требовалось проехать почти всю Европу и углубиться в Азию. Мы оба знали, что скоро вернемся в Нью-Йорк, где нам придется уделять массу времени делам, мы без малейших разногласий намеревались связать нашу частную жизнь и профессиональную карьеру с Нью-Йорком. Никаких других вариантов мы даже не рассматривали. Вдобавок оба понимали, что скоро обзаведемся детьми, так что, если не отправиться в Индию сейчас же, путешествие придется отложить надолго. Мы задумали отправиться в Индию осенью 1966 года, а во Францию вернуться в апреле 1967-го: тогда мне выдадут оплаченный обратный билет до Нью-Йорка, и нам придется потратиться только на билет для Джоанн.

Разумеется, в 60-х никакого интернета не было, и нам пришлось все планировать на основе сведений, которые мы узнавали у путешественников, недавно вернувшихся из Индии. По финансовым соображениям, но главным образом чисто из любопытства и тяги к приключениям мы выбрали сухопутный маршрут через Турцию, Иран, Афганистан и Пакистан. Нам рассказали, что самый заковыристый этап — переход из Пакистана в Индию. В действительности это оказалось не так, хотя через границу нас пропустили не сразу.

Информацию о лучших маршрутах и транспорте мы получали преимущественно от молодых австралийцев. Для них было вполне обычным явлением после окончания колледжа взять паузу на год и отправиться в Лондон. Они отплывали морем из самой западной гавани в Австралии — Перта (часто на сухогрузах, которые брали на борт только горстку пассажиров) и прибывали в Коломбо на Цейлоне. Оттуда плыли через Маннарский залив в Южную Индию. Некоторые из этих австралийских путешественников отправлялись прямо на север, в Непал, где едкий, почти черный гашиш стоил очень дешево. Из Непала можно было добраться поездом и автобусом обратно на юг, в Дели, чтобы по-быстрому посетить Агру — взглянуть на Тадж-Махал; оттуда — в Бомбей, и если путешествие продолжалось на корабле (например, на судах французской компании «Мессажери Маритим»), пересечь Аравийское море, пройти по Красному морю и через Суэцкий канал, сделать остановку в Александрии и прибыть в Марсель. Таков был самый популярный маршрут с отправной точкой в Австралии (правда, не всем хотелось в Непал, но этим пунктом программы можно было запросто пренебречь).

От этих путешественников мы много узнали про местные условия и те отрезки пути, где возможны проблемы. К примеру, было известно, что иранцы настороженно косятся на «волосатиков» (не забывайте, дело было в 60-х). Это был скорее тяжелый случай «битлофобии». Тогда в Иране правил шах, причем к нему еще часто придирались: мол, чересчур «новомодный». Итак, когда в сентябре 1966-го мы выехали из Франции, у меня была новая стрижка — короткая-короткая. И вместо рюкзака я взял с собой небольшой чемодан. Джоанн тоже вжилась в образ туристки максимально достоверно. И что же вы думаете? На границе из Турции в Иран нас пропустили моментально. Других молодых ребят, въезжавших в Иран, ожидал парикмахер. Тех, кто не соглашался стричься, выпроваживали назад в Турцию.

Незадолго до отъезда из Парижа мы отправились в Американскую больницу, которая находилась чуть ли не за городом, на окраине 16-го округа. Поехали на маленьком мотоцикле, купленном несколькими месяцами ранее по дешевке у американского студента, уезжавшего домой. Мотоцикл очень скрасил нам последние месяцы в Париже. Итак, мы промчались с ветерком мимо всех станций метро, которые прежде были для нас лишь названиями на схеме, а Париж, где царила блистательная французская осень, казалось, старался похвастаться перед нами всем лучшим, что в нем есть. Это было долгое и сладостное прощание. В больнице мы сделали прививки от столбняка, от гепатита и так далее, и тому подобное. Столько прививок, что, когда на обратном пути я управлял мотоциклом (Джоанн сидела сзади), голова у меня сильно кружилась.

Перед отъездом из Европы я приобрел всего одну важную для меня вещь — маленький, недорогой транзисторный приемник. Я планировал по дороге, и в Центральной Азии, и в Индии, слушать музыку. Незадолго до этого я поработал с Рави Шанкаром, и теперь мои уши совершенно внезапно «раскрылись», жадно ловя «новые» звуки, которые встречались по пути. И действительно, уже само по себе прослушивание радиопередач дало мне необычайный опыт. Я начал слушать радио еще в Европе и, проезжая через Грецию и другие страны, вечно крутил ручку настройки, слушал все, что мог обнаружить в эфире местных радиостанций. Через каждые сто километров отчетливо чувствовалось, как меняется музыка, — а ведь это были мелодии, которые в каждой конкретной местности жители слушали день ото дня. Изменения были постепенными, но неуклонными, создавали музыкальный ландшафт, дополнявший местную культуру. Вся эта музыка была мне в новинку, и вся она определенно была для меня экзотической.

Вначале мы направились на юг, в Испанию, так как судно, на котором мы отплывали, отправлялось из Барселоны. Поехали мы автостопом, так как берегли деньги на Индию и не собирались ничего тратить в Европе. Для начала добрались на метро до окраины Парижа и вышли на шоссе, ведущее в Бордо. В те времена автостоп был для молодежи обычной практикой, не был рискованным занятием и нас часто подвозили дальнобойщики. Считалось, что автостопщики — самые обыкновенные молодые люди, которые добираются домой или еще куда-то, у нас не возникало никаких проблем.

Мы старались за день проехать побольше, а вечером останавливались в каком-нибудь отеле. Иногда ночевка обходилась в двадцать франков — то есть в четыре-пять долларов по тогдашнему курсу. Безукоризненной опрятностью эти отели не отличались. Всю ночь напролет слышался скрип кроватей, хлопки дверей, щелчки замков. По сути, эти отели были борделями. Мы вообще частенько ночевали в таких заведениях, обслуживающих ночных гуляк, но это нас не особенно смущало. Правда, там было трудно выспаться, но условия были не так чтоб совсем антисанитарные. Мы проехали автостопом весь путь до Барселоны, где тогда, в конце сентября, было еще тепло. На трассе провели двое суток, и времени оставалось в обрез — успели только найти кассу и взять билеты на паром до Турции.

Судно, на котором мы ехали палубными пассажирами, ночью совершало переходы, а днем стояло в портах на маршруте между Барселоной и Стамбулом: в Марселе, Генуе, Неаполе, Бриндизи, Пирее. Билеты на палубу были сказочно дешевые: примерно тридцать пять долларов за весь путь. Вдобавок каждый день можно было сходить на берег и уделять восемь-десять часов осмотру достопримечательностей. Еда и напитки в цену билета не включались, так что в любом случае нам приходилось проводить день на суше. Шесть ночей мы провели на палубе, с большим удовольствием, и мне очень понравилось по утрам приближаться к порту: впервые в жизни видишь с моря, например, Геную или какие-то другие места, куда мы заходили.

В этих портовых городах мы преимущественно осматривали достопримечательности, куда пускают даром, — кладбища и соборы. Архитектурный облик итальянских кладбищ весьма примечателен. В Париже мы бывали на Монпарнасском кладбище и на Пер-Лашез, где похоронены всякие знаменитости: гроссмейстеры, поэты, музыканты, — но в Италии все еще помпезнее. Некоторые гробницы — точь-в-точь замки, возвышающиеся на огромных участках, а внутри них и под ними лежат целые семьи. Обычно, сойдя с парома на берег, мы завтракали в каком-нибудь кафе, под вечер обедали в другом кафе, потом покупали хлеб, сыр, воду и вино, чтобы перекусить и выпить во время ночного перехода, а часов в шесть-семь вечера поднимались на борт. В восемь паром отплывал, мы ужинали, засыпали на палубе, а утром просыпались в следующем городе. Путешествовали с комфортом. Погода была летняя, на Средиземном море сильной качки не бывает. Нашими попутчиками были молодые люди, которые возвращались домой в Пакистан и другие страны: в Турцию, в Индию.

Прибыв в Пирей, мы поехали в Афины посмотреть Парфенон, а также поднялись к театру у подножия Акрополя, где я потом сыграл много концертов. Мы ступили на землю Гомера, и меня это страшно воодушевило. Мы оказались на земле, которая в буквальном смысле является колыбелью западной цивилизации. Тогда мы полагали, что от греков унаследовали больше, чем от римлян. Правда, впоследствии, работая над оперой «Эхнатон», я, вообще-то, обнаружил, как много греки позаимствовали у Египта. Но в моих учебниках на этом нюансе как-то не заострялось внимание. О нем я узнал из книг, прочитанных по собственному желанию.

Спустя много лет, когда Мортон Абрамовиц, муж моей сестры Шеппи, был послом в Турции, Аллен Гинзберг проехался со мной и другими нашими друзьями по античным амфитеатрам Ионического побережья. Меня интересовали акустика и ее механизмы, так что Аллен выходил на сцену и декламировал знаменитое стихотворение Йейтса «Плавание в Византию». Туристы, которые в тот момент находились рядом, присаживались в амфитеатре и слушали: как-никак, декламировал человек профессорского вида, с пышной копной волос (по-моему, никто и не догадывался, что это Аллен Гинзберг); охранники не чинили ему препятствий. Аллен выходил на середину сцены и декламировал; просто поразительно, как красиво и четко звучали стихи на этих площадках под открытым небом.

Днем мы с Джоанн отплыли из Пирея. Турция была совсем рядом. Я до сих пор явственно помню, как мы подошли к Стамбулу: заходящее солнце окрашивало небеса мягким, оранжево-красным светом, устраивая нам теплую торжественную встречу. В Стамбуле мы впервые почувствовали: здесь по-настоящему начинается наше паломничество в страну Востока. Я четко ощутил, что нахожусь у ворот этой страны. Стамбул столько столетий стоит одной ногой на Западе, другой — на Востоке, что приобрел особенное свойство: когда приезжаешь из Европы, он кажется тебе азиатским, а когда возвращаешься из Азии — европейским. На самом деле Стамбул — и азиатский и европейский одновременно. В этом городе всякий европеец может почувствовать себя как дома, но все равно пять раз в день с минаретов во всех кварталах будет слышаться призыв к молитве.

Мы с Джоанн сошли с корабля и отправились в район Голубой мечети, где рассчитывали найти дешевый ночлег. Надежды нас не обманули: этот квартал был оживленным «проходным двором», там останавливались молодые люди, которые ехали сухопутным путем в Индию или оттуда возвращались. Мы собрали массу полезной информации: например, как преодолеть Хайберский проход, где тогда официально не ходил никакой транспорт, узнали все подробности об автобусе, который раз в неделю отправлялся из Мюнхена и шел, почти без остановок, до Тегерана (сами мы на этом автобусе не ездили: предпочли поезд, хотя в пересчете на доллары это было ненамного дороже автобуса). До Востока теперь было рукой подать, но нам оказалось нелегко расстаться со Стамбулом. В итоге мы прожили там почти неделю. Побывали в Топкапи — просто невероятном музее, в банях-хамамах, съездили на экскурсию по Босфору и увидели Черное море. А еще — местная кухня (для вегетарианца — верх мечтаний), и особый свет, и город в целом, и люди, — все это, вместе взятое, неодолимо притягивало.

Ехать коротким путем — через Ирак до Басры — нам настоятельно отсоветовали. Правда, из Басры мы могли бы, сэкономив время, добраться морским путем, через Персидский залив и Аравийское море, прямо до Бомбея. Но даже в те времена считалось, что для молодой американской пары, особенно если жена — блондинка с голубыми глазами, это слишком опасные, неспокойные места. Итак, мы предпочли длинный маршрут, через Иран и Афганистан, и тоже старались не терять бдительности. С одной стороны, мы следовали «правилу гостеприимства»: соглашались, если местные жители, с которыми мы знакомились по дороге, приглашали нас выпить чаю или кофе. Точнее, мы соглашались, если не замечали каких-то откровенно опасных признаков. Мы рассуждали так: поскольку нам ровно ничего не известно о местных обычаях, нам следует либо принимать все приглашения, либо не принимать ни одного. С тех пор я следовал «правилу гостеприимства», путешествуя по всему миру, и никогда не чувствовал себя неуютно, за одним исключением. Дело было так: однажды, за чаепитием в Кандагаре (это на юге Афганистана), в гостях у каких-то военных, прозвучал смутный намек на то, что меня и Джоанн могут развести по разным комнатам. Хозяева сказали: «Сейчас вам придется разделиться, но потом мы приведем ее обратно».

— Нет, не делайте этого, — ответил я, поскольку у меня не было сомнений: если нас разлучат, я никогда больше не увижу Джоанн. Мы быстренько встали и ушли, ничего не объясняя. Хозяева не сопротивлялись, отпустили нас. Должно быть, они не собирались применять силу, но в сложившейся ситуации я не испытывал к ним ни малейшего доверия.

Если не считать этого инцидента, наше путешествие по Центральной Азии, в том числе длительное пребывание в Индии, обошлось без неприятностей и конфликтов. Правда, где бы мы ни оказывались, все окружающие — и мужчины и женщины — пялились на Джоанн. Наверно, то, что мимо проходит светловолосая женщина в легкой одежде, с открытыми ногами, казалось им шокирующим и провокационным. Ей полагалось бы закрывать свое тело. У женщин в парандже тело закрыто с головы до пят, ничего не видно — только глаза блестят. А тут по улицам разгуливает женщина, которая, с точки зрения местных, практически раздета. Мы же, по-моему, в то время даже не подозревали, как в их глазах выглядим. Местные не ходили за нами по пятам, но провожали взглядом. Когда же мы приехали в Индию, все стало иначе. Индия двести лет пробыла под властью англичан, и население привыкло видеть европейцев. Совсем другое дело.

Из Стамбула мы доехали на поезде до Эрзерума — крупнейшего города у восточных границ Турции, а оттуда на автобусе в Тебриз, первый крупный иранский город на нашем пути. Без проблем пересекли границу; из Тебриза, пересаживаясь с автобуса на автобус, добрались до Тегерана. Удивились, что это вполне современный город с новостройками. В те времена немцы поддерживали с Ираном деловые связи, принесли туда западноевропейскую архитектуру и культуру. До заката династии Пехлеви было еще далеко, и подозрительное отношение ко всему западному, в особенности к американскому, тогда еще не укоренилось. Всесильное фундаменталистское государство, каким мы знаем Иран сегодня, сформировалось только после революции 1979 года, так что в тогдашнем Тегеране мы увидели прозападную культуру страны, которая приветливо относилась к современности.

Покинув Тегеран, мы отправились в Мешхед — город, где преобладал совсем другой подход. К тому времени мы провели в дороге (если считать от отъезда из Парижа) недель пять или шесть и поставили себе следующую грандиозную задачу: проехать через Афганистан и примерно к концу октября добраться до Хайберского прохода. Именно в Мешхеде мы впервые подметили, как реагируют на наше присутствие фундаменталисты. В Турции мы ни разу не видели ничего подобного. Турция уже довольно давно слыла секулярной страной, где, правда, мусульманское большинство имело большую силу, но там мы часто посещали мечети и святыни, и нам никогда не чинили препятствий. Однако Мешхед считается священным городом, местом погребения святых. Мы собирались провести там несколько дней, но вскоре обнаружили, что нам закрыт вход в целые кварталы. Никаких табличек, никаких предостережений: просто если мы по неведению пытались войти в квартал, куда не допускаются иностранцы, внезапно целая толпа тихо преграждала нам путь. Люди вели себя мирно, но решительно. В Иране нам не удалось взглянуть ни на одну религиозную святыню.

В остальном Иран 1966 года показался нам неожиданно современным. Спустя десять лет, еще в годы правления шаха, мы с Бобом Уилсоном гастролировали по Европе с «Эйнштейном на пляже». В 1972-м Боб ставил в Иране KA MOUNTAIN AND GUARDenia Terrace («Гору КА и Террасу Г(в)ардений»)[30], и нас обоих очень заинтересовала перспектива привезти туда «Эйнштейна». Мы получили приглашение выступить на фестивале в Персеполисе, близ Шираза, но тогда уже считалось, что шах и его правительство проводят чересчур жесткий курс, поэтому американские спонсоры «Эйнштейна» и даже некоторые газеты категорически возражали против нашей поездки. Лишь Тони Шафрази, уроженец Ирана, известная фигура в художественных кругах Нью-Йорка, поддерживал нас. Он твердил, что «Эйнштейн» станет для иранцев этаким окном в современный мир исполнительских искусств и наши гастроли окажут колоссальный эффект. Но этого одинокого голоса в поддержку нашей поездки оказалось недостаточно.

В итоге нам с Джоанн очень понравилось в Иране: и люди, и достопримечательности, и уцелевшие артефакты древнеперсидской культуры, все еще присутствующие повсеместно. Мы поехали автобусом в Герат — первый крупный афганский город на нашем маршруте, и обнаружили, как разительно Афганистан отличается от Ирана. Годы, если не десятилетия внутренних конфликтов и войн с внешним миром оставили свой отпечаток: страна была по большей части бедная, неразвитая, перемещаться было сложно. В Афганистане была всего одна крупная автомагистраль — двухполосное шоссе с асфальтобетонным покрытием, соединявшее Герат, Кандагар и Кабул. Нам сказали, что оно проложено русскими. Имелся небольшой парк школьных автобусов, предоставленных, наоборот, Америкой: эти автобусы служили общественным транспортом, который связывал три основных города. Герат и Кандагар в то время были невелики: и в первом, и во втором жило менее двухсот тысяч человек. Даже Кабул не был «городом-миллионником». А между городами раскинулись высокогорные пустыни — суровые пейзажи, где тут и там бродили пастухи с отарами овец.

Герат запомнился мне как темный, мрачный город — пограничье. Там мы провели всего одну ночь. Кандагар оказался совсем другой. Он был ненамного больше Герата, но тут жизнь била ключом: толчея на центральном рынке, много маленьких гостиниц. Мы-то ехали не за гашишем, но многих приводила туда именно эта цель, и в Кандагаре бросалась в глаза немногочисленная прослойка молодых американцев, европейцев и австралийцев — транзитных путешественников, так что в гостиницах было полно постояльцев. Здесь было теплее, чем на севере Афганистана, но по ночам и утром иногда все же пробирал холод. Гостиницы того типа, который мы досконально изучили, вообще не отапливались. На второй день мы заметили, что в окнах нет стекол. Ветер пустыни беспрепятственно продувал комнаты. Тем не менее Кандагар нам понравился больше всего. В середине октября, когда мы там оказались, там было солнечно, краски яркие. Но мне поднадоела местная кухня. Перед вегетарианцем она ставила головоломные задачи: мясо ягненка присутствовало, казалось, во всех блюдах — и в супе, и в кушаньях из риса, а заодно подавалось отдельно.

Мы выехали в Кабул, но там задержались ненадолго. Казалось, это какой-то космополитический город: посольства, многочисленные сотрудники ЮНЕСКО и ООН. Кабул сильно напомнил мне Вашингтон: таким мог бы стать Вашингтон, если бы находился на Диком Западе и был намного меньше. Правительственные здания, правительственные чиновники, солдаты. Кабул выглядел как столица государства кочевников, каковым, наверно, тогда и был Афганистан. Итак, теперь от Индии нас отделяли только Хайберский проход и территория Пакистана, мы были готовы завершить первый этап путешествия.

О Хайберском проходе у нас была лишь обрывочная информация. Коммерческие автобусы по нему не ходили. Железнодорожного сообщения, как вы понимаете, не было, а воздушный транспорт если и существовал, то был нам определенно не по карману. Самое ценное, что мы выяснили: по проходу все время курсируют нефтевозы — огромные машины с грузом бензина и/или мазута. Путешественники ждут нефтевозов на шоссе на выезде из Кабула. Такса — фунт с носа, максимум два фунта, желательно в британской валюте. Все это звучало несколько неправдоподобно, но мы решили попробовать — другого выхода не было. Для начала поменяли на рынке деньги: запаслись примерно четырьмя фунтами стерлингов; на следующее утро вышли за окраину Кабула и встали на обочине шоссе, ведущего к перевалу. Не прошло и пары минут, как около нас, проехав чуть-чуть вперед, затормозил огромный грузовик. Водитель был, должно быть, пакистанец, немного знал английский. Сведения оказались верны: он запросил два фунта с нас двоих. По Хайберскому проходу мы ехали несколько часов, но какая же там красота! Мы знали, как называется место, где надо перейти границу, но, когда водитель высадил нас в окрестностях Пешавара, отправились дальше в Лахор — город, который стал нашим главным пунктом на пути через Пакистан. Оттуда мы собирались ехать по железной дороге. В поездах (если не считать примечательных исключений) было намного комфортнее, чем в автобусах, на которых мы передвигались уже больше месяца, начиная с Эрзерума.

Британский колониальный режим оставил после себя сеть железных дорог с шириной колеи в три фута, которая обслуживала всю Индию и весь Пакистан (до катастрофического Раздела 1947 года эти два государства были одной страной). На мой взгляд, во времена нашего путешествия вся государственная инфраструктура, в том числе почтовая служба и телефонная сеть, работали отлично. До британцев на Индостанском субконтиненте было еще одно правительство с хорошими организаторскими способностями — Могольская империя, правившая с начала XVI века в течение примерно двухсот лет. Потом британская Восточно-Индийская компания постепенно подмяла Индию под себя.

Неудивительно, что Индия, получившая в наследство четырехсотлетний опыт хорошо отлаженного государственного управления, ныне считается успешной демократической страной — самой, кстати, многонаселенной из демократий. Однако мы с Джоанн оказались там задолго до нынешней эры интернет-коммуникаций, и кое-что в Индии, если судить по западным меркам, было устроено старомодно. Даже в 60-е годы в столь крупных городах, как Бомбей, чтобы позвонить по телефону за границу, приходилось идти на телефонную станцию с рядами деревянных скамеек. И дожидаться, пока тебя соединят с абонентом. При заказе звонка следовало выбирать из трех вариантов: «нормальный», «быстрый» и «молния». Для международных звонков «нормальный» означало, что надо ждать шесть-восемь часов, «быстрый» — два часа, а «молния» — полчаса. Как бы то ни было, в Индии все функционировало и, пожалуй, довольно неплохо, если учесть площадь страны и плотность населения.

Но вначале нам предстояло пересечь границу между Пакистаном и Индией, и, зная о взаимной неприязни этих стран, охватившей все сферы, мы полагали, что без канители не обойдется. Для начала мы доехали на поезде из Пешавара в Лахор. Лахор — второй по величине город Пакистана, столица провинции Пенджаб. Он спланирован с прицелом на грандиозность: широкие бульвары, архитектура сильно напоминает некоторые сооружения в Индии — Красный Форт в Дели и другие здания, уцелевшие со времен могольских династий, остававшихся у власти еще в XVIII веке. Мы нашли Лахор живописным и весьма приятным, но почти немедленно выехали в маленький городок неподалеку, где следовало пересечь границу. Погранслужбы Индии и Пакистана установили лимит: в день пропускали через границу определенное число людей. Индия и Пакистан охотно закрыли бы границу вообще, но это было бы непрактично, и потому пересекать ее разрешалось, но мизерному числу людей. В общем, нам пришлось занять очередь и дожидаться; мы прождали три дня, а могло быть и намного хуже. Пока суд да дело, местные служащие гостиниц и официанты в ресторанах рассказывали нам всякие ужасы об Индии: страна кошмарная, нам там будет очень плохо. Едва оказавшись в индийском Пенджабе, мы, естественно, услышали те же самые истории про пакистанский Пенджаб, почти неотличимые по настроению и тону.

Итак, однажды утром мы все-таки пересекли границу и отправились прямо в Амритсар. Теперь мы были на родине сикхов, и нам не терпелось посетить Золотой Храм. Он был совсем недалеко: днем мы уже были там. Когда мы пришли в Золотой Храм, с нами поздоровались и спросили: «Вы совершаете паломничество?» Мы ответили утвердительно, ничуть не покривив против истины. Тогда нас поселили в этаком общежитии для супружеских пар (а к тому времени мы действительно состояли в законном браке) и пригласили завтракать, обедать и ужинать в столовой по соседству. Мы обнаружили, что такие места для ночлега имеются в Индии повсюду. Чудесная система, она поощряет все слои общества путешествовать по стране и знакомиться со своим наследием.

Последующие шесть месяцев, вплоть до апреля, когда нам предстояло отправиться назад в Европу, мы с Джоанн рассчитывали исключительно на железнодорожный транспорт. Довольно долго ездили третьим классом, где иногда бывало очень неуютно, так как вагоны были переполнены. Потом узнали о программе стимулирования туризма: иностранные граждане могли попросить пересадить их в вагон классом повыше, и эта просьба удовлетворялась автоматически. Надо было зайти в некий кабинет на вокзале и попросить повысить класс билета, что почти всегда дозволялось. Тогда мы стали ездить вторым классом, которым пользовались почти исключительно военные и мелкие госслужащие. Разница между третьим и вторым классом была колоссальная: едешь с комфортом, не утомляешься. Индия — огромная страна, но скорые поезда ходят там не везде и не постоянно. Поездка из Дели до подножия Гималаев в Западной Бенгалии в те времена обычно отнимала четыре-пять дней. Итак, мы всюду добирались на поездах, единственным исключением стал переход непальской границы, где попросту не было железной дороги.

Золотой Храм в Амритсаре полностью соответствует своему названию. Сияющий золотой павильон посреди большого пруда, к входу ведет перекидной мост. Богослужение там не прекращалось с утра до вечера и с вечера до утра. Больше всего меня привлекли музыкальные составляющие службы: певцы, струнные инструменты (ситары, тампуры и другие) и перкуссия. Золотой Храм — безусловно, самый известный из сикхских храмов, и он вполне оправдывает свою славу — это красивое здание, которое производит глубокое впечатление. Общежитие, где мы ночевали, было просто обставленным, еда в столовой — умело приготовленной и всегда обильной. Обслуживанием общежитий, кухни и столовой занимались, по-видимому, преимущественно волонтеры. Я разговаривал со многими из них и обнаружил, что большинство приехало издалека. Трудились они безвозмездно, как бы в дар храму, были неподдельно рады выполнять эти обязанности. Никто ни разу не поставил под сомнение мотивы нашей поездки и наше право жить в общежитии при храме. Нашего статуса паломников было вполне достаточно.

Приехав в Нью-Дели, я тут же отправился в отделение «Америкэн Экспресс», чтобы забрать почту. В пути мы не слыхали никаких международных новостей, так как в местах, где мы останавливались, их было просто невозможно узнать. Отправлять письма мне было, в сущности, неоткуда, и я не писал ни писем, ни открыток. Итак, с октября 1966-го по март 1967 года я почти не контактировал с европейскими и американскими знакомыми.

К своему удивлению, я обнаружил, что в Дели меня ждет письмо — письмо с неприятной для меня новостью. Сатчидананда, с которым я рассчитывал встретиться в его ашраме в Канди, решил отправиться из Парижа в Нью-Йорк. Он познакомился с художником Питером Максом, которого я тоже знал, — приятелем Конрада, и получил приглашение открыть в Нью-Йорке студию йоги, которую Питер вызвался спонсировать. Питер, отличный фотограф и талантливый дизайнер, много снимал Сатчидананду, и спустя несколько месяцев, вернувшись в Нью-Йорк, я увидел эти фото по всему городу: Сатчидананда, очень красивый в красном одеянии, с длинной белой бородой.

В тот момент, в отделении «Америкэн Экспресс» в Нью-Дели, меня вначале охватило глубокое разочарование. Но затем, очень скоро, его вытеснило чувство, что я избавлен от всех обязанностей, отпущен на волю. В Индию мы прибыли в начале ноября, а вернуться в Нью-Йорк планировали весной. В предыдущие два года я много прочел об Индии и Тибете, и мой ум находился в самом подходящем состоянии, чтобы устремиться куда-то в погоне за всеми идеями, которыми я был одержим.

Ришикеш — Катманду — Дарджилинг

В последующие годы я проводил в Дели по нескольку недель кряду, но в мой первый приезд мы пробыли там недолго: ведь почти все, чем я тогда интересовался, находилось в других городах. Я составил перечень мест, которые хотел посетить в районе Гималаев — на родине индуистских и буддистских йогов. Первым в списке значился Ришикеш в Северной Индии — одно из самых знаменитых средоточий индуистской йоги, там много ретритов. Считалось, что там жили, в пещерах или под открытым небом, сотни йогов-одиночек. Там же находились несколько авторитетных ашрамов — например «Общество божественной жизни» и «Лесная Академия Йоги и Веданты» Сивананды.

До Ришикеша мы добрались так: из Дели поездом на северо-восток до Хардвара, а оттуда автобусом. Сразу же отправились в ашрам Сивананды, где меня, ученика Сатчидананды, приняли радушно. В ашраме нам выделили комнату, питались мы тоже в ашраме, но могли свободно осматривать город и окрестности. Именно здесь я впервые увидел садху и йогов, которые жили под открытым небом и ходили в чем мать родила, они были костлявые, кожа чем-то размалевана, в руках — посох или трезубец. Они редко попадались на глаза, потому что жили не в Ришикеше, а в окрестных лесах, поодиночке. Местные утверждали, что в лесах то и дело слышится «ОМ», поскольку там живут в отшельничестве бесчисленные йоги. Когда мы прогуливались по многочисленным тропинкам в лесу, нам попадались йоги, но мы с ними ни разу не разговаривали. Почти всякий раз йог, идущий навстречу, ослепительно улыбался в знак приветствия, еле заметно кивал и проходил мимо. Я взял несколько уроков йоги у одного юноши, жившего в ашраме, но те асаны, которые он хотел мне показать, я уже знал: похоже, его это огорошило.

Узнав, что я музыкант, обитатели ашрама настоятельно посоветовали мне познакомиться с «музыкальным» йогом, пожилым мужчиной, который жил в этом же ашраме. Меня ему представили, но он так и не завел со мной разговор. Когда я вошел в его покои, он уже играл на струнном инструменте, который называется «ви́на» и традиционно используется для аккомпанирования певцам или как сольный концертный инструмент. Все те несколько часов, пока я у него пробыл, он пел гимны и религиозные песни. Он сильно уступал известным мне великим музыкантам, но пение и игра на музыкальных инструментах явно помогали ему впадать в экстаз. Мне сказали, что он поет и играет почти беспрерывно, когда не спит.

Я узнал, что в Ришикеше есть и ашрам Махариши Махеша Йоги, основоположника школы Трансцендентальной Медитации, но в том ашраме я тогда не побывал. Позднее, на обратном пути, снова оказавшись проездом в Нью-Дели, я сходил на большую публичную лекцию Махариши Махеша. Джордж Харрисон, кажется, познакомился с ним примерно тогда же или даже гостил у него. Махариши Махеш чувствовал себя совершенно непринужденно перед огромной толпой слушателей, без труда удерживал наше внимание. Я так и не познакомился с ним лично, но позднее повстречал много людей, изучавших его трансцендентальную медитацию.

Пожалуй, самым памятным впечатлением для меня стало освежающее купание в Ганге. В этих местах Ганг неширок, но течение быстрое, вода свежая, чистая. Мы с Джоанн нашли тихое местечко за городской окраиной, разделись и выкупались в Ганге. Небо было синее и ясное, солнце припекало. Мы совершенно не чувствовали холода, хотя находились в предгорьях Гималаев в ноябре.

Из Ришикеша мы — опять же автобусом и поездом — вернулись в Дели, но на сей раз не стали останавливаться в храме Бирла, в общежитии, очень похожем на амритсарское. После месяца странствий мы уже переросли систему храмовых общежитий, так что нашли маленький отель в районе Коннахт-Серкл, вблизи всего, что нас интересовало.

Мы решили, что следующим пунктом программы станет Катманду — хотели увидеть древнюю громадную ступу Боднатх. Некоторые считают ее главной из тех святынь тибетского буддизма, которые находятся за пределами Тибета. Из Нью-Дели нам следовало отправиться на восток через Патна-Джакшен — крупный железнодорожный узел на северо-востоке Индии, а оттуда долго ехать по ухабистым дорогам на автобусе до Катманду. Непал был и доныне остается страной, где смешались индуистская и тибетско-буддистская культуры. Для нас это была полнейшая экзотика. Очевидно, Катманду влек людей из самых дальних мест. Здесь мы вновь увидели бродячих садху, их было еще больше, чем в Ришикеше. Жили мы, насколько я помню, в отеле «Синяя луна Тибета», скромном, но аутентичном, и я впервые попробовал тибетскую еду, чай и пиво.

В 1966-м Катманду был намного меньше, чем сегодня, напоминал скорее деревню; улицы были грязные, немощеные. В то время ступа Боднатх была за городом, теперь город расширился. В первый же день мы взяли такси и отправились к Боднатху. Проехали миль десять-двенадцать, по дороге между полей. Ступа выглядит весьма впечатляюще, со всех четырех сторон на ней нарисованы огромные глаза, символизирующие, что сострадание Будды не иссякает. Когда мы осматривали ступу, нас почему-то провели к директору храма, которого называют Чиниа-лама. Похоже, он очень нам обрадовался. По-английски он говорил замечательно. Мы выпили с ним чаю, а затем, к моему несказанному удивлению, он поинтересовался, не желаю ли я купить танку. Дотоле я и не думал, что такие картины вообще продаются. Чиниа-лама воспринял мое замешательство как утвердительный ответ и показал мне две яркие картины размером примерно шестнадцать на двадцать дюймов. Собственно, картины были написаны маслом на кусках холста, пришитых к большим лоскутам китайской шелковой парчи. По бокам основного изображения свисали две красные ленты. Танки не были старинными — они были написаны лет десять-двадцать назад, цвета еще не поблекли. Позднее я досконально изучил изображения на холстах. На одном было незамысловатое изображение Будды Шакьямуни, на другом — какого-то божества, на образ которого принято медитировать. Я подумал, что у нас слишком мало денег с собой, чтобы купить такие великолепные произведения, но цена оказалась сходная. Я сказал Чиниа-ламе, что должен подумать, а на следующий день мы вернулись и, не торгуясь, заплатили за обе танки семьдесят пять долларов. Так я серьезно заинтересовался тибетским искусством, и в Европу мы привезли семь танок. Почти во всех случаях местные сами предлагали мне купить их или выменять.

Вернувшись из Катманду в Нью-Дели, мы взялись планировать последний и важнейший этап своего путешествия по Индии — поездку в Западную Бенгалию на дальнем северо-востоке страны. Поезд, идущий из Дели через Лакхнау, Варанаси и Патна-Джанкшен, через пять дней доставит нас в Силигури, на железнодорожную станцию, которая ближе всего к Гималаям. Оттуда еще день езды на машине по извилистой, кое-где однополосной дороге до Дарджилинга, а там придется потратить как минимум два дня на оформление пропусков в Калимпонг. Нас предостерегли, что дорога займет, самое малое, восемь дней. Вдобавок, когда мы добрались до Дарджилинга, обнаружилось, что по пропуску мы сможем пробыть в Калимпонге лишь пять дней подряд; следовательно, придется немедленно просить о продлении пропусков, так как, хотя обычно их соглашались продлить, оформление отнимало около четырех дней. В итоге, впервые приехав в Калимпонг, мы остались там на пятнадцать дней, так что все время, пока мы там находились, наши паспорта путешествовали без нас — кочевали между полицейскими участками в Дарджилинге и Калимпонге. Эта ситуация почему-то крайне забавляла меня, хотя и немножко нервировала.

В то время я лишь начинал знакомиться с военно-политической обстановкой в этой части Индии. В 50-х годах китайцы постепенно взяли Тибет под свой контроль, видимо для того, чтобы освободить тибетцев от власти самих тибетцев. В то время было немало крупных глобальных проблем — например, «холодная война». Проблемы Тибета — страны, практически неизвестной остальному миру, — и возникшие на их почве нелады с китайско-индийской границей попросту не волновали мировое сообщество. Я сам узнал о новейшей истории этих мест, только когда оказался на пограничье Индии/Тибета/Китая. Вскоре я увидел десятки лагерей беженцев, где жили тибетцы, которые бежали в Индию в 1959-м году вместе с Далай-ламой или еще позднее. Пропуска в этих местах были не пустой формальностью, а необходимым документом: на подъездах к приграничным районам часто попадались блокпосты индийской армии, где пропуска тщательно проверялись. Потому-то переход через реку Титса по пути из Дарджилинга в Калимпонг мог отнимать несколько часов.

И вот началось наше путешествие из Дели в Силигури; как и ожидалось, мы провели в поезде целых пять дней. Переоформить билеты на второй класс не удалось: слишком много было желающих, и мы проделали весь путь в третьем классе. Наш вагон напоминал скорее деревню на колесах, чем современный железнодорожный транспорт; абсолютно на каждой станции из вагона вытекала настоящая людская река, а потом такой же поток вливался: одни пассажиры сходили, другие садились. Но какую панораму жизни мы повидали в поезде и за окнами поезда! У меня было чувство, что это не последнее мое посвящение в индийскую жизнь; но от той Индии теперь мало что осталось. Дни и ночи тянулись бесконечно. Людские полчища распирали вагон, и было совершенно без разницы — сидеть на скамейке или на полу. Бывало, вокруг тебя устраивалось целое семейство, и ты проводил в окружении этих людей несколько часов, а затем, на каком-то случайном полустанке, семейство исчезало, но появлялась другая семья в полном составе. Мы с Джоанн обороняли, как могли, наш лоскуток пространства на полу вагона, когда она или я были вынуждены отлучаться в туалет или бегать на платформу за апельсинами или арахисом. Несомненно, то было самое трудное путешествие за всю мою жизнь. Однако в длинных железнодорожных переездах был один утешительный нюанс. На каждой станции — хоть большой, хоть маленькой — имелся книжный лоток, где продавались книжки издательства «Пенгуин», прибывавшие из Лондона. Четко помню, что между Лакхнау и Патна-Джанкшен я читал «Бирманские дни» Оруэлла, а между Патна-Джанкшен и Силигури — «Трех мушкетеров» Дюма.

На каждой станции продавалось съестное, но к тому времени я усвоил, что в Индии с едой и напитками надо быть поосторожнее. Мы обходились бананами, мандаринами и арахисом, часто сидели на таком рационе несколько дней подряд и пото-му никогда не болели дизентерией. Готовясь к последующим поездкам, я покупал батон и делал впрок дюжину сэндвичей с желе и арахисовым маслом. В дороге мы никогда не пили никаких жидкостей, даже горячего чая, поскольку воду для чая обычно не доводили до кипения. Единственным источником жидкости для нас были свежие апельсины или мандарины, с которых мы сами снимали кожуру. Безусловно, в этих поездках было трудно, но я ни минуты не скучал. В третьем классе я никогда не видал, чтобы билеты проверяли — собственно, даже кондукторов не видел, ни одного контролера. Возможно, поездная бригада обслуживала только вагоны первого и второго классов. Однажды, спустя много лет, я как-то поехал первым классом, в спальном вагоне. Вечером заснул, а утром проснулся и обнаружил, что вагон уже отогнали на боковой путь. Тихий стук в дверь купе — стучал човкидар (так, кажется, обобщенно называют охранника) — известил о прибытии. Но в нашем первом железнодорожном путешествии через всю Индию такой услуги не было, да она и не требовалась: все просыпались сами.

С поезда мы сошли в Силигури, малюсеньком городке, откуда, однако, ходили джипы до Дарджилинга (по-тибетски это название буквально означает «Город удара молнии»). В городах, расположенных в Гималаях, джипы были основным видом транспорта. Позади водителя вместо пассажирских сидений — две деревянные скамьи, рассчитанные на четырех человек. Пассажиры на скамьях сидели лицом друг к другу. Дверцы были без стекол, по салону гулял ветер, пассажиры обязательно ощущали всем телом каждый ухаб, каждый поворот. Мне всегда казалось, что водители джипов ездят слишком быстро и безрассудно, но никто никогда не подавал жалоб. Шоссе взбиралось в гору с равнины в окрестностях Силигури, и вскоре мы въехали в предгорья Гималаев. В общей сложности мы за четыре-пять часов поднялись на 7500 футов; ландшафт кардинально изменился: вместо равнин — горные хребты.

На пути в Дарджилинг мы сделали несколько остановок. Вначале заглянули в монастырь Калу Ринпоче в Сонаде — это, кажется, в двенадцати милях не доезжая Дарджилинга. В те первые месяцы в Индии я разыскивал тибетских наставников — пользовался случаем познакомиться с каждым из них и выяснить «из первых рук», дошла ли до наших времен практика тибетских йогов, остались ли ее последователи. Сегодня этот вопрос может показаться странным: есть множество книг, множество учителей, которые принадлежат к четырем хорошо известных тибетских школам-династиям. Но в 1966-м это совершенно не было для меня очевидным. Тогда в Сонаде, познакомившись с Калу Ринпоче, я впервые в жизни услышал устное толкование тибетского текста. На стене у двери в его гостиную висела танка с Колесом Жизни (Sipa Khorla). Разговаривая с ним через переводчика, я попросил объяснить мне это изображение и получил объяснения. Он подробно рассказал о цикле существования в соответствии с картиной. В тибетской традиции это зовется «Вращение колеса дхармы».

Следующую остановку мы сделали в монастыре Самтен Чолинг (также называемым монастырь Гум), от которого меньше пяти миль до Дарджилинга. В этом монастыре часто бывал Лама Говинда, немецкий буддист, чьи книги оказались в числе первых книг о тибетском буддизме, изданных по-английски. Он был учеником другого широкоизвестного учителя, Томо Геше Ринпоче (что буквально значит «Благословенный Доктор из долины Томо»). Учитель Ламы Говинды считался «прежним телом» следующего Томо Геше Ринпоче, с которым я вскоре познакомился в Калимпонге. (Есть и Третий Томо Геше Ринпоче: сейчас ему двенадцать лет и он живет в Сиккиме.) Впоследствии я познакомился с некоторыми ламами и наставниками из монастыря Гум. В последующие годы, когда я проезжал через Дарджилинг по дороге в Калимпонг, они присылали мне в гостиницу вегетарианские пельмени; а в феврале, на Лосар — тибетский Новый год, я все еще непременно получаю от них открытку с новогодним поздравлением.

Дарджилинг показался мне самым красивым из высокогорных индийских городов, которые я видел: этот старый город наглядно воплощал в себе и прошлое, и настоящее страны. Когда-то он служил летней резиденцией, куда британское правительство Индии отбывало в сезон зноя; до сих пор в Дарджилинге сохранились красивые отели, которыми владеют и управляют англоиндийцы.

Мы с Джоанн поселились именно в таком отеле за смешные деньги. Как-то утром я заказал «ванну», и спустя несколько минут на третьем этаже, прямо у двери нашей ванной, откуда виднелись горы, появилась приставная лестница, а по ней вскарабкался парень с полным ведром горячей воды. Чтобы наполнить ванну, он совершил восемь или девять восхождений, причем сновал вверх-вниз так шустро, что, когда ванна наполнилась, вода все еще была обжигающе горячей.

Именно в Дарджилинге я впервые познакомился с сообществом англоиндийцев: тогда, лет пятьдесят назад, оно играло весьма заметную роль, но теперь, наверно, его следы нелегко отыскать. Эти люди словно бы провалились сквозь трещины в системе, и время было над ними не властно. Я счел их чрезвычайно интересными и обаятельными. Много лет подряд, проезжая через Дарджилинг, я останавливался в одном и том же отеле — «Принц Эдуард». Мы с Джоанн были там чрезвычайно счастливы: до смешного живописные пейзажи, извилистые улочки с множеством антикварных лавок, круто уходящие в гору. В первый раз мы оказались там в декабре; помню, как на Рождество 1966 года в популярном ресторане индийцы-христиане пели нам рождественские гимны. Мы прожили в Дарджилинге дольше, чем планировали, и уезжали поневоле: наше разрешение на пребывание там истекало, а новое разрешение на пребывание в Калимпонге вступало в силу.

Мы поехали в Калимпонг — вначале назад по той же дороге, по которой приехали, а затем, чуть-чуть не доезжая Сонады, свернули на восток, на извилистую дорогу, которая привела нас к мостику через реку Титса. Маршрут восхитительный: за несколько часов спускаешься на несколько тысяч футов. Деревья и растительность меняются словно бы с каждой минутой. Я живо помню эту недолгую поездку под безоблачным синим небом, помню, как по мере того, как мы приближались к дну долины, становилось теплее.

Благословенный Доктор из долины Томо

Я с самого начала знал, что рано или поздно мы окажемся в Калимпонге. Он расположен примерно на тысячу пятьсот футов ниже Дарджилинга, но все же достаточно высоко в горах, при приближении к нему ощутимо холодало. Если взглянуть на карту, Калимпонг — всего лишь маленькая, ускользающая от взгляда точка где-то между Индией, Непалом и Тибетом, но из книг я узнал, что для ученых и путешественников, а также для тибетских купечески-промышленных кланов это важный пункт назначения и перевалочный пункт. Товары, которые вывозились из Тибета через так называемый «проход Нала», вначале попадали на склады в Калимпонге. Оттуда их отправляли либо на юг, в Калькутту на побережье Индийского океана, либо через Северную Индию и Центральную Азию в Европу. Кланы торговцев и промышленников из Лхасы имели свои дома и конторы в Калимпонге — иными словами, там существовала постоянная тибетская община. Через Калимпонг проезжали, в общем, все, кто интересовался Тибетом. В начале ХХ века здесь останавливался сэр Чарльз Белл, автор первых авторитетных трудов о Тибете, а также удобного тибетско-английского словаря разговорного языка. Эванс-Венц познакомился с Ламой Кази Дава Сам Дупом то ли в Калимпонге, то ли в Сиккиме, а Теос Бернард именно здесь повстречал Гегена Тхарчина, который помог ему посетить Тибет. Геше Вангьял, лама из Монголии[31], получивший образование в Лхасе, тоже провел в Калимпонге довольно долго. Попасть в Калимпонг в 1966 году — это было как обнаружить поутру костер, который горел всю ночь, а теперь слабо дымится. Но если встать на колени и осторожно (но упорно) дуть на угли, ты непременно увидишь, что пламя разгорится снова.

Теос Бернард писал, что в жизни не видел другого такого красивого города, как Калимпонг. У меня осталось другое впечатление, но вершины Гималаев там совсем рядом, а рассветы и закаты потрясающие. Канченджанга, вершина которой поднимается на 28 тысяч футов над уровнем моря, считается третьей по высоте горой на свете, неподалеку есть много других пиков выше 20 тысяч футов. Но чрезмерных морозов там никогда не бывает, и я часто приезжал в Калимпонг зимой. По сравнению с Дарджилингом он намного больше похож на сельскую местность, на пятничный «хат» (базар) приезжают люди из Бутана и Сиккима. Достаточно несколько раз там побывать, чтобы научиться легко отличать по одежде бутанцев и сиккимцев: каждая местность тут своеобразна, хотя расстояния между ними небольшие.

Итак, мы с Джоанн отправились в отель «Гималайен», знаменитый благодаря многим поколениям туристов-экстремалов, альпинистов, а также индийских и английских официальных лиц, которые останавливались в нем по дороге в Тибет или на обратном пути. Построил его Дэвид Макдональд, ни больше ни меньше, как ветеран британской Миссии Янгхазбенда 1904 года — военного вторжения под командованием полковника Фрэнсиса Янгхазбенда, затеянного в пику российскому влиянию в Тибете. Первоначально это был частный дом, где проживало целое семейство, затем его превратили в отель, который содержало то же самое семейство. Когда мы остановились в нем впервые, им все еще управляла одна из дочерей Макдональда. Можно было выйти в сад, присесть и выпить чаю, глядя на Канченджангу, до которой, казалось, рукой подать. Рассказывают, что именно в этом отеле останавливались Чарльз Белл и французско-бельгийская писательница Александра Давид-Неэль, которая изучала тибетский буддизм и в 1924 году под видом паломницы пробралась в Лхасу. В 1966 году меня отделяло от этих давнишних путешественников не так уж много времени, и я чувствовал, что иду почти что тем же маршрутом. Возможно, поэтому мне так понравился Калимпонг.

В Калимпонге я встретил трех человек, чья жизнь и опыт произвели на меня глубокое впечатление. Первый — Геген (преподобный) Тхарчин. Когда я с ним познакомился, ему было за семьдесят, он уже мало занимался делами своей фирмы — издательства «Тибетское Зеркало». На момент нашего знакомства он называл себя лексикографом и, когда мы подружились, однажды подарил мне трехъязычный словарь, который составил, — хинди-англо-тибетский. Однако я знал, что его вклад далеко не ограничивался словарями. В 30-х годах он был спутником и проводником, другом и учителем Теоса Бернарда, а также, что наиболее важно, ввел его в круги аристократов и власть имущих в Лхасе. Если бы не поддержка и связи Тхарчина, Бернард никогда не добрался бы до Тибета. Обо всем этом я прочел еще в Париже, в изложении самого Бернарда, и горячо интересовался всеми подробностями, которые Тхарчин может (или пожелает) сообщить.

Каждый день я прогуливался по Тен-Майлз-роуд — немощеной улице, которая вела от главной площади на окраину, на противоположный, если отсчитывать от отеля «Гималайен», конец города; я выяснил, что на этой самой улице живет Тхарчин. Разумеется, в городе его хорошо знали, найти его было просто. Оказалось, его лучше всего навещать в час чаепития, примерно в четыре пополудни. У него был довольно большой дом, расположенный поодаль от Тен-Майлз-роуд, какой-нибудь слуга открывал мне дверь и впускал меня в спальню. Обычно Тхарчин дремал на своей широкой кровати вместе с двумя или тремя собаками и столькими же внуками. Стоило нам познакомиться, как такое общение запросто стало для нас обычным. Едва я переступал порог, Тхарчин просыпался, собаки и дети убегали, а он подхватывал нить разговора, который мы вели в предыдущий день, словно бы в промежутке между вчера и сегодня беседа не прерывалась. Он определенно много знал о политике и истории Тибета, а с Бернардом не расставался ни на минуту все время их пребывания на тибетской земле.

Тхарчин, со своей личной точки зрения, описывал то, о чем мы прочли в книгах и дневниках Бернарда. В 1947 году Бернард пропал без вести где-то в Ладакхе, совершая очередное из своих многочисленных паломничеств. Я выспрашивал у Тхарчина все подробности, которые он только знал. Бернард исчез в период стычек, происходивших после разделения Индии на Индию и Пакистан; по логике вещей, Бернард просто оказался в неподходящем месте в самый неудачный момент. И все же оставались кое-какие сомнения: может быть, он все-таки жив? Тело так и не нашли, никаких надежных свидетелей его гибели не отыскали. Тхарчин сказал мне, что обратился в полицию в той местности, где Бернарда видели в последний раз. Полицейские утверждали, что нашли его багаж, одежду и кое-какие личные вещи, они считали, что его убили, а тело оказалось в реке и было унесено быстрым течением. Тхарчин счел вещественные доказательства убедительными и прекратил розыски. Странное дело: Бернард ведь обосновался в Калимпонге, намеревался посвятить какое-то время учебе у некоторых местных геше (докторов), в том числе у Геше Вангьяла. Он покинул Калимпонг, спасаясь от сезона дождей, который ему не нравился, и забрел на запад, где его и поглотила буря вооруженных столкновений между мусульманами и индуистами, особенно ожесточенных в местах, где он оказался. Жизнь Бернарда с самого начала изобиловала странными перипетиями и закончилась тоже странно.

Вскоре после того как мы с Джоанн приехали в Калимпонг, нам посоветовали монастырь Тхарпа Чолинг («Место Освобождения»). По дороге я расспрашивал — честно говоря, без особого успеха, — живут ли в этой местности йоги. В монастыре монахи радушно пригласили нас посмотреть настенные росписи, а я спросил, не живет ли случайно в монастыре какой-нибудь йог. Мы еле-еле могли объясниться: они знали одни языки, я — другие, но слово «йог» всегда всем понятно. Один монах кивнул, указал на дом у дороги, на краю монастырского комплекса.

После многомесячных странствий по Индии и Непалу я не спешил стучаться в еще одну дверь, но, обождав немного, все-таки постучался. Меня проводили в маленькую приемную, а спустя несколько минут в комнату побольше — зал для церемоний, и я оказался перед молодым мужчиной, моим ровесником (оказалось, он родился на десять дней раньше меня в том же году), одетым в простую коричнево-малиновую рясу. Мы провели вместе несколько минут, поговорить толком не смогли, так как знали лишь несколько слов, понятных нам обоим, но я понял, что мне следует прийти на следующий день, и тогда меня будет ждать переводчик.

В этот самый момент я осознал, что мои поиски завершились. Мне не требовалось ни объяснений, ни каких-то знамений (возможно, знамения и были, но прошли незамеченными). Все это было крайне необычно, я сам не знал, как отнестись к своей интуитивной догадке. Этот человек не сказал мне почти ничего, но я, опираясь на свои тогдашние скудные познания, заключил, что он занимается именно теми эзотерические практиками и традициями, которыми я интересуюсь. Наконец-то я нашел дверь в мир незримого, которая распахнется передо мной.

На следующее утро Томо Геше Ринпоче лично приветствовал меня в той же комнате и представил мне своего переводчика Ринзинга Вангпо, мужчину средних лет в желтых одеждах. Позднее я узнал, что Вангпо в этих местах звали «Желтым Монахом», хотя на деле он не был монахом, не принадлежал формально ни к одной монашеской общине. Он жил обычной жизнью в миру, у него были жена и дочь, а затем, в зрелом возрасте, неофициально принес монашеские обеты и надел желтые одежды. Он не был ни ученым, ни практиком-одиночкой, а просто под старость решил стать монахом. Он даже не принадлежал к какому-либо монастырю. Жил он один в городе, в однокомнатной квартире. Вот один из странных и неожиданных аспектов его биографии: тибетцы его обожали — в равной мере и монахи, и миряне, да и мне он понравился с первого взгляда.

Ринзинг Вангпо очень хорошо владел английским, и на следующей неделе мы часто встречались с Томо Геше Ринпоче, обсуждая, чем я мог бы заняться. Я получил приглашение поселиться у него в доме, а не в монастыре. Геше Ринпоче хотел, чтобы я начал изучать тибетский язык, а также сказал, что начнет учить английский. Я взял на себя обязательство регулярно посещать его. Тогда он уже несколько раз съездил в Америку и сказал мне, что рассчитывает спустя некоторое время прибыть в Штаты с передвижной выставкой танок из «Тибетского Дома» в Нью-Дели — учреждения, объединяющего культурный центр и библиотеку.

Я начал постепенно догадываться, что передо мной — далеко не рядовой лама, а человек, перед которым в тибетской общине многие благоговеют, снискавший уважение почти всех, кто его знает. Собственно, в «прежнем теле» он был вдохновителем и советником Ламы Говинды, тем самым Ринпоче, который описывается в «Пути Белых Облаков», — книге, которую я уже прочел. Все это я узнал в следующие несколько недель, а затем мы с Джоанн отправились в обратный путь в Европу.

— Чем бы вы хотели заняться? — спросил меня Ринпоче.

— Я хотел бы учиться у вас тому, чему вы готовы меня научить, — сказал я.

Ринпоче взглянул на меня:

— В обычных обстоятельствах вам пришлось бы жить здесь неделями и месяцами, вас подвергли бы самым разным испытаниям на твердость намерений, на заинтересованность. Однако я понимаю, что вы приехали из очень далекой страны, чтобы немного здесь побыть. Путешествие было трудным, но все же вы каким-то образом добрались сюда, и это подсказывает мне, что в вашем случае прочие предварительные испытания необязательны. Мы можем приступить к делу, когда вы только пожелаете.

Начали мы с самого простого, например, с изучения буддистского Прибежища[32], а со временем стали изучать кое-что чуть посложнее: мантры, визуализации, священные тексты и тому подобные темы и вещи, прекрасно известные носителям этой традиции. Чтобы подготовиться к практикам, сознание должно притихнуть и успокоиться. Отбросить обычные повседневные заботы. Стандартный метод — подсчет вдохов и выдохов. Способы существуют самые разные. Излюбленный способ индийских йогов — вдыхать воздух через правую ноздрю и выдыхать через левую, а потом, наоборот, вдыхать через левую, а выдыхать через правую. Это элементарная практика, чуть ли не первое, чему ты обучаешься. Дыхание — не единственный способ привести сознание в некое состояние обостренной внимательности. Другой способ — ходить пешком. Если ты совершаешь так называемую «прогулку внимания», то можешь ввести себя в совершенно эзотерические состояния сознания.

Все это кажется элементарным, но на деле простые практики, после того как они станут привычными и расширят свой охват, будут применяться на протяжении всего обучения, даже на продвинутых ступенях. Всегда будет применяться медитация, всегда будут применяться техники дыхания, всегда будет применяться сосредоточение сознания; и очень часто, в большей части традиций, будут визуализации. Все это, вообще-то, совсем не секрет: информацию можно найти в любом книжном магазине, но Ринпоче смог приобщить меня к традициям устно, а устная передача истины обладает особой силой. Во многих традициях существует убеждение, что через книги истина не передается: она может передаваться только через человека.

Передача истины — начало процесса обретения знаний. На ее основе можно узнать стратегии и обрести способность визуализировать тот другой мир, о котором я раньше читал в книгах. Визуализация — задача нелегкая, не могу утверждать, что я с ней так уж хорошо справился. Кое-что у меня получилось — наверно, не слишком много. Те, кто силен в визуализации, могут продвинуться очень далеко. У меня были самые лучшие учителя — Томо Геше Ринпоче, а с 1987 года — Гелек Ринпоче, еще один наставник тибетского буддизма, с которым меня познакомил Геше Ринпоче. По-моему, я обрел довольно мало, хоть и обучался у лучших учителей и проявлял стремление и настойчивость. Не забывайте, что первого настоящего наставника этой традиции я встретил в двадцать девять лет, почти в тридцать. А эти Ринпоче начали учиться с шести лет, если не раньше, нагнать их — задача крайне заковыристая. Мне пришлось бы уйму всего переварить за короткий срок.

Жажда постичь эти знания побудила меня проделать путь по морю и посуху от Европы до самого Нью-Дели. Ради того, чтобы учиться, я, хоть денег у меня было немного, провел в дороге несколько недель, а на все путешествие потратил около четырех месяцев. Когда Геше Ринпоче сказал: «Что ж, благодаря тому, что вы сделали, вы прошли предварительные испытания», — ему, наверно, уже кое-что открылось насчет меня.

Я никогда не думал: «Все мои поиски — просто сумасбродство», — не спрашивал себя: «Что я вообще тут делаю?» Я шел по следу сам не знаю чего. Мотивация у меня была очень сильная, сродни «обстоятельности», как я это называл, желанию нечто постичь, и вот теперь я наконец-то отыскал вход в желанный мир. Итак, когда в январе 1967 года, незадолго до своего тридцатилетия, я впервые приехал в Калимпонг, я вступил при посредничестве Томо Геше Ринпоче во взаимоотношения с еще одной передающейся из поколения в поколение традицией духовной работы. Для меня мои многочисленные увлечения, пронесенные через всю жизнь, — прочные нити (или музыкальные темы, если вам так больше нравится), образующие достоверную, четкую, целостную картину.

В последующие тридцать пять лет я ездил в Индию часто и ненадолго: наверно, раз тридцать, обычно на две-четыре недели. Во многих поездках, но не всегда, заглядывал в Калимпонг. Индия — очень большая страна, во многом похожая на США по своим масштабам и пестроте населения. Я с самого начала знал, что, только запланировав многочисленные короткие поездки, смогу заниматься своей профессией и вести семейную жизнь в Нью-Йорке, одновременно развивая свои связи с Индией в целом, индийской музыкой в особенности и, главное, связь с культурой и традицией, которые олицетворял Геше Ринпоче.

Спустя несколько лет, в начале 70-х, когда Геше Ринпоче получал «зеленую карту» — вид на жительство, разрешающий работу в США, я нашел юриста, который вызвался оказать ему услуги безвозмездно. Я привел Геше Ринпоче в офис, где нас встретил милейший молодой человек. Он сказал, что сам заполнит бланки.

— А теперь скажите мне, — спросил он, — что вы преподаете?

Геше Ринпоче вполголоса ответил:

— Тренировка сознания.

— Что-что? Чтó вы преподаете? — переспросил юрист.

— Тренировку сознания.

И действительно, он тренировал сознание, иногда весьма картинно. Как-то в 80-х я приехал к нему в гости в дом в штате Нью-Йорк, куда он переселился; мы сидели за столом и пили чай.

— Поосторожнее с моим Синду, — сказал Геше Ринпоче, имея в виду свою собаку. — Он под столом. Смотрите не пинайте его. Он там дурачится, и вы можете случайно задеть его ногой.

— Нет-нет, не волнуйтесь, — сказал я. — Я не стану пинать собаку. Мне и в голову не придет его пинать.

Но не прошло и минуты, как… бэмс! Я случайно пнул собаку.

В тот же миг Геше Ринпоче схватился за бок, скривившись от боли. Согнулся, словно его самого пнули под ребра.

Не знаю, как он это организовал: честно говоря, я думаю, что он и его собака вместе подстроили, чтобы я пнул ее буквально через несколько секунд.

Он не видел, как я пнул собаку, но он был таким гением сострадания, что незамедлительно ощутил боль, которую испытала собака.

Типичный образец обучения у Геше Ринпоче.

Через Геше Ринпоче я познакомился с Пхинтсо Тхонденом, главой представительства Тибета в Нью-Йорке. Я взял на себя несколько обязательств перед Геше Ринпоче, в том числе выучить тибетский язык, и начал учиться у тибетцев. Со мной занималась Пема, жена Пхинтсо Тхондена, более трех лет она была моей учительницей тибетского языка; других преподавателей в Нью-Йорке не было. После недавнего изучения французского в «Альянс Франсез» и «Институт Фонетик» я уже умел записывать языки, так сказать, «нотами»: правильно изображать звуки буквами. Никаких учебников у меня не было, так что мы занимались разговорным языком. Пема спрашивала по-тибетски: «Как дела?» — а я отвечал по-тибетски: «Спасибо, отлично». За несколько лет я вполне прилично освоил тибетский, но теперь в последние годы, многое позабыл, ведь я перестал регулярно практиковаться.

Близким другом Геше Ринпоче был Хионгла Рато Ринпоче, тибетский монах и ученый, который жил в Нью-Йорке. Мне выпало огромное удовольствие способствовать созданию его учебного центра — «Центра Тибета» — в Нью-Йорке. Я также начал каждую неделю ездить во Фрихолд, штат Нью-Джерси, в учебный центр Геше Вангьяла, того самого ламы, который раньше жил в Калимпонге. Я не входил в число тех блестящих молодых учеников-американцев, которые вместе с Робертом Турманом, Александром Берзиным и Джеффри Хопкинсом стали первым поколением американских переводчиков и наставников тибетского буддизма, но я знал их всех (как и Геше Вангьяла) по своим поездкам в Нью-Джерси. Я брал там уроки у Кена Ринпоче, пожилого тибетца, который приехал в Нью-Джерси по приглашению Геше Вангьяла. Уроки были конкретные и ошеломительные. Пользуясь тибетско-английским словарем Чарльза Белла, он поручил мне зазубрить правильное произношение всех тибетских слов из этого словаря: упражнение трудоемкое, но, как ни удивительно, полезное, если и не всегда проясняющее суть. Так мы встречались полтора года, пока Кен Ринпоче не вернулся в Индию.

Последняя встреча (и, безусловно, одна из самых важных), которые организовал для меня Геше Ринпоче, — это знакомст-во с Гелеком Ринпоче, его старым другом по Лхасе, который в 80-е годы переехал в США. Гелек Ринпоче — основатель и духовный лидер организации «Сердце-драгоценность». Томо Геше Ринпоче был, как это называется, «наставником сердца»; другой тип учителей называется «наставники книги». Учителя любого типа могут учить обоими этими методами, но если у тебя есть «наставник сердца», он не станет учить тебя текстам, тебе придется осваивать тексты в каком-то другом месте. По-моему, это методика старой школы, во всяком случае, меня учили именно так.

Томо Геше Ринпоче сказал мне:

— Если вы хотите изучать тексты, вам придется обратиться к Гелеку Ринпоче. Он сможет вас этому научить.

Так я начал учиться у Гелека Ринпоче, которого считаю одним из умнейших людей, повстречавшихся мне за всю жизнь. Геше Ринпоче умер в сентябре 2001 года, но я продолжаю близко общаться с Гелеком Ринпоче[33].

В январе 1967 года, в Калимпонге, мне исполнилось тридцать лет. Спустя несколько дней мы с Джоанн пустились в обратный путь в Нью-Йорк с остановкой в Париже. Пока мы ждали джипа, который должен был отвезти нас под гору в Силигури, на ближайшую железнодорожную станцию, какой-то мальчик-тибетец захотел показать мне танку. У нас было уже туго с деньгами, и мы остерегались делать покупки, но мальчик не сдавался. Он спросил, не найдется ли у меня чего-то на обмен. Заметил мой маленький транзистор и сказал, что он вполне сгодится. Вначале я не соглашался, так как знал, что радиоприемник дышит на ладан и его скоро придется ремонтировать. Мальчик заверил меня, что прекрасно справится с ремонтом сам. Наконец я согласился. Все это происхоило в доме мальчика, а потом мы с Джоанн вернулись на рыночную площадь. Не прошло и двадцати минут, как мальчик прибежал на площадь и нашел нас уже в джипе: мы погрузили вещи и собирались выезжать. Мальчик держал в руках сапоги на меху. Он сказал, что ему очень совестно за этот несправедливый обмен: ему-то досталась гораздо более ценная вещь. Он сунул нам сапоги в придачу к танке и отказывался уходить, пока мы их не возьмем.

Мы ехали в Бомбей, по прямой линии через всю страну, совершали очень долгие железнодорожные переезды. В Бомбее нашли отличное место — пансион Армии Спасения. За тридцать рупий в день супружеская пара могла получить комнату и трехразовое (вегетарианское) питание. Если прибавить чай в четыре часа вечера — а мы его никогда не пропускали — питание получалось четырехразовое. Нас пленила энергия и красота Бомбея, и мы решили остаться там на несколько дней.

Нам повезло: Джоанн наняли сниматься в индийском фильме. Наверно, ее выбрали за светлые волосы и явно «западную» внешность. Неделю Джоанн была занята в дневное время, а я безмятежно прогуливался по городу. Пансион Армии Спасения находился в переулке прямо у отеля «Тадж-Махал», где, по слухам, остановились «Битлз». Я слышал, что Равиджи тоже там, но не стал его разыскивать, так как отель был окружен плотным кольцом охраны, сопровождавшей битлов. Рассудил, что меня даже к стойке портье не пропустят. Неподалеку был Музей Принца Уэльского с прекрасной коллекцией индийских миниатюр, а также масса антикварных лавок, где мне, естественно, попался набор из трех танок по смешной цене. Я не встречал в Индии никого, кто сознавал бы истинную ценность танок, поскольку тибетцы оказались в этой стране совсем недавно.

Когда у Джоанн закончились киносъемки, мы взяли билеты на лайнер французской компании «Мессажери Маритим»: ее суда курсировали между Вьетнамом и Францией, первая остановка на французской земле — в Марселе. На лайнере было всего два класса — каюты и трюм. В каютах, кроме нас, путешествовали исключительно мужчины, отслужившие в Иностранном легионе. У нас осталось впечатление, что они были очень странные, но дружелюбные; они крепко зашибали. Ни одного француза среди них не было. Истории, слышанные мной когда-то: про людей, которые, чтобы сбежать от прошлого, отказываются от своих имен и гражданства и записываются в Иностранный легион, — оказались, насколько я мог определить, истинной правдой. Однако в те четыре или пять дней, которые мы провели вместе, отставные легионеры были для нас приятнейшим обществом. Пассажиры-индийцы занимали места в трюме и, по-видимому, слегли от морской болезни, едва взойдя на борт. Так или иначе, мы их увидели только через пять дней, когда прибыли в Европу.

В отличие от нашего пути из Европы в Индию обратный маршрут оказался крайне незамысловатым. Мы пересекли Аравийское море через Аденский залив — мимо Йемена, Сомали и Джибути, затем прошли по Красному морю до Суэцкого канала. Прошли мимо египетской Александрии, пересекли Средиземное море и наконец прибыли в Марсель. Никаких дневных стоянок я не помню. Из Марселя мы приехали поездом в Париж и провели там всего несколько дней, чтобы собрать вещи и снова упаковать багаж. Не выбиваясь из графика, вскоре отправились в Гавр, и там началось наше долгое плавание через Атлантику — возвращение домой.

Катхакали — «Сатьяграха»

Я продолжал часто наезжать в Индию вплоть до 2001 года, когда в моей второй семье родились дети — мои сыновья Кэмерон и Марлоу; их появление на свет заставило меня временно прекратить странствия по этой стране, которую я успел исколесить вдоль и поперек. В 1973 году, по приглашению американского композитора Дэвида Река, который жил и учился в Индии, я впервые побывал в Южной Индии; Рек повез меня в Кералу смотреть катхакали — классические индийские хореографическо-театральные представления. Гвоздем программы стали три пьесы из цикла «Рамаяна», спектакль длился всю ночь напролет. «Рамаяна» — эпопея, состоящая из басен и этаких «исторических повествований» о божествах, в ней также отразилась древнеиндийская философия. Я впервые присутствовал на спектакле, который начался в шесть или семь вечера, а закончился в семь утра. А через пару лет я посмотрел еще один спектакль, который длился всю ночь — «Жизнь и времена Иосифа Сталина» Роберта Уилсона, его представила на суд публики Бруклинская музыкальная академия. Это, пожалуй, всего лишь странное совпадение.

Мы бы назвали катхакали «мультимедийным театром»: тут тебе и музыка, и танец, и сказители. В представлении совмещены несколько видов искусства: один артист поет и рассказывает историю под аккомпанемент музыкального ансамбля, а хореографическая труппа танцоров разыгрывает сюжет на сцене, синхронно с повествованием рассказчика.

Сами театры отличались просто невероятной скромностью. Представления устраивались под открытым небом, во дворе какого-нибудь храма, на деревянном помосте. Двое мужчин держали концы веревки, на которой висел занавес. Когда к началу спектакля все было готово, мужчины просто роняли веревку наземь, и твоему взору открывалась сцена, а на ней — актеры и исполнители. Я смотрел эти представления уже во времена, когда сцена освещалась электричеством — правда, иногда всего лишь неоновыми светильниками. Освещение не отличалось красотой: часто на сцене просто стояли люди с лампами, — но все же оно было. Вдобавок сцену озаряли всевозможные фонари. Костюмы были очень красочные. Как с картинок — со старинных традиционных изображений индийских раджей и божеств. Когда актерам требовалось сменить костюмы, сцену снова закрывали занавесом. Каждую ночь артисты рассказывали и разыгрывали три истории, и каждая длилась примерно три часа, а перерывы между ними были почти незаметны. Представление начиналось после заката и длилось до самого утра.

В конце 60-х — начале 70-х в этих местах почти не было приезжих из западных стран; большинство зрителей составляли крестьяне. На спектакль собирались жители всей деревни, рассаживались прямо на земле. Местные почти не обращали на нас внимания. Если тебя клонило в сон, идешь в кусты, дремлешь несколько часов. Возвращаешься — а спектакль все еще идет. Нам заранее сообщали, какие истории будут разыграны. Я уже знал очень многие сюжеты, потому что прочел «Рамаяну» и «Махабхарату». Но историй было попросту слишком много, и лишь в редких случаях оказывалось, что те истории, которые нам сейчас покажут, мне знакомы. Как бы то ни было, я понимал почти все, что происходило на сцене. Лучше всего было смотреть спектакли в Черутурути — селении, где находилась «Катхакали Каламандам» («Академия катхакали»); в течение последующих двадцати лет я побывал там трижды, каждый раз проводил в этом селении по нескольку дней.

Хотя «Катхакали Каламандам» — профессиональная театральная труппа, артистов набирают из сельского населения: как-то трудно вообразить, что уроженец такого большого города, как Нью-Дели, сделается певцом в театре катхакали. Когда смотришь представления катхакали в Индии, сознаешь, что местные жители узнают по ним историю своего народа: в театре историю преподносят через рассказы сказителей и хореографические представления, так что история остается для индийцев абсолютно живой.

Когда я спросил, можно ли посмотреть, как учатся дети, меня пригласили на уроки музыки. Утром после очередного спектакля я отправился практически в джунгли и увидел, что на поляне сидят двенадцать-пятнадцать маленьких мальчиков (девочек не было). Перед каждым ребенком лежал большой камень, и дети, держа в руках палки, учились правильно отбивать ритм, колотя по камню. У учителя тоже были камень и палка, и он учил этих совсем маленьких детей — им было от четырех до шести лет — отбивать ритм абсолютно размеренно, пока они не начинали попадать в такт. Я довольно долго наблюдал за ними вблизи. Некоторых мальчиков в итоге примут в труппу, они научатся играть на барабанах, петь или танцевать.

«Ага, вот как это начинается», — подумал я. В ткани этой музыки доминируют ударные инструменты: барабаны звучат постоянно, отбивая крайне замысловатый ритм. Надо же с чего-то начинать обучение — вот дети и начинают с этих упражнений. Я никогда не видел такого захватывающего урока музыки, как у этих карапузов, колотивших палками по камням.

Катхакали содержит те же четыре элемента, что и западная опера. Текст, зрительный ряд, движение и музыка — совсем как в «Риголетто». Ты четко осознаешь, как, по всей вероятности, рождались и развивались театр и опера: через публичное рассказывание сюжетов религиозного содержания, в качестве представлений на исторические темы. Итак, традиция и родословная этих историй остаются совершенно живыми. Каждое поколение разыгрывает их на сцене, каждое поколение хранит их для вечности, — конечно, внося какие-то вариации, но это неизбежно. Традиции эти очень древние, восходящие к далекому-далекому прошлому.

В Индии персонажами сюжетов в театре катхакали могут быть Арджуна и Кришна. В горных селениях в Мексике, где не услышишь испанской речи — среди индейцев племени вижарика[34], которые говорят только на своем языке, — театральные представления повествуют о местных божествах и духах. Сказителю, который называется «маракаме», аккомпанируют скрипачи и гитаристы, а сказитель поет и разыгрывает истории, жестикулируя. Определенным группам людей поручается нарядиться в определенную одежду: очень яркие широкополые шляпы со всевозможными перьями и белые одеяния с цветочной отделкой, которые индейцы шьют сами. Мексика — одна из тех стран, где очень важна стихия огня, и сказитель ведет свой рассказ у костра, а костер чуть ли не выполняет функцию сцены. Две-три сотни зрителей рассаживаются на довольно маленькой площадке, и порой четыре или пять человек одновременно рассказывают разные истории, танцуя вокруг разных костров что-то вроде стилизованных народных танцев. Как и представления катхакали, это действо продолжается всю ночь, до рассвета.

Если увидишь эти представления в Индии или Мексике, поймешь: совсем рядом с тобой существует традиция, которая передавалась из поколения в поколение. Передавалась столетиями, если не тысячелетиями.

Моя вторая поездка в Калимпонг, в 1969 году, возымела для меня колоссальные последствия. По утрам, когда я шел по Тен-Майлз-роуд к преподобному Тхарчину или Геше Ринпоче, я начал обращать внимание на маленький магазин ковров и на его хозяина, стоявшего в дверях. Вскоре мы уже кивали друг другу, потом стали здороваться, и, наконец, он пригласил меня в свой магазин выпить чаю. Его звали господин Саруп, у нас сложились непринужденные дружеские отношения; причем о коврах, свисавших с потолка в его магазине, ни разу даже речь не зашла.

Как-то утром господин Саруп спросил, не уделю ли я ему немножко времени — он должен мне кое-что показать. Мы обычно беседовали на отвлеченные темы, о жизни в наших родных странах, о международной обстановке в мире и т. п. Я понятия не имел, что он задумал, но обещал, что на следующий день ближе к вечеру зайду к нему в магазин. Прихожу, и он ведет меня в местный кинотеатр в нескольких кварталах от магазина. Кинотеатр был не очень большой — наверно, на сто пятьдесят мест, фильмы там крутили только по выходным. Господин Саруп сказал мне, что договорился о специальном сеансе для меня, и это оказалась кинохроника, короткий фильм: маленький, тощий пожилой человек в одном дхоти (это такая незамысловатая одежда — полоса ткани, которую мужчины оборачивали вокруг ног и затыкали край полосы за пояс), с посохом, шел в сторону океана. Его окружала огромная толпа. Он вошел в океан, обмакнул концы своего дхоти в воду, а затем приподнял их высоко, чтобы все видели. Его энергия и сосредоточенность подействовали на меня как электрический разряд. Я понял, хотя в его жестах не было никакой напыщенности, что вижу какое-то грандиозное событие.

— Это Махатма Ганди, — сказал господин Саруп, — это кинохроника «Соляного похода» 1930 года, также известного как «Соляная Сатьяграха». Добыв соль из моря и отказавшись платить британскому правительству Индии налог на соль, Ганди показал, как он протестует без применения насилия.

Я был потрясен увиденным. Этот человек внушил мне чувство благоговения. Я внезапно осознал, что должен узнать о нем все, что удастся. В то время я уже начал ориентироваться в Индии, так что я вернулся в Дели и стал изучать жизнь Ганди в Национальном музее и Библиотеке Ганди. За последующие десять лет я посетил несколько ашрамов в Индии, где он жил и работал, в том числе самый известный, Ашрам Сабармати в Ахмадабаде, штат Гуджарат. В Ахмадабаде я гостил у семьи Сарабхаи, которая когда-то владела текстильной фабрикой «Сарабхаи» и одновременно конфликтовала с Ганди из-за прав пролетариата и покровительствовала его ашраму. С членами семьи Сарабхаи я познакомился благодаря тому, что они интересовались американской авангардной хореографией и музыкой; оказалось, у них также гостили Мерс Каннингем и Джон Кейдж.

В следующую поездку я отправился в ашрам Ганди в Виграме близ Хайдерабада. На протяжении тех десяти лет я активно разыскивал людей, которые знали Ганди и были вместе с ним, когда он совершал свои марши и «Сатьяграхи», и я сумел отыскать одного из его самых преданных сторонников и помощников — Винобу Бхаве, который в то время жил в Южной Индии. Я захотел с ним познакомиться, приехал с ним встретиться. Ему тогда было под восемьдесят, его ум оставался совершенно ясным, он принял меня очень любезно и постарался мне помочь. В 70-х еще можно было познакомиться с многими из тех, кто знал Ганди и имел тесное отношение к труду всей его жизни.

Тогда у меня и в мыслях не было, что однажды я возьмусь писать оперу о Ганди, но с 1967 до 1979 года, когда я написал «Сатьяграху», я раз в два года ездил в Индию и каждый раз набредал на что-нибудь, связанное с Ганди. То, что я погрузился с головой в биографию Ганди, колоссально помогло мне в работе над оперой — в работе, к которой я готовился сознательно и бессознательно. Почти каждую деталь оперного спектакля можно возвести к познаниям, которые я приобрел в те несколько лет после первого просмотра кинохроники с господином Сарупом. Должно быть, увлеченность, которой я воспылал в тот день, возникла из намного более ранней искры — из уроков моей матери об ответственности человека перед обществом. Рискну предположить, что какие-то смутные познания я почерпнул у квакеров во время летнего отдыха в квакерском лагере в Мэне. Я не был квакером и даже ни разу не бывал на их собраниях, но я знал, что это люди высочайшей нравственности, — другого слова подобрать не могу.

В наше время, особенно в кругу продвинутых людей, о силе нравственности говорят мало. Но когда мы смотрим на нравственность в контексте наших обязательств, когда мы принимаем во внимание, что для буддистов то, что ты связываешь себя обязательствами и выполняешь их, — некий вид нравственности, нам становится понятнее деятельность Ганди и резонанс, который она имеет для нас и сегодня.

Четыре пути

На протяжении почти шестидесяти лет я изучаю и практикую четыре традиции: хатху-йогу по системе Патанджали; тибетский буддизм школы махаяна; даосские цигун и тайцзи, а также традицию тольтеков Центральной Мексики. Все эти традиции оперируют идеей «другого мира» — мира, который обычно остается невидимым, — и исходят из предпосылки, что незримый мир можно сделать зримым. Хотя конкретные стратегии и практики этих традиций крайне несхожи между собой, сами традиции сродни друг дружке, как братья и сестры: они отражают единую цель.

Кое-что можно некоторым образом понять, если и не изучить, читая тексты и воспоминания тех, кто практикует традиции. Однако, как доказал опыт, это нестандартное обучение и практику лучше всего направляют и стимулируют личные встречи со знающими и умелыми наставниками. Собственно, те же закономерности верны для развития музыканта. Великие учителя в сфере музыки (а я по личному опыту могу назвать четырех: Надя Буланже, мадемуазель Дьедонне, Рави Шанкар и Алла Ракха) учат точно так же: проводят индивидуальные занятия с учеником, а тот затем должен, сосредоточенно посвящая себя учебе, шаг за шагом осваивать надлежащие техники.

Только в 80-е годы мне встретился еще один йог, Свами Буа, и теперь я понимаю, что он был самым выдающимся учителем йоги на моем пути. Я не знаю точно, к какой традиции он принадлежал, но в его студии я видел фото, на котором он запечатлен вместе с Сиванандой. Снимок был сделан в 1924 году, когда Свами Буа было лет тридцать. Это мой сын Зак, которому тогда пошел четырнадцатый год, привел меня к Свами Буа на занятия йогой, в его маленькую квартиру близ Коламбус-сёркл в Нью-Йорке. Когда мы вошли в его гостиную, которая служила студией йоги, Свами сидел в дальнем углу, скрестив ноги.

— А-а, сэр, вы привели ко мне своего сына, — сказал он. — Не волнуйтесь, я за ним хорошо присмотрю.

— Нет, Свами, — сказал я. — Это мой сын привел меня к вам, и мне бы хотелось, чтобы вы хорошо присмотрели за мной!

Когда я с ним познакомился, Свами уже перевалило за девяносто, но он все еще давал по два урока в день. Мне тогда было пятьдесят с хвостиком, я без труда втянулся в занятия по его программе. Но эта программа была вдумчиво разработанной, подгонялась под меня лично, содержала много новых для меня деталей. Свами всегда был энергичен, хотя, когда он приблизился к столетнему возрасту, иногда засыпал посреди урока. В итоге его программа стала основой того комплекса йоги, который я и теперь выполняю ежедневно.

Свами Буа был строгим вегетарианцем. Иногда на уроках он начинал пламенно критиковать мясоедение. Поскольку он был ниже ростом, чем мы все: пять футов один-два дюйма, не выше, он вскидывал руку и, грозя тебе пальцем, размахивая пальцем прямо у тебя перед носом, пылко твердил:

— Ты делаешь из своего организма кладбище!

Однажды самая страстная часть этой лекции адресовалась мне: прозвучала эта самая фраза про кладбище дословно.

— Но, Свами, — запротестовал я. — Я уже тридцать лет как вегетарианец.

Его тон и выражение лица тут же смягчились. Он приподнялся на цыпочках и легонько ударил меня по лбу:

— А-а, Бог тебя благословил!

Самая очевидная прямая связь между моей работой над этими восточными традициями и моей деятельностью в музыкальной сфере в тот же период — произведения, основанные на этих традициях. К числу крупных произведений, основанных на индийских источниках, относится, разумеется, «Сатьяграха». В 2006 году я сочинил The Passion of Ramakrishna («Страсть Рамакришны») — ораторию для хора, солистов и оркестра. Она исполняется на английском языке, но основана на биографии Рамакришны, написанной одним из его учеников в конце XIX века. В моей Пятой симфонии (1999) есть несколько отрывков из других индийских религиозных текстов. Мое увлечение тибетским буддизмом вдохновило музыку к фильму Мартина Скорсезе «Кундун» о жизни Далай-ламы и пьесу для солистов и оркестра Songs of Milarepa («Песни Миларепы», 1997), основанную на стихотворениях тибетского йога и поэта Миларепы, который жил без малого тысячу лет назад.

Эти произведения я даже вообразить бы себе не смог — а не то что написать, если бы не углубленное обучение и практика, к которым я пришел, напрямую соприкоснувшись с традициями Индии и Тибета. В Индию я перестал ездить уже относительно давно, но мои поиски чего-то эзотерического или сверхъестественного в обычной жизни продолжились сразу в нескольких других направлениях.

Третьей традицией стал цигун, им я занялся с учителем-даосом Сат Хонем. Сат Хонь родился в Китае, приехал с семьей в США, поселился в нью-йоркском Чайнатауне, а затем, окончив Принстонский университет, вернулся в Китай, чтобы завершить свое обучение китайской медицине.

В 1996 году я приступил к изучению программы цигун, которая сильно отличается от хатха-йоги. Эта программа стала фундаментом для тайцзи — традиции, которая, наверно, известна шире. Когда я начал с ним заниматься, Сат сказал мне, что я буду изучать «практику долголетия». Я продолжал изучать цигун добрых пятнадцать лет, прежде чем он начал учить меня тайцзи. Похоже, он считал, что у меня хватит времени на практику: дело срочное, но спешка совершенно ни к чему. Он сказал, что даже в мои пятьдесят девять лет я смогу приступить к обучению с нуля, ведь тело и разум у меня в хорошей форме потому, что я сорок лет занимался йогой и тридцать лет изучал буддизм школы махаяны.

Прошло не менее десяти лет, прежде чем Сат хотя бы произнес при мне слово «даос»: вначале он показал мне кое-какие книги, потом — свои переводы китайской старинной поэзии. Помимо этого, никаких специальных занятий не было: только цигун, обучение работе с мечом и посохом, а теперь и тайцзи. Я очень мало знаю о классическом даосизме, но курс обучения продолжался и расширялся, становился все подробнее и скрупулезнее, и я отдавался учебе добросовестно и как мог глубоко. Трудно сказать, чему я научился, но подметил, что в повседневной жизни стал чувствовать некое спокойствие. Это касается не только жизни, но и темы смерти. Вот и все, что я в состоянии об этом сказать.

Я несколько раз сотрудничал с Сатом как хореографом. Первая вещь — Chaotic Harmony («Хаотическая гармония»), произведение для флейты и танцора. Вторая, недавно законченная, — Taiji on 23nd Street («Тайцзи на 23-й улице»), фильм, в котором Сат Хонь участвует в качестве артиста.

Самая недавняя встреча с одной из эзотерических традиций была совершенно неожиданной и, следовательно, чуть ли не самой поразительной. Причем у этой традиции есть особенное свойство: она целиком родилась в Северной и Центральной Америке.

Примерно шестнадцать лет назад, копаясь в отделе восточной философии в книжном магазине на Сент-Маркс, я наткнулся на труд Виктора Санчеса «Тольтеки нового тысячелетия». Это была история юноши, который отправился в паломничество с группой индейцев племени вижарика, живущего в горах Центральной Мексики. Книга стала для меня откровением. На последней странице, внизу, автор указал свой электронный адрес.

Приближалось мое шестидесятилетие, и мой друг Орли Бейгел, занимавшийся организацией концертов в Мексике, устраивал грандиозные торжества и несколько концертов в главном концертном зале Дворца изящных искусств в Мехико в наступающем 1997 году. Я написал Виктору Санчесу — сообщил, что мне понравилась его книга, поинтересовался: «Если вы живете в Мехико, не могли бы мы встретиться за ланчем?» Он ответил, что живет в Мехико и будет рад со мной познакомиться, и, кстати, я, случайно, не композитор? Я крайне удивился, что он вообще обо мне слышал. Но все получилось, как по заказу. И мы встречались за ланчем в Мехико каждый день, пока я играл концерты, — то есть пять дней подряд.

Виктор когда-то учился в университете на антрополога, но называл себя «антиантропологом». Он был убежден, что единственный способ исследовать автохтонную культуру — погрузиться в нее самому. Разумеется, с академической, научной точки зрения это было совершенно неприемлемо. В то время считалось нормой, что антрополог сохраняет дистанцию между собой и предметом исследования. Но Виктор инстинктивно отверг этот подход и бросил университет, что дало ему свободу для поиска инструментов и знаний, к которым влекло его самого. Он проводил очень много времени с племенем вижарика, и книга, которую я прочел, была его отчетом о проделанной работе.

Другого способа узнать эту традицию, кроме личного участия, не существовало. У этой культуры есть устная традиция, но нет письменной. Для племени вижарика знания — вовсе не то, что можно отыскать и прочесть в книгах. Пустыня и горы — такова их энциклопедия. Poderíos — Силы: солнце, луна, огонь, земля, ветер, океан, Синий Олень и «маленький» Синий Олень — их учителя. Племя вижарика — ученики. Они научились прислушиваться к Деду Огню и обрели голос, которым могут разговаривать с Ним. Никакой практики, подобной асанам в йоге, буддистским текстам или даосской поэзии, у них не существует. Есть пустыня, горы и Poderíos. Однако есть и кое-что большее. Есть путь открытия, что-то вроде технологий и технологического процесса — в данном смысле буквально означающего «как все делается», которые, если они и не практикуются в узком смысле, все равно нужно испытать на своем опыте. Заодно с этим практикуется, с одной стороны, развитие сосредоточенности, а с другой — почти буддистское «не-деяние», которое в этом племени знают и культивируют в себе.

На данный момент я совершил вместе с Виктором уже пятнадцать или шестнадцать поездок, каждая длилась от десяти дней до двух недель. Много времени мы провели в горах Сьерра де Каторсе, но бывали и на реках в Сан-Луис-Потоси, и в экспедициях к древним памятникам и руинам на юге Мексики и в Мехико, а также в джунглях Гватемалы и Гондураса. Такие путешествия бывают нелегкими, обычно приходится обходиться без отелей и ресторанов.

В пути мы по вечерам немного разговариваем, но днем, пока лазаем по горам и совершаем пешие переходы, почти все время молчим, обычно путешествуем маленькой группой — вчетвером или впятером. В этих местах можно, несомненно, увидеть то, что в иных обстоятельствах ускользает от твоих глаз. Но бывают и совершенно другие моменты, когда самый заурядный мир может наводить ужас. Это не туристические расслабоны, а глубоко воодушевляющий опыт.

Недавно я играл с двумя музыкантами из племени вижарика. Даниэль Медина де ла Роса поет и играет на самодельной скрипке, Роберто Карильо Косио играет на самодельной гитаре. В Каса де Культура — Доме культуры — в Реаль-де-Каторсе есть небольшой синтезатор «Ямаха», и мы сыграли там концерт для шести десятков зрителей — учтите, на деле это означало, что зал был битком набит, — который записали на диск под названием «Концерт 6-го солнца».

Мы, очевидно, прикованы к своей собственной культуре. Осмысляем мир строго определенным образом — так, как нас научили его видеть. Вот почему из нас вырастают американцы, или индийцы, или эскимосы. Мы видим мир в соответствии с тем способом видеть, который был вложен, чуть ли не вдолблен в наше сознание в раннем детстве. Но сделать шаг за пределы этого мира… Да, это тоже возможно.

Много лет я упорно полагал, что музыка в моей жизни — отдельно, а те другие мои занятия — отдельно. Лишь недавно я начал воспринимать музыку в привязке ко всему остальному. Помню свой разговор с Томо Геше Ринпоче. Он хотел, чтобы я немного пожил у него в Кэтскиллских горах.

— Почему бы вам не приехать и просто не устроить здесь себе ретрит? — сказал он.

— Можно я привезу с собой свою музыку?

— Предполагается, что вы привезете свою музыку с собой.

Я приехал, и он каждый вечер устраивал меня на ночлег в другом месте: я переночевал во всех бунгало, домиках и постройках комплекса. И повсюду я писал музыку — именно этого он от меня и хотел. Вначале мне было трудно поверить, что мое стремление пройти несколько разных путей хоть малейшим образом связано с музыкой. Но мои друзья, профессионалы этого дела, хором твердили: «Нет-нет-нет, все это — одно и то же».

Мне было крайне нелегко прийти к этому выводу, и даже сегодня эта мысль с трудом укладывается у меня в голове. Однако сосредоточенность ума и выносливость физического тела, которую дают вышеупомянутые практики, — это практически те же способности, которые нужны для сочинения и исполнения музыки. В этом плане я даже не могу сказать, чтó самое важное. По моему личному опыту, традиция и музыка подпитывают и укрепляют друг друга. Вопрос не в том, как я умудрился найти время и силы для стремления к личностному росту и развитию музыкальных способностей одновременно. Вопрос в другом: разве иначе мне удалось бы все это сделать?

Часть вторая

Возвращение в Нью-Йорк

С виду это был, казалось, тот же Нью-Йорк, из которого я уехал в 1964-м, но мое поколение — те, кому было под тридцать или немного за тридцать, — почувствовало: по всему городу словно бы разлилась некая энергия. За пару-тройку лет битники превратились в хиппи, а мечтатели, очнувшись от грез, переродились в общественных активистов. Новая электрическая поп-музыка задавала ритм всем и каждому; кстати, до Вудстока оставалось только два года. Тусовка в Беркли была неотъемлемой частью нашей энергосистемы, вторым полюсом активной творческой деятельности, так сказать. Но на всё и вся отбрасывала длинную тень вьетнамская война. Она тянулась еще несколько лет, и никто — будь он ее сторонник или противник — не мог вырваться из ее гравитационного поля. А вот наркокультура еще не укоренилась в нашей среде; лишь позднее некоторые из нас нажили себе беды, и кое-кто не пережил эту черную полосу. СПИД[35] пока не проявлял себя: эту болезнь открыли лишь спустя десять лет с лишним; сексуальная жизнь пока была чем-то вроде беспечной забавы. Можно сказать, для нас еще длилась эпоха простодушной доверчивости.

В 1967-м я, тридцатилетний, возвращался из Европы не только с уроками мадемуазель Буланже, но и с тем, чему научился у Рави Шанкара. Все эти навыки и умения дали мне превосходный музыкальный инструментарий. Я также овладел азами нового музыкального языка, который развился настолько, что я мог применять его в своей профессии. Я уже написал музыку для одной пьесы Беккета — для «Игры»; а операции, к которым я прибег при работе над этой музыкой, применил и для сочинения Струнного квартета № 1 — камерной вещи, которая никак не связана с театром или литературой; а еще я сочинил для Джоанн и Рут Малечех пьесу Music for Ensemble and Two Actresses («Музыка для ансамбля и двух актрис»), в которой они вдвоем декламировали рецепт из кулинарной книги под звуки некоторых моих новых произведений.

Эти незрелые произведения были интересны тем, что с самого начала обладали некой музыкальной индивидуальностью. Откуда она взялась, я сам не очень понимаю. Возможно, она порождена моим подходом. Я рьяно искал такой язык, который был бы укоренен в самой «грамматике музыки». В своей работе я строил фундамент: формировал тот музыкальный язык, которым мне предстояло оперировать следующие десять лет.

Когда в апреле 1967 года наш теплоход пришвартовался к пирсу на Манхэттене в районе Двенадцатой авеню, нас с Джоанн встречала целая толпа друзей, в том числе Мишель Зельцман, мой кузен-художник Джин Хайштейн, кинематографист Боб Фиоре (фулбрайтовский стипендиат, с которым я был знаком по Парижу) и скульптор Ричард Серра.

С Ричардом я познакомился, когда он прибыл в Париж несколькими неделями позже меня по стипендии Йельского университета, и мы моментально подружились. Наша дружба длилась десятки лет и дала мне много ценного, особенно когда я вернулся в Нью-Йорк. В Париже мы много времени проводили вместе — разговаривали об искусстве, впитывали тонкости парижской культуры. Ричард ходил в натурный класс художественной академии Гранд Шомьер на Монпарнасе; на момент нашего знакомства он все еще оттачивал свои навыки рисования, а я, почти точно так же, осваивал основы музыки. Вдобавок мы оба преклонялись перед некоторыми европейскими знаменитостями, живущими неподалеку. Помню, мы провели много дней на террасе одного большого монпарнасского кафе, завсегдатаями которого, по слухам, были Джакометти и Беккет. Ричард надеялся взглянуть хоть одним глазком на Джакометти, а я — на Беккета. Ни того ни другого мы не увидели, но наслаждались обществом друг друга. Второй год Ричард в качестве стипендиата прожил во Флоренции, но встречались мы часто, поскольку он приезжал в Париж. Позднее я узнал, что он родом из Окленда и в юности был знаком с Марком ди Суверо; ничего себе совпадение — двое мужчин, почти ровесники (Марк был старше Ричарда), которые прославились крупными, монументальными уличными скульптурами, были знакомы в Окленде практически с детства.

Прямо на пирсе Ричард объявил:

— Не волнуйся, я пригнал твой фургон.

— Ты пригнал мой фургон? Что ты хочешь этим сказать? — спросил я.

— Я зарабатывал перевозкой мебели, но только что кое-куда устроился: буду преподавать, а еще стану работать для галереи Кастелли. Мебель мне больше возить не надо, забирай мой фургон.

Ричард, вернувшийся из Европы на год раньше меня, прекрасно разбирался в том, как худо-бедно заработать на хлеб в Нью-Йорке.

В итоге я занимался грузоперевозками следующие два года, с перерывами. Моим партнером по первой транспортной фирме стал Боб Фиоре (впоследствии — оператор и монтажер таких фильмов, как «Рука ловит свинец» (1968) Ричарда Серры и «Спиральная дамба» Роберта Смитсона (1970), он также работал с братьями Майзелз над их документальным фильмом о «Роллинг стоунз» «Дай мне кров». Одно время мы работали под названием «Транс-грессия», которое понравилось Бобу. Скоро мы поняли, что читатели объявлений в «Виллидж Войс» не вникают, кто именно размещает рекламу, так что название фирмы решает всё.

На следующий год я стал работать вместе с моим кузеном Джином. Мы придумали название получше — «Челси: легкие переезды», которое оказалось намного эффективнее. Мне оно навевало образы элегантных молодых людей в форменной одежде и белых нитяных перчатках. Мы, конечно, ничем на них не походили. У нас не было форменной одежды, а уж нитяных перчаток — тем более. У нас не было даже страховки; правда, в те времена наличие страховки было бы неслыханным явлением. Несколько лет мы возили грузы на фургоне Ричарда, пока он не развалился. Тогда мы стали арендовать машины поденно.

Жизнь в Нью-Йорке еще не вздорожала, и мы с Джоанн нашли себе свой первый лофт — на углу Шестой авеню и 25-й улицы, на краю квартала торговцев цветами. На Джоанн мы возложили задачу принимать заказы клиентов, звонивших по объявлениям. Грузоперевозки были в некотором роде сезонной работой: мы были завалены заказами на первой и последней неделе каждого месяца. Затем почти на две недели воцарялось почти абсолютное затишье; именно поэтому транспортный бизнес был идеальным для музыкантов и художников. Джоанн просто по максимуму втискивала все заказы в один день, какие бы долгие перемещения по вертикали или горизонтали от нас ни потребовались. Мы никогда не сетовали на ее подход к графику работы, но наши клиенты — беспрерывно. Мы, однако, рассуждали так: если заказ выполнен в назначенный день, мы хорошо справились. Правда, иногда мы успевали не по всем адресам, и график первого дня переползал на второй, а бывало, и на третий; но мы почти всегда доставляли вещи в целости и сохранности.

В свободное время от приема заказов Джоанн работала уборщицей у частных клиентов. Это была ее работа, так сказать, для пропитания, но Джоанн быстро втянулась и в театральную жизнь. В последующие месяцы наш театральный ансамбль (на тот момент безымянный, имя «Мабу Майнс» он получил чуть позднее) воссоединился в Нью-Йорке, по кусочкам: сначала приехали мы с Джоанн, потом Рут Малечех и Ли Бруер, чуть позже — Дэвид Уоррилоу, который присоединился к нам, прибыв из Парижа. Вскоре после приезда Джоанн, Рут и Ли познакомились с Эллен Стюарт, основательницей «Кафе Ла МаМа», на базе которого позднее возник легендарный оф-оф-бродвейский[36] «Экспериментальный театр-клуб Ла МаМа». А то время было прекрасной зарей существования «Ла МаМы» в помещении на Восточной 4-й улице. Эллен очень заинтересованно и воодушевленно относилась к театральным работам молодежи, а мы тогда были молоды. Мы позиционировали себя как труппа из пяти человек: два режиссера — Джоанн и Ли, три актера — Рут, Дэвид и Джоанн, плюс композитор — я. Затем к нам присоединились Фред Нойманн, который тоже приехал из Парижа, и Билл Реймонд.

Помимо «Ла МаМы», на Нижнем Манхэттене был еще один театр, который, так сказать, «прочно стоял на ногах» в том смысле, что труппа работала там на условиях полной занятости. Это был Публичный театр Джо Паппа. В 50-е годы Джо основал свою труппу Нью-Йоркского Шекспировского фестиваля на Авеню С, а в 1967-м перебрался на Астор-плейс. Как-то Джо сказал мне, что зрительские кресла для своего первого театра отыскал на улице: их кто-то выбросил, а мусорщики не успели забрать. История вполне правдоподобная: позднее я таким же способом раздобыл мебель, когда приспосабливал лофт под концертную площадку. Джо всегда импонировал мне своим воодушевлением, а еще тем, что он опирался на классику и оф-оф-бродвей-ский экспериментальный театр одновременно. Он обожал ставить Шекспира, но привечал и бесприютные труппы типа «Мабу Майнс», которые в то время выпускали чисто экспериментальные постановки. Джо считал, что предоставление площадок молодым театральным труппам — важная составляющая его работы.

Джо всегда был идеалистом и болел душой за свободу слова, свободу мнений и экспериментальный театр. В начале 70-х мне попалась книга, в которой были напечатаны его показания на заседании подкомитета при Комитете по расследованию антиамериканской деятельности[37] в 1958 году. Подкомитет проявлял свою власть, преследуя и стращая людей, внушая им: если они не выложат все, что им известно, то навсегда лишатся возможности работать. Подкомитет взял Джо на мушку, но тот вышел к микрофону и дал им сдачи. Задал жару.

Когда его спросили, протаскивает ли он в свои спектакли пропаганду, которая может повлиять на зрителей, внушив им симпатии к коммунистическим идеям, Джо ответил: «Сэр, пьесы, которые мы ставим, сочинены Шекспиром. Шекспир сказал: „Будь верен сам себе“. Строки Шекспира вряд ли можно назвать идеологической диверсией».

Когда от него потребовали назвать имена известных ему членов компартии, Джо заявил: «В театре и киноиндустрии существует практика „черных списков“, и, когда списки оглашаются, люди теряют право на работу. Я полагаю: эта практика — ужасная несправедливость и самая настоящая антиамериканская деятельность. Я считаю, что нехорошо отказывать человеку в трудоустройстве из-за его политических убеждений. Я всегда был противником цензуры».

Он разгромил их в хвост и в гриву, дал им понять, что они круглые дураки, попрошайки у стола искусств. Он был чрезвычайно проницательным и принципиальным человеком.

Я сказал Джо, повстречав его в Публичном театре:

— Я только что прочел ваши показания 50-х годов, во времена Маккарти.

— Серьезно?

— Да, и вы были просто великолепны!

— Как я рад, что вы это прочитали, — растроганно сказал он.

Наверно, к тому времени люди успели позабыть, каким Джо был в молодые годы.

В последний раз я разговаривал с Джо, когда он уже хворал. Я работал в Публичном театре над одной музыкальной пьесой, а Джо как раз зашел в зал. Меньше чем через год, в 1991-м, его не стало. Помню, Джо остановился, взглянул на меня. Отвел меня в сторонку, сказал: «Филип, я всегда рад видеть вас в моем театре». Он смотрел мне в глаза, и я понял, что это не пустая вежливость: он действительно хочет видеть в своем театре людей наподобие меня. Вот какой это был человек.

В конце 60-х театральная жизнь в центре Нью-Йорка била ключом: новые труппы, новые работы. Просто невероятно, сколько талантливых людей в то время начинало свой путь, в мир выплеснулись невероятные потоки энергии, и очень многие феномены, которые возникли тогда, живы до сих пор, существуют в тех же зданиях в Ист-Виллидже. Некоторые труппы жили замкнуто, об их работах было нелегко услышать, но многие старались апеллировать к новой аудитории — молодым художникам, артистам и продюсерам, которые, как и мы, потихоньку перебирались в Ист-Виллидж и новооткрытый Сохо.

Когда мы приехали из Парижа, в этом районе уже обосновались почти все люди театра: «Группа перформанса» Ричарда Шехнера, «Открытый театр» Джо Чайкина, «Дом» Мередит Монк, «Бёрд Хоффман фаундейшен» Боба Уилсона, «Театр хлеба и марионеток» Питера Шуманна (правда, вообще-то, он базировался в Вермонте) и наш собственный театр, который вскоре получил имя «Мабу Майнс». Параллельно работали Ричард Форман, Джек Смит и бесчисленные другие творцы с независимым образом мысли, а в 1971-м Джордж Бартеньефф и Кристал Филд основали «Театр для нового города» — площадку новой драматургии.

Театральные труппы были самые разные, и работали они по-разному. Одни возникали вокруг человека с новой концепцией: например, Мередит Монк, Боба Уилсона, Ричарда Формена. Другие — например, «Мабу Майнс» или «Группа перформанса» — ориентировались скорее на коллективную работу. В «Мабу Майнс» члены труппы одновременно были режиссерами; у труппы вообще не было «руководителя». Мы гордились тем, что работаем как единый коллектив.

Все эти труппы непоколебимо лелеяли свою нестандартность. Постановки по большей части не имели почти ничего общего с традиционным повествованием. Почти никаких точек пересечения как с Бродвеем, так и с «вне-бродвейским театром» или даже «вне-вне-бродвейским-театром». Мы были «вне-вне-и-еще-тысяча-раз-вне-бродвейской» труппой. Нас не интересовал традиционный театр, мы не соизмеряли свою работу с его критериями. В своей актерской и режиссерской работе мы искали театральный язык, непохожий на Теннесси Уильямса и Артура Миллера — американскую школу натурализма, на которой когда-то росли. А между прочим, пока мы не уехали в Европу, Джоанн работала в летнем репертуарном театре и каждую неделю ставила по одной пьесе: это могла быть пьеса Шекспира, или «Человек на все времена»[38], или что-то из бродвейского репертуара. Очень многие из тех, кто учился работать таким образом, ушли в кино или на телевидение, но мы в своем творчестве продолжали европейские традиции экспериментального театра. Летом 1969 года Джоанн и Рут ездили на юг Франции учиться у Ежи Гротовского, выдающегося польского режиссера. Там они прорабатывали принципы, о которых Гротовский писал в своей книге «К бедному театру». Под «бедным театром» он подразумевал, что ты должен быть гол как сокол. Актеры должны всё — от костюмов до текста — создавать сами: все делалось собственноручно и самостоятельно. В этих постановках не было традиционного повествования. Они были радикальными в том смысле, что на театральные уловки не опирались. Фундаментом спектакля была, так сказать, эмоциональная достоверность актерской игры. Я до сих пор помню спектакли Гротовского, прекрасные спектакли. По-моему, именно «Мабу Майнс» — одна среди всех этих новых энергичных театральных трупп — знала европейский экспериментальный театр по личному опыту и сумела сориентировать его на американскую эстетику. Задним числом кажется, что так вышло само собой. Все эти типично американские труппы досконально знали историю и философию театра, но «Мабу Майнс» делала упор на методах коллективной работы, и этот принцип впоследствии стал главным для ее участников-режиссеров.

В Нью-Йорк мы приехали с готовым спектаклем, который поставили в Париже, — Comédie («Игрой») Сэмюэла Беккета. Наша труппа с самого начала увлеклась театральной эстетикой Беккета. По-моему, мы даже не устраивали прогона для Эллен Стюарт; собственно, она, если не ошибаюсь, вообще не видела наших работ до того, как посмотрела спектакль уже на площадке. В этом весь характер Эллен: если ты был ей по сердцу, она звала тебя поработать — рисковала. Она платила актерам оклад, причем регулярно: пятьдесят долларов в неделю каждому. Впрочем, оклад мы начали получать не сразу — сначала требовалось подготовить постановку и раздобыть немножко денег. Мы обходились малым: достаточно было отыскать несколько стульев и осветительных приборов. Декорации и костюмы были незамысловатые: три погребальные урны (точнее, щиты, имитирующие переднюю часть «урн»), «внутри» которых сидели актеры. Софит, которым управлял Ли Бруер, поочередно высвечивал их лица. Гримом служил толстый слой толокна, придававший актерам зловещий вид — ни дать ни взять, мертвецы, только что восставшие из могилы. Запись музыки, которую я сочинил, вдохновляясь текстом Беккета, у нас уже была.

Впервые «Игра» была поставлена в «Ла МаМе» весной 1968 года и позднее много раз шла у Эллен на 4-й улице. Публика всегда принимала спектакль тепло, и вскоре после нашего нью-йоркского дебюта Эллен стала платить всей труппе оклады. Джоанн и я получали вместе сто долларов в неделю. Этих денег нам хватало на жизнь с добавлением моих доходов от грузоперевозок и нерегулярного приработка Джоанн в качестве уборщицы (а эти заказы она брала все реже, поскольку театр отнимал все больше времени). В те времена у нас обоих не было медицинской страховки, и, к счастью, она ни разу не понадобилась.

Следующим спектаклем стало The Red Horse Animation («Оживление красной лошади») по пьесе Ли Бруера, которую до нас никто не ставил. Ее постановка силами всей труппы дала нам занятие на несколько лет, премьера состоялась в 1971-м, тоже в «Ла МаМе». Для этого спектакля я сочинил «музыку стуков», которую должны были исполнять сами актеры вживую, на полу, который был устлан квадратными листами клееной фанеры размером 4×4 фута, причем к каждому листу был прикреплен микрофон, усиливающий звук. По большей части мы разучивали и репетировали «Красную лошадь» в Нью-Йорке, но окончательная версия постановки, где использовались пол с микрофонами и деревянная стена, которая выдерживала вес актера, закрепленного на ее поверхности, была продумана и отрепетирована на острове Кейп-Бретон в Новой Шотландии, неподалеку от го-рода Мабу, известного угольными шахтами. Именно в честь этого города мы назвали свою труппу. К тому времени труппа чувствовала себя достаточно уверенно, творчески созрела для оригинальных и ярких постановок, и в 70-х начался период превосходных коллективных работ. В труппе появился первый «штатный художник» — Пауэр Бут, который сконструировал и изготовил особый пол и стену для «Красной лошади». Потом его сменили другие художники, в том числе мой кузен Джин Хайштейн.

В театральном мире центрального Нью-Йорка все мы друг друга знали, и творчество друг друга — тоже. Жили настоящей общиной. Каждая труппа занималась тем, что было интересно ей самой, и мы ценили любознательность и фантазию коллег. Я ходил на спектакли Джо Чайкина и Ричарда Шехнера, а также Боба Уилсона, Мередит Монк и Ричарда Формена. Мы упивались многообразием: в результате принципы формировались скорее благодаря разноголосице, чем единогласному консенсусу. И все же зритель воспринимал эти работы скорее озадаченно, чем зачарованно. Например, работы Ричарда Формена были в равной мере вдохновляющими и заумными. Я много лет подряд смотрел все его постановки, но редко понимал, что именно я вижу; однако их замысел и не предполагал понятности. Собственно, я назвал бы его работы антиинтеллектуальными в том смысле, что он не поощрял их рациональное осмысление, а на практике оно вообще было невозможно. Ричарду удавалось создать на сцене абсолютно захватывающий поток сценографических и драматических событий. Одновременно в глаза тебе, как правило, бил свет, в барабанные перепонки — шум; делалось все, чтобы нарушить нормальный ход мыслей, с которыми ты пришел в театр. И наступал момент, когда твое восприятие спектакля коренным образом менялось. Ты нико-гда не мог предугадать, что дальше, и это было совершенно неважно.

Сила театральных работ Ричарда состояла в том, что они были алогичными, но рационально обоснованными. Многие зрители жаждали испытать именно те эмоции, которые пробуждали его спектакли: запредельные ощущения, нечто вроде эпифании, эмоциональный кайф, который возникает, когда рвешь с рациональностью и драматизмом. Оказывается, в человеческой психике есть большой простор для переживания глубоких и трансцендентных эмоций, которые, пожалуй, имеют мало общего с обыденностью. В этом смысле опыт зрителя в театре мало чем отличается от восторга, который охватывает тебя в лесу или при взгляде на лучезарное небо летом.

Эти способы испытать трансцендентные переживания не имеют ничего общего с теорией драмы, которую изложил Аристотель и довел до совершенства Шекспир. Когда ты смотришь пьесу Беккета, эпифания наступает не в тот момент, когда она должна наступить по прогнозу Аристотеля. Не в тот момент, когда герой становится жертвой рока. В «Игре» или в «Ожидании Годо» она может наступить в любой момент. Если эмоциональное содержание необязательно связано с нарративным содержанием, и эпифания может наступить в любой момент, такая эмоция больше не привязана к самому материалу, который ты воспринимаешь. Она становится альтернативным способом восприятия музыки или, кстати сказать, живописи, хореографии, литературы, поэзии или кино.

Более того, теперь это переживание само обретает преобразующую способность. Оно может ощущаться как трансцендентное не в понятийном смысле, а потому, что наши переживания не помещены в какой-то заранее предопределенный контекст. Сюжета больше нет. «Ромео и Джульетты» больше нет. Произведение воздействует так же сильно, как литература о романтической любви, но обходится без сюжета о романтической любви. В этом есть нервическая острота. Когда мы идем смотреть традиционный спектакль или слушать традиционную оперу, у нас обычно нет ощущения, что мы стоим на пороге неизведанного. Мы остаемся в плену чего-то привычного. Возможно, даже упиваемся этим привычным. Но в альтернативном театре, который предлагали Ричард и другие поборники радикально-нового восприятия, можно было испытать восторг и раскрепощенность в обостренной форме. Это определенно требовало отваги и от творца и от зрителя. Отвага может порождаться как умудренностью, так и неопытностью, но в конечном итоге разница невелика: отвага есть отвага.

Почему все это происходило именно в тот период? Во многом это была негативная реакция на модернизм 20–40-х годов. У нас все еще были спектакли, унаследованные от Теннесси Уильямса или Артура Миллера, но мы чувствовали, что принцип романтизма себя исчерпал. Мы сами исчерпали себя, и нам пришлось начинать с какой-то другой точки отсчета. Мы отбросили все, что сочли банальным и даже тошнотворным; на деле это значило, что содержательность пришлось отбросить почти целиком.

Но непосредственные предтечи у нас все-таки были: Джон Кейдж, Мерс Каннингем и «Живой театр». У нас даже были «Магазинные дни» Класа Ольденбурга и «Хэппенинги» Аллана Капроу. Эти люди, наши старшие братья, начали расчищать поле, где мог бы пустить корни театр нового типа: театр, не основанный на каком-либо сюжете, театр визуальный, эмоциональный и хаотичный. Это наши предшественники начали пересекать границы между разными родами искусства: композитор Кейдж работал с хореографом Каннингемом; художник Роберт Раушенберг — с тем же Каннингемом, а также с хореографом Тришей Браун и «Джадсонским театром танца». Мы придавали боль-шое значение творчеству предыдущего поколения. Очень серьезно относились к его достижениям, хотя они почти игнорировались нью-йоркскими и в целом американскими арбитрами культуры.

Благодаря Кейджу, Беккету и другим нашим предшественникам мы не должны были все демонтировать: они демонтировали все до нас. Нам не пришлось уничтожать понятие «роман»: это уже сделали «Моллой» и «Мэлон умирает» Беккета. Кейдж и Беккет во многом очистили для нас игровое поле, и благодаря им мы смогли начать игру с самого начала. Мы воспользовались этим обстоятельством.

Джон Кейдж питал ко мне симпатию как к человеку, но при разговорах со мной иногда качал головой и говорил:

— Филип, слишком много нот, слишком много нот, слишком много нот.

Я со смехом отвечал:

— Джон, хочешь не хочешь, а я один из твоих детей.

Хоть он и бурчал: «Слишком много нот», — мы прекрасно ладили. Наконец он нашел среди моих произведений кое-что себе по вкусу — оперу «Сатьяграха» 1979 года — и не преминул известить меня об этом. Несколько раз упомянул в беседах, что «Сатьяграха» произвела на него впечатление.

Подлинной школой театра для меня стала работа в «Мабу Майнс», продолжавшаяся больше двадцати лет. Со временем я расширил круг деятельности: стал сотрудничать с другими театральными режиссерами и другими труппами, порой сочинял музыку и песни для спектаклей. Это, в свою очередь, помогло мне переключиться на работу в кино, где я применял примерно те же методы. К тому времени я стал не только разбираться в работе композитора, но и кое-что узнал о многих других театральных специальностях: работе режиссера по свету, создании костюмов и декораций, — что обычно не входит в компетенцию композитора. Я сказал себе: моя задача — научиться всему, чему получится. Прошло относительно немного времени, и я стал работать в оперных театрах, причем, как и прежде, не только в качестве композитора. Я серьезно воспринимал свою функцию автора оперы и поставил себе задачу: ознакомиться со всеми аспектами оперного театра.

Заодно с художниками и театральными труппами в Сохо перебирались танцоры и хореографы, и район стал сокровищницей талантов и новаторства. Возникла труппа контактной импровизации The Grand Union («Большой союз»), в которую в разные периоды входили Триша Браун, Барбара Дилли, Дуглас Данн, Дэвид Гордон, Нэнси Льюис, Стив Пакстон и Ивонна Рейнер. У Твайлы Тарп, Люсинды Чайлдс, Лоры Дин и Молиссы Фенли — у них всех в начале 70-х были собственные труппы. В эмоциональном и эстетическом смысле (да и просто по возрасту) эти коллективы были моложе, чем более солидные труппы Пола Тейлора, Алвина Эйли и Мерса Каннингема. Правда, очень многие их участники вышли из труппы Мерса или были его учениками.

Эти хореографы брали «разговорное движение» — движение, свойственное нам в быту, — и превращали его в танец. То не были какие-то специальные движения, разработанные для человека с хореографическим образованием, для «балетной» фигуры. Нет, это были движения для людей, которые просто ходят, бегают или прыгают. Танцоры не всегда надевали специальные костюмы. Иногда они выступали даже в джинсах. И балетную обувь не носили: в крайнем случае переобувались в теннисные туфли. Иногда было достаточно разуться.

В одной из постановок Ивонны все начиналось с лестницы и штабеля матрасов. Танцоры поднимались по лестнице и прыгали на матрасы: будь что будет! Они позволяли своим телам реагировать на силу тяжести, на падение, на соприкосновение с матрасами — с материальным миром. Это смотрелось как эксперимент по биомеханике. Восемь или десять человек просто прыгали на матрасы, снова и снова. Замысел состоял в том, что сознание зрителя наполнит их «танец» эстетическим содержанием; так проявилось подлинное влияние Джона Кейджа на других творческих людей. Следуя за Кейджем, Ивонна не ставила танец, а позволяла, чтобы падающее тело само себе было хореографом.

В 1971 году я выступал с Ивонной в Риме в галерее «Л’Аттико», директор которой Фабио Сарджентини устроил серию перформансов в гараже многоквартирного жилого дома. Ивонна соорудила ящик высотой семь футов, шириной три фута и глубиной двенадцать дюймов. Внутри него мог стоять человек. Ящик в общем и целом диктовал, как разместится в нем твое тело. Ивонна просто засовывала твое тело в ящик, и взаимодействие между тобой и ящиком провоцировало некие события, которые не программировались заранее, не предугадывались. Зрители могли выцепить для себя высокохудожественные моменты, если им того хотелось, а участника перформанса ожидали непредсказуемые впечатления, поскольку репетиций не проводилось и никаких конкретных указаний тебе не давали. Я просто зашел в ящик и шевелился в нем минут пятнадцать-двадцать, пока Ивонна перемещалась снаружи. Танец всегда возбуждал мое любопытство, но я пришел к нему слишком поздно, не имея никакой выучки. И все же один раз я выступил в качестве танцора — тогда, с Ивонной.

Кто были зрители этих театральных и хореографических постановок? Мы сами: музыканты, актеры, художники, скульпторы, поэты и писатели, многие из нас жили и работали в том же районе. Если Ивонна или Триша ставили что-нибудь новое (а Триша, кстати, в своих постановках делала очень похожее на мои работы, используя «лексикон» из повторяющихся движений), то среди зрителей преобладали художники, а площадками для показов часто становились галереи Сохо. Одной из первых появилась галерея Полы Купер на Принс-стрит, доселе играющая самую заметную роль. Пола ухватилась за идею, что пространство галереи можно использовать для концертов и спектаклей, и практиковала этот подход, ничем себя ни сковывая. Ее галерея приютила не только художников и скульпторов, но также актеров и музыкантов. Я выступал там и с «Мабу Майнс», и сольно. Пола и сегодня представляет публике новаторские работы в своем нынешнем помещении в нью-йоркском районе Челси.

Здесь же, в Сохо, находились «Синематека» Йонаса Мекаса и «Кухня», которую основали супруги Васулка — Вуди и Стайна; название объяснялось тем, что вначале они арендовали кухню Мерсеровского центра искусств в отеле «Сентраль». Когда здание отеля обвалилось, «Кухня» переехала на Брум-стрит. Денег не было, ничего не было. На заре существования «Кухня» даже не размещала рекламу: на двери просто вывешивался листок с программой на всю неделю. Там выступали Джон Кейдж, Молисса Фенли, Talking Heads и многие другие.

Первое время лофты в Сохо можно было арендовать по дешевке. За просторное помещение — 2500 квадратных футов — просили 125–150 долларов в месяц. На полу оставались отверстия от болтов: сразу было видно, где когда-то стояли ряды швейных машинок. Весь этот район был промзоной и оставался таковой еще почти четверть века. Там, где раньше шили плащи, брюки или кофты, теперь начинали свой путь новаторы, изобретатели новой хореографии, музыки, театра, изобразительного искусства и кино. Мы с «Ансамблем Филипа Гласса» (он был создан несколько позже) на раннем этапе успели выступить в разных точках Сохо. А еще был ресторан «Еда» (Food) на углу Принс-стрит и Вустер-стрит, где каждый вечер кто-то из художников становился приглашенным поваром. Джоанн одно время работала там штатным поваром, а я, в бытность слесарем-водопроводчиком (еще один из моих многочисленных приработков), установил там отопительные батареи.

Мы с Джоанн никогда не жили в Сохо. Через несколько месяцев после возвращения из Парижа мы переселились в пустовавшее здание у пересечения 23-й улицы с Девятой авеню. Мы втроем — я и мои кузены Стив и Джин — клятвенно пообеща-ли владельцу — ирландцу, хозяину бара на соседнем углу, что сами сделаем ремонт и получим от мэрии акт о приемке здания в эксплуатацию. А взамен поживем в здании «безвозмездно». Мы-то знали — а владелец наверняка подозревал, — что затея эта совершенно неосуществимая. Нам потребовались бы архитекторы, инженеры-строители, а также электрик и водопроводчик с лицензиями, не говоря уже о деньгах на покупку стройматериалов и вывоз мусора. Ремонт нам был совершенно не по плечу. Но наверно, владелец просто проникся к нам симпатией. Он никуда не уезжал: просто сидел и выпивал в своем баре, так что не мог не знать, что строительные работы даже не начались. И все же мы прожили там почти три года, правда-правда. Мы с Джоанн занимали два верхних этажа, мои кузены — два нижних. На верхнем этаже репетировал мой ансамбль, там же начал репетировать театр.

Я написал несколько произведений в новом стиле, мне не терпелось продолжить работу с музыкальным языком, который начал формироваться после работы с Равиджи и Аллой Ракхой. К счастью, оказалось, что осенью 1967 года Равиджи займет должность композитора и преподавателя в Городском колледже Нью-Йорка. Мало того, с ним приедет Алла Ракха, — в основном чтобы аккомпанировать Равиджи, если понадобится, но также чтобы давать частные уроки. Я радовался возможности вновь повидаться с Равиджи, но знал: он будет занят по горло. Я решил ходить к нему на занятия на 135-й улице в Верхнем Манхэттене, а у Аллы Ракхи брать частные уроки игры на барабанах табла в Нижнем Манхэттене. Это значило, что мне предстоял серьезный разговор с Джоанн о деньгах. Плата за уроки была невысока — наверно, по 20–25 долларов за урок (учтите, это было в 67-м), но для нашего недельного бюджета она стала бы огромной нагрузкой. В то время мы еще не обзавелись детьми, но все равно сумма казалась астрономической. И все же от Джоанн я услышал только слова одобрения. В те годы, когда у нас не было денег, не было почти никаких перспектив, Джоанн всегда думала о пользе, которую усилия принесут впоследствии. Спустя несколько лет, когда я возобновил поездки в Индию, Джоанн вновь меня поддержала. А ведь от этих путешествий было еще больше хлопот, потому что у нас появилось двое детей: Джулиэт родилась в октябре 1968 года, Закари — в марте 1971-го. Требовалось не только выкроить деньги на поездку, но и оставить Джоанн одну с двумя детьми.

Алла Ракха давал очень интересные уроки, которые сразу же пошли мне на пользу. Они ничуть не походили на сухие лекции. Мне пришлось купить пару барабанов табла (то есть раскошелиться еще на 75 долларов) и досконально изучать теорию, а главное, практику игры на этом инструменте. Занимаясь с Аллой Ракхой, тесно общаясь с ним, я начал по-настоящему понимать, как ритмическая структура — основа игры на барабанах табла — формирует общий рисунок композиции в целом. К тому времени, имея прочные познания в технике западной классической музыки, я смог быстро впитать теорию, которая стояла за индийской музыкой. В музыке всех народов присутствуют — либо все вместе, либо выборочно — такие составные элементы, как гармония, мелодия и ритм. В наших западных традициях мелодия и гармония, взаимодействуя, формируют общую структуру, а ритм обычно играет декоративную роль. Иначе говоря, в западной классической музыке эмоциональная форма произведения — например симфонии Бетховена — предопределяется развитием гармонии и мелодией.

В индийской классической музыке все иначе. Ядро структуры — это мелодия и ритм, а гармония не присутствует вообще, и это все колоссально меняет. Музыка организуется особым образом. Таал — ритмический цикл — это определенное количество тактов, которые образуют цельную секвенцию. Таал служит фоном, на котором будет слышен мелодический материал. Главной музыкальной задачей становится совпадение двух элементов — ритма и мелодии. Рага обретет определенную форму в том же смысле, в каком гармоническая секвенция имеет форму, но в рамках формы, которую имеет рага, ситарист или певец будут импровизировать мелодии. Это можно описать так: есть начало и конец цикла, на протяжении которого «появляется» мелодия. На протяжении фиксированного числа тактов — их число, по сути, непринципиально, если остается неизменным, — импровизатор находит фразу, которую индийские музыканты называют «место». В идеале это «место» — момент, который нетрудно опознать слушателю: например, восходящий интервал или целая фраза в составе самой мелодии. «Место» всегда будет появляться в конкретный момент ритмического цикла, и, когда посреди мелодической импровизации ты опознаёшь это «место», возникает дополнительное удовольствие от прослушивания музыки.

Кругленький, любезный Алла Ракха, которому тогда было лет сорок восемь, был великолепный музыкант. Пальцы у него были короткие, но очень сильные. Он виртуозно владел так называемой «калькуляцией». Исполняя свои ритмические секвенции, он мог втискивать их в таал как ему только вздумается, а способов калькуляции было бесконечно много. В таале из восемнадцати тактов содержались цепочки нот, некоторые — с фразами из трех нот, некоторые с фразами из четырех нот, некоторые с фразами из двух нот. Алла Ракха всегда знал, в какой точке таала находится. Вот одна из его любимых проделок: чтобы поддразнить слушателей, он притворялся, будто дошел до конца таала, а затем перескакивал через концовку и снова оказывался в середине таала. Так он проделывал четыре или пять раз, а когда все-таки снова доходил до начала таала — когда мелодия достигала начальной точки и в такте «сам» (так называется первый такт) все сходилось, это можно было понять по реакции аудитории. Слушатели все разом громко, облегченно вздыхали. Обаяние музыки — еще и в таком озорстве.

Я задался целью объединить все три элемента — гармонию, мелодию и ритм — в единое выразительное музыкальное средство. Первый этап этой работы занял семь лет: начался в 1967 году, закончился в 1974-м. Я знал, что в Нью-Йорке мне придется самому исполнять эту новую музыку, самому знакомить с ней публику. Мои первые встречи с профессиональными музыкантами в Париже убедили меня, что от них помощи ждать нечего. Собственно, они практически выгнали меня из Парижа взашей. Услышав музыку, которую я написал для постановки Беккета, мои французские друзья сказали: «Mais ce n’est pas la musique». «Но это же не музыка».

Первые концерты

Осенью 1967 года я познакомился с Йонасом Мекасом, одним из учредителей «Синематеки кинематографистов», который позднее основал «Киноархив „Антология“»[39]. Я тут же спросил у Йонаса, нельзя ли устроить концерт в «Синематеке» на Вустер-стрит в Сохо. Йонас, несомненно, не слышал ни одной моей ноты, но он улыбнулся и ответил: «Конечно. Когда бы вы хотели дать концерт?»

Не сходя с места, мы выбрали дату — наметили концерт на май 1968 года. Мне удалось найти площадки для еще нескольких концертов с похожими программами примерно в тот же период, в том числе в апреле в Квинс-колледже. Шесть месяцев прошли в запарке: я то возил мебель, то писал музыку, то репетировал; как оказалось, последующие десять лет моей жизни протекали примерно по такому же графику. Едва «Ансамбль Филипа Гласса» возник, у нас появилось предостаточно возможностей для концертов, и моя жизнь становилась все более и более насыщенной. Это был круговорот: музыка, семья, моя собственная учеба и в особенности приработки ради пропитания. От финансовых проблем никак не удавалось избавиться, пока они не уладились сами собой.

Первые пьесы для концертного исполнения родились прямо из опыта работы с Равиджи и частных уроков Аллы Ракхи. На мой слух, музыка была очень ритмичная, а ее мелодический аспект приобретал все более четкие очертания. Этот нью-йоркский период я начал с соло и дуэтов, так что для первого концерта в Нью-Йорке мне понадобилась лишь горстка исполнителей. Я позвонил Дороти Пиксли-Ротшильд, своей старой приятельнице по Джульярду. В студенческие годы Дороти исполняла мой скрипичный концерт и пару струнных квартетов. Она мне очень обрадовалась. Спросила:

— У тебя есть что-нибудь новенькое?

— А как же! — ответил я, и Дороти немедленно принялась разучивать мою музыку.

Новый знакомый, Джон Гибсон, который был еще и композитором, играл вместе с нами на саксофоне и флейте, а я — на клавишных и флейте. Дороти стала моей «штатной» скрипачкой.

Одна из ранних вещей — соло для фортепиано How Now[40] — сильно напоминала струнный квартет, написанный мной в Париже, с шестью или восемью звуковыми «панелями». Каждая панель представляла собой отдельную структуру, которая настойчиво повторялась, а затем вступала во взаимодействие с другими структурами. Были также скрипичное соло для Дороти Strung Out («Растянутая») и саксофонное соло для Джона Gradus («Ступень»[41]) — незамысловатые пьесы, основанные на повторах и изменениях. Язык, с которым я работал, поначалу был простым, но сделался неожиданно интересным благодаря ракурсу, который я в него привнес. Собственно, в таких вещах, как In Again Out Again («Снова войти снова выйти»), How Now и «Растянутая», я уже применил прибавление и вычитание, но эти приемы возникли скорее интуитивно.

Трио Head On («В лоб») для скрипки, фортепиано и виолончели (на скрипке играла Дороти, на фортепиано — я, виолончелист был приглашенный) в первый раз было исполнено для друзей Дороти на вечеринке у нее дома. Музыка была воистину навязчивая: трио длилось пять-шесть минут и начиналось с того, что музыканты играли разные мелодии. Пьеса развивалась от этапа к этапу, и различия между мелодиями постепенно стирались, так что, когда мы добирались до финала, все уже играли ансамблем. В самом конце пьесы все эти разные «музыки» сталкивались друг с дружкой (поэтому пьеса и называлась «В лоб») и, соударяясь, постепенно упрощались до единой мелодии.

Муж Дороти, милейший Джоэль Ротшильд, должно быть, счел меня сумасшедшим, поскольку музыка, которую приносила домой Дороти, звучала наподобие заедающей пластинки: по крайней мере, так часто про нее говорили. Джоэль любил свою жену, и музыку тоже, но, по-моему, сотрудничество Дороти со мной стало для него непростым испытанием: любит ли он музыку по-настоящему? Тем не менее Джоэль всегда горячо интересовался нашей работой. Дороти, первоклассная скрипачка, в те времена уже была известна в мире камерной музыки. Позднее она сделалась концертмейстером оркестра фестиваля Mostly Mozart («Преимущественно Моцарт») в Линкольн-Центре, но, ничего не поделаешь, по-прежнему дружила с чудаком, сочинявшим странную музыку, и непременно ее исполняла.

Работая над этими пьесами, я ставил в центр произведения музыкальный язык. Под «языком» я подразумеваю решения, принимаемые в каждый миг, когда сочиняется каждая нота произведения. Чтобы создать это произведение, я должен был найти музыку, которая удержит внимание зрителя. Вместо «сюжета» я стал использовать процесс, а основывался этот процесс на повторении и изменении. Тем самым язык становился понятнее, поскольку у слушателя было время над ним поразмыслить, пока произведение быстро развивалось. Это был способ сосредоточить внимание на музыке, а не на «сюжете», который она гипотетически излагает. Стив Райх в своих ранних пьесах добивался этого путем «фазировки», а я — с помощью аддитивной структуры. В данном случае, когда процесс занимал место повествования, основой языка становилась техника повторения.

Все это завязано на психологии прослушивания музыки. «Эта музыка просто все время повторяется», — таково было одно из самых распространенных ошибочных мнений об этих произведениях. На деле музыка никогда не повторялась все время, а если бы повторялась, ее было бы невозможно слушать. «Пригодной для прослушивания» ее делали именно изменения. Один композитор, рассказывая кому-то про мою музыку, сказал: «Вот в чем она состоит: возьми аккорд до-мажор и просто играй его снова и снова. Это и делает Филип Гласс».

Хм. Чего-чего, а этого я не делаю. Композитор ровно ничего не понял. Чтобы музыку можно было слушать, приходилось менять ее «фасад»: раз-два, раз-два-три, ведь ухо никогда не должно знать заранее, что именно сейчас услышит. Возьмем «Музыку в сходном движении» или еще какую-нибудь из моих ранних пьес: они интересны тем, что музыка в них не повторяется. Упустить это из виду — все равно что прийти в театр и проспать весь спектакль, просыпаясь на время антрактов. Не слышишь ничего, кроме антрактов, — пропускаешь все мимо ушей. Ты должен расслышать, как на самом деле работает пьеса, но на это, увы, способны не все.

Почему мы могли что-то расслышать в этой музыке, а те, кто орал: «Пластинку заело!» — не могли? Потому что мы подмечали изменения. Механизмы восприятия и внимания влекли тебя к потоку музыки, влекли непреодолимо, а повествование переставало что-либо значить.

Когда твое внимание достигает подобного уровня, происходят две вещи: во-первых, структура (форма) и содержание становятся тождественны; во-вторых, слушатель испытывает чувство жизнерадостности. Стоит «отпустить» нить повествования и позволить себе войти в поток музыки, чувство жизнерадостности становится привычным, завлекательным, необходимым, достигает эмоционального накала.

На мой первый концерт, который состоялся 13 апреля 1968 года в Квинс-колледже, приехала поездом из Балтимора моя мать. В период странствий — пока я добирался до Индии и путешествовал по ней из конца в конец — я почти не поддерживал связи с родителями. Меня удивила их реакция на то, что я женился на Джоанн. Я вовсе не ожидал, что родня воспримет мой брак в штыки. Приехав в Нью-Йорк, я позвонил сестре и брату, так что от них родители узнали, что я вернулся в Штаты. С отцом я по-прежнему не разговаривал, но мать поддерживала со мной контакты. Ей нельзя было пригласить меня домой, но это не значило, что она не могла со мной разговаривать или видеться. Неприятие исходило от Бена, а не от Иды, но, как выяснилось, мучилась из-за этого именно Ида. Она сама узнала о концерте в Квинс-колледже и объявила, что приедет. Я удивился, но встретил ее на вокзале Пенн, и она поехала с нами в Квинс на арендованной машине. Она ничего не говорила о трещине, которая рассекла нашу семью, и я тоже не затрагивал эту тему.

Должно быть, Ида с Беном страшно за меня волновались. Их не обрадовала моя женитьба на Джоанн, у них никогда не вызывал энтузиазма тот факт, что я выбрал путь композитора. Но после отъезда в Чикаго в 1952 году мне больше не требовалось ни на что просить у них разрешения. Я не просил разрешения, а они мне этого разрешения никогда не давали. Мы просто решили оставить все как есть.

Концерт прошел прекрасно, Дороти, Джон и я остались им очень довольны, но факты есть факты: в зале было всего шесть (шесть!) человек. Это вместе с моей матерью Идой Гласс. По-моему, у Иды, в отличие от Бена, вообще не было музыкального слуха, но считать она умела и наверняка рассудила: если в крохотный зал пришло так мало слушателей, дело совсем плохо. Концерт был дневной, и поскольку Ида с самого начала не планировала оставаться на ночлег в Нью-Йорке, я проводил ее на вокзал Пенн. Она мне ничего не сказала — заметила только, что волосы у меня слишком уж отросли.

Лишь через восемь лет Ида снова приехала в Нью-Йорк — в ноябре 1976-го, когда в Метрополитен-опера шел «Эйнштейн на пляже». На сей раз в зале было больше 3500 человек: все билеты, в том числе на стоячие места, разошлись. Ида сидела в ложе вместе с отцом Боба Уилсона. Насколько я понял, они оба смотрели и слушали с недоумением, но, по крайней мере, Ида должна была счесть: «Вот это самый настоящий спектакль». Я всегда ломал голову, как расценивала Ида колоссальную перемену в моей судьбе, произошедшую за столь короткий срок. После «Эйнштейна» она стала относиться к моей профессии серьезно, тревожилась, правильный ли у меня подход к аспектам композиторской работы, которые связаны с бизнесом. Она уже взяла в толк, что я буду музыкантом по гроб жизни, и теперь беспокоилась лишь, что мне до скончания дней будет нелегко прокормить семью.

Ида была чрезвычайно интересным человеком. К каждому из своих детей у нее был индивидуальный подход. Она всегда старалась откладывать каждый лишний цент, а на сэкономленное покупала акции компании «AT&T». Хранила в этих акциях все свои сбережения и, как оказалось, сделала весьма мудрый выбор: ее инвестиции становились все прибыльнее. Ида умерла в 1983 году, будучи владелицей нескольких, так сказать, активов. Она распределила их между сыновьями и дочерью, руководствуясь своим пониманием того, как им лучше помочь. Например, при жизни она купила здание, в котором находилась фирма моего брата, и после ее смерти оказалось, что это здание завещано брату. Моя сестра получила деньги, отложенные Идой на черный день. Должно быть, Ида рассуждала так: «Когда женщина одна-одинешенька на свете, ей понадобятся деньги». Моя сестра была вовсе не одна-одинешенька: давно уже вышла замуж и жила счастливо, но Ида совершенно безосновательно полагала, что Шеппи нужно оставить деньги на случай, если в ее супружеской жизни случится катастрофа. Насчет меня Ида не сомневалась, что я всю жизнь буду сидеть на мели и деньги у меня никогда не появятся, и потому завещала мне половину своей учительской пенсии (в штате Мэриленд это дозволялось). Когда учителя выходили на пенсию, они могли при желании получать на руки часть суммы, а остаток пенсии завещать одному из своих членов семьи. Эту наследственную пенсию могло получать одно поколение, и мне до сих пор поступают эти деньги. Иде пожизненно выплачивалась ее половинная пенсия, а мне, тоже пожизненно, досталась другая половина.

Состарившись, моя мать переехала во Флориду вместе со своей сестрой Марселой и ее мужем, дядей Генри-барабанщи-ком, и они приобрели квартиры в одном кондоминиуме. Ида страдала болезнью, которую мы называли «отвердением артерий», — атеросклерозом. Жировые отложения накапливались, кровеносные сосуды сужались, и слишком мало крови поступало в конечности. Иде сделали несколько ампутаций, и это был кошмар. В сущности, они кромсали и резали, пока не осталось ничего.

Марти, Шеппи и я поочередно ездили в Флориду. Составили график, чтобы кто-то из нас всегда оказывался там в выходные, я приезжал в третью субботу каждого месяца и оставался на три-четыре дня. Так продолжалось некоторое время. Помню, однажды я оказался там вместе с братом. Стоим у окна. Кровать Иды — у противоположной стены. Ида находилась в коме: в последние недели жизни она лежала в забытьи, но иногда приходила в себя. И вот я разговаривал с братом. И спросил:

— Как ты думаешь, она нас слышит?

От стены раздался голос:

— Естественно!

Мы чуть не выпрыгнули в окно. Позднее я выяснил, что человек в коме может много чего слышать. Нужно следить за своими словами, а еще нужно знать, что с человеком, находящимся в коме, можно разговаривать. Впоследствии я привык вести разговоры с умирающими, ведь это одна из тех вещей, в которых и состоит суть жизни. Смерть становится привычной. Это уже не некий тайный ритуал. Это явление, которое случается с твоими родными и друзьями.

Когда я приезжал во Флориду в те последние времена — Ида совсем угасала, и, приехав, ты мог надеяться разве что перекинуться с ней несколькими словами, — я просто сидел в ее комнате, выходил пообедать, потом возвращался. Однажды, когда я сидел у Иды, она пришла в себя. Поманила меня рукой.

— Да, мама, да, я здесь.

Она кивнула и сделала мне знак, чтобы я наклонился: хотела что-то сказать.

— Авторские права! — прошептала она.

— Что-что?

— Авторские права.

Я сообразил, что она беспокоится за мои авторские права, потому что моя музыка стала цениться. В недавнем прошлом она пришла к выводу, что моя музыка кое-чего стоит (наверно, узрела перемены к лучшему), и теперь хотела удостовериться, что авторские права принадлежат мне.

Я наклонился к самому ее уху и сказал:

— Мама, все улажено.

Она кивнула.

— Я зарегистрировал[42] авторские права на всё, они принадлежат моей фирме.

Она снова кивнула. Вот последнее, что мы сказали друг другу. Она до самого конца держала все под контролем. Нет, музыку она не слушала, но понимала, что в моей жизни наступил поворотный момент: тогда, в сорок шесть лет, я уже написал не только «Эйнштейна», но и «Сатьяграху». Какой-то невероятный выверт судьбы превратил меня из человека, совершенно неизвестного музыкальным кругам, в автора произ-ведений, ценность которых имела денежное выражение. Ида просто хотела удостовериться, что проблему авторских прав я уладил.

Сомневаюсь, что Ида вообще знала мою музыку. Я иногда виделся с нашей дальней родственницей Беверли Гураль, которая живет в Балтиморе. Собственно, она доныне поддерживает со мной контакты. В молодости Беверли училась в Консерватории Пибоди, была пианисткой. Позднее состояла в Балтиморском хоровом обществе и исполняла кое-что из моих вещей. Наверно, именно через Беверли Ида наводила справки о моей музыке — по первым рецензиям. Рецензии были разгромные, но это ничего не значило. Родня присылала мне письма: «Поздравляю, надеюсь, ты не пропустил эту рецензию», — и прилагалась рецензия из газеты, выходившей в Чикаго или любом другом городе, где жили мои родственники. Какая-нибудь убийственная рецензия, но родственников это не смущало: главное, меня вообще заметили газеты. В письмах не было ни тени сарказма — родственники совершенно искренне писали: «Вот ты и вошел в мир музыки». Меня настигло что-то вроде славы. Среди моей родни даже отрицательная рецензия считалась ее приметой.

За какой-то месяц, остававшийся до концерта в «Синематеке», у меня прибавилось музыки, которая была готова к публичному исполнению. Концерт получился длинным. Вот что было в программе: дуэт для Джона и меня Piece in the Shape of a Square («Пьеса в форме квадрата»), шутливая отсылка к «Пьесам в форме груши» Эрика Сати; еще один дуэт «Снова войти снова выйти» дуэт для одного фортепиано (его играли я и Стив Райх, мой друг и однокашник по Джульярду, который уже стал известным композитором); How Now — фортепианное соло для меня, и «Растянутая» — скрипичное соло, исполнявшееся Дороти. Из названий следует, что программа была «геометрическая»: пюпитры для нот и сама музыка образовывали геометрические фигуры в пространстве концертной площадки.

Таким образом, мои произведения имели и музыкальную, и визуальную структуру. Ноты «Музыки в форме квадрата» размещались на двадцати четырех пюпитрах, расставленных в форме квадрата, шесть пюпитров на каждой стороне. Внутри этого квадрата был еще один, тоже образованный двадцатью четырьмя пюпитрами с нотами: итак, представьте себе квадрат внутри квадрата с двумя комплектами нот, причем между внутренним и внешним квадратом практически не оставалось зазора. Два флейтиста, Джон и я, начинали играть, стоя лицом друг к другу: один снаружи, другой внутри. Продолжая играть, мы оба поворачивались вправо (по отношению к себе) и начинали движение, и получалось, что я иду в одном направлении, а Джон — в противоположном. Обойдя половину квадрата, мы встречались, а когда возвращались в свои начальные точки, встречались снова.

Для развертывания музыки я все еще использовал аддитивный и субтрактивный процессы, но в «Пьесе в форме квадрата», вместо того чтобы повторять одну ноту или группу нот, я продолжал добавлять ноты восходящей или нисходящей гаммы, пока не получалась полная гамма. Когда мы оба обходили половину квадрата, музыка, которую мы играли, начинала двигаться вспять, повторяясь от конца к началу. Все равно что сосчитать до десяти, а потом начать обратный отсчет, от десяти до единицы. В «крайних» частях пьесы музыка становилась максимально разнообразной, а когда мы с Джоном начинали приближаться друг к другу и к финалу, музыка становилась все единообразнее и, наконец, возвращалась в начальное состояние.

«Снова войти, снова выйти» — дуэт для одного фортепиано — имел, собственно, ту же структуру, что и «Пьеса в форме квадрата», только Стив и я сидели за одним роялем. Верхняя и нижняя части произведения в действительности отражали одна другую, совсем как в той пьесе для двух флейт. В середине это произведение могло звучать чрезвычайно неистово, так как обе части предельно различались между собой, но, когда музыка возвращалась к исходной точке, обе части становились все более похожими. Музыка входила «внутрь», выходила «наружу» и снова входила «внутрь», согласно названию.

При исполнении «Растянутой» ноты, «растянутые» в форме буквы «L» (положенной набок), прикреплялись липкой лентой к соседним стенам, и Дороти начинала играть, стоя лицом к стене и спиной к залу. Шла вдоль одной стены, играя то, что было написано на листах, а когда нотные листы сворачивали направо, на перпендикулярную стену, Дороти тоже поворачивала, следуя вдоль «L», образованной двумя стенами.

К тому времени я подружился со скульпторами-«минималистами», в том числе с Солом Левиттом и Дональдом Джаддом. Они были старше меня: собственно, именно ради них и был изобретен термин «минимализм». Его изобрели не для Ла Монте Янга, Терри Райли, Стива Райха или меня. Нет, его применяли к Солу Левитту, Дональду Джадду, Роберту Моррису, Карлу Андре и другим. Термин «минималистическая музыка» был перенесен на нас вопреки тому, что относился к поколению, которое было старше лет на восемь-десять; в тот период это была разница между двадцативосьмилетними и тридцативосьмилетними — между теми, кто все еще грузил фуры на Двенадцатой авеню, и теми, кто уверенно делал карьеру.

Второй важной частью того концерта стало использование звукоусиления. Идея состояла в том, чтобы отделить геометрические фигуры от источника звука: пусть, пока в одной точке Дороти идет и играет, музыка звучит из усилителя в другой точке. Так я начал работать с музыкой, пропущенной через усилители. Эти произведения, вообще-то, не нуждались в усилительной аппаратуре, но мне нравилось, что она обеспечивает качество звука. Иначе говоря, усиливался звук как таковой, но усиление не имело никакого отношения к тому, что требовалось для исполнения пьесы.

Когда я играл в «Синематеке», Ричард Серра и другие мои друзья-художники загрузили фургон, и мы привезли туда все наше оборудование. Если бы не живописцы и скульпторы из числа моих друзей, у нас не хватило бы живой силы даже для погрузки оборудования. Вскоре после этого я сыграл концерт в лофте Дона Джадда. Со временем я начал давать концерты в музеях, и таким образом моя музыка стала частью художественного мира. Мои друзья-художники ходили по галереям и говорили: «Вы должны устроить концерт Филипа». «И когда мы должны его устроить?» — спрашивали галеристы. «В субботу, когда приходят все». Лео Кастелли, например, согласился не только устроить концерт, но и заплатил нам. Вначале мы играли в галереях, позднее стали играть в музеях. Художники словно бы говорили: «Это и наша музыка». Моя музыка нашла себе приют, и художественный мир сделался для нее береговым плацдармом.

Писать высококонцептуальную музыку, которая стояла бы в одном ряду с высококонцептуальным театром, изобразительным искусством, хореографией и живописью, — вот чего мне хотелось. Мое поколение: Терри Райли, Стив Райх, Ла Монте Янг, Мередит Монк, Джон Гибсон и еще около дюжины композиторов — сочиняло и играло музыку для мира театра и хореографии. Впервые начал формироваться музыкальный мир, который был на одной волне с миром живописи, театра и хореографии. Теперь музыкальный мир мог сказать: «Вот музыка, которая идет рука об руку с изобразительным искусством».

Когда я говорю о том, что основы музыки — ее язык, это само по себе звучит абстрактно. Язык — и есть «высококонцептуальность» искусства, именно это я имею в виду. Когда Ла Монте Янг работал со звуком, он оперировал идеей определенной разновидности звука: как звук будет работать, как работают обертоны и как все это действует на твое эмоциональное состояние. Я же работал с ритмическими структурами и с той разновидностью эпифании, которая ассоциируется с подобной музыкой, а не, скажем, с композицией Light My Fire в исполнении «Дорз». Большинство людей предпочитают Light My Fire. Но с другой стороны, некоторые композиторы пишут музыку, которая существует совершенно самостоятельно. Они сами закладывают основы своего творчества — основы языка и формы, содержания и творческого процесса. Всё это концепции, но существуют ли эти концепции автономно от чувств? Нет, полагаю, это концепции, благодаря которым трансцендентные чувства становятся возможными и постижимыми. Я делаю упор на трансцендентности и эпифании, так как эти переживания идут рука об руку с языком. Утверждать, будто испытать эти переживания можно и без языка, — это как уверять, будто можно разжечь костер без дров и спичек.

Годом раньше, когда я вернулся в Нью-Йорк, обнаружилось, что люди из моего тогдашнего окружения — художники и скульпторы типа Боба Раушенберга, Сола Левитта, Ричарда Серры — поголовно слушают рок-н-ролл. Современную музыку они не слушали. В их коллекциях дисков она отсутствовала.

Я их расспрашивал: «А современную музыку вы слушаете?» — и обнаружил, что они ею вообще не интересуются. Никто из них не слушал современную музыку; какой еще Штокхаузен, Булез или Милтон Бэббит! У них дома таких пластинок не водилось. А вот, к примеру, между художниками и писате-лями взаимопонимания было больше. То, что Гинзберг делал в поэзии, а Берроуз — в прозе, не так уж отличалось от тенденций художественного мира.

«В чем причина этой разобщенности?» — спросил я себя. Сознательно, или отчасти бессознательно, я искал музыку, которая должна была попасть в их коллекции пластинок. Если Раушенберг и Джонс смотрели на картину и спрашивали: «Что может войти в картину и что выйдет из этой картины?» — я спрашивал себя: «Где музыка, которая подошла бы к этому искусству?»

Я начал ходить в «Филлмор Ист», на тот момент «крутейший» рок-н-ролльный клуб на углу Второй авеню и 6-й улицы (в двух шагах от дома, где я позднее, в 1984-м, обосновался). Клуб кишел молодежью — двадцатилетними. Я в свои тридцать чувствовал себя стариком, переступив порог. Толчея, громкая музыка, колоритная атмосфера. Мне там ужасно понравилось. В «Филлморе» я слушал знаменитостей типа «Джефферсон Эйрплейн» и группы Фрэнка Заппы и совершенно влюбился в зрелище и звук «стены колонок» — она вибрировала, изрыгая оглушительную музыку, в которой главным был ритм. Эту музыку я знал. Я с ней вырос. Я любил ее в детстве, а услышав ее из своих собственных колонок, сказал: «Вот хорошая музыка». Но я также знал, что ее на дух не переносят люди из мира классической музыки. Они никогда не примут музыку, которая пропускается через усилители, да еще и содержит басовые линии типа тех, которыми я оперировал. Я понял, что такое вызовет широкое негодование, но меня это не смущало.

Взгляните на ситуацию моими глазами: я живу в Нижнем Манхэттене. Я приехал из Парижа, где поработал с Рави Шанкаром. В Нью-Йорке есть и другие композиторы, похожие на меня, спустя какое-то время я с ними познакомлюсь. Но в первое время после возвращения в Нью-Йорк я не слышал ничего грандиознее, чем музыка из колонок в «Филлмор Ист». Ей была свойственна та же насыщенность ритма, которую я услышал на концертах Рави Шанкара. Это стало образцом на уровне формы, а образцом на уровне эмоций — звукоусилительная аппаратура. В моем понимании это был совершенно естественный шаг вперед: поработав с Буланже, Равиджи и Аллой Ракхой, я вернулся в Нью-Йорк и повстречался лицом к лицу с рок-н-роллом.

Что же до «визуального образа» звука… Тот факт, что в экспериментальной концертной музыке этого никто не делал, меня не только не обескуражил, но и, наоборот, увлек. Тогда в Европе в качестве новой музыки предлагалась музыка интеллектуальная — абстрактная, очень красивая, но почти не возбуждавшая эмоций. Я же хотел писать музыку, которая была бы ее полярной противоположностью.

Музыка, которую я сочинял на раннем этапе, вдохновлялась преимущественно творчеством художников и рок-н-роллом. Усиление звука привносило в нее некое содержание, которое кому-то казалось чуждым.

В мир музыки, пропущенной через усилители, как и в мир структурной музыки, почти никто не стремился. Вдобавок звукоусиление при исполнении музыки моментально выделяло ее в особую категорию. Теперь, оглянувшись назад, видишь, что даже такие вещи, как «Музыка в квинтах» и «Музыка в сходном движении», которые я написал в 1968–1969 годах, четко сформулированы. Они работают благодаря процессу прибавления и вычитания, который четко виден, все разжевано чуть не как в учебнике. Однако эффект от этой музыки во многом обусловлен самим усилением звука, которое поднимает «пороговое переживание» на новый уровень.

Теперь, когда я вернулся в Нью-Йорк, вокруг меня роились новые идеи, исходившие от нового поколения молодых художников и исполнителей. Вдобавок я сам жил в этой среде: слушал, как Аллен Гинзберг читает «Кадиш», вращался в кругу «странных» художников типа Рэя Джонсона. Подобные идеи кипели и выплескивались наружу, тянули творческое сообщество Нижнего Манхэттена в самых разных направлениях. И мое творчество спонтанно стало частью этой среды, хотя я этого не планировал и, пожалуй, никаких сознательных усилий для этого не прилагал.

Одновременно с сочинением новой музыки я подыскивал себе еще какую-нибудь работу чисто ради денег. Мой кузен Джин занялся ремонтно-строительными работами, а в Сохо их было хоть отбавляй: промышленные лофты перестраивались в жилые помещения и художественные мастерские.

Первое время мы с Джином обшивали стены гипсокартоном. Это была тяжелая работа. Потом сделались сантехниками-водопроводчиками, хотя оба смыслили в этом немного. На Восьмой авеню был магазин, где мы покупали арматуру и прочие детали, а также просили совета. Продавцы думали, что мы прикалываемся. Приходим и говорим: «Послушайте, вот эта штуковина, которую я принес: это ведь для мойки, верно?» «Ага, верно-верно», — отвечали они. Приносили такую же, только исправную, отдавали мне. Таращились, все время посмеивались. «А что мне делать дальше?» — спрашивал я. «Короче, вот это вынимаешь, подбираешь кольцевые прокладки, по размеру, чтобы вставить вот сюда и вон туда, а потом вставляешь туда-то…». В общем продавцы давали нам пошаговые инструкции. Я покупал новую деталь, возвращался к заказчику, которому мы меняли мойку, пробовал установить все как полагается.

Так мы самоучками освоили азы сантехнических работ в туалете и ванной. Дальше азов не продвинулись. Раковина, унитаз, душ, ванна. А вскоре выучились паять трубы и подключать водонагреватели. Мы делали все, что могли объяснить нам на пальцах продавцы из сантехнического магазина. Мы купили трубонарезные станки, потому что в те времена мы ставили гальванизированные трубы и были вынуждены нарезать резьбу сами. Купили долларов за двести станок. Работать на нем приходилось так: берешь трубу, надеваешь на ее конец храповик с резцом. Проворачиваешь храповик вручную, нарезаешь резьбу в пря-мом смысле слова. Было бы у нас побольше денег, мы бы купили электрический трубонарезной станок, но он стоил долларов триста-четыреста.

Поначалу получалось криво, но со временем оказалось, что дело нехитрое. Впоследствии мы перешли на медные трубы, с которыми было куда меньше возни, зато они чаще протекали, чем старомодные гальванизированные. Мало кто из заказчиков раскошеливался на латунные трубы, которые мягче и проще в работе. Гальванизированных труб хватало всего на девять лет: они настолько зарастали изнутри накипью, что в них снижалось давление. Латунных труб хватало на двадцать лет, а медные — считай, вечные. Но медь — материал нежный. Если она неправильно раскатана, на трубах могут появиться вмятины, тогда испорченный отрезок придется заменять. Проблема не неразрешимая, но надо быть хорошим мастером. Позднее появились пластиковые трубы, из ПВХ, но к тому времени я уже перестал быть сантехником.

На Принс-стрит, в двух шагах от Западного Бродвея, некий Сэнди Рейнголд арендовал маленькое помещение с витриной. Это был приветливый парень, который ходил в футболках и джинсах, вечно посиживал на тротуаре в дверях своей лавочки. Он не имел отношения к искусству: это был простой парень, занимавшийся сантехническими работами. Лицензии у него не было — собственно, ни у кого из нас не было лицензий, и, строго говоря, никто из нас не имел права работать. По закону мы должны были поступить в ученики к слесарю-сантехнику, имеющему лицензию, отработать на него лет шесть-восемь, а затем он привел бы нас в профсоюз и представил бы коллегам. Нам разрешили бы сдать экзамен, приняли бы нас в профсоюз, и тогда мы сделались бы лицензированными сантехниками. Как правило, вся эта процедура отнимала восемь-десять лет. Мы не собирались через нее проходить. И Сэнди тоже не собирался.

Как-то раз Сэнди увидел, что мы несем арматуру, и окликнул: «Эй, ребята, вы кто, сантехники?» «Ну да, сантехники», — ответили мы, немножко слукавив. «У меня тут сантехническая фирма. Хотите подработать?»

И мы устроились работать к Сэнди. Я проработал у него примерно три года, и именно там научился обращаться со свинцом и тому подобными материалами. Впоследствии эти навыки пригодились мне, когда я пошел работать к Ричарду Серре.

Сэнди научил нас плавить свинец и устанавливать свинцо-вые отводы. Свинцовый отвод — это труба, согнутая под прямым углом. Нижняя часть свинцового отвода шла горизонтально под полом и соединялась с чугунной трубой диаметром четыре дюйма. Там, где четырехдюймовая труба надевалась на свинцовый отвод, был небольшой раструб, и в этот раструб надо было затолкать, пользуясь молотком и клином, побольше пакли — это такой волоконный материал, которым в старые времена заделывали швы в бортах деревянных кораблей. Тут тебе требовалась «змейка» — асбестовый шнур, которым надо обвернуть свинцовый отвод в месте, где он вставляется в чугунный раструб.

Если ты все правильно сделал, над асбестовой змейкой останется небольшое отверстие; а теперь бери черпак, окунай его в котел с расплавленным свинцом, который ты заранее поставил рядом, на маленькой пропановой горелке, и заливай свинец в отверстие. Свинец заполнит полости, а змейка не даст свинцу вытечь из раструба. Нальешь достаточно свинца, сделай передышку: пусть остынет. Потом снимаешь змейку, берешь молоток и небольшой клин, утрамбовываешь свинец со всех сторон. Всю эту операцию надо проделать три раза, и тогда труба окажется в сплошном свинцовом ошейнике, и ее соединение с отводом будет совершенно герметичным.

Следующий этап — подсоединить верхнюю часть свинцового отвода, вертикальную, к металлическому фланцу, к которому позднее будет прикреплено болтами основание унитаза. Для этого нужно подрезать свинцовый отвод сверху и расплющить его, «надевая» на фланец. Как я обнаружил, тут для прочности соединения требовалось нанести на фланец тонкий ровный слой расплавленного свинца.

Для нанесения свинца традиционно использовался пакет из оберточной бумаги — исключительно потому, что в 50–60-е годы сантехники приносили с собой обед именно в бумажных пакетах. Приходили на работу и тут же съедали обед — прямо в полдевятого утра. Потому что им требовался пустой бумажный пакет для свинца. Наносить свинец нужно было именно так, бумажным пакетом: иначе тебя сочли бы полным салагой и даже самозванцем.

Короче, берешь бумагу, обмакиваешь в свинец. Свинец горячий, действовать надо проворно. Обмазываешь свинцом край фланца, ждешь, пока остынет, а потом надеваешь восковое уплотнительное кольцо, которое изолирует фланец от основания унитаза. Мы всегда наносили свинец голыми руками, перчаток не надевали — ни асбестовых, ни любых других. Возможно, такие перчатки продавались в магазинах, но я никогда не видел, чтобы их кто-то надевал; наши руки не защищало ничего, кроме бумажного пакета. Поначалу Сэнди отправлял с нами опытного сантехника, чтоб он научил нас наносить свинец, но, после того как мы установили под его руководством несколько унитазов, мы и сами справлялись.

Поскольку у нас с Джином было много знакомых художников, работали мы преимущественно в Сохо. Один пожелал иметь большую, если не сказать великанскую, душевую кабину целиком из свинца. Работа была трудная, но мы соорудили кабину, соединяя свинцовые детали тем же самым расплавленным свинцом. Мы подключали трубы к огромным цистернам для воды на крышах. Но по большей части мы занимались установкой раковин или водонагревателей. Оказалось, кухни — дело плевое: мы выгораживали в лофте кухню, ставили перегородки, подводили воду от стояков, а канализационные трубы подводили к магистральным трубам четырехдюймового диаметра. Дней шесть-восемь — и кухня готова. В те времена очень многие мои заказчики знали, что я музыкант, но никто не думал, что в моих занятиях сантехникой есть что-то зазорное. Так я добывал деньги разными приработками еще двенадцать лет, и лишь когда мне исполнился сорок один год, музыка начала приносить мне деньги. Мысль устроиться куда-то в университет или в консерваторию меня никогда не посещала. Преподавательская работа мне совершенно не подходила: пришлось бы тратить на нее время и, вероятно, перебраться в какое-то куда менее интересное место, чем Нью-Йорк. Разумеется, никто мне и не предлагал такие вакансии; а когда со мной все-таки завели разговор о трудоустройстве — просто разговор, без конкретных предложений — мне было уже семьдесят два, я сразу отказался.

Весной 1968 года Джоанн забеременела, и мы с ней стали ходить на занятия по методике Ламаза. Джоанн решила, что для первого раза нужно получить опыт естественных родов, но не была готова рожать дома, так что мы несколько месяцев обучались правильно дышать по методике Ламаза. Предполагалось, что при родах по Ламазу роженице не потребуются обезболивающие препараты и никакая «химия» не попадет в кровь младенца.

В октябре, незадолго до ожидаемого срока родов, у Джоанн начались схватки. Нам велели подождать, пока промежутки между схватками не сократятся до двух часов, и ждать пришлось немало. Схватка, снова схватка, а потом затишье, часа на четыре-пять. Так прошло несколько суток, но мы понимали, что роды скоро начнутся.

В те времена лишь в редких больницах мужья допускались в родильную палату, но мы заранее навели справки и нашли больницу, где это разрешалось. Когда схватки стали регулярными и достаточно участились, мы отправились в больницу. Это было вечером. Мне пришлось пройти дезинфекцию, надеть шапочку, медицинский халат и прочую амуницию. Я стоял рядом с Джоанн, и мы вместе начали делать дыхательные упражнения. Схватки происходили с интервалом в десять минут, но затем процесс замедлился. Вначале мы отказывались от обезболивания, но спустя несколько часов стало ясно, что роды затягиваются, и обезболивание все-таки сделали. Рано утром родился ребенок, девочка с густыми волосами. Дня через два Джоанн с ребенком выписали.

В один из этих дней прихожу в палату утром, а Джоанн говорит: «Я нашла имя». Она как раз читала Шекспира и выбрала имя «Джулиэт» — Джульетта. Мы отвезли малышку Джулиэт домой, на Западную 23-ю улицу.

Джулиэт стала «первенцем» в труппе «Мабу Майнс». Само собой, в театре ее рождение вызвало большой ажиотаж. Вскоре у Ли и Рут родилась Клоув, и года через два, отправившись на первые гастроли, мы взяли с собой обеих девочек, причем у нас не было денег на гостиницу, и останавливались мы в частных домах. Все прошло наилучшим образом, поскольку те, кто был готов пригласить на гастроли театр вроде нашего, столь же гостеприимно приглашали нас пожить у себя. В 1976-м, когда мы гастролировали по Европе с «Эйнштейном на пляже», мы с Джоан взяли с собой обоих наших детей — Джулиэт и Зака.

Спустя три года, в 1971-м, когда на свет появился Зак, присутствие отцов в родовой палате стало обычным явлением. На сей раз мы не занимались по ламазовской методике: Джоанн усомнилась в ее полезности. Да было и попросту недосуг. Я был занят работой по горло, Джоанн разрывалась между театром и трудом уборщицы. Если Джоанн была занята на репетиции, я делал уборку вместо нее. Платили неплохо — долларов тридцать пять — сорок за одну квартиру, а если прибраться в двух квартирах в день, наберется долларов восемьдесят «живыми деньгами». Вроде негусто, но запросы у нас были небольшие. Кварта молока стоила тридцать центов, пачка сигарет — столько же.

Мы заранее знали, что наш второй ребенок — мальчик, и назвали его Вольф Закари Гласс. Вольф — в честь моего дяди Вилли Гулина, того самого дядюшки, который оплатил мою поездку в Париж, когда мне было семнадцать, а позднее, когда я учился в Джульярде, присылал мне немножко денег. Вольф — его имя на идише, а Вилли — англизированный вариант.

Вторые роды — появление на свет Зака— проходили несколько не так, как процесс рождения Джулиэт, но в любом случае это было нечто экстраординарное. Начало и конец жизни — два грандиозных перехода. Ничего грандиознее не существует. В те времена я мало что знал о том, как заканчиваются человеческие жизни, но о началах узнал одновременно с моими детьми.

«Ансамбль Филипа Гласса» — под этим именем он позднее стал известен — начал формироваться, поскольку мне хотелось найти людей, вместе с которыми я мог бы играть свою музыку. Вдохновил меня, бесспорно, Рави Шанкар: лучший из лучших композиторов-исполнителей. Вернувшись в Нью-Йорк, я для начала позвонил друзьям по Джульярду, сперва Артуру Мэрфи, а затем Стиву Райху. Оба были композиторами. Артур начинал с додекафонии и джаза, а Стив, насколько я знал по его недавним концертам, «фазировал» одинаковые музыкальные фразы, накладывая их одну на другую, и получал необычайную и красивую музыку. Вначале он работал с магнитофонами: проигрывал одну и ту же музыку на двух разных магнитофонах. Поскольку магнитофоны воспроизводили музыку на разных скоростях, каждый магнитофон «дрейфовал» в свою сторону, и Стив собственными ушами услышал, как возникают новые музыкальные структуры. Большинство людей этого бы просто не заметило, но Стив понял: происходит нечто новое. Развив эту идею, он разработал фундамент своих ранних произведений. Занимался фазировкой для фортепиано и для язычковых инструментов. Съездил в Африку, после возвращения начал работать с барабанами. Так он овладел полным инструментарием, чтобы написать целый корпус оригинальных произведений.

В группу пришел и Джон Гибсон, приятель Стива. Итак, теперь у меня был саксофонист Джон и три пианиста — Артур, Стив и я. Почти сразу же к нам присоединился еще один саксофонист, Дикки Лендри, приехавший из Сесилии, штат Луизиана. Спустя год ансамбль обогатился талантами Джоан Ла Барбары, вокалистки с красивейшим голосом. С юга приехал еще один луизианский каджун[43] — Ричард Пек, приятель Дикки. Он стал третьим саксофонистом и проработал в нашем ансамбле последующие сорок лет. Майкл Рисмен, который в 1974-м пришел к нам работать, а в 1976-м стал музыкальным директором ансамбля, отвечал за репетиции, прослушивания новых музыкантов, а в последние годы за аранжировку музыки, взятой из других моих произведений. В последующие годы к «Ансамблю» присоединились такие ценные участники, как певицы Айрис Хиски и Дора Оренштайн, играющие на клавишных инструментах Мик Росси, Мартин Голдрэй и Элинор Сандрески, духовики Эндрю Стерман, Джек Крипл и Дэвид Кроуэлл, а также Лиза Билава (вокал, клавишные). Лиза расширила роль «лидер-вокалистки» в ансамбле — готовила хоровые произведения для постановки «Эйнштейна на пляже» в 2012 году, которую продюсировала «Помигрэнит артс» Линды Брумбах (кстати, именно эта компания много лет отвечает за организацию наших живых концертов и ряд новых постановок). Все музыканты нашего ансамбля — полноценные композиторы. Дэн Драйден, который последние тридцать лет занимается микшированием звука на наших живых концертах, сделался архивистом, хранителем многочисленных концертных и студийных записей ансамбля. Стив Эрб занимался микшированием.

Ансамбль начал репетировать раз в неделю по вечерам. Репетиционной нам служил верхний этаж здания на 23-й улице. Я сформулировал незамысловатое правило: ансамбль сосредоточится на музыке, которую пишу я. Я был готов исполнять музыку моих товарищей в их собственных ансамблях, но всякий раз, когда они приходили ко мне, мы играли исключительно мою музыку. Для тех времен это была совершенно радикальная идея. Обычно три или четыре композитора собирались и создавали группу композиторов, и всякий раз, когда они давали концерт, в программе присутствовали вещи всех участников группы. Я же полагал, что это верный путь к провалу. Программы таких концертов всегда были однообразными, за ними всегда стояли какие-то тайные закулисные цели. Мне было неинтересно тратить свое время на подобные затеи.

Вскоре я осознал, что должен немедленно решить одну музыкальную проблему: как лаконично записывать нотами довольно длинные произведения, чтобы переворачивать страницы как можно реже? Пока я играл один, эта проблема не возникала. Но для ансамбля из четырех или пяти человек мне потребовалась более лаконичная система нотирования.

Я нашел выход — изобрел передовую аддитивную систему. Допустим, длина моей фразы — пять нот, тогда я могу поставить около нее множитель — например «×5». Всякий раз, когда фраза изменялась в результате прибавления или вычитания одной ноты, я, если требовалось, менял множитель. Эта уловка с нотированием помогла сократить объем нот: вместо шестидесяти страниц мы обходились пятью-шестью. Это был колоссальный прорыв.

Следующие две вещи — Two pages («Две страницы») и 1+1 — стали стержнем при разработке репертуара для вновь созданного ансамбля. 1+1 представляла собой математическое выражение идеи поступательных изменений посредством прибавления и вычитания, а «Две страницы» — это двадцатиминутная вещь, где мелодическая линия, теряя первоначальную форму, то ужимается, то растягивается посредством вычитания нот из изначальной темы и их прибавления к теме; так предопределяется форма музыкального произведения в целом. Это первая вещь с нотированием по системе множителей, потому она и получила название «Две страницы».

Я делал два дела сразу: синтезировал новые музыкальные идеи, но при этом, если подходил к ним аналитически, мне удавалось извлечь из этого синтеза некий процесс, который я мог описать. Я всегда начинал с синтеза, а за анализ брался уже после завершения работы. Этот метод порожден опытом выступлений вживую, интуицией, а также физическими ощущениями от исполнения музыки. Отныне я сделался исполнителем, и эта деятельность автоматически привела меня к новым идеям, касавшимся структур и процессов.

Итак, у нас были три клавишных инструмента и два саксофона, вскоре появилась вокалистка; нам потребовалась аудиосистема, к которой мы все могли бы подключиться. Первая четырехканальная аудиосистема ансамбля состояла из двух двенадцатидюймовых колонок «University» и двух усилителей «Dynakit», которые я собственноручно собрал по инструкциям из фабричных наборов. Чтобы подключить необходимые нам восемь каналов к четырехканальной аппаратуре, мы использовали коннекторы типа «Y». По объявлениям в газете «Бай-Лайнз» (аналог нынешнего сайта «Крейглист») я нашел три электрооргана «Farfisa» по двести долларов за штуку. Раздобыть такие клавишные из вторых рук было несложно. Обычно они появлялись на рынке спустя несколько недель после Рождества. Я непременно обнаруживал их в одном полуподвале в Квинсе, обитом сосновой вагонкой. Таким образом, за неполную тысячу долларов я обзавелся полным набором аппаратуры. Деньги пришлось копить, но аудиосистема была мне абсолютно необходима. Просто пришлось набрать больше заказов на грузоперевозки или сантехнические работы. Добыть их было не очень сложно.

Недоставало только настоящего звукорежиссера. Скоро он объявился, но на первых концертах, где исполнялись такие вещи, как «Музыка в квинтах», «Музыка в противоположном движении» и «Музыка в сходном движении», мы решали вопрос с очаровательным простодушием — разрешали музыкантам ансамбля просто вставать со своих мест во время концерта и собственноручно перенастраивать баланс. Поскольку у нас не было личных колонок-мониторов, не проходило и нескольких минут, как другой музыкант вставал и микшировал звук заново. Еще несколько таких концертов, и в ансамбле разразилась бы гражданская война. Но обошлось: один друг прислал молодого парня по имени Курт Мункачи, чтобы тот нас послушал. Он сразу понял, в чем проблема, в том числе — с моей самодельной системой. Когда я спросил, может ли он нам помочь, он ответил не без скромности: «Ну-у, наверно, смогу».

В колледже Курт изучал ботанику, но ради рок-н-ролла позабыл о научном поприще. Способности звукорежиссера, познания в электронике, превосходный слух любителя рок-н-ролла — таков был его вклад в наш ансамбль. Курт живо интересовался электроникой и звуком, его трудовая карьера началась в месте под названием «Гитарная лаборатория»[44], однажды он выполнял там заказ самого Джона Леннона. Я спросил, не хочет ли Курт стать нашим звукорежиссером. В то время его музыкальные идеи быстро эволюционировали. Собственно, ему было интересно чуть ли не все, где применялось усиление звука. Поскольку звукоусиление сделалось одним из важных элементов моей музыки, для Курта это был шанс развить свои способности. Мы мало что понимали в микшировании, так что Курт придал нашим концертам налет профессионализма, которого у нас прежде не было. Я был рад максимально отдалиться от мира современной музыки, где царил безумно-диссонирующий, но чересчур учтивый стиль. Освоив технику, основанную на двух традициях сразу, на восточной и на западной, я почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы мысленно представить себе музыку, которая не нуждается в оправданиях и обоснованиях.

Сыграв в мае 1968-го концерт в «Синематеке», я сразу же начал писать три новые вещи, и к декабрю они были готовы. Это были вышеупомянутые «Музыка в квинтах», «Музыка в противоположном движении» и «Музыка в сходном движении». Каждую из них я написал за две-три недели. Чтобы более-менее освоиться с этой музыкой, ансамбль тратил три-четыре недели на репетиции. Это были радикальные произведения. В них содержалась какая-то «неряшливость» — «гранджевость», я бы сказал, — навеянная музыкальной аппаратурой, которая появилась в то время: электрическими пианино и большими, просто циклопическими колонками-«бумбоксами». Пьесы звучали громко, игрались быстро, безостановочно. «Музыка в сходном движении» — последовательность восьмых нот, которая длится около пятнадцати минут. Не дает тебе покоя. Может вызвать «приход», и некоторые действительно его испытывали. Эта музыка обязательно нуждалась в микшировании и усилении. Именно эти технологии били по эмоциям так, как мне требовалось. Слушать эту музыку — все равно что стоять на очень сильном, холодном ветру, чувствовать, как по твоей коже хлещут град, ледяной дождь и снег. Это определенно взбадривало. Эта музыка ощущалась как сила природы. Я каким-то образом набрел на эмоциональное состояние, которое можно охарактеризовать именно так. По моему замыслу, это была отнюдь не бездумная отрешенность, а нечто органичное и мощное, вдумчивое. Вслушавшись в структуру, ты мог заметить, как фразы беспрерывно видоизменяются, хотя поток музыки был постоянным и потому мог показаться неизменным. В действительности эта музыка проделывала фокус — позволяла вниманию «сгущаться» вокруг серии последовательных событий, которые делались почти незаметными, вокруг функции прослушивания музыки, казавшейся как бы неизменной, но в реальности беспрерывно менявшейся.

А что сказать о том новом измерении, которое звукоусиление внесло в музыку? Пожалуй, его лучше всего описать как простой вопрос о форме и содержании — или о поверхности и внутренней структуре так, как понимает это скульптор. Структура содержалась в ритмических фразах; поверхностью, по идее, служил звук. Такие представления о форме и содержании, о поверхности и внутренней структуре тогда широко бытовали в мире изобразительных и сценических искусств.

В третьем произведении — «Музыке в сходном движении» — я открыл для себя совершенно другой вид развития, указавший мне новое направление композиторской работы.

«Музыка в сходном движении» развивалась очень похоже на «Музыку в квинтах» и «Музыку в противоположном движении», вся разница состояла в том, что мелодическая линия, достигнув наибольшей длительности, начинала укорачиваться от фразы к фразе, пока не возвращалась к первоначальной длительности.

В этот момент могло развиться нечто новое, если разбить первоначальную фразу на фрагменты и взять ее малюсенький кусочек для строительства новой музыкальной структуры, основанной, как и прежде, на процессе прибавления.

Фактически у меня появились две системы: закрытая и открытая. «Музыка в противоположном движении» — пример закрытой системы, в которой процесс сочинения музыки доходил до точки, когда новое музыкальное развитие становилось невозможными. Это как ставить стаканы на стол: рано или поздно для новых стаканов просто не останется места. Открытая система, пример которой — «Музыка в сходном движении», — это как, заполнив один стол, пододвинуть к нему новый.

Интересно, что ни в одной из прочитанных мной книг по теории нет таких определений открытости/закрытости. Из этого я сделал вывод, что работаю с новым структурным языком. Эта новая стратегия — важный фундамент для произведений, которые я написал вскоре: Music with Changing Parts («Музыки с изменяющимися частями»[45]) и «Музыки в двенадцати частях». Более того, она стала обычной практикой в случае с аддитивной музыкой, написанной для «Эйнштейна на пляже».

Мой первый большой публичный концерт в крупном музее, где мне выделили массу времени — целый вечер, состоялся в январе 1970 года в музее Гуггенхайма. В программе были те же три произведения: «Музыка в квинтах», «Музыка в противоположном движении» и «Музыка в сходном движении». Мы исполнили их в концертном зале музея примерно на сто двадцать мест. В зале сидели почти исключительно мои друзья и, естественно, восторгались. Каждая вещь длилась почти двадцать минут, так что, исполнив произведение, мы делали перерыв. Музыка звучала через усилители, но микшировать было почти нечего, поскольку в то время я все еще писал, так сказать, «прозрачную» музыку. Благодаря взаимосвязанности произведений программа получилась удачная, и ансамбль впервые смог по-настоящему блеснуть своим отточенным исполнительским стилем.

Изобразительное искусство и музыка

После возвращения в Нью-Йорк я иногда проводил свободные вечера с Ричардом Серрой — помогал ему в мастерской. У него не было денег, чтобы платить подмастерьям, так что он ждал, пока я освобожусь после своих приработков, и я на досуге его выручал: ему часто требовались лишние рабочие руки.

И вот однажды зимой 1968/1969 года, когда после концерта в «Синематеке» прошло уже некоторое время, мне позвонил Ричард. Лео Кастелли, в то время «вербовавший» для своей галереи целое поколение многообещающих художников, начал выплачивать Ричарду стипендию, предложил ему свое складское помещение на Верхнем Манхэттене для персональной выставки. Ричард был уже известен напольными арт-объектами, использовал неоновые лампы, резину и любые интересные материалы, которые валялись на улицах Нижнего Манхэттена. Художественный мир и критики возлагали на него большие надежды, с интересом ждали, куда он двинется дальше.

Ричард попросил меня стать его подмастерьем и помочь с подготовкой к выставке. Мне всегда нравилось работать в студии Ричарда, но в то время я получал неплохие деньги в фирме Сэнди Рейнголда в Сохо. Помню, я сказал: «Я бы с удовольствием, но сейчас я работаю у сантехника и получаю двести долларов в неделю».

Ричард ответил, что деньги — не проблема, но приступать надо немедленно. Меня это вполне устраивало; я пришел к Ричарду на следующий день и проработал с ним на полную ставку почти три года. Работа мне нравилась, и к тому же я мог без отрыва от нее сочинять для ансамбля и сотрудничать с «Мабу Майнс». График у Ричарда был гибкий, и я по-прежнему мог гастролировать с ансамблем, выступать в Нью-Йорке и окрестностях, едва подворачивалась возможность.

Первым крупным начинанием стала подготовка выставки на складе Кастелли. Это заняло несколько месяцев. На выставке было выделено много места для ранних работ Ричарда из серии «Подпорки», которые пока не были изготовлены. А еще были несколько вещей из вальцованного свинца и как минимум одна свободно стоящая скульптура, «Карточный домик». Это были совершенно новые произведения, их пока мало кто видел. Я рассудил, в меру своего понимания, что в творчестве Ричарда были два элемента, которые следовало свести воедино, — материалы и производственный процесс. Дотоле я никогда не учился скульптуре и вообще изобразительному искусству — разве что иногда проводил вместе с Ричардом вечера в его мастерской. Однако для непрофессионала я неплохо разбирался в современном искусстве и вскоре начал понимать, чтó делает Ричард. А он, кстати, с самого начала очень серьезно взялся за мое художественное образование. Он сразу понял: чтобы я мог ему помочь, со мной нужно разговаривать, а я должен понимать смысл его слов. Чуть ли не с первого дня он давал мне книги, мы часто ходили в музеи и галереи, иногда проводили там целый день. Собственно, я никогда заранее не знал, чем мы в тот или иной день займемся: устоявшийся распорядок был у нас только по утрам, а в остальном дни отличались друг от друга.

Свой день мы начинали с завтрака и кофе в кафетерии в районе Трайбека — на Западном Бродвее чуть севернее Чемберс-стрит. Большинство непосвященных даже не подозревает о том, что художники ведут весьма размеренную жизнь: рано встают и весь день работают. Завсегдатаями этого кафетерия в районе, изобиловавшем лофтами художников, были многие наши друзья: Сьюзен Ротенберг, Ричард Нонес, Чак Клоуз, Кит Сонньер и Джоэл Шапиро (привожу лишь первые имена, которые вспомнились мне навскидку) — молодые люди, которые стремительно обрели большой успех и в одночасье оказались в авангарде нового художественного течения, делавшего упор на работе с материалами и производственным процессом.

Эти завтраки не были неспешными посиделками в дружеском кругу. Все скоро вскакивали и разбегались по своим делам. Мы с Ричардом по утрам выбирали из трех вариантов. Либо шли искать материалы для работы (находили на улице или покупали на разнообразных складах), либо сразу же отправлялись работать в его мастерскую, которая была совсем рядом — на Вашингтон-стрит, либо проводили весь день в музеях или галереях (вариант не самый частый). Во многих случаях вылазки в музеи и галереи устраивались, чтобы просветить меня, но Ричард и сам явно получал удовольствие. Он был прирожденным учителем, знал и досконально понимал историю и практику искусства. Ричард любит все обсуждать и анализировать, причем как логично, так и интуитивно. Это часть его диалектического метода, всегда есть шанс, что он заведет речь о чем-то новом, о чем-то неожиданном. Он наделен тонко развитым чувством истории, острым нюхом на качественные и новаторские работы в изобразительном искусстве, отчетливо сознает, как труден процесс постижения, в каком непростом мире мы живем.

Как-то за совместной работой я сказал Ричарду:

— А знаешь, Ричард, я страшно жалею, что не умею рисовать. Я не могу нарисовать даже дерево.

— С этим я могу тебе помочь.

— Серьезно? А как?

— Научу тебя видеть, и ты научишься рисовать.

Его предложение меня ошарашило. И тут же родилась мысль: чтобы рисовать, главное — видеть, чтобы танцевать — двигаться, чтобы писать прозу и особенно стихи — говорить, а чтобы писать музыку — слышать. Она потянула за собой другую мысль: главное в музыкальном образовании — бесспорно, научить слушать, поднять это умение на новый уровень, чтобы оно не сводилось к обыденному акту прослушивания. Именно в этом мадемуазель Буланже и мадемуазель Дьедонне видели суть преподавательской работы.

Я так никогда и не начал учиться у Ричарда тому, «как видеть», и потому так и не научился рисовать. Мы вечно были заняты — старались «увидеть» произведения Ричарда, и этому-то я прекрасно научился. Собственно, способность «видеть» в творческом смысле — так, как видит мир живописец или скульптор, — всегда была мне недоступна. Однако моя позднейшая работа в оперном театре, где задействованы текст, движение, зрительный ряд и музыка, потребовала от меня активного взаимодействия с «умеющими видеть» и принесла мне огромное удовлетворение.

Однажды Ричард сказал:

— Кстати, Чак фотографирует людей и пишет портреты. Я толком не знаю, в чем это состоит, но он хочет пофотографировать. Ты ему разрешишь тебя сфотографировать?

С Чаком Клоузом я познакомился в Париже, когда он ехал в Вену по Фулбрайтовской стипендии; теперь же мастерские Чака и Ричарда находились в соседних домах.

— Конечно, — сказал я.

Мы пошли к Чаку и обнаружили, что у него нет никакой сложной аппаратуры. Только фотоаппарат и стул, на который полагалось сесть, — все равно что сниматься на паспорт. Возможно, Чак нажал на спуск несколько раз, но я позировал ему меньше минуты, раз — и готово.

Чак делал нечто абсолютно радикальное: создавал портреты, в которых процесс написания был важнее модели. Он только приступил к этой работе, и со временем его концепция сделалась более изощренной и досконально продуманной, но в тот момент Чак сказал мне следующее: «Понимаешь, в прошлом портреты оплачивались заказчиками. Это были знаменитейшие люди, вот они и заказывали изобразить себя. Не было других способов обзавестись своим портретом. Заказчики непременно были весьма известными людьми. Герцоги, короли, королевы и так далее. А я фотографирую людей, которые совершенно безвестны».

По иронии судьбы, почти все, кого Чак сфотографировал в тот день, стали знаменитостями, и впоследствии мы над этим шутили. Чак учился в Йеле, как и многие другие прекрасные художники, в том числе Брайс Марден и Ричард Серра. Все они одновременно учились в Йеле, и все они, кстати сказать, приобрели известность. Мой портрет, написанный Чаком, позднее был куплен музеем Уитни. Когда моей дочери Джулиэт было лет семь-восемь, их в школе повели на экскурсию в музей Уитни, и она, увидев на стене мой портрет, сказала кому-то: «Это мой папа». «Рассказывай!» — прозвучало в ответ. Но это действительно был ее папа.

Эти портреты были абсолютно своеобразными работами, Чак очень скоро принялся переделывать изображения: иногда, основываясь на фотоснимке, формировал портрет из точек, отпечатков пальцев или даже комочков серой и белой бумаги. Он придумал остроумные способы репродуцирования моего портрета в самых разных вариантах — в форме литографий и прочих гравюр, и вообще всего, что только приходило ему в голову. На основе одного-единственного кадра создал более ста разных произведений. Как-то он сказал мне, что на снимке ему понравились мои волосы. Волосы у меня курчавые, и мне всегда было трудно их отращивать: они непременно росли вверх, вместо того чтобы спадать вниз. Мне никогда не удавалось отрастить шевелюру до плеч — максимум до подбородка, а затем волосы начинали заворачиваться и расти кверху. Копна волос у меня была не такая объемистая, как прическа «афро», но все равно непокорная, бушующий океан. Это заметно на картинах Чака, и, похоже, Чак увлеченно решал связанную с моей шевелюрой техническую проблему.

Работа с Ричардом дала мне уникальный опыт. Полагаю, что и я тоже принес Ричарду пользу. Ни живописец, ни скульптор, я был, что называется, «над схваткой». Я ничуть не завидовал Ричарду, не досадовал на его успех, не мнил себя «соавтором» его работ. Мне нравились его одаренность, острый глаз и мастерство. Своим собственным творчеством я занимался в другой сфере, которая ничуть не соприкасалась со сферой скульптуры, и потому с готовностью помогал Ричарду, участвовал в его работе и извлекал неподдельное наслаждение от пребывания в его студии.

Вот занятный, но совершенно не удивительный факт: развитие моего собственного музыкального языка, как минимум в концептуальном плане (что далеко не мелочь!), напоминало творческое развитие Ричарда. Впрочем, могло ли быть иначе? В творчестве Ричарда соединились два элемента — материалы и производственный процесс. Ту же проблему решал я, когда она возникала в моем музыкальном творчестве. Мои сочинения 1967–1976 годов, несомненно, касались тех же фундаментальных вопросов — как работать с материалами и с процессом.

И это еще не все. Я также вдохновлялся двумя художниками, чье творчество мы с Ричардом знали прекрасно. Вот мое личное видение картин Джаспера Джонса из серии «Флаг»: картина с флагом и сам флаг идентичны; я воспринимал эти картины именно так и никак иначе. Мысленно объединяя форму (флаг) и содержание (живописное изображение флага), я видел их в конкретный момент восприятия по отдельности и в единстве. Это похоже на серии картин Джонса с цифрами и мишенями. Но живописные изображения флагов (в том числе поразительный тройной флаг) воздействуют на зрителя сильнее, поскольку сам флаг — культовый зрительный образ с собственным «эмоциональным багажом» — в большей мере нагружен смыслами. Стоит тебе осознать (или «увидеть») идентичность формы и содержания, эмоциональный багаж почти сразу же улетучивается.

Насколько я понимаю, в творчестве Роберта Раушенберга была похожая рабочая концепция, но он находил кардинально иное решение. Общеизвестно, что в бытность молодыми художниками Джаспер и Боб были близко знакомы и постоянно обсуждали работы друг друга. Так продолжалось много лет, пока в 1957-м (за десять лет до того, как я начал хоть смутно понимать, к чему они стремятся) Кастелли не взял их обоих в свою галерею. По моим ощущениям, Боб бился над той же проблемой (формы и содержания), но решал ее, наверно, еще более радикальным способом. Боб словно бы переосмыслял вопрос «что такое живопись», проверяя, сколько всего сумеет запихнуть в свое произведение, прежде чем оно перестанет быть произведением живописи. Дверь? Электрическую лампочку? Козла, опоясанного автопокрышкой? Сколько бы Боб ни усердствовал, публика, критики и даже художники далеко не сразу отнеслись к его работам всерьез. И если Джаспер, используя визуальный ряд и холсты, старался нащупать границы живописи изнутри, то Боб делал все наоборот — тащил на картины всякую всячину из внешнего мира. Две абсолютно разные стратегии, но мне казалось, что Джаспер и Боб воюют с одной и той же проблемой. Для меня, музыканта, который только-только сделал первый шаг к своим открытиям, эти два художника сыграли колоссальную роль. Если же добавить к этой формуле творчество Джона Кейджа и Мерса Каннингема, все обретало смысл и воспаряло ввысь.

В выставку Ричарда на складе Кастелли я внес небольшой, но в конечном итоге важный вклад. «Может, попробуешь свинец?» — сказал я ему, когда он искал материалы для работы.

Проводить водопровод и канализацию на английском — «to plumb», а «plumbum» на латыни значит «свинец». Долгое время cвинец играл большую роль в истории водопровода и канализации, а теперь вошел в историю скульптуры. Я повел Ричарда на склад свинца близ пересечения Восьмой авеню с 18-й улицей, куда часто отправлял меня за материалом Сэнди Рейнголд. Факт тот, что я просто показал Ричарду, где купить свинец, — вот и весь мой вклад. Ричард увидел множество рулонов свинца, а также различные приспособления и оборудование для резки и плавления. Он испытал колоссальный восторг, возликовал, не мог дождаться, когда заполучит свинец. Не сходя с места, заказал несколько сот фунтов и плавильное оборудование с доставкой в мастерскую.

— Возьму немножко вот этого, и еще вот этого, и еще вот этого, — говорил он.

Заказ был крупный, но совершенно непримечательный. Ричард походил на строительного подрядчика или прораба: сильный, мускулистый, глаза ясные. Работникам склада он не говорил, зачем ему свинец, а они никаких странностей не заметили. Может, мы из строительной компании: ничего особенного в закупке таких объемов свинца не было.

Свинец привезли на следующий день. К счастью, в доме был лифт, хоть и очень медлительный, и нам удалось все дотащить до мастерской. Я по-быстрому показал Ричарду, как резать и гнуть свинец, как сваривать свинцовые детали, как установить небольшой котел для плавки свинца. После этого урока Ричард взялся за дело сам. Многие работы (раскатывание и резка) было удобнее делать в четыре руки, так что я продолжал играть важную роль в процессе. Почти сразу же Ричард принялся выплескивать горячий свинец так, чтобы он срикошетил от бетонной стены или от угла. Я вносил важный вклад в создание этих «художественных брызг» — следил, чтобы свинец оставался жидким и не иссякал, пока Ричард выплескивал его как полагается. Над этими работами он трудился особенно увлеченно, и мне это тоже было в кайф. На протяжении следующего года я сопровождал Ричарда — и держал наготове расплавленный свинец — всякий раз, когда он выставлял где-то свои произведения из серии «Брызги».

В период нашего сотрудничества Ричард получил приглашение участвовать в двух коллективных выставках в Европе, которые должны были открыться весной 1969 года: первая в Стеделейкмюсеуме в Амстердаме, вторая в Кунстхалле в Берне; между ними была втиснута персональная выставка Ричарда в Кёльне, в галерее Рольфа Рике. Все эти выставки надо было смонтировать за две недели, и Ричард позвал меня с собой, чтобы я помог готовить свинец для брызг на фасаде музея Стеделейк, а также разместить работы из серии «Подпорки» на всех трех площадках. Меня тревожило, что придется надолго разлучиться с домом, семьей и музыкой, и я спросил у Ричарда, можно ли мне заодно дать несколько концертов. Идея программы у меня уже была: фильм Майкла Сноу «Длина волны», затем Come Out («Выходи») — магнитофонная пьеса Стива Райха, а в финале — сольное исполнение моих собственных «Двух страниц». Ричард был рад помочь мне и вызвался организовать концерты на тех же площадках, где выставлялся. Так я впервые дал в Европе концерты, где исполнялась моя новая музыка.

И для меня, и для Ричарда турне прошло очень успешно. Свинцовые брызги и «Подпорки» произвели большое впечатление на художников и публику. Если вести отсчет от сегодняшнего дня, это были ранние вещи Ричарда, воистину дерзкие. А я тогда впервые оказался в кругу новых европейских художников и музыкантов, многие из которых были гораздо старше меня и пользовались большой известностью как поколение наших старших братьев. Я познакомился с Йозефом Бойсом из Германии и с Марио Мерцем из Италии. Бойс, обосновавшийся в Дюссельдорфе, к тому времени стал масштабной культовой фигурой в художественном мире Европы и приобретал известность в Штатах. Мы с Ричардом делали огромную работу из брызг на фасаде музея, но внутрь тоже заходили, смотрели, как Бойс создает свою инсталляцию. Я был совершенно очарован им и его творчеством, где процесс создания работы и был искусством, а материалы для работы — темой работы. Бойс выделялся из толпы уже своей одеждой, которая служила ему «костюмом для работы»: брюки с подтяжками, расстегнутая у ворота спецовка, рабочие ботинки и шляпа (собственно, он всегда ходил в этом костюме, напоминая шарж на самого себя). Когда работа из брызг на фасаде была закончена, нам с Ричардом предоставили зал для монтажа других экспонатов. Однажды Бойс уселся напротив нас на полу, прислонившись к стене, и долго наблюдал, что мы делаем. Пока мы работали, он не проронил ни слова, но позднее, собравшись уходить, подошел и пожал нам руки. Не помню, был ли он на следующий день на моем концерте, но он был добрейший человек, держался учтиво, славился самоотверженным и непосредственным подходом к творчеству. Его работы были абсолютно радикальными. Иногда даже трудно было понять, из чего они сделаны. В тот период он использовал гигантские пласты маргарина: они лежали на полу и постепенно таяли. Мы с Ричардом знали его работы по книгам и подивились, что Бойс пришел и уделил столько времени наблюдению за нами. Но очень скоро до меня (и до Ричарда) дошло, что Ричард принес в Европу нечто новое, невиданное. Несомненно, к Ричарду и его творчеству там отнеслись очень уважительно.

В следующем десятилетии — в 70-х — я часто участвовал в музейных выставках, где собирались художники (а вскоре — и перформансисты) со всего мира. В 1974-м на «Проекте 74» — крупном фестивале в Кельне — я познакомился с легендарным андерграундным кинорежиссером и перформансистом Джеком Смитом и в первый и единственный раз посмотрел одно из его грандиозных слайд-шоу, которое сопровождалось гавайской музыкой: Смит ее обожал. Позднее, в Нью-Йорке, я видел несколько менее грандиозных работ Смита, но их показывали слишком редко.

Концерты, организованные для меня Ричардом, в общем и целом были приняты с горячим энтузиазмом, хотя иногда они вызывали столь же горячее неприятие, и порой на этой почве возникали совершенно дикие столкновения. На концерте в музее Стеделейк, во время показа «Длины волны», публика свистела и устраивала «кошачьи концерты». Этот сорокаминутный фильм был снят одним кадром, через окно: камера, зуммируя, наезжала на фотографию, висящую на стене, а в финале показывала одну из крохотных деталей этого фото. «Выходи» Стива Райха — одно из его ранних произведений: красивая экстраполяция вокальной фразы, которая была записана несколько раз и наложена на эту же фразу в противофазе. Публика реагировала весьма одобрительно, но хулители, которые пытались сорвать выступление, лишить аудиторию шанса увидеть и услышать эти вещи, едва не добились своего. Когда я начал исполнять «Две страницы», у ненавистников нашей музыки, очевидно, иссякло терпение. Не успел я дойти и до половины, как заметил, что на сцене я больше не один. В следующий момент некто подошел к синтезатору и начал бренчать по клавишам. А я, не раздумывая, чисто инстинктивно двинул ему в челюсть. Он пошатнулся и упал со сцены. Половина зрителей аплодировали, а остальные… кто свистел, кто смеялся. Я без заминки начал играть снова. Через пять-шесть секунд снова поймал драйв. Мой обидчик не вернулся, и я смог доиграть. Кстати, Ричард все это время просидел в первом ряду. После концерта, слегка обидевшись, я спросил: «Как ты позволил этому козлу забраться на сцену?» «По-моему, ты неплохо справился», — засмеялся он.

Это был первый — но не последний — случай, когда кто-то активно пытался сорвать концерт. Такие выходки негодующих слушателей происходили много лет подряд. Я до сих пор не совсем понимаю, что их, собственно, так возмущало. Возможно, мой саунд не походил на то, как должна была звучать новая музыка в их понимании. Подозреваю: им казалось, что я их разыгрываю, пытаюсь насмехаться. Какое нелепое предположение: стал бы я ехать в такую даль — в Европу, чтобы посмеяться над какими-то дремучими людьми, ничего не знающими о world music или даже о новой музыке? Они не общались с Рави Шанкаром, не бывали в Индии, не прошли того пути, который проделал я, впуская в свое сознание музыку с самым разным звучанием. Невежды, и точка. Правда, хотя Амстердам был первым пунктом нашего маршрута, в том турне больше ничего подобного не случалось. Так начались мои гастроли по Европе, причем благодаря Ричарду я сразу же, как и в Нью-Йорке, вошел в местные художественные круги.

Одна из последних недель моей работы с Ричардом оказалась самой запоминающейся. Джаспер Джонс пригласил Ричарда установить одну из его работ из серии «Брызги» в своем доме — здании бывшего банка на углу Хьюстон-стрит и Эссекс-стрит. Мы с Ричардом трудились там дней семь. Помню, я зачем-то пошел в подвал и, заглянув в бывшее хранилище банка, обнаружил массу картин Джаспера, причем одна из его знаменитых работ из серии «Цифры» все еще стояла на мольберте.

Я знал, что она написана несколько лет назад, и спросил у Джаспера:

— Вы все еще работаете над серией картин с цифрами?

— Да-да, я над ними все еще работаю, — ответил он.

Картина, которую я увидел, была начата, наверно, лет семь-восемь назад, но он все еще клал мазки. Я был потрясен: какой упорный труд!

В то время у Джаспера гостил Джон Кейдж, и Джаспер каждый день заказывал для нас ланч из ресторана. Примерно на час мы все прекращали работу — Джаспер, Джон, Ричард и я — и собирались за столом. Отличная была компания.

В конце 1971 года, благодаря череде благоприятных для нас событий, моему ансамблю удалось впервые сделать студийную запись. Получилось это так. Два известных джазовых композитора — Карла Блей и Майк Мэнтлер — записывали в Мартинсон-холле на верхнем этаже Публичного театра свою новую вещь Escalator over the Hill («Эскалатор через холм»). Они пользовались мобильной студией, которая размещалась в фургоне Стива Гефардта и Боба Фрайза, работавших под лейблом «Баттерфлай рекординг студио». Я подружился с Карлой и Майком, поскольку все мы были активно работающими нью-йоркскими композиторами, и они предложили мне бесплатно попользоваться их техникой два дня — на выходных, когда они сами не работали. Я решил записать «Музыку с изменяющимися частями», которую создал в 1970-м, — длинное, чуть ли не на целый вечер произведение, которое мы исполняли в Германии, Лондоне и Нью-Йорке на протяжении почти всего 1970 года и в 1971-м.

В то время у меня был обычай регистрировать авторские права по шесть штук кряду: ты мог послать в соответствующее учреждение заполненный бланк по почте, вписав в него шесть произведений, а сбор заплатить как за одно. Позднее музыковеды находили документы, которые якобы свидетельствуют, что некая вещь написана позднее, чем утверждаю я; но все было не так — просто, чтобы сэкономить шесть долларов, я регистрировал авторские права не сразу. Некто опубликовал в книге сведения об авторских правах на одно из моих произведений, дабы доказать, что оно написано позднее, чем считается. Он думал, что я нарочно пометил произведение более ранней датой, но в действительности я просто тянул с регистрацией авторских прав: руки не доходили. Вдобавок я почему-то полагал: если зарегистрировать авторские права с задержкой, срок их действия продлится. А на самом деле срок действия авторских прав отсчитывается не от «дня рождения произведения», но от дня смерти композитора. Тогда я не ведал об этих тонкостях и потому, в надежде подольше сохранить контроль над авторскими правами, часто указывал более поздние даты. В тот момент я очень четко сознавал, что моя музыка — это моя собственность. Она не принадлежит ни издателям, ни кому-либо другому. Я никогда никому не уступал авторские права — сдержал обещание, которое дал матери на ее смертном одре.

В «Музыке с изменяющимися частями» исполнители импровизировали в заранее оговоренных пределах, растягивали долгие тоны. Иногда возникали облака из нот, образующие гармонические кластеры; это было похоже на серфинг в вечно бушующем океане ритма. Поскольку я взял укрупненную музыкальную структуру, можно было создать чрезвычайно пространное произведение. Кое-что в нем оставалось неизменным: постоянная ритмическая альтерация нот. Но внутри фактура могла меняться, мелодии — проплывать сквозь структуру. Иногда звук напоминал прибой, кое-где ритм был сильно смазан, в других кусках не было почти ничего, кроме долгих тонов. Либо вещь звучала, как облако из музыки, переходящее от четкой структуры к аморфности. Иногда, едва ритмическая структура становилась различимой на слух, долгие ноты каким-то образом перекрывали ее, обогащая музыку новым измерением — глубиной. Позднее я применил эту технику всего два раза: в четвертой части «Музыки в двенадцати частях» и в «Здании» из «Эйнштейна на пляже».

На записи мы сыграли эту вещь без запинки с начала до конца, но не все шло гладко. Мартинсон-холл совершенно не был приспособлен под студию звукозаписи, там было невозможно рассадить исполнителей по разным помещениям. Мы, девять музыкантов, сидели в большом зале и играли вместе. Вдобавок, поскольку мы записывались в студии впервые в жизни, мы не сразу научились настраивать микрофоны и находить правильный баланс между инструментами. А главное, нам нужно было слышать собственную игру, но добиться, чтобы микрофоны мониторов не фонили. Несмотря на все эти загвоздки и еще кое-какие непредвиденные сложности, в эти два дня мы испытывали воодушевление (и, по-моему, на записи оно заметно).

Студией мы пользовались бесплатно, но мне требовались деньги на оплату труда музыкантов и производственные издержки. Сумма была далеко не астрономическая, кое-какие деньги нашлись, но маловато, и я отправился в одну контору на Второй авеню. До сих пор помню табличку на двери: «Еврейская беспроцентная ссуда». Там меня встретил милейший участливый господин, который пояснил, что они дают небольшие беспроцентные ссуды. Я сказал ему, что создаю фирму звукозаписи «Чэлтэм-сквер Рекордс» (мы репетировали уже не на 23-й улице, а в лофте Дикки Лэндри в Чайнатауне). Объяснил, что записал свою музыку в Публичном театре, в студии, предоставленной мне бесплатно, что у меня уже есть мастер-лента, с которой можно тиражировать пластинки, остановка только за деньгами. Мне нужна примерно тысяча долларов.

— Как вы распорядитесь этой тысячей долларов? — спро-сил он.

— Израсходую на производство пластинок и конвертов для них.

— По какой цене будете продавать пластинки?

— Для начала я напечатаю пятьсот пластинок, буду концертировать и торговать на своих концертах пластинками: наверно, по пять долларов за штуку.

— Мы основали наше учреждение для иммигрантов, — сказал он, задумчиво глядя на меня. — Для тех, кто приезжал из Старого Света. Если они хотели основать собственное дело, то приходили к нам, и мы давали им денег на обзаведение. Вот для кого мы, вообще-то, все организовали. Но нигде не сказано, что я не могу сделать то же самое для вас. У вас такие же права, как и у любого другого.

— Мне это нравится, — сказал я. — О чем договоримся?

— Я даю вам тысячу долларов, а вы возвращаете мне по сто долларов в месяц, в течение десяти месяцев.

— Отлично, — сказал я.

На следующий день он выписал мне чек. Он попросил какой-то минимум документов, не потребовал никакого залога: просто поверил на слово. У него был мой адрес и телефон. Он даже не спросил, еврей ли я. Мне кажется, ему было приятно думать, что его помощь потребовалась молодому человеку, родившемуся в Америке. Он практически сунул эти деньги мне в карман, а я вернул их в соответствии с нашей договоренностью.

Я приберегал все газетные вырезки, программы и афиши, которые коллекционировал в нашем с Ричардом европейском турне, а вернувшись в Нью-Йорк, начал рассылать письма по колледжам, художественным галереям и музеям. «Буду со своим ансамблем в ваших краях и охотно сыграю концерт», — писал я в этом письме, составленном так, чтобы оно годилось для любого адресата; в сущности, я давал понять, что могу сыграть концерт за очень маленькие деньги, потому что уже нахожусь на гастролях. Я прикинул, что мне должны предложить пятьсот долларов, но никогда не запрашивал эту конкретную сумму заранее.

Я разослал сто двадцать писем с приложением копий всех программок моих концертов, которые накопились: у меня были программки из Нью-Йорка, из музея Гуггенхайма, из Европы, но ни одной рецензии, которую было бы не зазорно показывать людям. Получив ответы из десяти мест, я организовал шестнадцатидневные гастроли. Арендовал у Ли Бруера фургон за 300 долларов. Двое из нас посменно управляли фургоном, остальные ехали следом на купленном мной потрепанном «универсале». Всю аппаратуру и наши личные вещи мы погрузили в фургон.

Так весной 1972 года мы отправились в свои первые настоящие гастроли. Первым пунктом был университетский колледж Ирвайн, затем — Пасадена и Валенсия в Калифорнии, Портленд в Орегоне, Ванкувер в Британской Колумбии, Сиэтл, Беллингхем, Миннеаполис (там мы сыграли два концерта) и Сент-Луи. Жилье предоставлялось организаторами концертов (обычно нас расселяли по домам любителей музыки). Кажется, членам ансамбля я заплатил по 600 долларов на нос за все гастроли. Когда настало время возвращаться домой, оказалось, что за мной долг — примерно две тысячи долларов; погасить его мне удалось только через несколько месяцев. Впрочем, буквально через несколько лет ансамбль стал выступать достаточно часто, чтобы я мог выписывать музыкантам не менее двадцати зарплатных чеков в год (достаточно, чтобы у них появлялось право на пособие по безработице). Итак, у нас появились стабильные материальные стимулы для работы, что уберегало меня от «текучки кадров» в ансамбле и помогло нам достичь удивительно высокого уровня исполнения. Большинство музыкантов проработало в нашем ансамбле много лет — от пятнадцати до сорока.

Я гастролировал, не имея ни цента на раскрутку и рекламу, зато мог предъявить публике самую настоящую долгоиграющую пластинку, и польза от нее не исчерпывалась торговлей на концертах, хотя, конечно, мы эту пластинку продавали. Вскоре я обнаружил, особенно в гастролях по США, что повсюду, в разных колледжах и университетах, вещала целая сеть студенческих радиостанций. И какой-нибудь юный студент с затуманенным взором непременно вел авторскую радиопередачу всю ночь напролет. Попасть в эфир было легче легкого, особенно с новой долгоиграющей пластинкой, которую эти ребята всегда были рады прокрутить целиком. Так я познакомился, например, с юношей по имени Тим Пейдж, который вел ночную передачу на радио WKCR в Колумбийском университете. Потом он повзрослел, сделался авторитетным ведущим радиопередач о новой музыке, известным критиком, писателем и моим другом на всю жизнь. Попутно я быстро обучался рассказывать о музыке, искусстве и путешествиях. Поскольку институции новой музыки никогда не оказывали мне поддержки, я, в сущности, обходился собственными силами — сам себе организовывал гастроли и записи пластинок. Последующие несколько лет — собственно, вплоть до 1976 года, когда состоялась премьера «Эйнштейна», — я сам создавал инструментарий для отвоевания плацдарма в мире музыки.

Теперь, оглядываясь на прошлое, я осознаю: больше всего на мою музыку повлияла энергетическая система, в просторечии именуемая «город Нью-Йорк». Этот город растворен в моей музыке, особенно в ранних вещах для ансамбля. Мои концерты в музее Гуггенхайма, или «Музыка в двенадцати частях», или «Музыка в изменяющихся частях», или даже «Эйнштейн» — практически всё, что я сделал до 1976 года, — родилось прямо из нутра Нью-Йорка. Вырос я в Балтиморе, но Нью-Йорк — это что-то особенное, он бодрствует круглосуточно и не знает выходных. Париж на ночь погружается в сон: метро закрывается, лавки запираются, — но Нью-Йорк не спит никогда. Потому-то я сюда и переехал.

Творческие люди, с которыми я общался и работал, не имели отношения к индустрии развлечений: все они принадлежали к нью-йоркскому миру экспериментального — порой чересчур экспериментального — искусства. Повстречав в Ист-Вилледж, где-нибудь на улице, кинорежиссера и перформансиста Джека Смита, вы могли бы принять его за бомжа. Или вам попался бы Мундог (это его кличка, «Лунный Пес», на самом деле его звали Луи Харден), остававшийся очень забавным и нестандартным даже в солидном возрасте.

Вначале, когда Мундог тусовался на углу 54-й улицы и Шестой авеню, с ним познакомился мой друг Мишель Зельцман. «Пошли, хочу тебя кое с кем познакомить», — сказал Мишель и повел меня к Мундогу. Это был высокий (наверно, шесть футов три-четыре дюйма ростом) слепец в костюме викинга. Казалось, что он даже семифутового роста, поскольку на голове у него был массивный шлем с рогами и острым шишаком. Он носил хламиды и сапоги, которые шил себе сам, при ходьбе опирался на палку, которая одновременно была копьем. Если ты покупал у него стихотворение за двадцать пять центов, он пел для тебя и немного играл на барабанах, которые тоже изготовил собственноручно.

Я свел с Мундогом шапочное знакомство, а прочитав в газете, что он ищет жилье и ночлег, пошел к нему.

— Мундог, у меня есть дом на 23-й улице. Если хочешь, можешь поселиться наверху — выбирай себе этаж.

— Ты очень добр. Можно я зайду тебя навестить?

— Да, приходи в любое время.

— Скажи мне адрес. Я к тебе приду.

Через неделю смотрю я как-то в окно и вижу, что по Девятой авеню шагает викинг. Это был Мундог. Шел он очень уверенно и быстро, перешел 26-ю улицу, 25-ю, 24-ю. Каждый раз он останавливался у светофора, ждал, пока загорится зеленый свет, и переходил на ту сторону. Когда он вошел в мой дом, я спросил:

— Мундог, а как ты определяешь, когда будет зеленый?

— Все просто. Встаю около светофора, и, когда он переключается, я слышу электричество и чувствую, как едут машины. Едут слева направо — значит, они едут по поперечной улице. Если они едут вдоль по авеню, я это чувствую. Жду, пока машины проедут, потом слышу щелчок и тогда перехожу.

Я отвел его в большую комнату на верхнем этаже и сказал:

— Можешь разместиться в этой комнате, если она тебе нравится.

— А где стены? — он пытался, вытянув руки в стороны, прикоснуться к стенам.

— Ну, комната довольно просторная.

— Нет-нет-нет-нет. А маленькая комната у тебя есть?

— Ну да, соседняя комната — маленькая.

— Отведи меня в маленькую комнату.

Я отвел его в эту комнату, он протянул руки к стенам и дотянулся.

— Я займу маленькую комнату. В большой комнате я буду все терять; в маленькой комнате я соображу, где что лежит.

В итоге Мундог прожил у нас год. С ним было несколько сложностей, главная состояла в том, что он приносил еду из заведений типа «Кентукки фрайд чикен», купленную навынос, потом бросал обертки на пол, забывал про них и никогда не подбирал. Просто не знал, где валяется мусор. Я сразу это обнаружил, и когда Мундог уходил на весь день из дома, я шел наверх, прибирал за ним и выносил мусор.

В то время ансамбль раз в неделю репетировал в моем доме, и вскоре Стив Райх, Джон Гибсон и я взялись играть вместе с Мундогом, а также репетировать вместе, тоже раз в неделю. Мы вчетвером пели песни Мундога, обычно по кругу. Мы с Джоном иногда играли на флейтах, а Мундог — на ударных. Стив записал пять-шесть песен на свой магнитофон «Ривокс» и долго хранил эти пленки. Недавно про Мундога написали книгу, и эти записи были изданы вместе с ней.

Примерно через год Мундогу подарили небольшой участок где-то в Кэтскиллских горах, и он собрался переезжать. Он был в некотором роде современным гамельнским крысоловом: его часто окружала молодежь, и некоторые из этих ребят поехали с ним в горы, чтобы помочь со строительством. Пока дом строился, Мундог по-прежнему жил у меня, и я спросил его, как будет выглядеть дом. По его описанию я понял, что будет центральная комната, достаточно маленькая, чтобы он, вытянув руки, мог достать до любой стены. И пять длинных коридоров, каждый из которых вел в отдельную каморку на отшибе. Наверно, сверху этот дом напоминал пятиногого паука. Может, и странное жилище, но для незрячего — то, что надо.

Одно время у Мундога был контракт с «Эпик Рекордс», и он записал пару пластинок. Он был творец, ни на кого не похожий. Мне он рассказал, что потерял зрение в шестнадцать лет, на Четвертое июля, когда прямо у него перед носом взорвались капсюли для фейерверка. После этого его «послали в захудалую консерваторию учиться на настройщика роялей». Настройщиком он не стал, потому что вжился в образ викинга и принялся странствовать по Штатам, играя музыку. Он показал мне альбом с газетными вырезками — сплошь статьи про него. Он прославился, а потом вернулся в Нью-Йорк и пристроился на углу Шестой авеню и 54-й улицы напротив отеля «Уорик».

Мундог владел контрапунктом на композиторском уровне, умел петь, но особенно любил классическую музыку. Послушав мою музыку, он сказал:

— А знаешь, мне твоя музыка нравится, интересная. Но тебе надо проводить побольше времени с Бахом и Бетховеном. У них обоих — вот у кого я учился.

А когда я спросил: «Чему ты научился?» — он произнес фразу, которую я приводил выше: «Вообще-то, я пытался идти по их стопам, но они были настоящие гиганты, и, чтобы идти по их стопам, мне пришлось скакать в длину — от следа к следу».

Таков был Мундог, исполин-викинг, типичный образчик тех грандиозных персонажей, которые в ту эпоху населяли Нью-Йорк, словно духи — дом с привидениями. Он скакал в длину, чтобы следовать за Бахом и Бетховеном.

Я до сих пор воспринимаю Нью-Йорк как город-электрогенератор, щедро подпитывающий людское воображение, дух и энергию. Творчество художников, живущих в нем, неразрывно связано с городом. Полагаю, так было и у меня, как минимум до пятидесяти или шестидесяти лет.

«На что похоже звучание вашей музыки?» — часто спрашивают меня. «Мне кажется, что она звучит, как Нью-Йорк», — говорю я.

Это алхимия, которая берет звуки города и перерабатывает их в музыку. Вы и сами это знаете, если вам доводилось здесь жить.

В 70–80-х, когда я приезжал в Париж или Лондон, в Роттердам или Рим, там слушали мою музыку, вытаращив глаза, потому что у европейских композиторов ничего подобного не слышали. Музыка, которую я писал и исполнял в тот ранний период, музыка, которую я импортировал в Европу, была квинтэссенцией нью-йоркской музыки в том смысле, как мне всегда хотелось. Я мечтал, чтобы мои вещи для концертного исполнения звучали так же характерно, как Заппа в «Филлмор-Ист», и, по-моему, в итоге мне это удалось.

Точно так же меня влек джаз Орнетта и Тристано, саунд Бада Пауэлла и Чарли Паркера. В последние годы учебы в Джульярде я часто ходил по вечерам слушать Джона Колтрейна в «Вилледж Вангард». Если Колтрейна там не было, я шел в «Файв Спот» — слушать Телониуса Монка и Орнетта. Их всех я считал моими собратьями-алхимиками. Мы брали энергию Нью-Йорка и трансмутировали ее в музыку.

В 60-х в Нью-Йорке происходил, так сказать, колоссальный взрыв, когда мир изобразительного искусства, мир театра, мир музыки и мир танца — всё и вся слились воедино. Это была одна непрекращающаяся вечеринка, и я чувствовал, что нахожусь в самой гуще.

Кейп-Бретон

Когда Джоанн ждала нашего первого ребенка, меня обуяла идея: найти местечко за городом, где можно было бы проводить лето. В те времена мы концертировали лишь от случая к случаю, и я легко мог позволить себе двухмесячный отпуск: скопить бы только денег на жизнь. Итак, я подыскивал, куда бы уехать на июль и август, поскольку тогда концерты проводились преимущественно с осени по весну (теперь все наоборот: главное место в графике любого музыканта отдано летним фестивалям).

Я вел поиски на пару со своим другом Руди Вурлитцером, с которым познакомился в 1954 году в Париже. Мы дружили со времен, когда он был студентом Колумбийского универ-ситета, а я — Джульярда. Руди оказался в числе моих первых знакомых, которые достигли писательского успеха. В то время он только что выпустил свой первый роман «Ног», писал новый роман, а заодно делал кое-что для кино. Он тоже хотел найти подходящее место для работы, куда можно удрать из Нью-Йорка.

Не сомневаюсь: это идиллические воспоминания детства о летних лагерях в Мэне гнали меня на север, но побережье Мэна, как, собственно, и все на Восточном побережье США, с тех пор чересчур вздорожало. Осенью 1968 года мы с Руди совершили первую вылазку на север — поехали на машине в Канаду, в места чуть южнее Галифакса, но так и не нашли ничего по своему вкусу. Весной следующего года я выполнял кое-какие работы по заказу фотографа Питера Мура (устанавливал компрессор для очистки негативов перед печатью) в обмен на то, что Мур сфотографировал нас для рекламных материалов. Я спросил у Питера, не знает ли он подходящего места, и он сказал: «У одного моего приятеля есть дом на Кейп-Бретоне, в Новой Шотландии. Мне кажется, вы ищете нечто подобное».

До 50-х годов ХХ века Кейп-Бретон был островом, а затем короткая, длиной в милю, дамба связала его с континентом. Эта маленькая дамба переходила в единственное шоссе, которое опоясывало весь остров, следуя вдоль береговой линии. Я рассудил: значит, постоянных жителей там мало и нам это место будет по карману.

Летом 1969 года, прихватив восьмимесячную Джулиэт, мы с Джоанн приехали на Кейп-Бретон на машине. Уже после прибытия сняли на все лето за восемьдесят долларов дом без отопления и водопровода. Работал я там не очень много, но все же кое-что написал, Джоанн читала Беккета и размышляла о его пьесах, а еще мы оба собирали и ели чернику. В это лето Нил Армстронг ступил на Луну. Мы с Джоанн и Джулиэт лежали на одеяле на траве около нашего домика, смотрели на Луну и слушали по транзистору прямую трансляцию «Си-би-эс», когда Армстронг произнес свою знаменитую фразу: «Это маленький шаг для человека и огромный скачок для всего человечества». Ощущение было абсолютно сюрреалистичное.

— Джоанн, он там наверху, — сказал я.

Но нам все равно в это не верилось.

Шатаясь по Кейп-Бретону, разговаривая с людьми, я познакомился с неким Дэном Хьюи Макайзеком, и он мне сказал:

— По ту сторону Инвернесса есть одно местечко, старый летний кемпинг, но там давно уже никто не появляется.

Дэн Хьюи работал плотником на строительстве этого кемпинга, который занимал участок в пятьдесят акров. Там были большой главный корпус и одиннадцать так называемых А-образных коттеджей прямо на берегу. Собственник, американец, вступил в какой-то конфликт с некоторыми местными жителями и из-за этого закрыл свой кемпинг. Следующей весной я уговорил Руди поехать со мной на разведку, и мы договорились, что сделаем собственнику предложение. У меня было немножко денег, потому что я унаследовал от своего недавно умершего дяди Вилли часть земельного участка, и у Руди было немножко денег, заработанных в кино; выяснив, что собственник, мистер Коултер, сейчас в Нью-Йорке, мы вернулись домой, встретились с ним и прямо в его офисе напротив вокзала Гранд-Сентрал заключили сделку о приобретении кемпинга за 25 тысяч долларов.

В 1970 году мы впервые провели лето в нашей новой усадьбе. Труппа «Мабу Майнс» в полном составе приехала репетировать «Оживление красной лошади», а мне удалось дописать «Музыку с изменяющимися частями». Первое плодотворное лето: впереди их было еще много. Каждый год в июне я покупал подержанный «универсал», обычно «форд фалкон» (предпочтительно белый), и его ресурса почти всегда хватало на то, чтобы доехать из Нью-Йорка до Кейп-Бретона и обратно. В первый год нас было всего трое: Джоанн, Джулиэт и я. Спустя два года у нас уже был Зак, а еще — собака-колли по кличке Джо.

Почти сразу нас стали навещать друзья из творческой среды. Три из одиннадцати коттеджей мы, разобрав на части, перенесли на другой край участка: в них разместился Руди, но у нас осталось еще восемь коттеджей для гостей. В следующие несколько лет к нам приезжали видеохудожница Джоан Джонас, художники Роберт Московиц и Эрмин Форд, писатель Стив Кац, а также Ричард Серра, а еще через пару лет все они обзавелись собственным жильем неподалеку. Фотографы Роберт Франк и Джун Лиф нашли дом чуть подальше, в Мабу, а художник Джефф Хендрикс, принадлежавший к движению «Флуксус», — тот самый друг Питера Мура, который обосновался на Кейп-Бретоне на несколько лет раньше, чем мы, — жил поблизости, в Коллингдейле. Народу хватало, чтобы поиграть в покер или устроить вечеринку на пляже, но мы жили на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы в полном уединении работать, не покладая рук.

В глазах тех, кто неравнодушен к его шарму, Кейп-Бретон — местность несколько суровая, но очень красивая. Там вы окажетесь на настоящем севере. Этот лоскуток суши, похожий на мизинец, тянется вверх над массивным североамериканским континентом, указывая чуть ли не прямо на Северный полюс. Летними ночами полярное сияние там не редкость, а небо почти до одиннадцати вечера остается светлым. Ночи иногда холодные, а днем никогда не бывает настоящей жары.

В ближайшем к нам городе, Инвернессе, имелись кооперативный бакалейный магазин, почта, несколько бензоколонок, несколько церквей, средняя школа, аптека, магазин промтоваров и ипподром, где днем по воскресеньям и вечером по средам непременно проводились бега. А еще был порт с вереницами судов и ловушками для омаров. В Инвернессе было две-три тысячи жителей, позднее город обзавелся больницей.

После нескольких сезонов горожане настолько привыкли видеть меня и мою семью, что, когда я после девяти-десяти месяцев отсутствия приходил в кооперативный магазин за продуктами, меня приветствовали: «Добро пожаловать, Филип, вот вы и дома».

У Кейп-Бретона была масса положительных сторон, в том числе мои замечательные соседи. Джон Дэн Макферсон владел фермой у шоссе, которая граничила с задворками нашего участка. Собственно, наши пятьдесят акров раньше были частью его фермы, а потом он продал участок людям, которые задумали соорудить на нем дом и кемпинг для туристов. Но кемпинг по-настоящему не проработал ни одного сезона. Новопостроенные дом и коттеджи восемь лет простояли под замком, пока все это не купили мы с Руди.

Насколько я понял, Джон Дэн обрадовался нашему появлению, предположив, что кемпинг наконец-то заработает и мигом обеспечит процветание маленькому приходу Данвеген. Этого не произошло, но Джон Дэн все равно проникся к нам симпатией. Вскоре я узнал его биографию. Он родился в большой семье — примерно дюжина братьев и сестер, обычное дело для этих мест. Он был одним из младших братьев и рано покинул родительский дом. Джон Дэн рассказал мне, что объездил весь мир, работал там и сям. В пятьдесят лет он вернулся на Кейп-Бретон, чтобы жениться, осесть и обзавестись детьми, и за последующие тридцать лет у него родился двадцать один ребенок. Я познакомился с Джоном Дэном, когда ему было примерно семьдесят пять лет. Уже при мне в его семействе появилось еще несколько малышей. Джона Дэна кормили рыболовецкий промысел, ферма и заготовка леса для целлюлозной фабрики. За свою долгую жизнь он накопил поразительный запас познаний и мудрости.

Я частенько видел его за работой в лесу. Однажды он прикреплял срубленное дерево к земле деревянными колышками. Ствол был уже очищен от веток, но не от коры. Джон Дэн сказал, что готовится строить дом для Руди, нужны столбы (он назвал их «круглый лес»).

— Что вы делаете, Джон Дэн? — спросил я.

— Готовлюсь к полнолунию. Оно будет дня через два.

Отвечая на мои вопросы, он говорил с певучим шотландским акцентом, типичным для этих мест.

— А какая связь между полнолунием и деревьями?

— Мне надо содрать кору, чтобы столб был очищен со всех сторон: полная луна вытянет из дерева весь сок на поверхность, и я вмиг сниму кору.

Я хотел сходить в лес и посмотреть, как Джон Дэн продолжит работу, но упустил момент. Когда через несколько дней я вернулся на то же самое место, там было сложено шесть-восемь готовых столбов, очищенных от коры.

В другой раз, прогуливаясь с ним в лесу, я задал ему вопрос:

— Хочу кое-что у вас спросить, Джон Дэн. Я приезжаю сюда уже несколько лет и замечаю: каждый год, 22 или 23 августа, случается сильный шторм. Почему?

— В этот день солнце пересекает черту.

— Черту?

— Да, черту. В этот день начинается осень.

Теперь я понимаю, что он имел в виду равноденствие, а под «чертой» подразумевал, должно быть, экватор. На Дальнем Севере кажется, что солнце сдвигается к экватору чуть раньше, чем мы привыкли видеть у себя в Нью-Йорке, южнее.

— И?

— В этот день солнце начинает слабеть, больше не мешает непогоде прорваться сюда с юго-востока.

Я не только был очарован природной поэтичностью его выражений, но и поневоле спросил себя: «Может, такие вещи положено знать каждому взрослому человеку?» Я-то вообще их не знал.

Однажды мы снова гуляли по лесу. Нам попалось большое дерево: ствол толстенный, крона высоко поднимается над пологом леса. Мы остановились, немного помолчали. Потом он сказал: «Вот, например, это дерево. Приедет из Нью-Йорка какой-нибудь миллионер, попробует его купить. Но даже у миллионера никаких денег не хватит».

Он немного помолчал, пока мы оба обдумывали его мысль.

— А вот, например, твои ребятишки. Пока они маленькие, но, наверно, уже завтра они приедут сюда на большой машине, — тут Джон Дэн взмахнул рукой, обводя окрестности, — а все это будет только сном.

С этими словами он повернулся ко мне спиной и ушел в лес, а я, потеряв дар речи, остался стоять.

Я общался не только с Джоном Дэном. Моим ближайшим соседом был Стэнли Макдональд, отец Стэнли Макдональд. Ангус Макклелан, владелец примерно ста акров рядом с моим участком, в свое время подарил Стэнли один акр, чтобы тот построил себе маленький домик прямо у воды. Место было красивое, и Стэнли в бытность приходским священником каждую неделю проводил там свои выходные. Он читаел запоем, у него, бесспорно, была самая лучшая домашняя библиотека на всем шоссе — лучше, чем у меня или у Руди. Он интересовался Юнгом и даже ездил в Швейцарию, где прошел летний курс обучения в Институте Юнга. Архиепископ Галифаксский ценил Стэнли невысоко. Наверно, для него Стэнли был слишком большим «вольнодумцем».

Стэнли родом из этих мест, но его семья переселилась в Сидни[46], где его отец открыл пекарню, а все многочисленные дети — их в семье была «чертова дюжина» (она же «дюжина пекаря») — там работали. Стэнли служил священником в церкви св. Маргариты совсем рядом с нами, в Брод-Коув. Он прослужил там немало лет, знал всех жителей на много миль в округе. Архиепископ был бессилен выпроводить его окончательно, но перевел его в малюсенький приход в Норт-Сидни, примерно в девяноста милях от Брод-Коув, и однажды воскресным утром я навестил там Стэнли по его приглашению. На службе было всего десять-двенадцать человек, сидевших небольшими группами на скамьях у центрального прохода. Я устроился на дальней скамье. После обычной литургии отец Стэнли произнес проповедь. Она была очень простая и доступная, о тех страданиях, которых в жизни не избежит ни один человек. Стэнли начал свою проповедь (кстати, говорил он не по бумажке) на маленькой кафедре перед алтарем. Потом сошел с кафедры и зашагал по проходу, останавливаясь перед каждым из прихожан, прерывая движение, но не проповедь. Он обращался к каждому по очереди, а затем, дойдя до конца прохода, развернулся и зашагал обратно, продолжая говорить и снова останавливаясь перед прихожанами, пока не дошел до кафедры. Время он рассчитал очень точно: завершил проповедь ровно в тот момент, когда, развернувшись, встал лицом ко всей своей пастве.

Недавно Стэнли ушел на покой. Теперь он немного работает в качестве юнгианского психотерапевта, а часть зимы, когда начинаются великие холода, проводит в монастыре недалеко от Энтигониша (это примерно в ста милях по шоссе на Галифакс) — исполняет там обязанности священника.

Я также сдружился с Эшли Макайзеком, который из-за своей фамилии любит шутить, что принадлежит к потерянному «еврейскому клану»[47]. Эшли — необычайно талантливый скрипач, хранитель традиций кельтской народной музыки, ходячая энциклопедия скрипичных мелодий Шотландии и Кейп-Бретона. На танцах и концертах он запросто может играть три-четыре часа кряду, под аккомпанемент одного только пианино. На этих концертах, которые часто проходят в амбарах и пабах на Кейп-Бретоне, он имеет бешеный успех — как говорится, «он круче, чем дымящийся пистолет». Я часто видел, как в сарае, битком набитом людьми, все вдруг переставали танцевать и кидались к нему — послушать, как он играет. Джоанн открыла Эшли Макайзека раньше, чем я, — летом 1990 года, и захотела привезти его в Нью-Йорк, чтобы он выступил в ее постановке «Войцека» в Публичном театре. Музыку писал я и ради этого встретился с Эшли у себя дома в Данвегене. Ангус Макайзек, отец Эшли, привез его ко мне. В то время Эшли было семнадцать лет. Я послушал его пару минут и немедленно нанял. Вскоре он приехал в Нью-Йорк и жил у меня все время, пока длился репетиционный период и спектакль шел на сцене. Позднее он иногда ездил на гастроли с моим ансамблем. А еще он очень сдружился с моим сыном Заком, у которого свой дар: он автор-исполнитель песен. Эшли и Зак ровесники, теперь обоим за сорок, Эшли приезжает в Нью-Йорк и играет с Заком на его концертах, записывается с ним в студии.

За сорок лет с лишним у меня сложились крепкие дружеские отношения с жителями Кейп-Бретона. Местное население поразительно тесно связано с Солнцем, Луной, звездами, океаном и землей. А я, со своей стороны, написал там много (по моим меркам) важных для себя произведений, куски симфоний, опер и концертов. Как-то я даже участвовал в качестве «местного» композитора в ежегодном музыкальном фестивале в Галифаксе.

Благодаря тому, что у нас появился дом на Кейп-Бретоне, мы с детьми смогли выбираться из Нью-Йорка на целое лето в места, где я по-настоящему мог уделять время сочинению музыки. А Кейп-Бретон сделался неотъемлемой частью моей жизни.

Ист-Вилледж, Нью-Йорк

Мой ансамбль затеял открытые репетиции, проходившие днем по воскресеньям в лофте, который я снял в 1971 году за сто пятьдесят долларов в месяц по программе Аланны Хейсс «Склад идей», которая частично финансировалась нью-йоркской мэрией. Лофт был на верхнем этаже в доме 10 на Элизабет-стрит, в двух шагах от перекрестка с Бликер-стрит, и одно время мы играли там каждую неделю. Я нашел старые театральные кресла и поставил их вдоль стен в лофте, а пол был покрыт коврами, которые мы подбирали на нью-йоркских тротуарах в день, выделенный Санитарным управлением для вывоза ковров мусорщиками, — в четверг по вечерам. Рекламой служили листовки, которые мы сами расклеивали на стенах и дверях в Сохо.

Наши слушатели по большей части валялись на полу. Не знаю, может, они вообще спали, но, по крайней мере, телесно присутствовали на репетициях: собиралось, наверно, от двадцати до сорока человек. Со временем публика начала осознавать, что я занят строительством своего произведения — «Музыки в двенадцати частях». Я писал его постепенно, примерно одну часть в три месяца, три или четыре части в год, и за три года довел до конца. Я старался заинтриговать публику тем, что будет дальше, и потому в дни концертов, на которых я исполнял новую часть — допустим, шестую — распространял по Сохо флаеры: «Премьера „Части номер 6“, „Музыка в двенадцати частях“, произведение Филипа Гласса, в это воскресенье в три часа вечера на Элизабет-стрит, 10», — и в дни премьер публики прибавлялось. Я мало-помалу обзаводился поклонниками, но крайне смутно представлял себе, кто именно меня слушает.

Зародышем этой вещи был один-единственный нотный лист: произведение, которое я сочинил и назвал «Музыкой в двенадцати частях», подразумевая под «частями» партии. Это был вертикальный ряд из двенадцати строк — двенадцати нотных станов. Четыре клавишника могли исполнить восемь партий. Остальные четыре партии исполнялись тремя духовиками и одним вокалистом. Итого двенадцать партий.

Запись этой вещи — с нее-то все и началось — я принес моей приятельнице Элиан Радиг — композитору из Франции, сочинявшей электронную музыку.

— У меня есть кое-что новенькое. Называется «Музыка в двенадцати частях», хочешь послушать?

— Конечно, — сказала она.

Потом я спросил:

— Ну как, понравилось?

— Мне очень понравилось, — сказала она. — А что представляют собой остальные одиннадцать частей?

Собственно, она неправильно поняла название[48], но, едва она задала вопрос, у меня появилась идея сочинить еще одиннадцать частей. Я знал, что такое циклы пьес: когда я учился у Буланже, мы проходили двадцать четыре прелюдии и фуги Баха. Что ж, значит, мне придется написать еще одиннадцать частей.

— Над ними я еще поработаю, — сказал я, обращаясь к Элиан.

Так и появилась на свет «Музыка в двенадцати частях», состоящая из двенадцати вещей, каждая из которых длится примерно двадцать минут. В плане профессионального развития я был на пике длительного периода экспериментов, моей конечной задачей было объединение всех трех элементов музыки: мелодии, гармонии и ритма, — в цельную всеохватывающую структуру. Этот период длился с 1967 по 1974 год, а «Музыка в двенадцати частях» — кульминация этих упражнений. Когда я ее закончил, она, по сути, превратилась в энциклопедическое произведение.

После заводных ритмов «Музыки в сходном движении» я почувствовал: требуется нечто новенькое. Для первой части «Музыки в двенадцати частях» сочинил медленное, величавое адажио. Это не вальс, поскольку написано оно не на три четверти, но, чтобы почувствовать атмосферу вещи, вообразите себе медлительный, величавый вальс.

«Часть 1» оказалась длинной прелюдией к «Части 2», где темп быстро нарастает и применяется концепция цикличности — короткие фразы, состоящие из нескольких нот (не менее чем из трех), повторяются, пока к фразе не прибавляется (или из нее не вычитается) одна нота. Такая серия циклов, исполняемая поверх постоянного цикла из шести нот (тех самых циклических ритмов, которые я усвоил, работая с Рави Шанкаром и Аллой Ракхой), иногда называется «колеса внутри колес»: вот красноречивое описание ее звучания. В «Части 3» я начал использовать пульсирующие ритмы — что-то вроде музыкального аналога «азбуки Морзе». Вдобавок в середине пьесы публика слышит «звук падения»: внезапно вступает левая рука лидер-клавишника — звучит низкий басовый звук. Этот эффект впервые был применен в «Музыке в сходном движении».

Последующие музыкальные изыскания привели меня, в «Части 4», к работе с психоакустическими феноменами (с нотами, которых никто не исполняет, — они возникают сами, из энергичности музыки и плотности ее ткани). В «Части 5» мелодия из двух нот «колеблется»: такты на протяжении цикла много раз то прибавляются к ней, то вычитаются, порождая беспрерывно меняющуюся мелодическо-ритмическую структуру. В «Части 6» продолжились процессы из «Части 5», но теперь использовалась фраза из трех нот и получилось что-то похожее на настоящую, узнаваемую мелодию. В «Части 7» — возвращение к процессу из «Части 4», но теперь, вместо того чтобы растягивать одну ноту кряду, целые фразы, состоящие из трех, четырех и пяти нот, начинают «всплывать, как пузыри» из ритмического/гармонического «варева», которое и само постоянно меняется.

В середине «Части 8» весь этот «минимализм», который я выстраивал, отходит в сторону, а восходящие и нисходящие гаммы перерождаются в сверхбыстрый фокстрот/танго/самбу (назовите, как хотите, но, по сути, это быстрая, с топотом, танцевальная пьеса). В «Части 9» я комбинировал перемежающиеся восходящие и нисходящие диатонические (из 7 нот) и хроматические (из 12 нот) гаммы, косвенно, но без утайки отсылая к практике, которая свойственна индийским рагам (мелодиям); впрочем, здесь они звучали, словно оглушительный водопад.

«Часть 10» к финалу представляет собой своего рода «Общедоступное введение в орнаментирование» (тут есть все варианты из музыки барокко, включая трели) — я, собственно, завершил в ней обзор музыкальных процессов, которые увлекали меня с моих парижских времен. Однако я вдруг натолкнулся на новую музыкальную проблему: оказалось, что перерывы между частями крайне драматичны. Переходы между смежными частями обнажили элегантную напряженность, которой я попросту не предвидел, пока части с первой по десятую не были сочинены и исполнены. В ходе композиторской работы я никак не подгонял смежные части одну к другой по тональности, ритму и фактуре. По зрелом размышлении я понимаю: видимо, я сообразил, что эти куски (фрагменты на стыках между частями) лучше оставить оголенными, дабы музыкально-драматические феномены не маскировались, а, наоборот, подчеркивались. Итак, эту идею драматичных переходов как основы всего произведения я взял на вооружение в «Части 11», а также использовал ее, чтобы внести в более ранние техники стратегию «движение корня аккорда» (или «гармонического движения»).

В финальной «Части 12» я использовал практически все, что применялось в предшествующих одиннадцати частях — даже серию из 12 нот, которая была внедрена во все более расширяющийся переходный срединный отрезок; так я кратко, одним махом перечислил мелодические варианты, устроив этакую бешеную скачку «галопом по Европам».

Для первого исполнения «Музыки в двенадцати частях» целиком я арендовал концертный зал Таун-холл на 44-й улице в районе Шестой авеню. Это обошлось мне, кажется, в семь-восемь тысяч долларов, но я заплатил только аванс. Надеялся на выручку от продажи билетов, поскольку сам нес финансовые обязательства по аренде. В Таун-холле тысяча четыреста мест, а на открытых репетициях в своем лофте по воскресеньям я никогда не видал больше сорока-пятидесяти человек. К тому времени на мои концерты в музеях и галереях собиралось сто пятьдесят человек максимум, а в колледжах или университетах — пожалуй, триста-четыреста.

И все же каким-то чудом билеты разошлись: самый последний был продан в день концерта. Понятия не имею, как мы это провернули. Кажется, мы разместили одно-два маленьких рекламных объявления, а еще мне оказали услугу, включив концерт в сводную афишу, которую печатала «Вилледж-Войс». Но в основном, должно быть, сработало «народное радио». В какой-то момент того трехлетнего периода распространился слух, что идет работа над неким огромным музыкальным произведением и 1 июня 1974 года состоится его мировая премьера — исполнение «Музыки в двенадцати частях» целиком.

Концерт был в форме марафона: после «Части 3» — небольшой перерыв, после «Части 6» — антракт, после «Части 9» — еще один короткий перерыв. В общей сложности концерт продлился четыре с половиной часа, и публика пришла в неистовый восторг, потому что ничего подобного никто не слышал. Мои поклонники слушали это произведение по частям — максимум три части подряд, но никто — все произведение целиком. Мысль, что все части должны сложиться в цельное произведение, вызывала легкое потрясение. У произведения была своя музыкальная траектория, и публика наблюдала эту траекторию в форме музыкальной архитектуры, которая в течение четырех с половиной часов постепенно проявлялась из пустоты. Если ты слушал внимательно, то мог услышать, как она устроена, а публика, очевидно, слушала внимательно. Я бы сказал, что это было беспрецедентное событие: сочинить столь длинное произведение, которое исполнялось ансамблем из семи музыкантов при использовании звукоусилительной аппаратуры. Складывалось впечатление, что мы отлично знаем, что именно делаем. Так и было. Мы репетировали три года, одну часть за другой, добавляя все новые части, пока наконец не исполнили все произведение впервые.

Мне очень нравилось работать у Ричарда Серры, но в тридцать пять лет я хотел уделять больше времени своим детям, а также композиторской работе и концертам. Я подыскивал работу, где я сам строил бы себе график и не испытывал сильной физической усталости. И после долгой работы у Ричарда переквалифицировался в таксисты. Дополнительным плюсом было то, что в такси я меньше рисковал покалечить руки.

Работа таксиста никогда не казалась мне трудной. Мне нравилось водить машину в Нью-Йорке, город я изучил досконально. За одну ночь запросто наматывал сотню миль: по Гарлему, до Бронкса, через мост в Куинс, из конца в конец Бруклина, а в основном, естественно, колесил по Манхэттену. Когдя я сидел за рулем, Нью-Йорк никогда мне не надоедал. Я непременно воспринимал город как развлечение. Люди порой вели себя невыносимо: всю пестроту пассажиров и весь спектр мерзких поступков, совершаемых в такси, знает лишь тот, кто должен водить такси три-четыре ночи в неделю, наматывая сотню миль за ночь. Но была и хорошая сторона: я мог уделять работе относительно мало времени, трех-четырех дней в неделю хватало, чтобы содержать семью. В то время таксист получал 49 процентов от суммы на счетчике (раз в две недели ему выписывали банковский чек), а также оставлял себе все чаевые (при сорока-пятидесяти ездках за ночь — наверно, долларов тридцать). Ни страховку, ни бензин, ни покрышки мы не оплачивали. Помню, я частенько зарабатывал от ста до ста двадцати долларов за ночь — и это в начале 70-х! За три дня в неделю зашибал достаточно, чтобы снимать квартиру и даже оплачивать обучение детей в частной школе (правда, тогда все это обходилось намного дешевле).

Я являлся на работу в «Гараж Дувр» на углу Чарльз-стрит и набережной Гудзона в Гринвич-Вилледж. Обычно я приходил туда примерно в три часа дня. Иногда я и мой друг-художник Роберт Московиц тусовались со знакомыми таксистами. Во времена, когда многие художники, писатели и музыканты водили такси, «Дувр» слыл таксопарком с богемным уклоном. Мы кидали диспетчеру свои таксистские лицензии — в буквальном смысле, документы полагалось кидать в маленький поддон под стеклянным окошечком, чтобы они лежали в хронологическом порядке. Мы, правда, подозревали, что диспетчер перекладывает их как вздумается. Если диспетчер относился к тебе хорошо, ты мог закруглиться в полпятого утра, а если он тебя недолюбливал, тебе приходилось ишачить до шести или до половины седьмого — до конца смены. Подольститься к диспетчерам было очень трудно: им, казалось, было на все наплевать. Если они выкрикивали твою фамилию: «Гласс! Московиц!» — а тебя рядом не было, пеняй на себя. Если ты не подбегал вовремя, твою лицензию перекладывали подальше и возникала опасность, что сегодня ты вообще не сможешь выехать в город. Иногда ты не мог выехать, потому что в таксопарке не хватало машин на всех, но со мной такого никогда не случалось.

Следовало получить машину как можно быстрее: чем раньше выезжаешь в город, тем раньше сможешь закончить и вернуться домой. Если мне приходилось дожидаться свободной машины до пяти-шести часов вечера, я болтался по улицам до трех часов утра; вариант незавидный, потому что мне очень не нравилось возить пьяных, с ними намучаешься: блюют в салоне, не помнят, куда ехать, не могут найти в карманах деньги. Я не желал возить пьяных, и, следовательно, мне следовало закончить работу в полвторого ночи, максимум в два.

Если в полвторого я уже был дома, то до половины шестого или шести утра обычно писал музыку: бодрствовал всю ночь, а потом вел детей в школу. Потом спал до двух часов дня, а в три являлся в гараж. Значительная часть «Эйнштейна на пляже» написана по ночам после работы в такси. В свободные от ездок дни я находил время, чтобы писать музыку днем, а также делать уборку и заниматься делами, например пытаться организовать гастроли.

Тогда еще не во всех такси были защитные перегородки между местом водителя и пассажирскими сиденьями, и работа таксиста порой была опасной. Пару раз меня чуть не убили. Однажды я вез пассажирку на Ист-Сайд, на 110-ю улицу — в сомнительный по тем временам район, где было много заброшенных и наполовину выгоревших зданий. Эта женщина села ко мне в деловой части Манхэттена, на Первой авеню, я выбрал удачный маршрут, потому что вечерами можно было проехать по Первой авеню до 110-й, чуть ли ни разу не останавливаясь на красный свет. Но я слегка заволновался за женщину, которая едет в этот район одна. И за свою безопасность тоже слегка заволновался.

— Вы представляете себе, куда едете? — спросил я.

— О да, — сказала она. — Все нормально, никаких проблем.

Она назвала мне адрес, а я переспросил:

— Послушайте, я вас отвезу по этому адресу, но у вас там точно есть знакомые?

Меня всерьез встревожило, что ее надо доставить в тот район. Я и сам не хотел туда соваться, но в тот момент беспокоился именно за пассажирку.

Я ехал по указанному адресу, не теряя бдительности, — зорко высматривал все, что может предвещать беду. В те времена, в начале 70-х, таксистов регулярно убивали прямо в их машинах; по моим подсчетам, каждый год так погибало от пяти до десяти таксистов. Допустим, ты тормозишь и останавливаешься позади машины, припаркованной вторым рядом, и тут подъезжает какая-то машина и паркуется позади тебя, как бы захлопывая ловушку: все, тебе уже не вырваться, не выехать. Это был смертельный капкан, я знал про такие уловки.

Казалось, улица была безлюдна, но едва я остановился у дома, номер которого мне назвала пассажирка, четверо парней, выскочив словно бы ниоткуда, метнулись к моей машине: двое к передним дверцам, двое — к задним. К счастью, прямо перед тем, как взять эту пассажирку, я остановился выпить кофе, а потом не позабыл запереть передние дверцы: вообще-то, таксисты всегда их запирают, но иногда можно и забыть. На сей раз я не позабыл их запереть, и передние дверцы выдержали, но задние распахнулись. Девица выскочила, а я нажал на газ и через несколько секунд был уже на соседнем перекрестке. Не сомневаюсь, если бы они до меня добрались — если бы они открыли дверцу и вытащили меня из машины, — я не ушел бы живым. Такое в те времена случалось. Некоторые преступники мнили, будто такси — это банковские хранилища на колесах.

Но не все происшествия были жуткими. Факт тот, что ты никогда не мог предугадать, что тебя ждет вечером «за баранкой». Например, как-то вечером, на 57-й улице, я посадил в машину Сальвадора Дали и отвез его в отель «Сент-Реджис» — совсем недалеко, в сущности. Да, это был Дали собственной персоной, с усами, вертикально задранными кверху: точно сошедший с фото в журнале. Я остолбенел. Я вез его всего несколько кварталов, и мне ужасно хотелось ему что-нибудь сказать, но у меня отнялся язык. Он расплатился со мной, дал мне на чай, а затем подошел швейцар и провел его в отель.

Плохая сторона работы таксиста в том, что каждую ночь наступал момент, когда у тебя отчего-нибудь зашкаливал адреналин. Допустим, пассажир говорит: «Стойте здесь. Схожу за деньгами, я мигом». Такие не возвращались. Ты никогда не мог предугадать, что стрясется. Строго говоря, ты был обязан везти любого пассажира, который сядет в твое такси, в любую точку города, куда он ни пожелает. В Нью-Йорке это закон. Что мне не нравилось в работе таксиста, так это приливы адреналина каждую ночь — ощущение, что до утра тебе не дожить; а такие моменты нервотрепки действительно случались почти еженощно. Но все остальные аспекты мне нравились. Я любил ездить по городским улицам, а условия работы подходили мне идеально. Мне требовалась временная работа: прийти, отработать день, получить живые деньги за смену. Тут не требовалось оформляться на постоянную работу. Ты не брал на себя никаких обязательств. Хочешь — приходи в гараж три-четыре раза в неделю, хочешь — два раза, а если пропустишь три недели, никто даже не заметит. В тот период я примерно раз в полтора месяца гастролировал: выезжал из города, три недели проводил в туре, потом возвращался. Мы всегда оставались в небольшом убытке. В первые годы гастроли вообще не приносили мне денег, но музыкантам я платил, так что требовалось прежде всего погасить задолженность за гастроли. Примерно через три-четыре недели мне это удавалось.

Итак, возвращаюсь после трехнедельной поездки, кидаю в поддон лицензию, а диспетчер говорит:

— Эй, Гласс, где шатался?

— Был занят, надо было помочь матери.

— Ну да, ну да.

На том все и кончалось.

В нашем таксопарке работали настоящие чудаки. Один таксист был вылитый Иисус Христос. Конечно, нам неизвестно, как выглядел Христос на самом деле, но он наверняка походил на этого парня: тощий, длинноволосый, бородатый, в глазах — какое-то непреходящее изумление. Он писал книгу «Семь лет за рулем», говорил, что собирает тут материал для книги. Конечно, он ничем не отличался от нас, остальных: работал таксистом, потому что это была довольно неплохая поденная работа.

Спустя пять лет, в 1978-м, когда мне заказали написать «Сатьяграху» для Нидерландского оперного театра, я завязал с такси. Я совершил жест, которым, как я надеялся, подвел черту. А именно, собрал свои «орудия труда»: зажим для листка Комиссии по делам такси и лимузинов, на котором я должен был отмечать время и место каждой посадки и высадки пассажиров; картонную коробку от сигар «Датч Мастерс» — я клал ее на переднее сиденье рядом с собой, держал в ней монеты и долларовые купюры для сдачи (крупные купюры всегда засовывал подальше, в карман брюк, чтоб не украли, — в брюки, а не в карман рубашки, потому что летними вечерами, когда ты ездишь с опущенным стеклом, чтобы не задохнуться, чья-нибудь рука может выудить деньги из твоего нагрудного кармана); мои старомодные механические карманные часы, прикрепленные шнурком к зажиму для листка, — все это я отдал своему другу, писателю Стоуксу Хауэллу, который тогда только пришел работать в «Дувр» и в итоге оттрубил там десять лет.

— Вот, — сказал я. — Забирай. Может быть, если я тебе их отдам, мне никогда больше не придется этим заниматься.

И правда, не пришлось.

К 1973 году наша профессиональная карьера встала на твердый фундамент. Джоанн была постоянно занята в театре, а на приработки отвлекалась по случаю; я тоже был все время занят: водил такси, ездил на гастроли, сочинял музыку, поскольку задался целью ежегодно делать новую концертную программу. Мы переселились поближе к работе — в Ист-Вилледж, в квартиру на углу 14-й улицы и Второй авеню. Труппа «Мабу Майнс» все еще играла в «Ла МаМе».

Малыши беспрерывно радовали, изумляли и удручали нас: смесь всех этих чувств обуревает человека, когда у него есть маленькие дети. Радость, изумление, а иногда — подавленность от постоянной нехватки времени. Ночью то и дело вскакиваешь с постели, а днем приходится работать. Возможно, в традиционной семье, где «жена сидит дома с детьми», это не создавало проблем. Папа уходил на работу, мама оставалась дома и присматривала за детьми, потом папа приходил домой и, как положено, требовал подать ему ужин в семь вечера. В те времена такая модель семьи все еще была распространена.

В нашем мире — мире экспериментального искусства, музыки, театра и культуры — эта модель была неприемлемой, да мы и сами не стали бы на нее ориентироваться. Мы просто объединились с другими родителями — набралось десять-двенадцать семей — и арендовали помещение на первом этаже на Авеню B, прямо у Томпкинс-Сквер-Парка. Наняли на полный день одного парня, нашли ему помощника. Там мы могли оставлять детей и уходить на работу. Мы пошли в мэрию и сказали: «У нас тут детский сад, называется „Свободу детям“» (на самом деле, конечно, это была «свобода родителям», потому что дети и так пользовались полной свободой, а у нас со свободой было туго), — и, по-моему, наше родительское объединение стало первым, которое получило финансирование от городской администрации.

В этом детсаду один родитель от каждой семьи должен был дежурить день в неделю, и мы с Джоанн делали это по очереди; каждый день там дежурили по два родителя из двух разных семей. Мы, родители, очень часто проводили собрания и обсуждали все: чем кормить детей (некоторые настаивали на вегетарианском рационе), как разговаривать с детьми — хорошим литературным языком, никаких неприличных слов. Некоторые говорили: «Если дети хотят раздеваться догола, пускай раздеваются». Тематика была самая пестрая. Я ходил на все собрания и иногда оказывался на них единственным мужчиной. В сущности, это было объединение женщин, которые, освободившись от мужского ига, были крайне сердиты на мужчин, а заодно и на меня.

— Послушайте, секундочку, — говорил я. — Я здесь единственный мужчина. Вам следует сердиться не на меня, а на других мужчин, которых здесь нет.

Я упорно ходил на эти совещания, потому что хотел следить за жизнью своих детей, но эта атмосфера мне не нравилась. Казалось, что подход крайне несправедливый.

В какой-то момент мы с Джоанн разъехались по разным квартирам, но поселились неподалеку, заботы о детях разделили поровну. Наши жизненные пути начали расходиться. Мы не перестали работать вместе, и наше сотрудничество и дружба продолжались еще сорок лет, но супружеская жизнь усложнилась. Когда ситуация неустойчивая, а ты впутываешь в нее кого-то третьего — допустим, молодого мужчину или молодую женщину, — все вообще переворачивается вверх тормашками. В данном случае была замешана молодая женщина. Я завязал с ней отношения по собственной инициативе, продлились они недолго, но для Джоанн это стало последней каплей. Появилась основательная причина для расторжения брака.

Когда был мой черед заниматься детьми, я сидел с ними дома. А в дни, когда я водил такси, я иногда по дороге заезжал к Джоанн и брал детей покататься. Спустя много лет я обнаружил, что эти ночные прогулки на такси их вообще-то пугали. Джулиэт вбила себе в голову, что я угнал эту машину и нас всех заберут в полицию.

Если не считать подобных недоразумений, мы все, похоже, нормально приспособились к новой конфигурации нашей семьи. Джоанн нашла дом на Хьюстон-стрит недалеко от Авеню А, а я остался на 14-й улице, сделал из брусков и фанеры двухъярусную кровать для Джулиэт и Зака, собрал кухонный стол, за которым мы ели, а я работал — писал музыку. Спал я на полу, подстелив мягкие маты, которые можно было перекладывать туда-сюда, одежду мы хранили в деревянных ящиках. Мебели у меня вообще не было, но я был уверен, что она ни к чему. Искренне считал, что как сыр в масле катаюсь. Я создал свой ансамбль, даю концерты, и, по моему разумению, получается очень неплохо. Я считал, что в качестве композитора достиг успеха, потому что у меня есть время на сочинение музыки, есть музыканты, которые охотно ее исполняют, и есть своя аудитория. Могу иногда ездить в Европу, могу ездить на небольшие гастроли. Денег это не приносит, но некоторым людям наша музыка нравится, и настоящие фанаты — те, кто ждет появления следующего произведения, — у меня есть. «Музыка в двенадцати частях» была для них чем-то вроде захватывающего боевика: каждые два-три месяца появлялась новая часть.

Я был уверен в том, что все делаю правильно. Мне не приходилось работать преподавателем. Не приходилось разговаривать с теми, с кем мне неохота говорить. Я никогда не получал денежных грантов. Однажды Совет по делам искусств штата Нью-Йорк выдал мне три тысячи долларов, но затем всплыло, что я не безработный, и тогда деньги попросили вернуть; с тех пор я никогда не просил грантов. Я жил на заработок таксиста, Эллен Стюарт иногда переводила мне немножко денег, как и Ричард Серра и Сол Левитт. Сол был на девять лет старше меня, он сделался успешным художником и уже тогда хорошо зарабатывал. Сол, человек чрезвычайно щедрый, начал покупать у композиторов партитуры: придумал свой способ поддержать нас материально. В конце концов эти партитуры оказались в музее Уодсуорт Атенеум в Хартфорде, штат Коннектикут.

И все равно я был непреклонно уверен, что дела у меня идут хорошо. Мне никогда не казалось, что дело плохо. Я думал: «У меня хорошая квартира с двумя спальнями и фиксированной арендной платой на углу 14-й улицы и Второй авеню. У меня двое детей, они не голодают, им есть что надеть. У меня есть работа для денег и работа на перспективу. У меня есть ансамбль, слушатели и фирма звукозаписи». Я считал, что дела у нас идут великолепно, хотя мои дети сознавали, что живут не так, как большинство их друзей. Позднее я обнаружил, что они стеснялись своей бедности, — а у меня и мысли не закрадывалось, что это бедность.

Первым делом я задумался о том, как устроить детей в хорошую школу. Моих заработков кое-как хватало на то, чтобы отправить их в «Семинарию Друзей»[49] на 16-й улице, в двух шагах от Второй авеню. В то время плата за обучение составляла примерно три тысячи долларов в год, и у меня каким-то образом набралась нужная сумма. Музыка вообще не приносила денег — значит, я добыл эти три тысячи какими-то приработками. Когда я рос в Балтиморе, квакеры оказывали сильное влияние на образование, и я записал Джулиэт и Закари в «Семинарию Друзей», ничуть не сомневаясь, что там об их образовании, социализации и воспитании чувств позаботятся как надо. То, что дети проводили со мной неполную неделю, было даже хорошо: когда дети были со мной, я мог всецело уделять им внимание, а когда они были у Джоанн, я посвящал себя работе в такси и музыке.

Вначале у меня вышла небольшая загвоздка со школой. Администрация хотела, чтобы я взял в местном банке особый школьный кредит. Тогда школа получила бы плату авансом, а я (теоретически) погашал бы кредит перед банком помесячно. Но вот загвоздка: куда бы я ни обращался, во всех банках мне дали от ворот поворот, даже в том, который придумал эту схему вместе со школьными финансистами. Я был вынужден снова прийти к школьному казначею.

— Джо, — сказал я, — мне не дают кредит.

Джо вначале был шокирован решением банков. Но, поразмыслив, смог понять их точку зрения. Как-никак, у меня много лет не было «нормальной» работы, и когда я говорил банковским служащим или риелторам, что я гастролирующий музыкант и композитор, их первой реакцией был заливистый хохот.

Призадумавшись, Джо предложил мне в конце каждой недели заходить в школу и отдавать ему все наличные деньги, которые я смогу ему выделить. Так я и делал. Какой же молодец этот Джо!

Однажды, вернувшись из Голландии, я принес в кабинет Джо тысячу гульденов.

— Все, хватит, не надо больше иностранных денег! — взмолился он.

Я никогда не обращался за стипендиями для моих детей. Не потому, что я гордый. Я просто считал, что, наверно, сумею раздобыть деньги сам, а стипендии предназначены для тех, кто и вправду в безвыходном положении. И вот вам примечательный факт. Плата за обучение, естественно, повышалась каждый год, и мои доходы каким-то чудесным образом росли в той же пропорции. Спустя двенадцать лет, когда Джулиэт окончила школу и поступила в колледж Рид, я зарабатывал достаточно, чтобы оплачивать ее высшее образование по тарифам 1988 года. Более того, я жил исключительно на заработки от музыки.

Весной 1984 года, когда я только что дописал «Эхнатона» и готовился к двойной премьере — в Большом оперном театре Хьюстона и в Штуттгартском оперном театре, я успел израсходовать весь гонорар за эти заказы: оплатил дирижерскую партитуру и переложение для фортепиано, которое певцы использовали на репетициях. Вдобавок я должен был оплатить переписывание партий для оркестрантов, которое стоило примерно пятнадцать тысяч долларов. В докомпьютерную эру переписка нот была крайне трудоемкой работой, которая выполнялась вручную, мне требовалось три или четыре переписчика. И вдруг, нежданно-негаданно, мне предложили сняться для рекламы виски «Катти Сарк» и — чудо из чудес — обещали пятнадцать тысяч долларов. Я безумно обрадовался, согласился, не колеблясь. Меня сфотографировали с бокалом шотландского виски, в котором плавали ноты. Я получил деньги и заказал переписчикам партии для оркестрантов.

По моему разумению, сделка была весьма удачная, но некоторые — даже обитатели «делового центра» — заявили, что я «торгую своим лицом». Я же заявил, что свое лицо не «продал», а «инвестировал», потому что вложил эти деньги в творчество. И вообще мысль, будто творческий человек «торгует своим лицом», показалась мне дикой. Мне-то казалось, что люди, которым нет нужды «торговать лицом» или «инвестировать его», — это разве что дети богатых родителей. Либо эти люди преподают музыку — занимаются тем, чем я не хочу заниматься и чего не умею. А иначе как они сводят концы с концами? Когда кто-нибудь говорил, что не занимается коммерческим искусством, я думал: «Ну, значит, у тебя уже есть деньги».

Идея «торговли музыкой» никогда не вызывала у меня отторжения. Мы с братом с двенадцати лет работали в отцовском магазине — торговали пластинками. Я с раннего детства видел, как покупатель дает папе пять долларов и получает взамен пластинку. Не счесть, сколько раз я видел этот обмен: деньги — музыка, музыка — деньги. В моем понимании это было нормально. «Ага, вот как устроена жизнь», — думал я. Мне никогда не казалось, что в этом обмене есть что-то аморальное.

«Эйнштейн на пляже»

Как-то в 1973-м году Сью Уэйл (я с ней познакомился, поскольку она была координатором «выступлений вживую» в Уокеровском центре искусств в Миннеаполисе) пригласила меня посмотреть новый спектакль в Бруклинской музыкальной академии (БМА) — на площадке, куда Харви Лихтенштейн начал приглашать масштабные, претендующие на грандиозность постановки. В то время БМА еще не организовала свой революционный фестиваль «Следующая волна», и организаторы всерьез сомневались, поедут ли обитатели Манхэттена в Бруклин — очень уж долго добираться.

Впоследствии Сью делала телепередачу «Танец в Америке», работала с великим русским танцовщиком Михаилом Барышниковым в его компании «Уайт оук дэнс проджект» (White Oak Dance Project); но в тот вечер мы пошли на спектакль Боба Уилсона «Жизнь и времена Иосифа Сталина». Боб уже произвел фурор в театральном мире, но это была первая его постановка, которую я посмотрел. Спектакль начинался около семи вечера и шел до утра, почти двенадцать часов. Тогда меня живо интересовало «растянутое время» в музыке, предназначенной для концертного исполнения («Музыку с изменяющимися частями» в потенциале можно было растянуть на несколько часов, и иногда мы ее растягивали, а на исполнение «Музыки в двенадцати частях» целиком уходило не меньше четырех с половиной часов), — но Боб не просто растягивал «нормальную» длительность театральных спектаклей. Насыщенный зрительный ряд, увлеченность движением во всех его разновидностях — вот что было характерно для его работы.

Когда ты смотрел эту постановку впервые, она производила неожиданное, завораживающее впечатление. Если Сталин и выходил на сцену, я его как-то проглядел (впрочем, я с самого начала не ожидал его увидеть). Я не запомнил, какая в тот вечер звучала музыка, но через год услышал замечательную фонограмму Майкла Галассо для постановки Боба «Письмо королеве Виктории», которая шла в одном бродвейском театре несколько лет. Факт тот, что наутро, когда над городом брезжил рассвет, мы, зрители, отправились вместе с Бобом в репетиционное пространство «Бёрд Хоффман» на Спринг-стрит в Манхэттене. На постановке в БМА в тот вечер не было аншлага: собралось, наверно, человек двести. И львиная доля зрителей перетекла, как мне показалось, на эту «вечеринку после спектакля».

В то утро я познакомился с Бобом, и мы моментально нашли общий язык. У меня лично возникло явственное предчувствие, что некая работа уже дожидается, пока мы за нее возьмемся. Ничего не планируя наперед, мы договорились встретиться за ланчем в одном ресторанчике на Макдугал-стрит. Никакой «повестки дня» для этой встречи мы не продумывали. И для нескольких следующих встреч — тоже. Мы просто знакомились, выясняли побольше о биографии, общих друзьях, интересах друг друга.

Боб — долговязый красавец родом из Техаса, неизменно разговаривает с тобой очень ласково и окружает тебя участливым вниманием. Когда ты с ним говоришь, он тянется к тебе всем телом, внимает твоим словам, смотрит на тебя. Если же он вдруг отводит взгляд, то, возможно, только потому, что заодно что-то рисует. Обычная история: разговариваешь с Бобом и вдруг замечаешь, что он рисует, и порой его рисунки как-то связаны с твоими словами, а иногда — ни капли. Однако по большому счету Боб мне понравился именно колоссальным вниманием к собеседнику.

Мы стали видеться регулярно: на протяжении следующего года встречались по четвергам, если оба были в городе. И вот что я с самого начала подметил: Боб разбирается в том, как функционирует время. Разбирается в том, как функционируют во времени события. Стало абсолютно ясно: в творчестве мы движемся параллельными курсами. Мы не сразу заговорили о том, что хорошо бы что-то сделать вместе; разговаривали исключительно про наших знакомых, о том, что на нас повлияло, и обнаружили много общих точек. Мы оба были очень тесно связаны с миром хореографии: Боб через хореографов Мерса Каннингема, Джорджа Баланчина и Джерома Роббинса, я — тоже через Мерса и Джона Кейджа. Мы с Бобом знали одних и тех же художников; очевидно, мы вращались в одних и тех же кругах и в определенном смысле были вскормлены одним поколением — нашими непосредственными предшественниками.

Многое другое тоже было похоже. Мы оба — не коренные нью-йоркцы. Боб из Уэйко, штат Техас, я — из Балтимора. Мы оба приехали в Нью-Йорк в поисках высокой культуры и вдохновляющих личностей. Мы оба получали в Нью-Йорке образование: Боб в Институте Прэтта в Бруклине, а я — в Джульярде; мы оба работали в театре. Я представлял собой музыкальный аналог того, что Боб делал в театре, а он — театральный аналог того, что делал в музыке я.

Вскоре при наших встречах зашла речь о том, чтобы вместе создать нечто театрально-музыкальное. Мы не сразу, но довольно быстро дали ему название. Вначале Боб предложил несколько тем, в том числе Гитлера (он уже касался темы Сталина, так что в его идее была определенная логика). Я же помнил Вторую мировую войну отчетливее, чем Боб, поскольку я на четыре года старше. Так что я предложил свой вариант — Ганди, но для Боба это имя мало что значило. В ответ Боб предложил взять Эйнштейна, и я охотно согласился.

В детстве я поддался «эйнштейномании», которая грянула вскоре после Второй мировой войны. Прочел много книг об Эйнштейне и даже одну из его собственных (научно-популярную). В детские годы естествознание всегда было одним из моих хобби, я также увлекался математикой и астрономией (правда, не очень далеко продвинулся). В весьма юном возрасте — лет в десять-одиннадцать, наверное, — я даже состоял в астрономическом клубе, члены которого сами изготавливали телескопы, в том числе шлифовали вогнутое зеркало диаметром шесть дюймов для телескопа-рефлектора. С тех самых времен и доныне у меня две великие страсти — музыка и наука. В моем понимании ученый — это еще и провидец, поэт. Я сочинил оперы о Кеплере, Галилее, Эйнштейне — о трех выдающихся ученых. Пожалуй, ни один другой композитор не написал столько опер о науке. Я также написал музыку к фильму о Стивене Хокинге, а при работе над одной театральной постановкой сотрудничал со знаменитым Брайаном Грином, автором «теории струн».

Я заинтригован тем, что по мировосприятию ученые-провидцы похожи на творческих людей. Эйнштейн, очевидно, визуализировал свои работы. В одной из книг, пытаясь растолковать теорию относительности, он написал, что вообразил себе, как несется верхом на луче света, который движется по Вселенной со скоростью 186 тысяч миль в секунду. Точнее, он мысленно увидел, что сидит на одном месте, а мир стремительно проносится мимо. И заключил, что дело за малым: остается всего лишь вывести математические формулы для описания увиденного.

Когда я пишу музыку, мне приходится делать нечто довольно похожее. Меня посещает «видéние», и мне остается всего лишь подыскать музыкальный язык, который описывает то, что я услышал. Эти поиски могут занять какое-то время. Я всю жизнь работаю с музыкальным языком, и именно в рамках этого языка усвоил, как может раскрываться идея.

Наш проект об Эйнштейне увлек меня сразу же. Первоначально (это название записано на обложке альбома с рисунками, который подарил мне Боб) проект назывался Einstein on the Beach on Wall Street[50]. В какой-то момент слова «на Уолл-стрит» были вычеркнуты, но когда именно, ни я, ни Боб не помним. Слова «on the Beach» — отсылка к роману Невила Шюта[51], написанному в 50-е годы ХХ века: действие происходит в Австралии во время Третьей мировой войны — атомного апокалипсиса на планете Земля. В начале предпоследней сцены «Эйнштейна на пляже» есть космический корабль и колоссальный взрыв, которого хотелось Бобу. Я написал музыку, которая с этим сочетается. Мы хотели, чтобы у сюжетной линии был грандиозный финал, апокалиптический финал, а немедленно после него шла любовная история, сочиненная мистером Джонсоном[52] (актером, который играл судью, а в финале — водителя автобуса). Боб поставил бок о бок самое ужасное, что можно вообразить: опустошительную ядерную катастрофу и любовь, которую можно назвать «панацеей от всех проблем человечества».

Разумеется, с самого начала было ясно, что зрительным рядом займется Боб. При наших беседах он не расставался с карандашом и бумагой. Его мысли автоматически выливались в наглядные образы. Я, со своей стороны, хорошо умел выстраивать структуру. Мы оба чувствовали себя естественно в медиа, которые «ограничены во времени», для которых площадкой служит сцена, но Бобу нравилось ощущать ход времени собственным телом, а я люблю измерять время и составлять его карты. Не счесть, сколько раз я видел, как во время кастинга Боб просил танцора или актера просто пройтись по сцене. Боб пристально смотрел, как они это делают. И я мало-помалу сообразил: он в силах видеть то, чего я никогда не увижу. Он мог «видеть» их движение сквозь пространство-время. Требовалось лишь несколько минут, чтобы он окончательно понял, сможет ли работать с этим человеком.

Мои способности проявлялись иначе. Например, едва Боб выбрал три свои «визуальные» темы («Поезд/Космический корабль»; «Судебный процесс» и два «Танца на поле»), он передал их список мне и попросил распределить их по четырем актам. И я, почти без заминки, набросал на бумаге структурную схему произведения. Обозначим эти три темы латинскими буквами «А», «B» и «C». Вот моя схема: A — B в первом акте, C — A — во втором, B — C — в третьем акте, A — B — C — в четвертом. Взглянув на схему, Боб тут же добавил в нее пять knee plays[53] — «пьес-связок» — коротких вещиц, которые служат соединительными звеньями в начале, в финале и на стыках актов. Как ни странно, Боб указал ровно на те же «промежутки», что и Беккет при перечислении тех фрагментов, к которым я позднее написал музыку для спектакля «Компания»; спустя несколько лет Фред Нойманн в сотрудничестве с самим Беккетом спродюсировал и поставил это произведение в Публичном театре. Насколько помню, в разговорах с Бобом я никогда не упоминал об этом совпадении. К тому моменту, после примерно полугода вербального общения, мы почти перестали разговаривать об «Эйнштейне». Начали работать в теснейшей связке, и все само раскладывалось по полочкам.

Материалом, с которым собирались работать мы оба, было время. Прежде всего мы обсудили продолжительность спектакля. Каждый акт длился около часа. «Пьесы-связки» — по шесть минут каждая, поскольку это короткие интерлюдии («связка» — звено, соединяющее два более длинных куска). Хор участвовал в спектакле с начала до конца; для хореографических фрагментов требовалась балетная труппа; для суда — двое судей: старик и мальчик; для «Пьес-связок» — два исполнителя; а еще понадобится скрипач (Эйнштейн), который будет сидеть на небольшом помосте, строго посередине между сценой и оркестровой ямой, а в яме разместится мой ансамбль, которым будет дирижировать Майкл Рисмен. Но до этой точки мы добрались нескоро: наверно, через шесть месяцев с гаком.

В тот первый год работы — в 1974-м, когда мы составляли предварительный вариант плана, — Боб как-то привел на ланч Кристофера Ноулза. Со временем я очень полюбил Ноулза, но к его обществу надо было привыкнуть. Это был мальчик-аутист, обучением которого Боб занялся с благословения и при содействии семьи Ноулз. При нашей первой встрече за ланчем я едва понимал слова Ноулза. В те времена он запросто мог взять тарелку с едой и водрузить ее себе на голову — для него это было так же обычно, как есть с этой тарелки. Однако в итоге он стал автором всех (за двумя примечательными исключениями) текстов, которые мы слышим в «Эйнштейне». Первое исключение — вышеупомянутая любовная история, которой завершается опера, и столь же блестящий текст, который произносил в конце сцены суда мистер Джонсон, игравший у нас судью. Второе исключение — монолог Люсинды Чайлдс «про супермаркет», который она произносит во второй сцене суда. Люсинда — одна из двух женщин, сыгравших в «Пьесах-связках», а также хореограф-постановщик своего «диагонального» танца в первой сцене первого акта («Поезд»). Второй женщиной, сыгравшей в «Пьесах-связках», стала Шерил Саттон. Если не считать Саттон, никто из актеров и актрис, занятых в «Эйнштейне», не играл в предыдущих постановках Боба. Мальчиком-судьей стал девятилетний Пол Манн, а Боб Браун, облачившись в сценический костюм и в парик, стал нашим скрипачом, игравшим Эйнштейна. Хор из двенадцати человек мы отобрали на открытых прослушиваниях, причем они должны были не только петь, но и выступать в качестве танцоров в Первом и Втором танцах. Вот и всё. К весне 1975 года замысел созрел, актерский состав был набран. Летом того же года, на Кейп-Бретоне, я начал сочинять музыку под рисунки Боба и мою «предварительную временную шкалу». В сентябре после Дня труда я вернулся в Нью-Йорк с неплохим заделом на будущее.

После завершения «Музыки в двенадцати частях» я сразу же приступил к серии Another Look at Harmony («Другой взгляд на гармонию»), задуманной как откровенное уведомление, что я вступаю во вторую фазу длительного творческого цикла, в которой займусь последним неосвоенным элементом — гармонией. «Эйнштейн на пляже», если проанализировать его сцена за сценой, — очень четкая демонстрация того, как мелодико-ритмический цикл взаимодействует с гармонической прогрессией: вначале один аккорд, затем — два, затем — три, и так далее, по мере развития пьесы. Космический корабль в финале представляет собой кульминацию этого «единого поля» гармонии, мелодии и ритма, а тема космического корабля завершается каскадом хроматических нисходящих и восходящих гамм — этакий жест на прощание.

«Другой взгляд на гармонию: части 1 и 2» сделался исходным материалом для двух важных тематических единиц при моей работе над «Эйнштейном на пляже». На их основе я смог сочинить всю музыку для «Первого Поезда» (нашей части «А») и «Первого Танца» (нашей части «C»). На всем протяжении работы над «Эйнштейном» (учтите, началось это еще с «Другого взгляда на гармонию») я начал делать то, что назвал «интеграцией ритмической, гармонической и циклической музыки воедино». Нечто вроде единой теории поля, только в применении к музыке, причем в моем понимании я состязался с единой теорией поля Эйнштейна — крупной проблемой, над которой он бился, главными предметами его исследований были пространство, энергия и статические электромагнитные поля.

Я поставил себе намного более простую, но важную задачу: примирить гармоническое движение и ритмические циклы. В моем сознании это сделалось некой единой теорией, и этой задаче подчинена вся работа над «Эйнштейном». Результат можно услышать сразу после «Пьесы-связки № 1» — в музыке к «Поезду» в первом акте. Согласно моему замыслу, эта музыка должна изобиловать энергией и движущей силой (жизненной силой) — напирать неудержимо.

В классической музыке аллегро и престо встречаются в самых разных произведениях, но обычно их задача — оттенять другие части. Сначала звучала медленная музыка, потом быстрая. Я и сам много раз перемежал медленные и быстрые части в струнных квартетах. Но в «Эйнштейне» была идея неудержимой энергии, этакой силы природы, и больше ничего. В медленных частях не было необходимости. Даже в таких сценах, как два Trials («Судебных процесса»), в музыке сохраняется напор: все слегка замедляется, но если прислушаться, вот она — беспрерывная устремленность вперед. То же самое в сцене Bed («Кровать») в четвертом акте.

На репетициях мы особо выделяли время на то, чтобы наш хор из двенадцати человек (шести женщин и шести мужчин) прорабатывал и заучивал свои партии. Лишь несколько хористов умели читать с листа, поэтому хор одновременно прорабатывал музыку и запоминал ее наизусть. Я позаимствовал методику обучения у Аллы Ракхи и очень удачно применил в работе с нашими хористами. Следовало взять фразу из трех или четырех нот и повторять со всем хором, пока ее не выучат наизусть. Затем я переходил к второй фразе, которую хористы тоже должны были запомнить. И наконец я объединял обе фразы в одну, и такая фраза уже не доставляла хористам сложностей. Мы отрабатывали эту фразу, соединенную из двух, пока не запоминали накрепко, а затем, следуя той же системе, добавляли «фразу номер три», объединяя первую, вторую и третью фразы вместе. Так закладывались основы для запоминания более длинных партий — например для шестиминутных «Пьес-связок».

Для разнообразия я использовал тексты двух разновидностей. Первый вариант — тексты из числительных: «один, два, три, четыре» и так далее, кончается на «восемь». Это задавало ритмический рисунок, становилось дополнительным мнемоническим приемом. Второй вариант — на основе сольфеджио: «до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до», хористы пели названия нот, и это помогало им запомнить мелодию.

Как-то утром Боб зашел послушать хор. Исполнялась одна из «Пьес-связок». К тому времени певцы освоились с пением числительных и названий нот. Когда мы сделали перерыв, Боб спросил: «На сцене они тоже будут петь эти тексты?»

У меня никогда не было такого замысла, но я после секундной заминки ответил: «Да, будут». Так и появились тексты, которые в «Эйнштейне» исполняет хор.

Музыка к пяти «Пьесам-связкам» сочинялась уже на заключительном этапе. Все пьесы опираются на одну и ту же музыку, зачатки которой содержатся в других частях оперы. Чтобы органично соединить «Пьесы-связки» с более длинными сегментами «Эйнштейна», самые выпуклые черты музыки были «экстрагированы» и использованы в «Пьесах-связках».

Финансово-административная структура для постановки «Эйнштейна» на сцене начала формироваться зимой 1975/1976 года. Я сотрудничал с авангардной некоммерческой организацией «Перформинг Артсервисес», которую учредили Мими Джонсон, Джейн Йокель и Маргарет Вуд. Она фокусировалась на новейших тенденциях в исполнительских искусствах и к тому времени приобрела обширный опыт, организуя гастроли моего ансамбля. У «Перформинг Артсервисес» были связи с фирмой Бенедикта Песля «Артс Сервисес», которая выполняла роль нашего европейского представительства, работала в Париже. У Боба была отличная команда в «Бёрд Хоффман Фаундейшен», которая помогла ему подготовить и поставить на сцене его ранние произведения: бесспорно, немалый подвиг. Но ни Боб, ни я пока не имели реального опыта гастролей с масштабной театральной постановкой или музыкальной программой.

Для «Эйнштейна» требовалась гастролирующая оперная труппа — а в театральном мире таких трупп в то время пока, в сущности, не было, особенно трупп, которые исполняли бы столь передовые и «авангардные» произведения. Правда, были, так сказать, «масштабные модели»: труппы Питера Брука, «бедный театр» Гротовского и «Живой театр», но я и Боб делали в музыке и театре нечто глубоко амбициозное, и более ранние прообразы мало чем могли нам помочь. Когда Питер Брук ставил что-то типа «Махабхараты», в постановке кое-чего недоставало — а именно музыкальной идеи, которая служила бы лейтмотивом, вела бы тебя через весь спектакль. Едва начав работать в театре, я каким-то образом понял, что музыка — объединяющая сила, единственная объединяющая сила, которая ведет зрителя с начала до конца произведения: и в опере, и в театре, и в балете, и в кино. Эта сила исходит не от зрительного ряда, не от движений, не от слов. Если вы будете смотреть телевизор, меняя пластинки на проигрывателе, один и тот же зрительный ряд будет выглядеть по-разному. А теперь попробуйте сделать наоборот: под одну и ту же музыку переключайте каналы. Целостная энергия по-прежнему содержится в музыке, и на этот факт никак не влияет смена зрительного ряда. В театральном мире мало кто понимает эту закономерность, но Боб Уилсон понимает. Мы оба тонко ценили силу музыки — она властна поднять произведение на новый уровень. Хорошая музыка пошла бы на пользу любому хорошему театральному спектаклю, даже если ставится пьеса Шекспира или Беккета — репертуар, который, казалось бы, и так на высоком уровне.

Боб и я — два автора, олицетворявшие обе части соотношения «театр/музыка». Мы достигли достаточно зрелого возраста (нам было хорошо за тридцать), чтобы каждый из нас, независимо от другого, развил свой собственный творческий язык. Теперь я прихожу к мысли, что именно этот факт — наш многолетний опыт разработки узнаваемого и глубоко индивидуального «стиля» — и отличал «Эйнштейна» от других амбициозных проектов. Мы шли к «Эйнштейну» с разных сторон и привнесли в работу хорошо отлаженный профессионализм. Я привел с собой отличную команду технических специалистов, Боб располагал такой же командой, принадлежавшей к театральному миру. Полагаю, именно это равенство возможностей, которое мы оба привнесли в «Эйнштейна», позволило нам в полном согласии двигаться вперед. Мы непреклонно верили в себя и друг в друга. В этом категоричном заявлении нет ни малейшего преувеличения.

Самым заковыристым элементом головоломки (как всегда бывает с новаторскими проектами в области исполнительских искусств) был поиск денег на постановку: то есть на репетиции, изготовление декораций и костюмов, свет, а в случае с «Эйнштейном» — и на звуковой дизайн. Традиционно это проблема наподобие вопроса: «Что появилось раньше — курица или яйцо?» Пока постановка не подготовлена, она не может приносить выручку, чтобы окупить затраты (да и окупится ли она — всегда большой вопрос), а если вы пока ничего не заработали, вам не на что готовить постановку. Тут-то и нужны инвесторы типа «бизнес-ангелов» и спонсоры. В сущности, мы столкнулись с той же проблемой, что и бродвейские спектакли, имеющие коммерческий потенциал, хотя наша постановка была совсем другого типа. Зато у нас нашлись друзья, которые имели возможность нам помочь. В том числе несколько членов семьи Де Мениль, что очень важно подчеркнуть. Кристоф и Франсуа де Мениль пришли к нам на выручку. А еще у нас были кредитные карты, которыми мы беззастенчиво пользовались для приобретения авиабилетов и вообще всего, что можно было оплатить «пластиком». Итак, финансовая база была не самой прочной, но мы смогли приступить к работе.

Тогда у меня еще длился этап приработков в такси, и с того времени до весны 1976-го, когда мы начали репетировать, я дописывал музыку в основном по ночам, после девятичасовой смены за баранкой. Приблизительно в марте 1976-го мы начали репетировать в студии Боба на Спринг-стрит. Разделили день на три трехчасовых репетиционных периода. Начинали в девять утра, с репетиции вокала. В полдень — перерыв, затем — репетиция хореографических номеров, после дневного перерыва — репетиция театральной постановки. Я весь день был пианистом-концертмейстером, а на утренней репетиции — еще и педагогом по вокалу. Таким образом, я мог наблюдать, как функционирует моя музыка во всем произведении. Я также мог помочь хористам (многие из которых были и танцорами) заложить основы для запоминания их партий — а это была нелегкая задача. В этой первой постановке хореографом-постановщиком длинных хореографических номеров был Энди де Гроут, а Люсинда сама ставила все свои сольные хореографические номера. На том же этапе Боб Браун начал исполнять некоторые скрипичные партии. Вообще-то, я и Боб Уилсон требовали от нашей труппы очень многого. В последующие годы мы набирали отдельный кордебалет и отдельный хор, что намного облегчало работу. А Люсинда стала отвечать за все, связанное с хореографией. Вернусь к тем первым репетициям: именно в те дни, на репетициях театральных кусков, появились тексты, которые были сочинены Кристофером, мистером Джонсоном и Люсиндой.

Примерно за два месяца мы всё собрали воедино и устроили самый настоящий «прогон» в театре «Видео Иксчейндж» в комплексе «Уэстбет»[54] — здании на набережной Гудзона в Вест-Вилледж, выделенном под жилье для людей искусства и репетиционные залы. Мы показали постановку в частично театральной форме, но без декораций и задников, которые спроектировал Боб. Пока была готова не вся музыка для ансамбля, но для предварительного прогона хватило того, что есть. В сущности, для нас это был первый взгляд на наше произведение целиком. Отчасти оно было шереховатым, но энергия «Эйнштейна» уже начинала прорываться наружу даже в этой неполной версии.

Это был показ «только для друзей» — для нашей группы поддержки и кое-кого из старших коллег. Пришел Вирджил Томсон — единственный на тот момент американский оперный композитор, к которому я и Боб относились серьезно; и в этот день началась наша дружба. Томсон — автор замечательной оперы «Четыре святых в трех актах» на тексты Гертруды Стайн. За несколько поколений до нас он экспериментировал с идеей, что опера вновь может сделаться формой массового искусства, как в XIX веке. Опера «Четыре святых в трех актах» шла, представьте себе, на Бродвее; следовательно, в театре Вирджил разбирался очень даже неплохо. На прогоне был и Джером Роббинс, который тогда уже стал близким другом и доверенным лицом Боба. Джерри, известный широкой публике как хореограф-постановщик «Вестсайдской истории», был одним из главных хореографов труппы «Нью-Йорк Сити Балет». Роббинс, один из старейшин балетного мира, разбирался в театре и живо заинтересовался творчеством Боба. Спустя восемь лет, в 1984 году, Джерри поставил с этой труппой свой балет Glass Pieces на музыку из моего альбома 1982 года Glassworks[55] и музыку к погребальным гимнам из начала «Эхнатона».

Важную роль сыграло то, что от правительства Франции поступил заказ на «Эйнштейна». Гонорар был невысок, но для нас было очень ценно знать, что наш труд признан. Заказ поступил в 1976 году, в период, когда в США праздновалось двухсотлетие Американской революции. Национальный фонд искусств США и многочисленные частные и государственные фонды заказывали новые произведения во всех родах и жанрах. Для торжеств, состоявшихся в том году, были заказаны сотни и сотни новых музыкальных и поэтических произведений, фильмов и балетов. Но, по-моему, мы с Бобом были настолько поглощены работой над «Эйнштейном», что даже не заметили этих подвижек. В любом случае, ни одна организация, спонсирующая искусство, так и не обратилась ни к нему, ни ко мне. Наверно, мы просто не попадали в поле зрения официальных институций культуры: они не замечали наше творчество. Что ж, институциональное финансирование искусства устроено именно так, и мы ничуть не удивились. Но кто-то из сотрудников фонда Боба обратил на это внимание и сообщил в Юбилейную комиссию поддержки искусств, что «Эйнштейн на пляже» — официальный дар французского правительства Соединенным Штатам по случаю двухсотлетия революции. Спустя несколько недель нам прислали по почте американский флаг.

Директор Авиньонского фестиваля Мишель Ги еще в 1973 году бывал на репетициях нашего ансамбля в лофте Дикки Лэндри. Однажды Дикки, в припадке дизайнерского хулиганства, покрасил всю студию в черный цвет. Зал освещался только лампами на наших пюпитрах. В зале было темным-темно, музыка звучала громко-громко, и это, сам не знаю почему, нам особенно нравилось. Наверно, в тот вечер мы репетировали последние части «Музыки в двенадцати частях». Мне сказали, что тут есть гость из Парижа. Я успел позабыть о визите Мишеля Ги и слегка удивился, когда после репетиции из мрака вынырнул высокий, элегантно одетый француз.

— Мое имя — Мишель Ги, я представляю парижский «Осенний фестиваль» и в наступающем году привезу вас в Париж, — сказал он.

— Непременно, Мишель, — сказал я, ни на секунду ему не поверив.

Но он привез нас на фестиваль. Вскоре, уже будучи министром культуры, он узнал, что мы с Бобом вместе делаем «Эйнштейна». Он уцепился за нашу вещь и договорился о мировой премьере на Авиньонском фестивале, директором которого был раньше. Я уверен: Ги посодействовал тому, чтобы правительство заказало нам «Эйнштейна». Он всегда мыслил независимо и имел острый нюх на новаторские произведения. В то время его личным ассистентом была Жозефина Марковиц. Это она впоследствии, в 1992 году, привезла в Париж восстановленную постановку «Эйнштейна».

Итак, были назначены две даты — премьеры 25 июля 1976 года, в Авиньоне, и последнего спектакля гастрольного тура, в Роттердаме. Наш европейский импресарио Нинон Карлвайсс вскоре организовала остальную часть тура. Авиньон, Париж, Венеция, Белград, Гамбург, Брюссель и Роттердам — таков был наш маршрут. В общей сложности — около тридцати трех представлений в семи городах.

В Авиньон мы приехали за две недели до премьеры. Музыкальные и театральные репетиции, репетиции хореографических номеров: вся труппа работала невероятно напряженно. Тем временем из Италии, от изготовителей, прибыли декорации и задники: их надо было выгрузить и разместить. Позднее пришлось устанавливать и настраивать осветительные приборы. Все эти хлопоты плюс другие, самые разнообразные технические аспекты свалились на нас в период этой запарки. Боб никогда раньше не курировал техническую сторону постановок: не отрабатывал чисто технические нюансы освещения и смены декораций, работы с реквизитом. Мы пока ничего не опробовали на практике. Пришлось скорректировать даже мизансцены в хореографических номерах: сцена тут была намного просторнее, чем на нашей репетиционной базе. Световую партитуру Боб дописывал за день до премьеры. Все эти сложности приходилось учитывать, но я не испытывал ни малейшего волнения. Радостно предвкушал, как увижу свою оперу впервые. Поскольку на репетициях я был концертмейстером, мне ни разу не довелось внимательно понаблюдать за тем, что делал Боб.

Настоящей генеральной репетиции у нас вообще не было: только в вечер премьеры, 25 июля, мы в самый первый раз всё сыграли, не прерываясь, не внося поправок. В вечер премьеры артисты лишь второй раз слышали игру ансамбля синхронно с их собственными номерами. Кстати, мы сами не знали в точности, сколько времени длится наш спектакль. Обычно в восемнадцать двадцать я играл сольно вступление «заходите», в восемнадцать тридцать двери открывались, в семь ноль-ноль начиналась «Пьеса-связка № 1». «Пьеса-связка № 5» заканчивалась в одиннадцать часов вечера; итак, в целом, с учетом вступления, спектакль длился почти пять часов. На тех первых гастролях мы сыграли спектакль тридцать три раза; поразительно, что его общая продолжительность если и варьировалась, то на две-три минуты, не больше.

В вечер премьеры я был в таком возбуждении, что, по-моему, моя душа почти весь вечер провела вне тела. Ни труппа «Эйнштейна», ни — это уж наверняка — аудитория толком не знали, чего ожидать. Пять часов пронеслись как сон. Все шло как полагается. Мы начали с «Пьесы-связки № 1» и, прежде чем я успел опомниться, перешли к сцене Night Train («Ночной поезд»); и — я снова не успел опомниться — к сцене Building («Здание»); и, опять незаметно для меня, оказались в Spaceship («Космическом корабле») — это была предпоследняя сцена, и Боб исполнял «танец с фонариком». Все прошло изумительно и стремительно.

Аудитория испытывала полный экстаз: и на протяжении всего спектакля, и когда он закончился. Ничего подобного еще никто никогда не видел. В аудитории было много молодежи. Вообразите, вам двадцать или двадцать пять лет, вы приезжаете на Авиньонский фестиваль и случайно попадаете на «Эйнштейна на пляже». Вы не имеете никакого понятия о том, что вам покажут, а длится это пять часов. Люди просто безумствовали. Толпа гудела. Люди глазам своим не верили. Визжали и хохотали, практически пускались в пляс. А мы изнемогали от усталости. Мы ведь две недели усердно репетировали. Поесть — и то было некогда. И теперь испытали нечто вроде эйфории при родах: она сменяется чувством облегчения, повергающим в экстаз, а затем — сильнейшим переутомлением.

И вот спектакль заканчивается. Мы осознали, что сделали что-то экстраординарное. И не только мы: это осознавали все вокруг.

Собрались разные люди, имевшие отношение к постановке, а также те, кого я никогда в жизни не видел. Почти все лица сияли от счастья. Мишель Ги, естественно, был на седьмом небе. «Эйнштейн на пляже» стал его детищем в том смысле, что именно Ги заказал это произведение. Должно быть, он чувствовал себя Санта-Клаусом, доставившим подарок по нужному адресу. Если бы не Ги, вообще ничего бы не свершилось. Это он дал деньги, которые помогли сдвинуть проект с мертвой точки.

В Авиньоне было еще четыре представления, не считая премьеры. В дневные часы Боб и я беседовали с журналистами и зрителями, которым хотелось поговорить о нашем произведении. Были дебаты, дискуссии, взаимное непонимание. Одни пылко одобряли наше произведение, другие громогласно возмущались. Чего мы только не наслушались! «Что за чертовщина — вы сами-то понимаете, что сделали?» «Как вы смеете такое ставить?» «А что это все должно было значить?»

Но мы слышали и принципиально иные отзывы: «Это было самое фантастическое событие за всю мою жизнь».

Были глупые вопросы, были интересные. А самые лучшие вопросы были глупыми и интересными одновременно. Например, вопрос «А „Эйнштейн“ — это действительно опера?» — одновременно глупый и интригующий. Ни Боб, ни я не готовились к этим дискуссиям специально. По-моему, в конечном итоге и мне, и Бобу было все равно, что люди подумают.

Приходило много газетных и журнальных обозревателей: им впервые представился шанс познакомиться с Бобом и мной, поскольку раньше мы не давали пресс-конференций. Некоторые даже отказались писать рецензии на «Эйнштейна». Заявили, что настоящая музыка создается совсем не так. Левые издания, в том числе французская «Либерасьон», восторгались, а правые — ругали почем зря. Совсем как в нынешние времена. Есть на свете кое-что неизменное.

Такие публичные встречи происходили на всем протяжении наших европейских гастролей. Иначе и быть не могло. Одна из «проблем» «Эйнштейна» (или потенциальных причин его ошибочной трактовки) состояла в том, что он никогда не имел никакой «идеологической» или «теоретической» основы. Это было совершенно не по-европейски. Однако ни Боб, ни я не испытывали необходимости в такой основе. Например, тот факт, что для постановки «Эйнштейна» требовались авансцена, верховое оборудование сцены, кулисы, софитная ферма и оркестровая яма, означал, что без оперного театра нам не обойтись. То есть для постановки «Эйнштейна» подходили только оперные театры. Чисто по этой простой причине «Эйнштейн» стал «оперой», и этот термин нас вполне устроил.

Казалось, «Эйнштейн» — нечто в сущности невинное и радикальное — внезапно, непреднамеренно поставил Боба и меня в положение, когда от нас требовали разъяснить другим произведение, возникшее из нашей собственной жизни, из наших таких несхожих между собой биографий. Но оно же возникло абсолютно органично, свободно, спонтанно! Это произведение не требовало объяснений и не нуждалось в них. И мы никогда не пытались ничего объяснять.

На завершающем этапе гастролей мы выступали в Гамбурге, и там на «Эйнштейна» пришли Джейн Херман и Гилберт Хемсли. Джейн и Гилберт продюсировали цикл «Особые события» для Метрополитен-опера. В Мет решили выделить воскресные вечера под особые мероприятия, поручили Джейн составлять программу. В Гамбург они приехали по совету Джерри Роббинса, который видел нашу вещь в Париже, а еще раньше — на предварительном прогоне в театре «Видео Иксчейндж».

Мы с Бобом знали, что в зале есть кто-то из Метрополитен-опера, но не знали, с какой целью. Позднее, когда мы встретились с Джейн и Гилбертом, они сказали, что хотят предоставить нам сцену для спектакля и устроят это. Мы с Бобом поулыбались, ответили: «Прекрасная идея», — но ни на миг не поверили их обещанию.

Через несколько часов, все детально с нами обсудив, Джейн и Гилберт откланялись. Когда они ушли, мы с Бобом переглянулись и сказали друг другу: «Неосуществимо». На моем счету был всего один концерт севернее 14-й улицы — в Таун-холле в 1974-м. По большей части я играл в Нижнем Манхэттене, в галереях и лофтах, и идея нашей постановки в Метрополитен-опера казалась досужей фантазией. Такого просто не бывает.

И все же театр Метрополитен-опера забронировал за нами один из воскресных вечеров в ноябре 1976 года. Мы договорились, что из кассового сбора нам будет выдана определенная сумма на гонорары труппе и прочие издержки, а театр предоставит нам зал и свою команду техников.

В программке «Эйнштейна» значится: «Нью-Йоркский театр Метрополитен-опера и „Бёрд Хоффман фаундейшен“ представляют». Абсурдно считать, будто мы арендовали зал в Мет. Во-первых, у нас не нашлось бы столько денег. Во-вторых, мы не могли поставить что-либо в Мет, обойдясь без его штатных электриков, осветителей и монтировщиков. Мы никоим образом не могли просто временно арендовать зал, как это иногда делают кинокомпании, прийти в пустой театр и за девятнадцать часов подготовиться к спектаклю. Это невозможно. Мет хотел принять нашу постановку на своей площадке, согласился помочь с подготовкой, и Гилберт уже начинал все планировать.

Когда мы с Бобом прилетели из Европы в аэропорт имени Кеннеди, нас встретил Пол Уолтерс, старый друг и меценат Боба.

— Все билеты на первое представление проданы, — сказал он нам.

— Что-о?

— У вас аншлаг в Мет.

Последний билет был продан за восемь или десять дней до представления. Администрация театра почти сразу забронировала за нами еще один воскресный вечер.

До первого представления в Мет у нас оставалась всего неделя. Главная проблема состояла в том, чтобы установить декорации до шести вечера, когда театр открывал двери. В субботу вечером шли «Нюрнбергские мейстерзингеры». Этот спектакль заканчивался в одиннадцать. Итак, у нас было время с одиннадцати вечера в субботу до шести вечера в воскресенье: девятнадцать часов, времени с гулькин нос. Обычно мы устанавливали декорации за три дня, но тут нам удалось управиться очень быстро, потому что Гилберт просчитал каждую минуту — спланировал все бесподобно. Он работал с командой техников из Мет, а они отлично себя показали, трудились всю ночь, до пяти утра. По-моему, у нас не было ни одной лишней минуты.

Мои родственники пришли в раж: «Эйнштейн» пойдет в Метрополитен-опера. Некоторые специально приехали на премьеру, другие вырвались бы, если бы раздобыли билеты. Моя мама увидела, что все совсем иначе, чем восемь лет назад, когда она слушала меня в Квинс-колледже в практически пустом зале. Теперь она собиралась пойти в крупнейший в мире оперный театр, и все билеты были проданы.

Не знаю, что она тогда думала. Я никогда не разговаривал с ней на эту тему.

Как я упоминал выше, Ида сидела в одной ложе с отцом Боба, и мне известно, что они обсуждали происходящее на сцене. Вот одна из дошедших до меня баек: мама сказала отцу Боба: «Мистер Уилсон, вы хоть когда-нибудь могли себе представить, о чем думает ваш сын, что творится у него в голове?» Собеседник ответил: «Нет, начисто не представлял».

Перед вами два человека, у которых мало общего: он из Техаса, она из Балтимора; но его сын и ее сын сделали нечто экстраординарное, а он и она никак не поймут, про что спектакль. Это не значило, что Ида не оценила значение события. Я знаю, что она поручила моему брату Марти сбегать на улицу и выяснить, почем билеты у спекулянтов. Кажется, спекулянты предлагали их то ли по пятьдесят, то ли по сто долларов, и это произвело на Иду огромное впечатление. Ее поразило, что можно торговать билетами прямо на улице втридорога по сравнению с ценой в кассе. Ида воспринимала ситуацию под углом, который не имел ничего общего с суждениями об искусстве или музыке. Не то чтобы она равнодушно относилась к моей работе. Просто она ничего не понимала в музыке, а вот Бен понимал, но до представления в Мет не дожил. Зато Ида знала, что это громадное событие, что в зале собрался весь город, что спектакль покажут еще раз. И что каким-то образом, каким-то чудом ее сын, от которого она еще восемь лет назад, после провала в Квинс-колледже, наверняка перестала ждать успешной карьеры, теперь, в тридцать девять лет, поймал удачу за хвост. Видимо, для Иды это было настоящее потрясение.

Мет вмещает примерно три тысячи пятьсот зрителей. Были раскуплены даже билеты на стоячие места. В то время в США не было другой площадки, сопоставимой с Метрополитен-опера, где мы сыграли два представления с аншлагом. Мы с Бобом диву давались: ничто, казалось бы, не предвещало столь грандиозного всплеска интереса к его творчеству или моей музыке. Ни у меня, ни у Боба не было команды промоутеров, которые приближали бы наш успех; насколько мы знали, не было никакого «попутного ветра». Да, на спектакли пришла примерно тысяча завсегдатаев Нижнего Манхэттена, но, насколько мне показалось, зрители, заполнившие зал Мет, были из самых разных районов Нью-Йорка.

Как только мы сыграли два спектакля в Мет (второй состоялся 28 ноября 1976 года), Нинон пригласила нас в свою квартиру на Ист-Сайд и уведомила, что, невзирая на громадный успех, убыток от гастролей «Эйнштейна» составил сто тысяч долларов. Мы с Бобом, естественно, испытали настоящий шок. Мы даже не подозревали о факте, который известен в оперном мире всем: оперные постановки убыточны. Да, мы были настолько наивны. Не ведали, что ни один оперный театр — ни в Париже, ни в Лондоне, ни в Москве, ни в Нью-Йорке — не окупается. Год от года, весь год напролет предпринимаются колоссальные усилия по привлечению спонсоров, которые заткнули бы дыры в смете театров. Взять, например, Германию: несколькими годами позже мы играли в Штуттгарте, и, если я правильно помню, мне сказали, что каждое место в зале субсидируется (кажется, на одно место приходилось восемьдесят немецких марок). Мы не сознавали, что и в свой первый вечер в Мет, и на втором представлении через неделю тоже выйдем в минус. В тот период «Эйнштейн» был сыгран тридцать пять раз, в залах, где не было ни одного свободного места, и все равно за время гастролей мы влезли в долги.

Мы оба воскликнули:

— Нинон, как это случилось? Как ты могла подложить нам такую свинью?

Она держалась спокойно и явно ни в чем не раскаивалась. Когда мы немного оправились от шока, она сказала без обиняков:

— Послушайте, вы оба были совершенно безвестны, а я знала, что люди должны увидеть «Эйнштейна». У меня не было выбора. Я организовала все представления ниже себестоимости, и каждый вечер вы терпели убытки. Не очень большие: каждый вечер набегало, наверно, по две-три тысячи. За четыре месяца накопилась крупная сумма. Я знала, что в конце гастролей на вас повиснет долг, но я также знала, что эти гастроли гарантируют вам дальнейшую карьеру. Вам обоим.

В итоге Нинон оказалась права. Но мы все же столкнулись с безотлагательной проблемой. Чтобы ее устранить, принялись распродавать все, что удавалось: рисунки, партитуры, аппаратуру — все сразу. Несколько наших друзей-художников провели аукцион для сбора денег, но задолженность за «Эйнштейна» лежала на нас несколько лет.

Позднее Боб работал в Европе, ставил театральные спектакли по всему миру. Я остался в Нью-Йорке и продолжал работу, но теперь в качестве «преуспевающего» оперного композитора, которому пришлось еще два года водить такси. Ни Боба, ни меня не интересовало партнерство между режиссером и композитором наподобие знаменитых творческих дуэтов (Брехта и Вайля, Роджерса и Хаммерстайна, Лернера и Лоу и т. п). Так или иначе, в оперном мире подобное партнерство — строго говоря, деловое предприятие — практиковалось не столь часто. Мы с Бобом продолжили сотрудничество на иных началах. Каждые шесть-восемь лет мы делали что-то вместе, а в интервалах сотрудничали с кем-то еще. В следующий раз мы поработали вместе в 1984-м, когда я был в числе шести композиторов, работавших с Бобом на его проекте CIVIL warS: A Tree is Best Measured When It Is Down («ГРАЖДАНСКИЕ войнЫ: Дерево лучше всего измерять, когда оно повалено»). Я написал две части — «Рим» и «Кёльн». Возобновляя сотрудничество после долгих промежутков, мы снова встречались, принося с собой новый опыт и разработанные самостоятельно идеи. Так появились некоторые из моих любимых вещей, сделанных вместе с Бобом: White Raven («Белый ворон») и Monsters of Grace («Чудовища милости»)[56].

Я всегда рассматривал «Эйнштейна» как завершение творческого цикла, который начался с крайне редуктивной, репетитивной музыки, характерными примерами которой были ранние сочинения для моего ансамбля, — периода, начавшегося для меня всерьез в 1969-м, с «Музыки в квинтах» и «Музыки в сходном движении». Потому-то музыка к «Эйнштейну» изумляла меня не так сильно, как те ранние вещи, когда я сам дивился, что пишу музыку, в которой столько энергии, столько дисциплины, столько мощи. Я подпитывался собственной музыкой: был подключен к некой энергосистеме, подобной вихрю, и «Эйнштейн» стал финальной стадией ее развития.

Начиная с 1965 года, время переполнилось звуком нового музыкального языка, который роднил меня с некоторыми другими композиторами моего поколения, — звуком, который был достаточно широким по охвату и достаточно насыщенным по своей актуальности, чтобы с его помощью можно было самовыражаться в музыке самыми разными способами. На этой основе несколько поколений композиторов смогли развить целую гамму глубоко-индивидуальных стилей, что позволяет нынешнему поколению молодых творцов столь уютно сосуществовать в мире новой музыки, многообразном и неортодоксальном, где средства выражения — акустические, электронные, — а также различные формы глобальной и автохтонной музыки, равноправны и равноценны. Мое поколение, те, вместе с кем я достиг зрелости в 60-х, поневоле испытывало на себе диктат иного, старого взгляда на будущее музыки — узкого, нетерпимого подхода. Полагаю, этот вид эстетической тирании остался в прошлом (по крайней мере, на данный момент).

«Эйнштейн на пляже» подвел для меня черту под одиннадцатилетним периодом. Он принес мне признание, которое облегчило поиски работы, но совершенно не изменило мою музыку. Произведения, написанные после «Эйнштейна», стали в моем творчестве новой главой; а тот факт, что некоторые завзятые фанаты разочарованно восприняли мою музыку после «Эйнштейна», скорее объясняется их несбывшимися ожиданиями, чем моей реальной работой. «Эйнштейн» действительно закончился, завершился. Взявшись за «Сатьяграху», я приступил к работе над новым корпусом произведений.

Часть третья

Оперы

После «Эйнштейна» довольно быстро появились «Сатьяграха» и «Эхнатон», образовавшие трилогию «опер-портретов». Это портреты людей, которые своими усилиями и самим фактом своего существования изменили мир. Эйнштейн — научный деятель, Ганди — политический, Эхнатон — религиозный деятель: все они преобразили мир, в котором жили, не силой оружия, но влиянием своих идей.

Заказ на «Сатьяграху» поступил в 1978 году от Вилли Хоффмана, директора роттердамского концертного зала «Де Дулен». На деле продюсером был Ханс де Ро, директор Нидерландского оперного театра в Амстердаме. Голландцы предложили не очень большой гонорар, но в конце 70-х водить такси стало настолько небезопасно, что я понял: этот приработок надо бросать как можно скорее. Заказ из Голландии поступил благодаря успеху «Эйнштейна», так что в определенном смысле — вполне буквально — опера меня спасла. Так или иначе, я подвел черту под своими приработками — всеми занятиями и профессиями, которыми добывал деньги с 1957-го после переезда в Нью-Йорк и даже в парижский период в середине 60-х. Жилось мне, в общем и целом, не так чтобы плохо. Я даже считаю, что мне везло.

Примерно в то же время, когда поступил заказ на «Сатьяграху», произошло другое событие, которое впоследствии стало фундаментом определенной финансовой стабильности. У меня была давнишняя приятельница Барбара Роуз, с которой я познакомился летом 1954 года в Париже. Когда в 1958-м я приехал в Нью-Йорк, мы встретились снова, а почти двадцать лет спустя, в 1977-м, она в качестве одного из режиссеров снимала фильм, к которому я писал музыку, — «Полярная звезда» о Марке ди Суверо и его творчестве. Итак, в очередной раз вернувшись в Нью-Йорк, я узнал, что Барбара замужем. Она захотела познакомить меня со своим мужем Джерри Либером.

Джерри мне сразу понравился. Он был родом из Балтимора. Оказалось, что в старших классах мы учились в одной школе — правда, в разное время.

— Значит, ты из Балтимора? — спросил Джерри. — Отлично. И твоя фамилия — Гласс?

— Верно.

— Секундочку. Твоя мать работала в школе библиотекарем?

— Совершенно верно.

— Я был с ней знаком.

— Серьезно?

— Да. Я ее прекрасно знал. Она работала в библиотеке и каждый день, все те годы, пока я там учился, спасала мне жизнь.

— В каком смысле?

— Ну, я был щуплый еврейский мальчик, и одна банда поджидала меня у школы: намеревались избить до полусмерти, едва после уроков я выйду за ворота. А твоя мама, миссис Гласс, разрешала мне целый час отсиживаться в библиотеке. Я ей помогал, ставил книги на полки.

— Верно. В библиотеке ей всегда помогали какие-то ребята, заходившие после уроков.

— А знаешь, давай-ка я сделаю для тебя то, что изменит твою жизнь.

— Что ты имеешь в виду?

— Это будет ответная услуга — взамен на то, что сделала для меня твоя мать. Приходи завтра в мой офис. Я работаю в Брилл-билдинг.

Все знали, что Брилл-билдинг стоит на углу 49-й улицы и Бродвея. Там размещались музыкальные издательства, продюсеры студий звукозаписи и сами студии. Кто такой Джерри Либер, тоже знали все (по крайней мере, в музыкальных кругах). Творческий дуэт «Либер и Столлер» — это и были Джерри Либер и Майкл Столлер, авторы песен. В их послужном списке — бессчетные хиты разных лет: и 50-х, и 60-х, и 70-х, и 80-х. Это они написали композиции Hound Dog, Jail House Rock, Stand By Me, On Broadway и так далее: Джерри писал тексты, Столлер — музыку. Они сочинили много песен для Элвиса Пресли, «Костерз», «Дрифтерз» и других.

На следующее утро я явился в Брилл-билдинг и, войдя в офис Либера и Столлера, прошел по длинному коридору, который с начала до конца был увешан золотыми дисками в рамках. Это производило огромное впечатление. Джерри ждал меня в кабинете, закинув ноги на стол: чувствовал себя раскованно, в своей стихии. Напротив его стола стояло кресло, к одной стене были придвинуты маленькие клавикорды-спинет, рядом кушетка, а возле нее — журнальный столик. Джерри был на четыре года старше меня, до сих пор разговаривал с балтиморским акцентом, был очень энергичен. Это единственный из моих знакомых, вся жизнь которого прошла на «улице дребезжащих жестянок» — в мире американского шоу-бизнеса, где сочинялась поп-музыка, где вокалисты сотрудничали с авторами песен, а песни становились громкими шлягерами.

После приветствия он указал на дверь сбоку и сказал: «Загляни туда». Я подошел, приоткрыл дверь. И с удивлением обнаружил за ней просторную комнату с несколькими — наверно, шестью, — рядами письменных столов. В каждом ряду — четыре стола. За каждым столом — женщина в наушниках, перед ней — пишущая машинка. Было также несколько мужчин — тоже в наушниках и перед машинками.

— Как ты думаешь, что они делают?

— Понятия не имею.

— Переворачивают все вверх дном в поисках денег. Мы с Майком пишем песни, и довольно часто песня становится знаменитой в исполнении какого-нибудь певца. Тогда другие певцы делают на эту песню «кавер» — исполняют ее в своей версии. Мы — издатели, и эти певцы обязаны нам платить: так устроен наш бизнес. И вот что я тебе скажу: иди в администрацию графства — это в Нижнем Манхэттене, дом 60 на Сентр-стрит, цокольный этаж, — и зарегистрируй собственное издательство. Название придумал?

— А как же, «Данвеген Мьюзик». Это местность в Канаде, куда я уезжаю на лето.

— Отлично. Ты можешь почти даром получить лицензию DBA. Эти буквы значат «Doing Business As»[57]. Либо ты можешь зарегистрировать издательство в штате Нью-Йорк: это выйдет чуть дороже, но тогда у тебя будет полноценная профессиональная фирма. Я тебе рекомендую второй вариант.

На следующее утро я поехал на Нижний Манхэттен и в точности последовал совету Джерри. Оплатил регистрационный сбор — долларов двести. После этого я зарегистрировался сам и зарегистрировал свою компанию в Американском обществе композиторов, авторов и издателей — организации, собственниками которой являются ее члены. Она взимает в пользу правообладателей гонорары за использование произведений в США, а также, через аффилированные организации, в Европе.

Во время работы над «Эйнштейном» я познакомился с Гарольдом Оренштайном, который окончательно выучил меня на «издателя». Он не только помог мне и Бобу составить соглашения, касавшиеся «Эйнштейна», но и впоследствии начал подбрасывать заказы на оперы и музыку для кино. Поначалу дело шло вяло, но к середине 80-х мне уже пришлось арендовать офис и нанять пару сотрудников, которые бы им занимались. Гарольд много лет был юрисконсультом и продюсером на Бродвее, был поверенным некоторых крупных бродвейских композиторов, поэтов и драматургов, в том числе Фрэнка Лоэссера, и, насколько мне известно, именно Гарольд впервые принес эти бродвейские принципы в мир оперного театра. Он ожидал, что оперные театры сделают авторам все те финансовые уступки, которые дотоле предоставлялись только при бродвейских постановках, — высчитывал и отвоевывал эти уступки. Например, когда после «Эйнштейна» я снова начал писать оперы, Гарольд заставил оперные театры оплачивать издержки на подготовку музыки к постановке — переписку партитур и партий. Прежде оперные композиторы, как правило, оплачивали эти работы из своего кармана — точнее, из гонорара, который выплачивался заказчиком оперы. Это означало, что обычно композиторы оставались с пустыми карманами.

Мне понравился издательский бизнес, и спустя несколько лет я освоился в этой сфере. Раз в месяц, если не чаще, я встречался с Гарольдом за ланчем в «Русской чайной» на 57-й улице и выслушивал его рассказы. Вскоре мне пришлось нанять профессионального менеджера для руководства фирмой, но все же фирма принадлежала мне, и, хотя я тратил все свое время на сочинение и исполнение музыки, я пытался уследить и за работой издательства. Правда, Орнетт много лет назад сказал мне: «Не забывай, Филип: музыкальный мир и музыкальный бизнес — это не одно и то же». Я обнаружил, что он был абсолютно прав, но обе эти сферы мне очень нравились, и я без проблем действовал в обеих, если хватало времени.

«Сатьяграха» и музыка к фильму Годфри Реджио «Койяанискаци» (написанные примерно в одно и то же время в конце 70-х) — мои первые произведения, центральной темой которых стали социальные проблемы. Об этих проблемах — как и на другие темы — я еще раньше дискутировал с композиторами в Великобритании и континентальной Европе. По большей части мои зарубежные коллеги придерживались весьма радикальных взглядов. В то время среди европейских творческих людей была очень популярна «Красная книжечка» — цитатник Мао, некоторые даже были настоящими маоистами. Я удивлялся, так как не мог понять, откуда это берется. Мне было неясно, из каких корней растет их общественная активность. Во многих случаях, особенно в 70–80-е годы, эти творческие люди получали в своих странах прямую или косвенную господдержку. Так определенно было в Голландии и Германии, но также, в меньшем масштабе, в Италии и Испании. Скандинавия тоже охотно заботилась о своих художниках.

У американцев дело обстояло — и до сих пор обстоит — совсем иначе. Мы редко видим — если вообще видим — что государство оказывает искусству поддержку. Наши музеи и оперные театры получали поддержку от неких институций, но этим все исчерпывалось. Американские творческие люди, за исключением знаменитого своей политизированностью «Живого театра», были почти аполитичными. В результате сложилась крайне любопытная ситуация: в странах, где искусство получало поддержку со стороны правительства или других ветвей государства, художники занимали крайне радикальные политические позиции; в тот же период в США, где государственной поддержки почти не существовало, творческие люди чаще были аполитичными. Однако, размышляя над фигурой Ганди для оперы, я открыл глубинные аспекты политики, с которыми вполне мог отождествить себя.

Постепенно я осознал, что несу ответственность перед обществом, от которой не могу увиливать, но также несу ответственность перед собой. Для меня момент «подлинности» наступил, когда я писал «Сатьяграху». Я знал, зачем ее пишу, знал, что она значит, знал, в чем ее важность. Только когда мне перевалило за сорок, я сумел выразить в сфере музыки идеи, принадлежащие к миру общественных преобразований. В молодости я не занимался никакой общественной работой. Но в зрелом возрасте обратил внимание на решение социальных проблем и стал участвовать в благотворительных концертах, а также сотрудничать с Американским союзом гражданских свобод.

«Сатьяграха» (на санскрите это значит «сила правды») была тщательно продуманным произведением. Я шел к нему добрый десяток лет: читал Ганди, размышлял об Америке 60-х годов ХХ века и ее параллелях с Южной Африкой 90-х годов XIX века, когда туда приехал Ганди и заложил основы движения за общественные преобразования. Когда я приступил к работе, история Ганди сделалась частью постоянных размышлений, начавшихся почти десять лет назад. Я думал сосредоточиться на работе Ганди в Южной Африке, поскольку мне хотелось проследить за ним в тот момент, когда его идеи были совсем новыми, когда он нащупывал свой путь. И вот о чем я узнал: в 1893 году, прибыв в Южную Африку, Ганди — господин в котелке и деловом костюме, купил билет в вагон первого класса, сел в поезд… и его оттуда вышвырнули. Ганди испытал глубокий шок, обнаружив, что человек с его образованием и общественным положением все равно может считаться существом второго сорта. То был момент откровения, самопознания, когда Ганди сказал: «Ох! Я не тот, кем я себя мнил, я тот, кем они меня объявляют, и то, что со мной происходит, несправедливо».

Когда Ганди вышвырнули и он обнаружил, что стоит на пыльном перроне, зажав в руке билет первого класса, ему стало окончательно ясно, в чем его предназначение в Южной Африке. В тот вечер он дал обет и немедленно открыл юридические фирмы, чтобы организовать борьбу с расовой дискриминацией, которой европейцы подвергали южноафриканских индийцев. Опера охватывает период жизни Ганди в Южной Африке, с прибытия до отъезда. За эти двадцать лет он изобрел и усовершенствовал ненасильственные инструменты общественных преобразований. Иногда используется ошибочный термин «пассивное сопротивление». Но к ненасилию это не имеет никакого отношения. Ненасилие — сопротивление активное.

В каждом из трех актов оперы «председательствует» некий исторический деятель: в первом акте — Лев Толстой, во втором — Рабиндранат Тагор, в третьем — Мартин Лютер Кинг. Индийская культура делает упор на системе «трех времен» (прошлое, настоящее и будущее), так что я фактически вложил в «Сатьяграху» знания, приобретенные за время изучения йоги. Прошлое олицетворяет Толстой: он был старше Ганди, состоял с ним в переписке и называл его «наш брат в Трансваале»[58]; в настоящем главенствует современник Ганди, индийский поэт Тагор, лауреат Нобелевской премии по литературе (он ходил вместе с Ганди на марши и вместе с ним постился); а будущее предстает в обличье Мартина Лютера Кинга, который позаимствовал у Ганди методы ненасилия и применил их при борьбе за гражданские права в США.

Опера представляет собой серию «живых картин», для которых я выбирал события, четко отражавшие определенные моменты жизни Ганди. Мне хотелось создать ощущение, будто вы листаете семейный фотоальбом, рассказывающий о вашей собственной жизни: вы в детском саду, ваш школьный выпускной, вы на первой работе, вы со своими детьми. Мне было неинтересно излагать историю в форме традиционного повествования: необязательно, чтобы события шли в хронологической последовательности — я попытался создать ощущение, что между ними есть причинно-следственная связь. Текст, исполняемый певцами, взят из «Бхагавад Гиты» — священной книги индуистов, входящей в эпопею «Махабхарата».

В первой сцене «Сатьяграхи» заново разыгрывается главный спор «Бхагавад Гиты» (это название, кстати, значит «Божественная песнь»). Это спор между царевичем Арджуной, который собирается на битву на Поле справедливости на Курукшетре, и Господом Кришной, который явился к нему в обличье простого воина. Они спорят, на чем должно основываться правильное поведение добродетельного мужа — на деянии либо на недеянии. В принципе священные книги гласят, что и деяние, и недеяние могут стать путем к освобождению. Однако из этого спора следует, что путь деяния лучше, поскольку обеспечивает хорошую карму.

«Божественная песнь» — один из шедевров религиозной литературы всех времен и народов. Ганди не просто высоко ценил «Бхагавад Гиту», но и знал ее наизусть. Итак, когда Ганди оказался в Южной Африке и под давлением обстоятельств спросил себя: «Что мне выбрать — деяние или недеяние?» — он решил действовать.

Перечислю остальные сцены. Tolstoy Farm, 1910 («Толстовская ферма, 1910») — первая организованная Ганди община, которая стремилась изменить общество через ненасилие; The Vow, 1906 («Обет, 1906»): в этой сцене три тысячи человек, верных принципам «сатьяграхи», воздевают руки и клянутся во имя Бога сопротивляться до самой смерти проекту дискриминационного Закона о черных; Confrontation and Rescue, 1896 («Столкновение и спасение, 1896»): Ганди возвращается в Южную Африку из Лондона, его поджидает разъяренная толпа, а жена комиссара полиции спасает его; Indian Opinion, 1906 («Мнение индийцев, 1906»): Ганди основывает газету «Движения Сатьяграха»; Protest, 1908 («Протест, 1908»), где мы видим, как Ганди и его последователи сжигают свои удостоверения личности — символы дискриминации, поскольку белых не обязывали носить с собой документы; Newcastle March, 1913 («Ньюкаслский марш, 1913») — сцена накануне марша с участием двух тысяч человек, которые прошли тридцать шесть миль от Ньюкасла до границы провинции Трансвааль, протестуя, кроме всего прочего, против законов, которые объявляли недействительными браки по индуистскому обряду[59].

«Сатьяграха» начинается с последовательности нот, которая обычно звучит в музыке фламенко. Я уже некоторое время догадывался о скрытых связях между индийской и европейской музыкой, а испанская музыка фламенко стала для меня подтверждением. Пятнадцатью годами раньше мы с Джоанн побывали в маленьком городке Мохáкар на южном побережье Испании, где можно найти цыган, также называемых «рома». Их музыка доставляла мне огромное наслаждение. Цыганский народ, странствуя несколько веков, добрался из Индии до Европы. Цыгане принесли с собой разные элементы культуры, в том числе свою музыку, и эта музыка идеально вписалась в мой замысел начала «Сатьяграхи». В самой мелодии — в понижении второй ступени до тоники — запечатлена вся их история. Я лично повторил путь цыган, только в обратном направлении: они шли из Индии в Европу, а я ехал из Европы в Индию, всю дорогу слушая музыку по маленькому транзисторному приемнику. C первого дня пути я слушал то, что мы теперь называем world music, а из той поездки на юг Испании вывез привкус и звучание музыки фламенко, из которой позднее и проросла «Сатьяграха».

Впервые почти за двадцать лет — со времен Джульярда и Питсбурга — я составил полную партитуру крупномасштабного произведения. Мне было всего сорок два года, и я собирался, после почти двенадцати лет работы с собственным ансамблем, вернуться в мир традиционных концертных исполнений и оперных постановок. Я не забыл ни оркестровку, ни скрипичные позиции, ни особенности игры тромбонистов. Ничего не позабыл. Но мне оказалось в новинку, сколько нужно потрудиться, сколько всего подготовить, чтобы партитура годилась для использования на репетициях. Лето 1980 года я провел в Голландии за работой: прошел все этапы изучения нового произведения и его отработки на репетициях; с тех пор я много раз проходил через все это. Многолетняя работа с «Мабу Майнс» была для меня хорошей школой; правда, работа с певцами оказалась новой, отдельной специальностью. Я кое-что понимал в сочинении музыки для хора, поскольку сам много пел ее когда-то. Охотно старался сделать вокальные партии «легкими для исполнения», донимал певцов расспросами об их пожеланиях. И вскоре обнаружил: если спросить певцов, что им подходит или не подходит в вокальной партии, они обязательно ответят.

Первым, кому я показал партитуру «Сатьяграхи», стал Деннис Расселл Дэвис. Когда-то мы познакомились и недолгое время общались благодаря его жене Молли, художнице, которая увлекалась новой музыкой. Жили они в Миннеаполисе, где Деннис одно время дирижировал Камерным оркестром Сент-Пола. Это место он получил несколько лет назад, будучи новоиспеченным выпускником Джульярда, и в те первые годы напряженной творческой работы прославился сам и прославил оркестр. Когда я увидел его снова, в их летнем доме в Вермонте, Деннис собирался занять должность музыкального директора Нидерландского оперного театра в Амстердаме. Он заинтересовался «Сатьяграхой», и я специально приехал к нему, чтобы показать партитуру. Мы моментально нашли общий язык. Вообще-то, в Джульярд Деннис поступил на фортепианное отделение, но заодно выучился на дирижера. Когда я с ним познакомился, он уже был очень энергичным, деятельным и страстным рыцарем новой музыки — был и остался доныне. Вдобавок он увлекался мотоциклами, что, конечно, тоже пришлось мне по сердцу.

Едва дочитав партитуру, Деннис сообщил, что познакомился в Голландии с Хансом де Ро и хочет дирижировать моей оперой на премьере. Случилось так, что вскоре после этого Деннис имел большой успех в Байройте с «Летучим голландцем» Вагнера и ему предложили должность музыкального директора Государственного оперного театра Штуттгарта; в результате Деннис был вынужден пожертвовать премьерой «Сатьяграхи» в Голландии, и вместо него дирижировал Брюс Ферден. Но Деннис пообещал устроить премьеру в Германии именно в Штуттгарте: предполагалось, что это будет совершенно оригинальная постановка под руководством Ахима Фрайера, немецкого художника и оперного режиссера. Когда я поделился с Ахимом планами трилогии, он также вызвался поставить оперу «Эхнатон», а впоследствии — новую версию «Эйнштейна на пляже». Трилогия была представлена публике в 1986-м: «Эйнштейн», «Сатьяграха» и «Эхнатон» шли три вечера подряд, причем начиналась трилогия с «Эйнштейна» в абсолютно замечательном переосмыслении Ахима.

Это был первый (но крайне впечатляющий) пример той роли, которую Деннис сыграл в судьбе моей музыки. На протяжении последующих трех десятилетий он заказывал мне оперы, концерты и симфонии. Девять из десяти симфоний заказаны Деннисом. Хотя в больших операх, разумеется, много музыки для оркестра, за свою Первую симфонию (Low Symphony[60]) я взялся только в возрасте пятидесяти четырех лет. Среди авторов симфоний я определенно один из самых «позднеспелых». После того как я много лет писал для театра и оперного театра, работа над симфонией стала для меня настоящей встряской: пришлось отбросить все внемузыкальное содержание, сделать так, чтобы единственным содержанием были язык музыки и развертывание структуры во времени.

Однажды я спросил:

— Деннис, зачем ты заказываешь все эти симфонии?

— Я не допущу, чтобы ты оказался в категории композиторов, которые писали оперы, но так и не создали ни одной симфонии, — ответил он.

Премьера «Сатьяграхи» состоялась в Роттердаме. На первой репетиции первый час исполнения музыки принес столько огорчений, что Брюс Ферден, превосходный дирижер, велел всем прерваться. «Всякий, кому хотелось бы уйти, волен уйти», — сказал он. Примерно пятнадцать из сорока струнников встали и ушли. Когда Брюс возобновил репетицию, музыка внезапно зазвучала очень хорошо.

На генеральной репетиции я сидел рядом с художником-сценографом Бобом Исраэлем. В процессе подготовки я, Боб и Констанс Дейонг, автор либретто, съездили в Южную Индию на представления труппы «Катхакали Каламандам», и Боб одел Кришну и Арджуну в типичные для катхакали костюмы. Когда спектакль начинается, вы видите, как в глубине сцены выходит Ганди, а затем, позади него, выезжают эти два персонажа на своих колесницах.

Я наклонился к Бобу и спросил:

— А если публика начнет смеяться?

Он просто посмотрел на меня как-то удивленно и промолчал. В зале никто даже не хихикнул.

Как приняли произведение в вечер премьеры? Смотря у кого спросить. Я счел, что публике «Сатьяграха» понравилась; чуть ли не все аплодировали. Но некоторых эта опера крайне возмутила, как и «Эйнштейн». Новый директор Нидерландской оперы, преемник Ханса де Ро, заверил публику, что в Голландии «Сатьяграха» никогда больше не пойдет. Он полагал, что я совершил что-то нехорошее, что я каким-то образом согрешил против музыки. Некоторым музыкантам и журналистам «Сатьяграха» тоже не понравилась. Если «Эйнштейн» их возмущал, то эта опера — вдвойне. Таким образом, я разозлил их не только «Эйнштейном», но и вещью, совершенно не похожей на него. Но к счастью, во мне есть чудесный ген «а-мне-все-равно-что-вы-подумаете». Этот ген очень силен. Тогда мне действительно было все равно. И теперь — тоже.

Для некоторых «Сатьяграха» стала колоссальным разочарованием. Они искренне надеялись услышать что-то другое, но я знал что делал. «Неужели вы думали, что я напишу „Сына Эйнштейна“? Или „Возвращение Эйнштейна“? — спрашивал я. — Зачем мне это?»

В «Эйнштейне» продемонстрирован стиль ритмической композиции, который я изучал десять лет. Я не стал переносить этот стиль в «Сатьяграху». Я искал способ заново радикализировать музыку, а иногда это значит, что ты делаешь что-то, уже известное человечеству. Недавно я написал «Партиту для скрипки соло», о которой можно подумать, что она сочинена сто лет назад. Меня интересует моя собственная способность размышлять о чем-то, выражать что-то, пользоваться языком музыки, писать «слушабельную» музыку. Я всегда чувствовал, что где-то есть публика, которой эта музыка понравится, и со временем моя аудитория, которая поначалу была крайне малочисленной, только расширялась.

Подыскивая тему для третьей части этой трилогии, я размышлял о трех сферах, трех «властях» — науке, политике и религии. С Эйнштейном и Ганди я застрял в двадцатом веке, а теперь принялся искать героя в древнем мире. Из работы Великовского «Эдип и Эхнатон» я знал о фараоне Эхнатоне и, собственно, в первоначальном наброске либретто задумывал двойную оперу: пусть Эдип находится в задней части сцены, а Эхнатон — на авансцене, и обе оперы будут идти одновременно.

Но когда я начал изучать Эхнатона, он заинтересовал меня намного больше, чем Эдип. Мы отождествляем древний мир с Грецией, но в действительности это был Египет; древние греки — наследники древнеегипетской культуры. И чем больше я увлекался этой историей, тем меньше интересовала меня часть об Эдипе. Меня интересовали общественные преобразования ненасильственными методами во всех трех сферах, и понимание Эдипа как жертвы психологии плохо работало на мою задачу. В итоге я вернулся к работе Фрейда «Моисей и монотеизм», которую читал в университетские годы, и она убедила меня, что Эхнатон — именно тот, кого я ищу.

Фараон Эхнатон принадлежал к Восемнадцатой династии, причем его имя было вычеркнуто из всех общедоступных записей, в которых упоминалось. Мы даже не подозревали о его существовании, пока в XIX веке археологи не раскопали основанный им город Ахетатон (в окрестностях современной Амарны). Затем, в 1922 году, после обнаружения гробницы Тутанхамона, отыскались упоминания об отце Тутанхамона — Эхнатоне. То была огромная лакуна в истории Египта: учение Эхнатона нанесло древним египтянам такую психологическую травму, что они подвергли его историческому «экзорцизму» — спровоцировали принудительную амнезию. Эхнатон ниспроверг традиционную египетскую религию, отдав предпочтение новой монотеистической религии, которую, как он рассчитывал, примут все; за что и был наказан. После семнадцати лет правления он подвергся каре: на веки вечные был вычеркнут из списка правителей.

Думаю, теперь нам трудно себе представить, насколько радикальной, наверное, была идея монотеизма. Даже сегодня посреди современных социумов есть «островки» — социумы коренных народов, которые поклоняются нескольким божествам, отождествляемым с солнцем, луной, силами природы. Исторически вначале были такие верования, а потом уже стал развиваться образ единого божества. Некоторые спросят: «Верили ли египтяне в своих богов по-настоящему? Или их мифы были всего лишь поэзией?» Не думаю, что это была всего лишь поэзия, и, по-моему, когда Эхнатон низложил все множество богов, он поступил наподобие убийцы, и его современники-египтяне этого не стерпели. Фактически это стало катастрофой для правления Эхнатона, он сам был низложен и позабыт на несколько тысячелетий. Задним числом, если призадуматься, кажется невероятным, что один человек мог бы изменить целый социум, в котором два или три тысячелетия господствовала политеистическая религия. И действительно, Эхнатону не удалось изменить общество, хотя некоторые считают, что возникновение монотеизма — его заслуга. Фрейд предполагал, что Моисей принадлежал к числу жрецов Эхнатона, что почитание бога Атона ушло в подполье, а позднее сделалось основой иудаизма. Эта теория все еще не вяжется с некоторыми фактами.

Тексты, использованные в «Эхнатоне», отыскал знаток древнееврейского и древнеегипетского языков Шалом Гольдман, который помогал мне в работе над либретто. Певцы поют на четырех языках: древнееврейском, древнеегипетском, аккадском и на языке местной зрительской аудитории — будь то английский, немецкий или какой-то другой язык. Я дал себе поблажку — ввел в оперу фигуру рассказчика, чтобы аудитории было легче понять сюжет. Тексты на древних языках в первоисточнике я взял по двум причинам: во-первых, мне нравилось, как поются эти слова; во-вторых, мне хотелось, чтобы общее впечатление от оперы создавали только движение, музыка и зрительный ряд. Но есть и исключение — The Hymn to the Sun («Гимн Солнцу») в четвертой сцене второго акта. Момент, когда Эхнатон впервые начинает петь на языке аудитории, момент, когда зрители внезапно обнаруживают, что понимают каждое его слово.

После этой арии хор за сценой исполняет 104-й псалом в оригинале. Этот текст на древнееврейском поразительно схож с «Гимном солнцу». Мы проецировали на стены театрального зала английский или немецкий перевод псалма. Точно так же я поступал с текстами на санскрите, которые звучат в «Сатьяграхе».

Своим звучанием музыка «Эхнатона» обязана самому неожиданному обстоятельству. Оперу заказал Штуттгартский оперный театр, но мы не знали, что нам придется работать в период, когда в театре затеян капитальный ремонт. Деннис Дэвис позвонил мне и сообщил:

— Послушай, мы не можем работать в оперном театре, но мы поставим твою оперу, не волнуйся.

— И где мы ее поставим?

— В Шпильгаузе. Но ты должен приехать и посмотреть Шпильгауз, он же не очень большой.

Я поехал в Штуттгарт, и мы попросили показать нам Шпильгауз. Вошли и обнаружили: оркестровая яма — совсем маленькая.

— Что будешь делать? — спросил Деннис.

Время от времени меня осеняют удачные мысли. Сам не знаю, откуда они берутся.

— Избавлюсь от скрипок, — сказал я.

За счет скрипок оркестр сократился наполовину. Это был уже совсем другой оркестр, где самым высоким струнным инструментом был альт. Альты стали «первыми», виолончели — «вторыми», а контрабасы — виолончелями. Оркестровка стала очень «темной» и насыщенной. Сформировав эту фактуру, я выбрал ее в качестве звучания для вступления, а чтобы немножко «осветлить» ее, ввел двух ударников, сидевших по обе стороны сцены, потому что подумал: «Чего-то темновато. Надо сделать поживее». Когда ударники заняли свои места и добавились хор и солисты, звучание «Эхнатона» приобрело окончательный колорит.

Если бы в театре не проводился ремонт, у меня был бы полностью укомплектованный оркестр со скрипками, и «Эхнатон» не обрел бы свое уникальное звучание. И еще один момент: партию «Эхнатона» должен был петь контртенор — высокий мужской голос. Свою первую ноту он берет только в третьей сцене первого акта, и, когда он наконец-то открывает рот, когда публика его слышит, звучит фактически меццо-сопрано. Мне хотелось, чтобы в тот момент публика подумала: «О господи, это же псих какой-то!»

К 1984 году трилогия «Эйнштейн» — «Сатьяграха» — «Эхнатон» была закончена, а в 1986 году поставлена как единый цикл в Штуттгартском оперном театре. Итак, в начале 80-х я, в сущности, начал существование в качестве оперного композитора, и с тех пор сочинение опер сделалось привычным элементом моей работы год за годом. В тот период я стал практиковать еще один подход, призванный спасти жизнь моих новых произведений и даже облегчить их судьбу. Как только очередная опера была готова, я делал в один год две ее разные постановки. Я подметил, причем не только на примере собственных произведений, что о качестве новой оперы трудно или даже невозможно судить, абстрагировавшись от качества ее первой постановки. Собственно, качество оперы и качество постановки — совсем не одно и то же. Можно блестяще поставить средненькую оперу и наоборот. Потому-то иногда проходят десятки лет, прежде чем опера будет оценена по достоинству. Я нашел свой выход — ставить новую оперу в двух местах примерно одновременно или хотя бы в тот же сезон. Я не рассчитывал, что одни и те же зрители посмотрят обе постановки. Но как минимум это удваивало шансы на успешную «премьеру» и, возможно, позволяло взглянуть на оперу под выигрышным для нее углом.

И все же неожиданности порой случаются. В 1980-м были две удачные постановки «Сатьяграхи». Одна — в Роттердаме, ее ставил Давид Паунтни, а дирижировал Брюс Ферден, вторая — в Штуттгарте, с режиссером Ахимом Фрайером и дирижером Деннисом Расселлом Дэвисом. Лишь немногие зрители посмотрели обе постановки, но я-то посмотрел, и для меня это стало важным уроком. Я начал сознавать, до какой степени «переменные величины» спектакля — работа художника и режиссера, подбор состава, манера исполнения вокалистов — могут оказать решающее влияние на постановку. Хотя само по себе это знание не обеспечивает успех. Судьба «Эхнатона», например, была крайне переменчива. Начать хоть с постановки Дэвида Фримена, на которой художником был Боб Исраэль: в Хьюстоне ее приняли хорошо, в Нью-Йорке большинство сочло, что это провал, зато в Лондоне ее расхвалили как чрезвычайно удачную. «Эхнатон» остался в памяти английских любителей оперы как большой успех, а в памяти американских — как полная катастрофа.

Вот что я знаю о свеженаписанных операх. Для композитора несколько постановок — единственный способ подстраховаться. Естественно, партитура (в том числе либретто) должна быть сильной. Затем подключаются такие факторы, как режиссура, работа художника, подбор состава, качество исполнения и работа дирижера. При этом «переменных величин» так много, что результаты могут различаться кардинально. Однако если произведение продержится на сцене, допустим, десять лет (а многие оперы не доживают до столь «почтенного возраста»), на третьей или четвертой постановке у зрителя, возможно, начнут складываться какие-то представления о качестве и значимости произведения. Если вдумчиво проанализировать этот процесс, то в истории оперы так происходило всегда. Возьмем «Кармен», или «Мадам Баттерфляй», или даже «Порги и Бесс»: поначалу их судьба висела на волоске. А позднее — тысячи постановок. Вот что происходило: в определенный момент, когда набиралось очень большое количество постановок, опера как таковая обособлялась от них, начинала жить собственной жизнью. Теперь она превращалась в нечто типа платоновской идеи — казалось, она может существовать сама по себе. Разумеется, это тоже иллюзия, но иллюзия, которая овладела умами и, соответственно, сделалась общим убеждением. Сомневаюсь, что хоть один композитор дотянул до этого момента. Возможное исключение — Верди, который прожил очень длинную жизнь.

В годы работы над «Сатьяграхой» и «Эхнатоном» я стал читать Дорис Лессинг — начал с ее первого романа «Трава поет», взялся за «Золотую тетрадь». А потом прочел все пять томов цикла «Дети насилия», закончил на «Городе с четырьмя воротами». Когда начали выходить романы из цикла «Канопус в Аргосе», ошибочно отнесенные к научной фантастике, я читал их практически сразу после того, как она их заканчивала. Эти новые книги моментально меня зацепили, и я тут же задумался, как можно их переработать. В чем-то они были близки к теме личности и общественных преобразований, которую я рассматривал в первой и второй оперных трилогиях. Особенно романы The Making of the Representative for Planet 8 («Назначить посланца на планету 8») и The Marriages Between Zones Three, Four, and Five («Браки между зонами 3, 4 и 5»): я счел, что персонажи стали более уязвимыми, а в конечном итоге — более стойкими. Я понял, что должен лично познакомиться с этой поразительной писательницей.

Как оказалось, известный писатель и критик Джон Рокуэлл читал книги Лессинг, знал, как с ней связаться, и сам обратился к ней через Боба Готтлиба, ее редактора в «Кнопф». Затем я написал ей напрямую и спросил, нельзя ли с ней встретиться. Я не упоминал о потенциальных операх, а сообщил лишь, что я композитор. Она согласилась встретиться и попросила известить ее, когда я в следующий раз окажусь в Лондоне.

— Буду там на следующей неделе, — ответил я немедленно.

Моя мать уже некоторое время болела, и мы трое — Шеппи, Марти и я — поочередно ухаживали за ней во Флориде, где она прожила лет десять после смерти Бена. Ида то впадала в кому, то приходила в сознание, но мы не знали, сколько еще ей осталось, так что я рискнул и вылетел в Лондон. На следующее утро после моего приезда она скончалась, и я позвонил миссис Лессинг и сказал, что, вопреки договоренности, не смогу встретиться с ней за ланчем. Она же рассудила: поскольку я еще несколько часов пробуду в Лондоне, нам все равно стоит встретиться.

Тогда Дорис было лет шестьдесят пять. Волосы у нее были седые, собранные в пучок. Глаза — блестящие, во всех движениях живость. Она не походила на пожилую даму из общества; ее стиль и чувство собственного достоинства скорее соответствовали образу ученых или интеллектуалов (к их числу она определенно принадлежала). Резкость или злобность были ей абсолютно чужды. Ее легко можно было бы принять за чью-то любимую немолодую тетушку или кузину. С первых же мгновений знакомства завязалась непринужденная, крепкая дружба.

— Я рада, что мы смогли встретиться, но почему ваши планы изменились?

— Человек умер. Я улетаю сегодня под вечер.

— Кто умер?

— Моя мать.

— Ох… Знали ли вы ее по-настоящему?

Ее вопрос меня совершенно ошеломил. Мы несколько часов проговорили о моей матери, а потом я поехал в аэропорт. Дорис хорошо умела слушать и, хотя она была моложе Иды как минимум на десять лет, я тут же стал воспринимать ее как женщину из поколения моей матери.

Позднее, когда я снова приезжал в Лондон, мы все же завели речь об опере по роману «Назначить посланца на планету 8». У Дорис был дом в Западном Хэмпстеде, где она жила со своим сыном Питером, который был лет на десять моложе меня. С тех пор, приезжая в Лондон, я всегда останавливался в их доме. Дом ломился от книг и картин. Некоторые, возможно, назвали бы его богемным. Для меня он был всего лишь уютным. Я знал, что в Лондоне у нее масса друзей, но никогда их не видел: разве что несколько человек, очень редко.

Мы любили ездить на такси в лесопарк Хэмпстед-Хит — он находится неподалеку — и прогуливаться среди цветников. Часто мы заказывали ланч в тамошнем маленьком ресторане, а иногда — в каком-нибудь индийском ресторане около ее дома. Проводили время за разговорами о книгах, театре, опере, политике — обо всем и ни о чем. Когда я навестил ее в 2007-м, вскоре после того, как ее удостоили Нобелевской премии по литературе, она рассказала, как, ни о чем не подозревая, возвращалась днем домой и вдруг обнаружила, что вся улица запружена журналистами и полицией. Подумала, что где-то по соседству произошло ограбление, ей и в голову не приходило, что все эти журналисты явились к ней.

В 80–90-е годы, приезжая в Нью-Йорк, Дорис обычно останавливалась в семейном доме Боба Готтлиба, а потом перебиралась к нам, в жилище моей семьи. Однажды она приехала с вывихнутой лодыжкой, передвигалась еле-еле. Я в то время разрывался между репетициями и студийными записями, каждый день уходил из дома рано утром. Дорис спала на диване в нашей гостиной. Она сказала мне, что спокойно просидит дома весь день, но будет рада, если я дам ей почитать несколько книжек. Я знал, что Дорис славится умением быстро читать и всегда следит за творчеством других писателей, поэтому я оставил ей стопку из десяти-двенадцати книг, не меньше.

Когда в четыре часа дня я вернулся, Дорис сидела и читала газету.

— Ну как, Дорис, все книги осилила?

— О да. Всё прочитала. Очень неплохие вещи попадаются!

Премьера оперы «Назначить посланца на планету 8» состоялась в хьюстонском Большом оперном театре в 1988 году, и во время репетиционного периода Дорис провела в Хьюстоне довольно много времени. Местный торговец «ягуарами» одолжил мне белый кабриолет, и после репетиций мы с Дорис брали на борт как можно больше певцов и отправлялись исследовать местную техасско-мексиканскую кухню. Нас заносило в довольно суровые районы, но, подозреваю, наш «ягуар» служил нам неожиданной защитой. Даже самый глупый турист не стал бы раскатывать по Хьюстону так, как мы. Наверно, нас считали очень умными, или непростыми людьми, или умниками, у которых есть связи среди непростых людей.

В определенный момент репетиций начались настоящие стычки между режиссером и художником. Художником на этой постановке была Эйко Исиока, с которой я работал за несколько лет до этого на фильме Пола Шредера «Мисима». На одной из репетиций я поделился с Дорис опасениями, что эти трения мешают им работать.

Дорис долго молчала, а потом спросила:

— Разве ты не видишь, что происходит?

— Нет. Что ты хочешь сказать?

— Эти двое ссорятся на почве любви.

— Кого ты имеешь в виду?

— Режиссера и художницу, конечно. Очевидно, их роман подходит к концу, и Эйко не позволяет на себя давить.

— Нет-нет, Дорис, ты все выдумала.

— Ты ничего не замечаешь!

— Нет, ты все выдумала, это же как в твоих книгах.

— Ты безнадежен! — возразила она.

Потом оказалось, что Дорис совершенно права, и дела пошли еще хуже, прежде чем все уладилось.

Мы с Дорис создали вместе две оперы — по ее романам «Назначить посланца на планету 8» и «Браки между зонами 3, 4 и 5». Она обожала проводить время в театре и, пока была в силах куда-то выезжать, посещала как можно больше репетиций и премьер. Бывала и на прослушиваниях, и на совещаниях с художниками. О музыке она говорила мало, но я полагаю, что музыка ей нравилась. Она доверяла мне работу со своими текстами. Когда ей перевалило за девяносто, она почти все время сидела дома. Но в 2008-м пришла на постановку «Сатьяграхи» в Английской национальной опере. Тогда она еще передвигалась по городу самостоятельно, даже отказалась, когда после спектакля я хотел проводить ее на улицу и помочь поймать такси.

Вскоре после этого я увиделся с Дорис в последний раз, а в 2013-м она умерла. Поскольку я познакомился с Дорис в день смерти матери, то в моем восприятии она каким-то неясным образом связана с Идой; но у меня не хватает ни словарного запаса, ни проницательности, чтобы докопаться, в чем состоит эта связь.

За почти тридцать лет моего знакомства с Дорис мы не только закончили две оперы, но и стали обсуждать идею третьей, по «Воспоминаниям выжившей». Главная героиня — немолодая женщина, живущая одна в постапокалиптическом Лондоне, — возможно, чересчур походила на саму Дорис; и все же мы постепенно продвигались. Однако теперь кажется, что эти «Воспоминания» — мои, что это книга про меня, что это я «выживший».

Как упоминалось выше, составляющие части музыкального театра и оперы — это музыка, зрительный ряд, движение и текст. Таковы «земля, воздух, огонь и вода» произведений исполнительского искусства, и в каждой постановке эти четыре стихии содержатся в той или иной пропорции. Но только в музыкальном театре, кино и опере все четыре элемента сосуществуют более-менее на равных. За последние сорок лет я написал двадцать пять опер, в том числе Mattogrosso («Мату-Гросу», 1989), режиссер и автор либретто — Джеральд Томас, художник — Даниэла Томас); The Voyage («Плавание», 1992), заказанное Метрополитен-оперой к 500-летию прибытия Колумба в Америку, режиссер — Дэвид Паунтни, автор либретто — Дэвид Генри Хуанг; и Waiting for the Barbarians («В ожидании варваров», 2005) по роману Джона Кутзее, режиссер — Гай Монтавон, либретто — Кристофер Хемптон.

Работа в оперном театре — удовольствие, от которого не в силах отказаться многие композиторы. И я — не исключение.

Музыка и кино

В самом разгаре работы над партитурой «Сатьяграхи» мне позвонил кинорежиссер Годфри Реджио:

— Здравствуйте, Филип. Я друг Руди Вурлитцера. Я вам звоню насчет фильма, над которым работаю. Последний год я слушал самую разную музыку и принял решение, что для моего фильма нужна ваша.

— Спасибо, Годфри. Я охотно встретился бы с вами, но я не пишу музыку для кино.

Так и было. Правда, незадолго до этого разговора, в 1977-м, я закончил работу над музыкой к фильму о Марке ди Суверо.

На следующий день мне позвонил сам Руди:

— Послушай, Фил. Этот человек приехал сюда из Санта-Фе и не уедет из Нью-Йорка, пока ты не посмотришь фрагмент его фильма. Ты просто придешь, посмотришь, откажешься, и тогда он вернется домой. Но я уверен, он тебе понравится.

Через пару дней я встретился с Годфри в «Синематеке» Йонаса Мекаса на Вустер-стрит. Годфри принес смонтированный десятиминутный кусок, который впоследствии стал началом его фильма «Койяанискаци». Он сказал мне, что смонтировал две версии: одну — с японской электронной музыкой (имя композитора он мне не назвал), а другую — с моей. После просмотра обоих вариантов он заметил: «Вот видите, ваша музыка сочетается со зрительным рядом намного лучше, чем та электронная».

Я согласился, что моя музыка лучше подходит к фильму, не осознавая: тем самым я автоматически принимаю его предложение о сотрудничестве.

Руди оказался прав. Годфри понравился мне с первой минуты. Он довольно высокий — шесть футов семь дюймов или около того — с кроткими манерами и тихим голосом. Позднее я выяснил, что он когда-то жил в католическом монастыре в каджунских районах Луизианы: пришел туда четырнадцатилетним мальчиком, а ушел в двадцать восемь лет. Мне показалось, что это сочетание силы, сосредоточенности и сдержанности — качеств, которые непременно ассоциируются у нас с созерцательной монашеской жизнью, — осталось в его характере навеки.

Что мне с самого начала понравилось, так это два главных мотива его фильма. Первый — серия прекрасных киносъемок природного мира. Фильм начинался с завязки, которую Годфри назвал «Органика» — кадров, отснятых на Западе США и в особенности в районе, прозванном «Четыре угла», где границы четырех штатов — Аризоны, Юты, Колорадо и Нью-Мексико — сходятся в одной точке неподалеку от Долины Памятников с ее гигантскими нерукотворными скульптурами, созданными самой матерью-природой. А затем, ближе к финалу, в пятой части, мы видим «Сеть улиц» — гиперактивную жизнь наших больших городов (в конкретном случае — Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и Сан-Франциско). Существует крайне схематичное толкование фильма «Койяанискаци»: взбесившаяся техника — преступник, а природный мир — ее жертва. Сам Годфри никогда не соглашался с этим упрощенным объяснением, но все же в субтитрах он перевел слово «Койяанискаци» (взятое из языка индейцев хопи) как «Жизнь, выведенная из равновесия». Живя в Санта-Фе, Годфри искал вдохновения и мудрости в селении хопи неподалеку и сдружился с некоторыми старейшинами племени. Мысли, которые он у них перенял, были взяты им за отправную точку.

Второй лейтмотив воплощен в серии «кинопортретов» простых людей: это длинные сцены без монтажных склеек, камера зуммирует, показывая нам их лица очень крупным планом. Взгляд Годфри на его героев — серьезный, будоражащий душу, эти кадры не уступают по силе образам природы.

Пока мы работали над фильмом, я часто встречался с Годфри, чтобы выяснять непосредственно у него, как эволюционирует замысел. Он охарактеризовал процесс нашего общения как «диалог», упомянул о нем в титрах фильмов, которые мы сделали вместе: «Койяанискаци», «Поваккаци», «Душа мира», «Накойкаци», и самого недавнего — «Пришельцы». В реальности все было однозначно: Годфри говорил со мной о своих замыслах и о контексте фильмов, а я слушал. Воззрения Годфри производили сильное впечатление, и, хотя в наше время подобные идеи стали общеизвестными, в те дни, когда он их формулировал, они были уникальными. Воззрения Годфри далеки от стеореотипа «техника — плохо, образ жизни коренных народов — хорошо», но Годфри неотступно размышляет о взаимодействии современной техники и «традиционного» образа жизни. Собственно, я нахожу, что его творчество вряд ли грешит той резкой категоричностью, которую проявляет большинство из нас, соприкасаясь с подобной тематикой.

В своих работах для кино я продолжал по возможности практиковать тот метод сотрудничества, к которому пришел, работая для театра и сочиняя оперы. Я из принципа старался присутствовать при всем процессе создания фильма, в том числе надолго приезжал на натурные площадки, часами наблюдал за процессом монтажа. В целом моя стратегия состояла в том, чтобы как можно дальше отойти от «стандартной» роли композитора в традиционном кинопроцессе, где сочинение музыки относится к постпродакшн, а сама музыка — ингредиент, который надо добавить чуть ли не в последнюю очередь, на финальном этапе создания произведения. Собственно, в 80–90-е годы я экспериментировал с ролью композитора в общей структуре рабочего процесса. Годфри весьма интересовался этим новаторским подходом и охотно выслушивал все предложения.

Годфри решил, что хочет использовать в начале фильма кадры запуска ракеты, взятые из архива НАСА.

— Как ты думаешь, какая музыка тут нужна? — спросил он.

— Послушай, — сказал я. — Ты будешь показывать этот фильм в больших кинозалах. История кино — это еще и исто-рия театра, а история театра восходит к соборам. Вот с чего начинался театр — с представлений в жанре мистерии. Давай вернемся к идее, что, входя в театр, мы фактически входим в огромный храм. Какой инструмент мы там услышим? Орган. Пожалуй, не случайно, что в кинотеатрах немого кино таперы играли на органах[61].

Вступительная пьеса начинается как классическая пассакалия в стиле барокко, ее тему задает орган — низкие тоны, так называемый «органный пункт». Затем две верхние клавиатуры органа дополняют полифонию, и мы слышим солиста — бас, поющий название фильма — слово «Койяанискаци». Вступление было призвано подготовить зрителей к действу, похожему на то, что они увидели бы на представлении средневековой мистерии. Я пошел в собор св. Иоанна Богослова на Аппер-Вест-Сайд в Манхэттене, где у меня был знакомый — административный директор Дин Мортон, — и спросил: «Нельзя ли устроить, чтобы я поиграл на органе в соборе?» «Можно, — сказал он. — Я кого-нибудь попрошу, он придет, отопрет вам дверь».

Я пошел в собор и за несколько часов написал пьесу прямо за органом.

Когда вступительная пьеса кончается, на миг воцаряется тишина, а затем постепенно возникает длинный, низкий тон. Следующее изображение, заполняющее экран, — Долина Памятников с бескрайним небом и равнинным пейзажем, панорама, снятая очень неспешно, — девственная, нетронутая природа. Если то, что мы видим, — пейзаж в начале времен, то слышим мы, следовательно, музыку в начале ее истории.

Я мог бы сочинять музыку двумя разными методами: либо комментировать зрительный ряд, либо сделать так, чтобы музыка была тождественна зрительному ряду. Я выбрал второе. Полторы минуты музыка почти не меняется, если не считать того, что выдержанный тон становится то громче, то тише. Затем саксофоны начинают играть одну ноту в ритме оф-бит, намекая, что мы возвращаемся в начало времен, к чему-то очень древнему. Когда музыка начинает выстраиваться, а пейзаж — меняться, становится ясно, что мы уже не в церкви.

Работа над «Койяанискаци» на этапе постпродакшн проходила в Калифорнии, в Венисе, и, поскольку я-то жил в Нью-Йорке, мне лишь частично удалось поучаствовать в этих усилиях так, как я планировал. Следующие три фильма, над которыми я работал — «Душа мира», а также «Поваккаци» и «Накойкаци», — монтировались в Нью-Йорке, в двух шагах от моей студии. Я очень скоро обнаружил: чем раньше музыка входит в фильм, тем больше она помогает направлять рабочий процесс. Годфри меня очень воодушевлял, позволяя это делать.

Некоторые из моих предложений были весьма радикальными на фоне традиционной кинематографической практики. Второй фильм трилогии, «Поваккаци», начинается на золотом прииске Серра Пелада на севере Бразилии. У Годфри были кое-какие кадры, снятые еще раньше Жаком Кусто. Ориентируясь на них, я сочинил короткую десятиминутную пьесу для медных и ударных с ярко выраженным ритмом, а потом поехал с Годфри и его съемочной группой в Бразилию, прямо в Серра Пеладу: на месторождение, где золото добывается открытым способом. В пору бума там работало, теснясь на одном клочке земли, десять тысяч старателей. В 1986-м, когда мы приехали, их было уже меньше — тысячи четыре, наверно.

Крайне странное местечко. Его легко можно было принять за какой-то исправительно-трудовой лагерь в джунглях, но на деле то был поразительный образчик капитализма в действии. Я оказался в Бразилии не впервые — мне доводилось несколько раз бывать в Рио-де-Жанейро зимой, в специальном доме творчества композиторов, так что я мог неплохо объясняться со старателями на португальском. Как только мы приехали, Годфри тут же начал спускаться пешком в карьер — огромный кратер, выкопанный старателями на протяжении шести или семи лет. Каждый старатель владел участком площадью 6 на 9 футов. Все они состояли в cooperativo, и, хотя шахта была обнесена колючей проволокой и повсюду дежурили солдаты, все старатели были, строго говоря, совладельцами прииска. Спустившись на самое дно, мы просто уселись и стали смотреть, как мужчины накладывают землю в мешки и тащат их наверх, карабкаясь по бамбуковым лестницам. Там они вываливали землю в большой деревянный желоб, к которому был подведен ручеек от ближайшей речки. Вода уносила грунт, а золотые самородки оставались.

Я поговорил со старателями в котловане. Их снедала «золотая лихорадка». Ничего подобного я никогда раньше не видел. Вдобавок я подметил, какие здесь все молодые. По-моему, самым старшим было года двадцать два — двадцать три, а некоторые были почти мальчишки.

— Эй, привет, что вы тут делаете? — спросил я.

— Золото ищем.

— А где оно?

— Золото везде, оно тут повсюду. (Широкий взмах рукой — от горизонта до горизонта.)

— Ну и как?

— Да так, нашел несколько самородков. Но когда найду хороший, здоровенный, продам его и вернусь домой. (Собственно, наверху, прямо у края карьера, было отделение «Банка Бразилии».)

— А откуда ты родом?

— Живу недалеко от Белема, в маленьком городе. (То есть в 275 милях севернее.)

— А чем займешься, когда вернешься домой?

— Может, ресторан открою вместе с родственниками. А может, куплю салон «Фольксваген», стану машины продавать.

На самом деле, найдя самородок (хороший самородок стоил пять-шесть тысяч долларов), они его продавали (самородки скупал банк), летели в Манаус и в два дня спускали все деньги. А потом возвращались к работе. Один парень держал там маленький ресторан: шатер, очаг и несколько столиков. Он говорил: «Сам не понимаю, зачем я корячусь на кухне. Под моим рестораном наверняка полно золота. Начну копать прямо тут — найду».

На золоте там были помешаны все. Непоколебимо верили в то, что озолотятся, и некоторые действительно наживали состояние, но разбазаривали его попусту. Каждое утро просыпаешься, выходишь на улицу и видишь, что к банку стоит очередь: старатели меняют золотой песок на крузейро, тогдашние бразильские деньги. Каждый день обогащались.

Спустя некоторе время мы с Годфри поднялись по бамбуковым лестницам наверх. Карьер был пятьсот футов с лишним глубиной, а высота одной лестницы — футов двадцать, не больше. Забираешься на карниз, вырубленный в стене карьера, перелезаешь на другую лестницу, и, если ты влился в вереницу старателей, тебе уже не остановиться: задние напирают. Они были на тридцать лет моложе нас, закаленные, сильные — и торопились взобраться.

Съемки мы начали в тот же день. Музыка, которую я сочинил, была записана на кассету, и наш оператор Лео Зудумис надел наушники, чтобы за работой слушать ее на плеере. Съемки начались и длились довольно долго. Наконец один из старателей заметил наушники и спросил:

— А что вы слушаете?

— Музыку для здешних мест. Хотите послушать?

Разумеется, они захотели послушать, и какое-то время старатели, собравшись вокруг нас небольшой кучкой, передавали друг другу плеер с наушниками.

Реакция была одна и та же: «Muito bom! Muito bom!» — «Очень хорошо!»

В музыке для Серра Пелады задает тон энергичный барабанный бой. К тому времени я наслушался baterias (барабанщиков) в Рио-де-Жанейро во время карнавала, когда двести или триста музыкантов синхронно играют на разнообразных барабанах. Мощь просто колоссальная. Если тебе посчастливилось занять правильное место, группа барабанщиков маршировала мимо тебя в течение восьми или десяти минут, и ты слышал только этот барабанный бой, заглушавший все остальные звуки. Были кое-какие перекрестные ритмы: возможно, «двойки против троек», «тройки против четверок», но в основном это был незамысловатый барабанный бой, который можно услышать в марширующем духовом оркестре, только оркестр был необычный — так сказать, на стероидах. Очень громкий, очень быстрый: именно такое звучание я включил в музыку для фильма, наряду с резкими, пронзительными дудками, которые вписались в эту пьесу идеально.

Вернувшись в Нью-Йорк, я поставил эту музыку некоторым людям, работавшим над фильмом. Они посмотрели отснятый материал и испытали шок.

— Эта музыка точно подходит? — спросили они.

— Да, подходит.

— Но эти люди… Она действительно отражает их жизнь?

Я сказал одному из слушателей:

— А вы думали, что мне следовало написать пьесу типа «раз-два-взяли»? Вам кажется, что там именно такая атмосфера?

Позднее, когда я вплотную занялся музыкой к фильму, я наложил детский хор на уже записанные медные и ударные, чтобы передать ребяческую энергию и энтузиазм старателей. Нам с Годфри перевалило за пятьдесят, а на прииске работали молодые парни, которые показались мне совсем еще детьми, и я захотел передать это впечатление, включив в музыку фильма детский хор.

Мы с Годфри ездили вместе на все натурные съемки: в Южную Америку, в Африку, куда угодно. Я ездил в эти киноэкспедиции, потому что Годфри хотел, чтобы я участвовал в работе, и уговаривал составить ему компанию. Музыка получалась именно такой, какой получалась, благодаря тому, что я бывал на местах съемок. Я мог бы все домыслить, но тогда я бы определенно что-нибудь упустил. Если бы я не увидел, каково там, увидел не только на экране, но и собственными глазами, я не догадался бы добавить детские голоса. Я старался сочинить саундтрек, который пульсировал бы в крови, мускулах и сердцах людей, побывавших в тех местах.

В данном случае я сумел полностью перекроить стандартный порядок работы над фильмом. Я мог бы оставить все как есть, — пусть музыка появится на этапе постпродакшн, — но я перенес ее в начало, на этап, когда операторы даже не приступили к съемкам. Я не собирался ничего никому доказывать, кроме того факта, что «общепринятые» условности кинопроцесса — всего лишь условности, не более. За последующие десять лет я проделывал самые разные эксперименты в этом роде. Мне даже удавалось — правда, крайне редко — перенести некоторые из своих методов на работу в коммерческом кино, но эти случаи можно пересчитать по пальцам. Главная проблема в том, что режиссеры заранее уверены: они-то умеют снимать, и потому они почти всегда не в силах изменить своему устоявшемуся порядку действий.

Когда я работаю над фильмом вместе с Годфри, я не смотрю подолгу зрительный ряд. Отсматриваю его один раз. Ну, может быть, два раза, но не больше. А потом полагаюсь на погрешности своей памяти: они создают надлежащую дистанцию между музыкой и изображением. Я с самого начала понял, что изображение и музыка не должны совпадать на все сто процентов, поскольку тогда у зрителей не останется простора, чтобы вообразить что-то своей головой. Конечно, в рекламном и пропагандистском кино авторы ничуть не желают оставлять зрителю простор для размышлений: стратегия пропаганды именно в том, чтобы наседать на зрителя, не оставляя места для вопросов. Вот что мы имеем, например, в рекламных роликах. Рекламный ролик — инструмент пропаганды, зрительный ряд и музыка слиты в нем нераздельно, чтобы довести до зрителя четкую мысль типа «Купи эти ботинки» или «Сходи в это казино».

Стратегия искусства в том, чтобы оставлять зрителю широкий простор. Изложу это так: когда ты слушаешь музыкальное произведение и одновременно видишь изображение, ты метафорически отправляешься в путешествие, чтобы до этого изображения дойти. Преодолеваешь метафорическую, но все же реальную дистанцию, и именно в этом путешествии ты, зритель, лично взаимодействуешь с музыкой и изображением. Если этого не происходит, мы, зрители, получаем все готовенькое и сами ничего не выдумываем. В таких произведениях, как фильмы Годфри (и, кстати, в таких произведениях, как у Боба Уилсона), предполагается, что зрители что-то сами выдумывают, сами расскажут историю Эйнштейна. В фильмах Годфри «Койяанискаци» и «Поваккаци» нет ни одного слова, кроме тех, что служат названиями. Путешествие от зрительского кресла до изображения — процесс, в ходе которого мы, зрители, присваиваем музыку и изображение. Если этого процесса нет, произведение никак не затрагивает нас лично. Идея личной интерпретации возникает, когда мы «путешествуем», преодолеваем эту дистанцию.

На языке хопи «поваккаци» — составное слово: «повака» отсылает к понятию «недобрый колдун, живущий за чужой счет», а «каци» значит «жизнь». Большая часть фильма отснята в Южной Америке и Африке, а одна из его главных мыслей такова: «Южное полушарие поглощается Северным». В определенный момент значительная часть Южного полушария подверглась индустриализации, совсем как раньше Северное; стала его зеркалом.

Будучи в Перу, на высоте двенадцати тысяч футов над уровнем моря, вблизи озера Титикака, мы прогулялись пешком в сторону боливийских гор, где, как нам сказали, тогда проходила некая церемония. В высокогорной пустыне стояла церковь, и именно в это время, раз в год, статую Черной Мадонны снимали с алтаря, обносили вокруг церкви и ставили обратно на алтарь. В двух углах церковного двора (а двор был просторный, примерно сто ярдов в квадрате, посреди двора — церковь) играли два оркестра, и оба пытались перещеголять друг друга. А я стоял посередине и слушал.

Играли местные крестьяне. Некоторые из них отслужили в армии и привезли со службы музыкальные инструменты. Трубы с частично сломанными клапанами, кларнеты, берущие не все ноты, барабаны, от которых осталась только половинка. Сломанные инструменты, которые армия списала в утиль, а молодые парни привезли их к себе в деревни и создали маленькие оркестры.

Когда мы слушали, было очень-очень трудно расслышать, что именно происходит. Во-первых, оркестров было два и каждый оркестр пытался заглушить другой. Я пробовал это записать — не получилось. Когда я вернулся в Нью-Йорк, мне захотелось передать звук того, что они выделывали, и я попытался вообразить, что вместо двух оркестров слышал один-единственный. А если бы они играли на настоящих инструментах вместо сломанных, а если бы они по-настоящему умели на них играть? Что бы я тогда услышал? Я попытался вспомнить, что же я услышал в реальности: музыку, которая звучала не пойми как, поскольку инструменты были изношены, а музыканты были любителями. Но если бы я компенсировал эти минусы, что это была бы за музыка?

Из этого и получилась музыка, которая сделалась гимном «Поваккаци»; ее первоисточником послужила воображаемая музыка, которой никогда не существовало в реальности. Но я вызвал ее в своем воображении, и это, вообще-то, произошло в реальности — музыка была непосредственно порождена моим опытом. Я никогда бы ее не сочинил, если бы не оказался в тех местах и не услышал, как на церковном дворе играли два оркестра. Даже никогда не попытался бы ее сочинить.

Так создавались очень многие музыкальные пьесы для «Поваккаци». Я путешествовал по разным странам и привозил домой инструменты, на которых толком не умел играть: флейты, трубы, барабаны — все, на чем играли в тех краях. Я разглядывал инструменты и сочинял пьесы, которые звучали так, словно бы происходили из тех стран, но в действительности было иначе: я просто отталкивался от этих инструментов, вдохновлялся ими. Я могу с полной ответственностью заявить: эту музыкальную пьесу я не написал бы, если бы не услышал того, что услышал.

Поработав в Бразилии и Перу, Годфри отправился со своей съемочной группой в Африку, чтобы продолжить съемки материала для «Поваккаци». На сей раз я не поехал с ним, а отправился в Гамбию самостоятельно. Боб Браун из Института музыки мира познакомил меня с Фодаем Мусой Сусо, гамбийским гриотом[62]. Фодай, как я вскоре начал его звать, — один из известнейших и выдающихся певцов и исполнителей на инструменте кóра в традиции мандинго[63]. Он стал моим гидом, другом, а позднее — и соавтором, поскольку Годфри настоял (а я охотно с ним согласился), что в музыке для «Поваккаци» нужно отразить звучание и дух традиционной африканской музыки.

Мы провели примерно три недели в Гамбии, Сенегале и Мали — просто ездили на машине туда-сюда и слушали музыку. Фодай был отличным гидом, потому что не только знал очень много об этой музыке, но и был сыном этой традиции, ее знаменитым сыном. В Гамбии он повез меня к себе домой: усадьба, огороженная стеной, в стене — одни-единственные ворота, только через них можно войти и выйти. Внутри — большая открытая площадка, обстроенная домами с балконами, лестницами и окнами. Все окна и балконы выходили во двор: если стоишь у окна и смотришь вниз, тебе виден весь внутренний двор. Там готовили еду, там растили детей. Если отец уехал на заработки — допустим, в Бельгию, или в какую-то другую африканскую страну, никто не беспокоился: детей вырастит сообщество женщин. Там вместе жили четыре или пять семей: двоюродные братья, дядья и другие родственники.

Сусо рассказал мне, что начал учиться музыке лет в шесть. Составной частью обучения было изготовление собственного инструмента — коры, инструмента наподобие арфы, с двадцатью одной струной. Делается он из тыквы. Половина здоровенной тыквы лежит у тебя на коленях. У тыквы есть стебель, на него натянуты струны, каждую струну надо настраивать отдельно. Музыке его учил дядя. Если ты гриот, то ты потомок целой династии гриотов, но твой отец не может тебя учить, так что Сусо поселился в доме своего дяди по материнской линии в другой деревне, довольно далеко.

Сусо рассказал мне одну историю: когда он жил у дяди, тот однажды сказал ему: «В деревне, куда я хочу тебя послать, живет один человек. Он мне задолжал. Я хочу, чтобы ты сходил туда и получил эти деньги».

Сусо сел на велосипед и поехал по тропинке через джунгли. До места добрался за два или три дня.

— А что ты делал ночью? — спросил я у Сусо.

— На ночь я залезал на дерево и привязывал себя к нему. На земле нельзя было оставаться. Иногда гиены обступали дерево и начинали тебя звать. Они пытались сделать так, чтобы ты разволновался и свалился с дерева, и тогда они тебя разорвут. Надо вытерпеть. Надо крепко привязать себя к дереву.

— И долго ты туда добирался?

— Дня три.

— Наверно, ты мог погибнуть по дороге.

— Ну, я не погиб, но, когда я приехал в деревню, денег у меня не было. Я нашел человека, который задолжал моему дяде, а он сказал, что таких денег у него нет.

— И что ты тогда сделал?

— У меня не было денег на дорогу домой, и еды тоже не было. Но я нашел на улице доллар (он имел в виду доллар на гамбийские деньги), и он спас мне жизнь. Я купил еды, немного поел, но я не знал, как добраться домой без припасов. Я просидел там дня два, думал, что так и умру на улице.

— И никто так тебя и не приютил?

— Нет, я же был из другой деревни. Там меня не знали. Никто бы меня не приютил. Но тут проезжал мимо другой мой дядя, он меня увидел и дал мне денег, чтобы хватило до дому, и я вернулся той же дорогой.

— Залезал на деревья и так ночевал?

— Да.

— И сколько времени отняло все это путешествие?

— Пару недель, наверно.

Фодай засмеялся, потому что мне не верилось, что это случилось на самом деле.

— Такая была жизнь в Африке, когда я рос, — сказал он.

Гриоты — хранители истории народа. Фодай сказал мне, что история народа мандинго, о которой он поет, уходит в прошлое на восемьсот или девятьсот лет и что он должен был выучить сто шесть песен. В Африке история передается изустно, через песни, некоторые из этих песен могут длиться два или три часа, в них рассказывается обо всех царях и о народе. Не думайте, будто достаточно выучить сто шесть пятиминутных песен. Объем колоссальный.

— А как вы определяете, что курс обучения закончен? — спросил я.

— Когда я стал подростком, мой дядя начал посылать меня петь дома у разных людей. И я приходил к ним и пел, и когда эти люди сказали моему дяде, что я знаю песни, учеба закончилась. Я ходил так пару раз, но некоторым людям требовалось потратить годы и годы, прежде чем их признавали окончившими обучение. Они оканчивали обучение точно так же: просто приходишь к кому-то домой, и тебе говорят, правильно ли ты спел песни.

Я провел с Фодаем три недели — переезжал с места на место и слушал музыку.

— Где мы найдем музыку? — спрашивал я.

— У нас тут вообще нет концертных залов, — отвечал он, — значит, мы должны ходить по улицам.

Мы находили какую-нибудь свадьбу, где звучала музыка, или праздник с танцами, или просто кого-то на базаре, кто сидел и играл. В последний день — вечером мы покидали Гамбию — Фодай сказал: «Пошли, я отвезу тебя кое-что послушать».

Мы отправились в Банджул, а там происходила необозримая уличная ярмарка, которую Фодай устроил в нашу честь. Люди пели и танцевали, и Фодай сказал: «Что ж, теперь ты обязан станцевать. Ты не можешь отсюда уехать, пока не станцуешь».

Все стояли в самом центре ярмарочной площадки, и меня тоже туда выпихнули, и мне пришлось танцевать. Там были и мужчины и женщины, и я с ними танцевал, а они тянули меня и толкали туда-сюда, пока не объявили мне, что мой танец закончен.

После «Поваккаци» мое сотрудничество с Фодаем продолжилось. Нашей следующей важной работой стала музыка к Les Paravents («Ширмам»)[64] Жана Жене — пьесе об оккупации Алжира французскими колонизаторами. Фодай и я сочинили четырнадцать композиций: некоторые мы писали поодиночке, другие — сообща. Он писал африканские куски, а я — европейские, но он играл и в моих кусках, а я — в его. К тому времени мы научились играть вместе. Спектакль поставила Джоанн Акалайтис, он шел в Гатри-Театре в Миннеаполисе в 1989 году. Затем мы отправились на гастроли, и музыка к «Ширмам» стала основой нашей программы. В процессе гастролей мы ввели в ансамбль группу ударных, клавишные инструменты, саксофон и скрипку. Мы не всегда гастролировали с таким многочисленным ансамблем, но этот состав одно время был вторым ансамблем, с которым я работал. Даже сегодня мы с Фодаем продолжаем дополнять эту программу новыми пьесами, которые сочиняем вместе. Теперь «Ширмы» — это еще и название целого собрания музыкальных произведений, созданных мной и Фодаем совместно. Насколько я могу судить, это пока «неполное собрание сочинений».

Собственно, именно благодаря работе с Фодаем я начал по-настоящему постигать связи между западной музыкой для концертного исполнения, которая записывается нотами, и музыкой коренных народов. Работа с Равиджи и Аллой Ракхой приоткрыла передо мной дверь, ведущую к этому постижению. Но втолкнул меня в эту дверь именно Фодай. Когда мы с Фодаем взялись сочинять музыку вместе, в первый день работы мы собрались в моей студии на углу Бродвея и Бликер-стрит. Мы не знали, с чего начать, и я предложил прежде всего настроить кору под рояль. Кора похожа на арфу, только намного меньше. Но, как и у арфы, у коры есть отдельная струна для каждой высоты тона. У коры двадцать одна струна, струны натянуты на половину большой тыквы, которая служит резонатором. Итак, мы приступили к настройке.

— Фодай, сыграй свою самую низкую ноту.

Он сыграл ля малой октавы. Я взял ноту ля на рояле, а он подстроил свою кору под фортепианное ля.

— Как называется эта нота? — спросил я.

— Первая нота.

— Ага. Хорошо, сыграй следующую ноту.

Он сыграл си малой октавы. Я сыграл си, и он снова настроил свою струну.

— Фодай, а эта нота как называется?

— Следующая нота.

— Ага, — я немного заволновался, но продолжил: — Хорошо, сыграй ноту, которая идет после этой.

Он сыграл до первой октавы. Я сыграл до, и он подстроил свою третью струну под фортепианное до.

Я помялся, но все-таки рискнул спросить:

— А эта нота как называется?

— Нота после той.

Я чуть не лишился чувств. Меня вдруг осенило, что в понимании Фодая конкретные ноты не имеют названий. Я почувствовал странное головокружение, ухватился руками на стул. На самом первом уроке игры на флейте, пятьдесят четыре года назад в Консерватории Пибоди, Бриттон Джонсон положил мой указательный палец и большой палец левой руки на два клапана флейты, надавил на клапаны моими пальцами и сказал:

— Дунь в отверстие.

И после нескольких попыток я сумел извлечь из флейты звук.

И тогда мистер Джонсон сказал:

— Это си.

И одновременно показал на ноту на средней линейке, на листке нотной бумаги, где слева был нарисован скрипичный ключ. Так, в несколько мгновений, — гораздо быстрее, чем я про это рассказывал, — он накрепко сцепил в моем понимании звук, положение моих пальцев и ноту на листке. А теперь, спустя пятьдесят четыре года, Фодай их расцепил. Меня озарило: я наконец-то понял, что вся музыкальная система, которую я изучал, от первых занятий с мистером Джонсоном и вплоть до работы с мадемуазель Буланже, была всего лишь системой, созданной по взаимной договоренности, и эта система вовсе не существует вечно, как и люди, придумавшие ее, вовсе не бессмертны. Когда я это осознал, красота системы для меня не поблекла. Возможно, система стала еще красивее. Но ее красота сделалась мимолетной, — совсем как недолгий ливень, который проходит без следа, лишь слегка увлажнив воздух. Возможно, кварта в игре Фодая покажется нам слегка бемольной, а секунда — слегка диезной и тому подобное: то есть реальные интервалы в африканской и западной музыке не вполне совпадают. Фодай взял и перенастроил свои инструменты под западную гамму. Он сказал мне, что многие музыканты, приезжающие из Африки, не перенастраивают свои инструменты.

— И что тогда? — спросил я.

— Они не могут ни с кем играть, потому что никогда не попадают в тон. Если ты хочешь приехать в Испанию, Англию или Германию и там играть, ты должен перенастроить свои инструменты, но эти музыканты в основном не соглашаются.

— А для тебя это проблема? — спросил я.

— Нет, никаких проблем нет.

С Фодаем произошло нечто, похожее на судьбу Рави Шанкара. Когда Равиджи впервые приехал в Америку, а потом вернулся в Индию, его порицали за то, что в Америке он имел успех. Ему пришлось успокаивать критиков, которые заподозрили, что он разучился играть. Он приезжал в Нью-Дели и Бомбей, устраивал большие концерты и играл традиционную музыку с дивным мастерством, просто великолепно. Был вынужден доказывать индийцам, что по-прежнему способен так играть. Вначале то же самое случилось с Фодаем. Когда он возвращался на родину, там подозревали, что он потерял свою музыку, перенастроив инструмент, а он просто брал свою кору и перенастраивал ее на прежний лад. Фодай и Равиджи научились перемещаться между разными музыкальными культурами, а дверью для них стала суть тональности — то, как настроен инструмент.

Благодаря общению с обоими — Равиджи и Фодаем — я научился подгонять свой стиль игры под кого угодно, с кем бы ни играл. Мне пришлось сделать это при работе с Равиджи и при работе с Фодаем Сусо. И при работе с Марком Эткинсом, австралийским исполнителем на диджериду. Недавно я записал диск с музыкантами из индейского племени вижарика, живущего в Центральной Мексике. Я не знал, чтó они будут играть, но был уверен: что бы они ни играли, я справлюсь. Я послушал их музыку и спросил себя: «Где находится эта музыка? Куда идет эта музыка? Что я могу сыграть?» А потом начал играть.

Работа с Годфри открыла передо мной целый мир музыки, и в итоге я смог играть чуть ли не со всеми на свете. Я широко экспериментировал с разными музыкантами: с Равиджи, Фодаем, Марком Эткинсом, бразильской группой «Уакти», китаянкой Ву Мань, которая играет на инструменте под названием «пипа», с музыкантами из племени вижарика. Вся эта музыка исполнялась вживую или записывалась в студии. Выезды на съемки с Годфри дали мне возможность регулярно встречаться с виртуозными музыкантами, которые принадлежат к другим традициям. Проводя с ними время, я уверился, что могу справляться с такой работой, и продолжил в том же духе. Мои вылазки в пространство world music — музыки мира: индийской, гималайской, китайской, австралийской, африканской, южноамериканской — помогли мне шире и глубже понять мои собственные музыкальные корни. И не только: с годами, осмеливаясь все дальше отходить от своего музыкального «родного очага», я постепенно осознал, что вся музыка без исключения — этническая.

В 1990 году я стал художественным руководителем ежегодного благотворительного концерта в пользу Тибетского дома в США (Tibet House US), который был учрежден в Нью-Йорке в 1987 году по просьбе его святейшества Далай-ламы Четырнадцатого. Так осуществилось желание, которое выразил Далай-лама: появился культурный центр, который обеспечивает долговременное существование тибетской культуры в изгнании и рассказывает миру о вкладе Тибета в мировое культурное наследие.

Среди основателей Тибетского дома в США были Роберт Турман, Ричард Гир, Портер Маккрей, Элси Уокер, Элизабет Аведон и я. Первый концерт состоялся в оперном театре Бруклинской музыкальной академии, в нем, кроме меня, участвовали Аллен Гинзберг, Лори Андерсон, Сполдинг Грэй. Поскольку я с 1967 года живу и работаю в Нью-Йорке, у меня накопилась огромная, так сказать, «картотека талантов», из которой я могу выбирать участников очередного концерта. Я обнаружил, что почти никто из известных мне музыкантов никогда не играл в Карнеги-холле, а эта площадка их, похоже, очень манила.

Непременными участниками концертов были Аллен Гинзберг, Патти Смит, Лори Андерсон и я. Среди приглашенных были Анжелика Киджо из Бенина, Каэтану Велозу и Мариза Монте из Бразилии, Эшли Макайзек с Кейп-Бретона, Пирс Тёрнер из Ирландии и Фодай Муса Сусо из Гамбии, а также тибетские музыканты Наванг Хечог, Юнгчен Лхамо, Тенцин Чоэгиал, Дечен Шак-Дагсай и Течунг. Вдобавок на этих концертах выступали популярнейшие артисты — например, Пол Саймон, Дэвид Боуи, Дебби Харри, Лу Рид, Рэй Дэвис, Майкл Стайп с группой REM, Дэвид Бирн, Ричи Хейвенс, Игги Поп, Шон Колвин, Эммилу Харрис, Тадж-Махал, Руфус Уэйнрайт, Суфьян Стивенс, Рахзель, группы «Нэшьонел», «Блэк киз», «Нью Ордер» и «Флейминг липс».

Когда я учился у мадемуазель Буланже, она преподавала, в сущности, академическую музыку Центральной Европы. Буланже принадлежала к этой традиции, ее и преподавала. Ей было неинтересно преподавать что-то другое, и на то у нее была основательная причина: именно эту традицию она знала по-настоящему. Когда я в конце концов ушел от Буланже, у меня уже имелись ценные навыки, а также инструментарий, который позволял подгонять музыку под разные потребности. Я научился легко переходить от одной традиции к другой. Теперь, когда я самостоятельно осмысляю концепции музыки, мне проще оставлять западную музыку в прошлом. Моим инструментом было фортепиано (я же с него начинал), но со временем я осознал, что фортепиано — далеко не весь музыкальный мир.

Вскоре после того, как музыка для «Койяанискаци» была закончена и получила известность, мне позвонил режиссер и сценарист Пол Шредер, и мы заговорили о его фильме «Мисима», который рассказывает о жизни и творчестве неоднозначной фигуры — японского писателя Юкио Мисимы; так я впервые поработал над фильмом на крупной киностудии. Пол снимал фильм в Токио в ноябре 1983-го, когда я выступал там с ансамблем, и мне удалось несколько раз побывать на натуре. Я не только приходил на съемочную площадку, но и подолгу беседовал с Полом о его замыслах. Я также познакомился с художницей Эйко Исиокой, автором очень красивого визуального ряда фильма: позднее она работала со мной над оперой по роману Дорис Лессинг «Назначить посланца на планету 8».

Музыка должна была сыграть в «Мисиме» важную роль. То, что я сочинил, задумывалось не как музыкальный декор фильма; собственно, оно должно было подчеркнуть его структуру. Такой подход развился, несомненно, напрямую из моей работы с Годфри, и в этом смысле (особенно в случае «Мисимы») я полагаю, что совмещение работы над зрительным рядом и музыкой, их интеграция, могут стать самым мощным инструментом кинорежиссера.

У Пола был четкий замысел «Мисимы». Через весь фильм проходят три сюжетные нити. Первая — последний день жизни Мисимы, в начале он надевает свою военную форму, чтобы возглавить операцию личной армии — попытку захватить военную базу. Суть этого последнего дня выражена в музыке (для военного барабана и струнных), которая привносит милитаристский аспект. Этот марш сопровождает Мисиму «на марше» к смерти.

Вторая нить — истории из жизни Мисимы: его детство, его юность. Мы видим, как он становится писателем, становится знаменитым. Считается, что в музыке для струнных квартетов есть нечто интроспективное, и в фильме она используется для автобиографических пассажей. Шредер предпочел снять эти куски на черно-белую пленку, чтобы еще больше отделить их от игровых кусков фильма, снятых по фрагментам романов Мисимы («Золотого Храма», «Дома Кёко» и «Несущих коней»). В игровых кусках, образующих третью нить фильма, музыка самая лиричная и самая изысканная.

В предпоследний момент фильма Мисима, глядя из кабины самолета, получает глубокое откровение, касающееся его творчества и жизни. В этот момент музыка для струнного квартета приобретает оркестровый колорит, она ассоциируется с романами Мисимы и ведет его к столкновению, которое вот-вот произойдет на военной базе. Его жизнь и рассказанные им в романах истории слились воедино и скоро увенчаются его сеппуку.

Пожалуй, нет другого писателя, чье творчество было бы настолько автобиографично. Все, что написал Юкио Мисима, он написал о себе. Фильм «Мисима» — портрет писателя, и музыка была призвана внести в фильм некое дополнительное измерение. Изучая материалы о Мисиме, я выбрал метод полного погружения: прочел все его девять книг, которые вышли в английском переводе. Его проза произвела на меня огромное впечатление. Она была страстная; она была современная. В жизни он пришел к метафизическому опыту, который сыграл ключевую роль для мотивации его писательского труда. У всех писателей, которых я знаю, писательство — способ притереться к миру, сделать мир приемлемым местом для жизни. Но Мисима стал писателем, чтобы сделать мир понятнее для самого себя.

Этот принцип можно распространить на все поколение эпохи постмодерна, частью которого мы должны себя признать. Неподдельность и спонтанность наших интуитивных прозрений — вот «сертификат подлинности» нашего творчества. В этом смысле работа писателя придает миру смысл. Она не имеет политического статуса, и, осмелюсь утверждать, не имеет реального социального статуса. Это трансцендентная работа: она выходит за пределы зримого мира, прорывается в мир, где твое существование обретает смысл. Для постмодернистов писательство стало лекарством. На одной из футболок Аллена Гинзберга было написано: «Что ж, пока я здесь, я буду делать свою работу. Что за Работа? Смягчать боль от жизни. Все остальное — пьяная пантомима»[65]. В этом суть постмодернистского движения, и даже теперь, спустя почти двадцать лет после смерти Аллена, его стихи вызывают у нас самую непосредственную реакцию. Не нуждаются в объяснениях.

В середине 90-х я прослышал, что Марти Скорсезе снимает фильм «Кундун» о жизни Далай-ламы и сразу заинтересовался. Еще раньше, в 80-х, я слегка соприкасался с Марти через Телму Шунмейкер, которая работала у Скорсезе монтажером. Ее муж Майкл Пауэлл, режиссер «Красных башмачков», хотел сделать фильм по моей опере The Fall of the House of Usher («Падение дома Ашеров»), основанной на рассказе Эдгара По. К тому времени Майкл был уже весьма почтенного возраста, и продюсеры опасались, что он не успеет завершить фильм. Телма спросила у Марти, готов ли он стать запасным режиссером «Падения дома Ашеров», если что-нибудь стрясется. Мы встретились, поговорили, и он сказал, что готов взять на себя такое обязательство. Предполагалось, что с Майклом Пауэллом будет заключен контракт, а Марти станет запасным режиссером, чтобы некие люди из Финляндии, которые продюсировали фильм, получили гарантию завершения работы. Но прежде чем мы успели достичь окончательного соглашения с Марти, Майкл Пауэлл умер, и проект заглох, не начавшись. Тем не менее благодаря этому проекту я познакомился с Марти, а теперь решил позвонить ему:

— Марти, мне бы хотелось поговорить о том фильме, над которым с вами работает Мелисса Мэтисон.

— Заходите, поговорим.

При встрече я сказал ему, что знаю Мелиссу, автора сценария «Кундуна», по Тибетскому дому— мы оба входим в его совет директоров, что я давно поддерживаю связи с тибетской общиной. А он, должно быть, знал мою музыку, потому что мы когда-то обсуждали затею с «Домом Ашеров». Он никогда не говорил мне, что слышал мою музыку, но вряд ли он согласился бы заменить Майкла Пауэлла в том проекте, если бы ничего про меня не знал. Вдобавок к тому времени «Мисима» был закончен, а Пол Шредер — один из любимых сценаристов Марти, это Шредер писал сценарии «Таксиста» и «Бешеного быка».

Мне страстно хотелось поработать на этом фильме, и Марти принял мое предложение. При той встрече я вызвался работать над музыкой «с опережением» — присылать ему музыку, пока у него идет съемочный период. Вначале Марти несколько опешил, засомневался. В киноиндустрии обычно не терпят подобных (и вообще почти никаких) инноваций. Наверно, в итоге он просто сдался перед напором моего энтузиазма, уступил мне; таков один из немногочисленных случаев, когда я смог применить свои любимые методы при работе над фильмом, который снимался известнейшим режиссером на крупной студии.

Пока Марти снимал «Кундун» в Марокко, я посылал ему аудиокассеты с музыкой для сцен, которые он снимал. Я знал, что Телма тоже находится в Марокко и монтирует черновой вариант фильма, отставая не больше чем на один-два дня от съемочного графика Марти. Однажды Марти обнаружил, что я опаздываю с сочинением музыки, а ему срочно требовалась музыка для пятой части — «Бегства в Индию». У меня было несколько дней передышки в концертном туре по Европе, так что я вылетел в Нью-Йорк и быстро набросал музыку для этой сцены. В музыку, которую я писал, внесли свой вклад тибетские музыканты, в том числе музыканты, известные актерам; а актерами были тибетцы, которых знал я благодаря своему сотрудничеству с тибетской общиной в Нью-Йорке. Им удалось послушать музыку, которая в итоге стала саундтреком фильма, и, как мне сообщили, была встречена ими очень тепло.

Работая с Марти, я интересовался всем, что он делал. Когда они с Телмой работали, я почти каждый день приходит в монтажную. Марти славится как знаток истории кинематографа, и в связи с чуть ли не каждой сценой, над которой мы работали, он умудрялся разъяснять нам что-то, опираясь на историю кино. Заглянув в его сценарий, я обнаружил, что Марти указывал в сценарии расположение кинокамер еще когда его писал: заранее знал, как будет снимать фильм, как будут выглядеть кадры. Он много говорил о своих фильмах и о том, как развивал свои методы работы.

Как-то он довольно долго говорил о «Таксисте». Я, по своему обыкновению, слушал, но, наверно, его что-то заинтриговало.

— Секундочку, а ты смотрел «Таксиста»?

— Нет, я не смотрел «Таксиста».

— Ты не смотрел «Таксиста»?

— Марти, я сам был таксистом. В те времена, когда ты снимал этот фильм, я колесил по Нью-Йорку, накручивал сто миль за ночь. А когда у меня были выходные, куда-куда, а на фильм «Таксист» я точно не пошел бы.

— Боже мой, это надо исправить. Я устрою сеанс специально для тебя.

До того как этот сеанс состоялся, я как-то летел в самолете на очередные гастроли, и мне повезло: в салоне показывали «Таксиста», и я его посмотрел.

И первым делом подумал: «Ну надо же, он точь в точь похож на моих знакомых из „Гаража Дувр“!»

Когда продюсер фильма «Часы» Скотт Рудин спросил, было бы мне интересно написать музыку, я уже знал, что до меня музыку к «Часам» заказывали двум другим композиторам (правда, не знал их имен и с их музыкой не ознакомился). Скотт спросил, хочу ли я посмотреть фильм с музыкой, которую он отверг, а я ответил:

— Нет, я не хочу. Дайте мне ваш черновой вариант вообще без музыки, и я попробую.

«Часы» — экранизация романа Майкла Каннингема, история трех женщин, живущих в трех разных эпохах: писательницы Вирджинии Вулф, которую играет Николь Кидман, — мы видим ее жизнь в 20-е годы, а затем ее самоубийство в 1941-м; домохозяйки и матери семейства, живущей в Лос-Анджелесе в 50-е годы (ее играет Джулианна Мур); и героини Мэрил Стрип, которая живет в 2001 году в Нью-Йорке и готовится устроить вечеринку для своего друга, больного СПИДом.

Я сразу понял: вся сложность — в крайнем несходстве трех сюжетов. Их различия отвлекали твое внимание от сути и мешали сосредоточиться на фильме как едином целом. Мне показалось, что музыка обязана заняться этакой алхимией, которая сформирует структуру. Музыка должна была каким-то образом сформулировать единство фильма.

Задача музыки была в том, чтобы увязать сюжеты между собой. Требовались три музыкальные идеи, которые повторялись бы снова и снова. Обозначим их латинскими буквами: «тема А» (самоубийство Вирджинии Вулф), «тема B» (Лос-Анджелес) и «тема C» (Нью-Йорк). Фильм развивается от A через B к C, и все шесть его частей следуют этому плану. В сущности, через весь фильм словно бы продернут канат. Такова была концептуальная задача, и музыка могла ее решить. Идея сработала, но осуществить ее на практике было не очень легко.

Не думаю, что этого можно было достичь каким-то иным способом. Я так и не послушал отвергнутую музыку, не узнал, что пробовали сделать мои предшественники. В Голливуде быть третьим по счету композитором на фильме — обычное дело. Часто случается, что двоих (иногда троих или четверых) композиторов выгоняют, приглашают все новых, пока студия не решит: «Вот самая подходящая музыка». К счастью для меня и, наверно, для фильма, Скотт Рудин сразу же понял, что я делаю. Ему понравилось, и он ухватился за мою музыку.

Скотт отличается тонкой восприимчивостью и безмерным упрямством, но как бы ершисто он ни излагал свои замыслы, благодаря его вкладу фильмы становятся только лучше.

Когда я с ним работал, он частенько говорил:

— Все просто чудесно. Музыка мне очень понравилась. Но есть один пустячок, который меня смущает…

Едва он произносил эту фразу, я понимал, что надо переписать все целиком. Он настаивал на своих требованиях, но начинал с комплимента, и мне это нравилось. Он всегда ко мне прислушивался, и я всегда знал: мои идеи насчет того, что я хочу сделать, будут участливо выслушаны. Он не командовал мной, а переубеждал, склоняя к своей точке зрения, и в большинстве случаев его идеи одерживали верх. Учтите: его идеи побеждали не потому, что это были идеи продюсера, а потому, что они делали фильм лучше. Это касалось не только музыки, но и монтажа, развития сюжета, игры актеров.

Позднее я сделал вместе со Скоттом еще один фильм, «Скандальный дневник», и он снова в качестве продюсера практиковал ручное управление процессом. Но, в отличие от многих других продюсеров, практикующих ручное управление, он кое-что знал о кино. Он знал, как сделать, чтобы фильм «выстрелил».

Однажды я сказал ему:

— Скотт, а может, тебе просто стать режиссером: ты и так делаешь всё.

— О нет-нет-нет, — ответил он.

Он уверял, что никогда не мог бы стать режиссером, но все же часто брал на себя эту роль. Как бы то ни было, в качестве продюсера он внес решающий вклад в два фильма, на которых я с ним работал. Оба фильма мне понравились, и сотрудничать со Скоттом тоже понравилось.

На сегодняшний день я создал почти три десятка саундреков. Перечислю несколько фильмов: «Подводное течение» Дэвида Гордона Грина, «Иллюзионист» Нила Бургера и «Забирая жизни» Ди Джея Карузо. Мой самый любимый и, пожалуй, наименее известный — «Секретный агент» Кристофера Хэмптона. По-моему, экранизация Хэмптона, а также его дотошный, строгий режиссерский стиль идеально передают маниакальную и зловещую атмосферу романа Джозефа Конрада.

Другой мой любимец — Эррол Моррис, с которым я работал на трех фильмах: «Тонкая голубая линия», «Краткая история времен» и «Туман войны». Эррол — один из самых блистательных режиссеров, иногда он бывает чрезвычайно остроумным и ужасно эксцентричным. Эррол — во многом как и Годфри — радикально изменил взаимоотношения зрителя с темой фильма, и я всегда готов работать с ним, как и с Годфри. Это всегда плодотворный — пусть даже порой озадачивающий, а порой изнурительный — опыт.

Из режиссеров меня больше всего удивил Вуди Аллен. Я работал с ним на «Мечте Кассандры», и он дал мне полную свободу в том, что касалось расстановки музыки в фильме. Он также приветствовал мои идеи насчет настроения музыки. Именно так я работаю с режиссерами оперных, театральных и хореографических постановок. Мое чутье подсказывает: если я верю в их способности и таланты, мне лучше всего не путаться у них под ногами и позволить им спокойно работать. Вуди, похоже, практикует тот же принцип.

Хотя в последние тридцать лет сочинение музыки к фильмам было для меня далеко не основным занятием, мне всегда было интересно им заниматься. Сценаристы, режиссеры, актеры и несколько продюсеров оказались неимоверно талантливыми. Хотя «рыночное» мышление почти всегда влияет на процесс, пока еще возможно снимать по-настоящему высокохудожественные и честные фильмы. Тот факт, что эти фильмы преимущественно принадлежат к категории «киноиндустрии», еще не значит, будто все они обязательно делаются в Голливуде.

Я часто сопоставлял сочинение музыки к фильмам и со-чинение опер. Я сочинил довольно много музыки в обеих сферах. Кино в большей мере, чем какая-либо другая практика зрелищного искусства, сочетает в себе элементы зрительного ряда, музыки, движения и текста. Умения и навыки, приобретенные при работе с чем-то одним, легко перенести на работу с другими.

Добавлю еще несколько мыслей к этим рассуждениям о работе в кино.

Первая мысль крайне проста. Если в фильме или опере рассказывается некая история, я усвоил, что нужно оставлять эту историю в покое или, по крайней мере, не мешать ей. Если никакой истории нет, я не буду навязывать свою, а просто позволю, чтобы доминировал какой-то другой элемент спектакля.

Вторая мысль: я научился «подчеркивать» голос (поющий или говорящий), позволяя певцу или актеру в определенный момент брать на себя центральную роль. Иногда для этого требуется, чтобы инструментальные партии отходили на второй план. Однако вполне возможно дублировать вокальные партии солирующими или аккомпанирующими инструментами и таким образом дополнять певческий диапазон или глубину текста.

Третью мысль всего труднее облечь в слова. Она имеет отношение к воображаемой «дистанции» между зрителем/слушателем и фильмом/оперой. Я обнаружил, что музыка вполне способна создавать эту дистанцию. В конечном итоге, это психологическое пространство. Чем ближе зритель/слушатель к «образу» (звуковому или зрительному), тем ограниченнее его выбор при формировании индивидуального впечатления. Ко-гда музыка создает дистанцию между зрителем/слушателем и художественным образом, он автоматически привносит свою интерпретацию в произведение. Зритель сам преодолевает дистанцию, отделяющую его от «образа», и, подходя все ближе, присваивает образ. Именно это подразумевал Джон Кейдж, когда говорил, что музыку «завершает» аудитория. Скрупулезное регулирование этой дистанции — умение, которому можно научиться. Для этого нужны только талант, практический опыт и врожденное чутье.

Кэнди Джернигэн

Все десять лет нашей совместной жизни и у Кэнди, и у меня было неотступное предчувствие разлуки. Мы не знали, что конкретно случится, но знали: что-то нас разлучит.

Мы строили предположения. «Допустим, ты куда-то отправишься на теплоходе или на самолете — либо я отправлюсь, — а теплоход исчезнет бесследно, а самолет разобьется», — рассуждали мы. Нам казалось, что это будет какая-нибудь трагедия, характерная для нашего времени, — например автомобильная авария. Предчувствие нервировало нас, и мы разговаривали о нем — не то чтоб очень часто, но и не редко. Оно возникало само собой, словно тень набегала на нашу жизнь, оставалось только терпеть.

С Кэнди Джернигэн я познакомился в 1981-м, когда летел из Амстердама в Нью-Йорк. Я возвращался после работы в Европе, а она добиралась с пересадками из Берлина, тоже возвращалась в Нью-Йорк. Когда я занял свое место, Кэнди уже сидела в соседнем кресле и, казалось, увлеченно читала журнал, притворяясь, что вообще меня не замечает.

Когда мы жили вместе, на протяжении всех десяти лет, я время от времени спрашивал: «Как получилось, что ты ока-залась в самолете рядом со мной?» — но она так ничего мне и не рассказала. А было, по-видимому, так (перескажу то, что мне потом пересказали те, кому она эту историю поведала): Кэнди узнала меня и, обнаружив, что я лечу тем же рейсом, подошла к пассажиру, чье кресло было рядом с моим, и сказала: «Мистер Гласс — мой приятель, не могли бы вы поменяться со мной местами?» Поскольку я сидел с краю, а пассажир — в середине ряда, на самом непопулярном месте, — он охотно согласился. Кэнди заняла его место, и, когда подошел я, это был уже fait accompli[66].

Поступок был довольно дерзкий, и, узнав Кэнди поближе, я ни за что не вообразил бы, что она на такое способна по своей натуре. Но она знала мою музыку и захотела познакомитьсяй. И, едва мы познакомились, я почувствовал, что не хочу расставаться с ней ни на миг.

Забавно, что она никогда не хотела разговаривать об обстоятельствах нашей первой встречи, но эта встреча была особенной: мы оба каким-то загадочным образом почувствовали, что хотим быть вместе, причем Кэнди — раньше меня. Не могу сказать, как она это почувствовала, но, едва завязался разговор, мы нашли общий язык: так иногда случается. Это был обмен умными мыслями, почти поэтическая манера выражаться, которую мы нащупали почти сразу, и нам уже особо не требовалось что-то проговаривать вслух. Оказалось, Кэнди живет одна, недавно разошлась с мужчиной, с которым прожила долгое время. Я жил не один, но с первой же минуты нашего знакомства внезапно переместился в мир, где моя жизнь совершенно неожиданно, но кардинально переменилась: в нее вошла женщина, с которой я прожил последующие десять лет.

Когда мы познакомились, волосы у Кэнди были длинные, черные, как вороново крыло. Позднее она иногда их перекрашивала — в оттенок с оранжевым отливом или в пурпурно-красный, но это были мимолетные перемены. Она была невысокая — наверно, пять футов два дюйма роста, носила очки в черной пластмассовой оправе. Ей нравилась винтажная одежда, она предпочитала черное, колготки тоже черные, массивные широкие ремни— черные или красные. Для ее стиля был характерен хороший вкус, а не роскошь; она всегда умела выделиться из толпы, не тратя слишком много денег на одежду.

Бабушка Кэнди по материнской линии была из Китая; об этом факте вся ее родня почему-то умалчивала. Кэнди выяснила это, лишь когда нашла паспорт своей матери, где было указано место рождения — Шанхай. Нашла она и фото матери в детстве: мать и бабушка в паланкине. Если ты знал, что у Кэнди азиатские корни, намеки на это угадывались в ее чертах: овал лица, необычная — полупрозрачная, точно фарфоровая, кожа.

Когда наш самолет совершил посадку в Нью-Йорке, мы расстались скрепя сердце, хотя я, вообще-то, не имел права договариваться о новой встрече, потому что на тот момент состоял в браке и вовсе не хотел разрывать или менять отношения с женой. Но мне было невыносимо думать, что я больше никогда не увижу эту девушку. Так уж сложилось, что в Ист-Вилледж у меня тогда была квартира, которую я использовал под студию, вот я и отправился не домой, а на эту квартиру на 14-й улице между Первой и Второй авеню. По случайному совпадению Кэнди жила на перекрестке Первой авеню и 11-й улицы, практически за углом. Ни она, ни я не просчитывали это заранее, но факт оставался фактом. Я ничего не планировал заранее, просто так вышло.

Кэнди было двадцать девять, мне — сорок четыре; казалось бы, не такая серьезная помеха для отношений, но тогда мне казалось, что Кэнди слишком юна. Очень многое могло бы меня смутить, но ничто не обескураживало настолько, чтобы удержать от немедленного продолжения этих дружеских отношений, и, собственно, с тех пор мы почти не расставались. Были крайне неловкие и мучительные моменты, когда мой брак распался: я вовсе не собирался его разрушать, но был бессилен помешать разрушению. Потребовалось какое-то время на то, чтобы навести порядок во всех этих отношениях; это далось нелегко, и у всех на душе было невесело.

Кэнди была художницей, дружила с художниками, писателями, танцорами и музыкантами, а я с людьми этих профессий сотрудничаю всю жизнь. Это был не только мой, но и ее мир, питавший ее, заполнявший, казалось, ее пространство целиком, а ее время — каждую минуту. Ради денег она трудилась в студии Пола Бэкона, знаменитого дизайнера книжных обложек. Когда мы познакомились, она писала реалистичные картины маслом, но вскоре увлеклась самыми разными стилями живописи и художественного творчества. Она принадлежала к школе, совершенно непохожей на течения, которые я знал с юности, — на тяжеловесный, чисто мужской абстракционизм Марка ди Суверо и Ричарда Серры, которые создавали крупномасштабные мощные работы для публичных пространств.

Творчество Кэнди было намного ближе к манере, например, Роберта Раушенберга: к бессистемному объединению разнообразных материалов. Раушенберг всегда спрашивал себя: «Может ли вот эта штука вписаться в мою картину?» — и всегда отвечал, что может.

Как и Раушенберг, Кэнди, не колеблясь, впускала на свой холст или в пространство работы все, что только можно было там уместить, но следовала своему собственному методу, и ее работы непременно были почти документальными свидетельствами событий. Она находила где-нибудь самые разные предметы: кастрюлю, расплющенную колесами грузовика, или пузырьки от крэка, валявшиеся на улице, или дохлую крысу (Кэнди ее подобрала, сделала чучело и смонтировала на подставке), — находила и спрашивала себя: «Это искусство?» В ее случае ответ формулировался так: «Давайте просто поместим это в раму».

Вскоре после знакомства мы поселились вместе. У меня были дети — Джулиэт и Зак, плюс две кошки, а у нее — пара огромных золотисто-синих попугаев ара, которые были верны ей, как собаки, а на всех остальных кидались. Кэнди сразу же близко сдружилась с Джулиэт и Заком, и мы вчетвером проводили много времени вместе. Года два мы прожили немножко бестолково. У нее была квартира в полутора кварталах от моей, и она ходила к себе переодеться, а у меня — моя квартира, очень тесная, где мы как-то размещались вчетвером.

В 1984-м мы стали активно подыскивать себе жилище попросторнее и решили вопрос, выбрав красный кирпичный таунхауз в Ист-Вилледж. Вообще-то, мы с Кэнди искали лофт или квартиру в Сохо, но там все было слишком дорого. И тут мой друг Ричард Савицки, юрист, специализирующийся на проблемах шоу-бизнеса и недвижимости, позвонил мне и радостно объявил, что нашел дом, который будет нам по карману. Мне не верилось, что это возможно, и мы лишь через несколько недель собрались его посмотреть. Оказалось, он неподалеку от Второй авеню, не то чтобы в дебрях Ист-Вилледж: до метро можно запросто дойти пешком. Но в то время район был нехороший: на улице день и ночь толклись барыги и наркоманы. Владелец дома жил в Техасе и, смирившись с обстоятельствами, перестал надеяться, что отыщется покупатель.

Дом нас очаровал, а обстановка в районе не показалась нам с Кэнди непреодолимой проблемой — мы оба чувствовали себя практически коренными жителями Ист-Вилледж. Поскольку в то время в этот район никто не рвался, владелец установил задаток в размере каких-то десяти процентов, но у меня не было даже этой суммы. Я располагал десятью тысячами долларов от фирмы «Сони» (аванс за мой альбом Glass Works), еще десять тысяч взял взаймы у шестнадцатилетней Джулиэт и тринадцатилетнего Зака (эти деньги им подарили бабушка и дедушка — родители Джоанн). Оставшиеся десять тысяч одолжил у своей старой приятельницы Ребекки Литман на шестьдесят дней, а вернул только через сто двадцать.

Мы задумали, что займем два верхних этажа, а два нижних будем сдавать в качестве двухэтажной квартиры. Я зарегистрировал квартиру в агентстве недвижимости на Восточной 4-й улице, но за три месяца она никого не заинтересовала. Однако я, сам не знаю как, вовремя оплатил ипотеку за три месяца. Я раздумал сдавать квартиру, и мы расположились на всех этажах.

Дом подошел нам идеально. Внизу были кухня и гостиная, этажом выше — художественная мастерская Кэнди и моя музыкальная студия. На третьем этаже — спальня и ванная, а также библиотека с пустыми стеллажами вдоль всех четырех стен, оставлявшими место только для трех окон. На верхнем этаже хозяйничали Зак и Джулиэт, у них была своя ванная и даже небольшая кухня. По общей просьбе было решено, что свирепые попугаи Джек и Кэрол будут жить в мастерской Кэнди.

Дом сделался средоточием нашей жизни. Кэнди возвращалась с работы, и мы ужинали вместе с детьми. Готовили по очереди, в итоге составили список из шестнадцати или семнадцати меню и приклеили его к дверце холодильника. Каждый вечер справлялись со списком, выбирали: «Ну, давай приготовим седьмой номер». Я, будучи вегетарианцем, навострился готовить пиццы, тесто для которых замешивал сам — картофельная пицца сделалась коронным блюдом; научился готовить лазанью и все виды пасты. У меня также хорошо получались домашний картофель фри и блюдо, которое я нарек «Марсиане в Гималаях», — картофельное пюре с зеленым горошком. Кэнди, со своей стороны, любила кухню американского Юга: например, сладкий картофель, покрытый сверху растопленным зефиром. Я ее часто дразнил, потому что такие блюда подают в еврейских семьях. У меня в голове не укладывалось, что она соединяет сладкий картофель с зефиром: слишком уж сладко, наверняка вредно для здоровья.

Поужинав и сделав уроки, дети ложились спать, а Кэнди отправлялась в мастерскую. Каждый квадратный дюйм в комнате, где она писала картины, был продолжением ее личности: шкафы и комоды забиты ее произведениями и материалами, собранными в художественных целях. Наши мастерские разделялись двумя раздвижными дверями, и обе комнаты — музыкальная и художественная — были наполнены нашими личными артефактами. Кэнди покупала шесть банок пива и пару пачек сигарет и писала картины до часа или двух часов ночи: таков был ее обычный распорядок работы. Мы проводили вместе почти все время, но она засиживалась допоздна, а я ложился рано. Ей нравилось работать по ночам, а мне — спать: я жил по другому графику, мне приходилось вставать вместе с детьми. Собственными детьми Кэнди не стремилась обзавестись, но с моими дружила очень близко.

Ее индивидуальность в полной мере проявилась еще до нашего знакомства, и все же, когда теперь я рассматриваю ее работы, мне становится ясно: чуть ли не со дня нашей первой встречи ее творчество кардинально изменилось. У нее в одночасье появился новый круг друзей. Мои друзья сделались ее друзьями, а ее друзья — моими. Мне говорили, что ее характер тоже изменился. Один друг, который знал ее в прежние времена, сказал, что она порой могла быть злобной и язвительной; он вечно боялся услышать от нее колкости. Но с нами она никогда такой не была. Я почти уверен: когда мы познакомились, она обрела собственный дом. Ей стало так уютно, что поводы язвить отпали. Мы все полюбили ее, и она стала неотъемлемой частью нашей жизни, и произошло это, казалось, в одночасье.

Главной страстью Кэнди было ее творчество. Почти во всех ее работах есть примесь юмора, а также чувствуется определенное дистанцирование автора от произведения — интригующее дистанцирование. Именно этот авторский взгляд с лукавым прищуром вносил во все ее картины невероятный юмор и блеск. Картина, на которой изображена продукция фирмы «Гойя» — банки с десятью видами консервированных бобов, — так и называется «Десять видов бобов». Но у названия есть и подзаголовок: «Приношение Гойе». Квадратик розовой туалетной бумаги из санузла Лувра прикреплен к подложке, вставлен в рамку и снабжен подписью «Апрель в Париже»[67].

Ей нравилась моя музыка, и она создала эскизы обложек для нескольких моих альбомов: например, The Photographer («Фотограф»), Dance («Танец»), In the Upper Room («В верхней комнате»). Писатели вызывали особый интерес. У нее было много друзей-писателей, для некоторых она создавала макеты обложек, коллекционировала первые издания, которые до сих пор хранятся наверху в моей библиотеке.

В те годы Кэнди часто брала отпуск в студии Пола Бэкона и уезжала со мной на гастроли. В дороге она вела художественный дневник, и в итоге получилась целая серия — дневники путешествий по Мексике, Бразилии, Индии, Африке, Италии, американскому Среднему Западу, всего набралось четырнадцать штук. Кэнди брала с собой все необходимое для сбора «образцов»: клей, коробочки, конверты из вощеной бумаги, этикетки, веревочки. Она была профессиональным каталогизатором и успевала насобирать полный чемодан разнообразных предметов: бутылочных крышек, открыток, колечек от алюминиевых банок, спичечных коробков. Она коллекционировала даже пыль, насыпала ее в целлофановые пакетики: пыль Лувра, пыль Ватикана. Над дневниками она обычно работала в дороге, пока мы летели в самолете, ехали на своей машине или в такси. Кэнди вытаскивала все, что насобирала минувшим вечером, и размещала эти предметы на развороте в альбоме, и они превращались в ее дневник; это не только бесценные дневники наших путешествий, но и настоящие произведения искусства, все они помещены в архив и бережно сохраняются.

Мы много путешествовали вместе с нашими друзьями — супругами Стэнли и Элиз Гринстейн, коллекционерами и издателями книг по искусству. Гринстейны основали «Джемини Пресс», где вышло множество литографий, эстампов и книг Раушенберга и Джонса, а также других известных художников. Давным-давно, в 1970-м, Стэнли и Элиз приютили у себя нашу труппу «Мабу Майнс», когда мы впервые выступали в Лос-Анджелесе. Кэнди задокументировала в своих дневниках наши совместные поездки в Индию, Италию и Бразилию. В одном из путешествий мы проехали от Кито, столицы Эквадора, до бразильского Манауса: пять дней плыли на лодке вниз по Амазонке. В Индии — стране, которую Кэнди считала невероятно колоритной и захватывающей, — мы побывали на северо-востоке — в Калимпонге, ездили на юг в Кералу посмотреть представления катхакали.

Бытовые условия в поездках порой были весьма нелегкие. Когда я работал над музыкой к «Поваккаци», мы совершили незабываемое путешествие по Африке. В определенный момент нам требовалось попасть из Гамбии в Мали. Заранее купили авиабилеты, приехали в аэропорт — и узнали, что супруге короля вздумалось прошвырнуться по магазинам в Париже. Наш самолет улетел, других рейсов не было. Нам сказали, что можно доехать наземным путем из Банджула в Бамако, но вначале придется переправиться через речную дельту — такую обширную, что мне вспомнилась Амазонка. Переправлялись на «арахисовых лодках» длиной двадцать пять — тридцать футов, но шириной — максимум четыре, их моторы тарахтели «патт-патт-патт-патт». Ты успевал пересчитать все эти «патты»: вот какие это были медлительные моторы. Лодки были наполнены арахисом — и ладно бы упакованным в мешки, но нет: это была просто лодка, доверху засыпанная арахисом.

Мой друг и спутник в этом путешествии, гамбийский музыкант Фодай Сусо, сказал: «Просто залезайте и садитесь на арахис». Итак, мы с Кэнди залезли в лодку, и Зак, который путешествовал с нами, тоже залез, и Майкл Рисмен — тоже.

Но Курт Мункачи и его жена Нэнси сказали:

— Мы в лодку не сядем.

— А что вы будете делать?

Они уже нашли альтернативный маршрут:

— Доедем до другого города, там пересядем на автобус и доберемся до Мали. Дня через три доберемся.

А ведь достаточно было переправиться через дельту: раз, и мы практически на месте.

Вскоре после того, как мы отплыли, начало смеркаться. Посередине лодки сидел парнишка с консервной банкой, и, как только мы отчалили, он принялся вычерпывать воду. Насколько я понял, это была его постоянная обязанность.

Когда мы доплыли до середины дельты, я обнаружил: берег за моей спиной пропал из виду, а берега впереди не видать. Мне стало ясно: если мотор заглохнет, мы сразу пойдем ко дну. Только благодаря этому моторчику — «патт-патт-патт-патт» — мы бороздили воду.

Заку тогда было лет пятнадцать. Перед отъездом Джоанн сказала мне: «Учти, ты должен привезти его домой в целости и сохранности».

Переправа продлилась минут сорок-пятьдесят, и все это время меня не оставляла мысль: «Ох ты господи. А если я потеряю Зака? Она меня убьет. А если мы и меня потеряем? Тогда она меня тоже убьет».

Но мы все-таки добрались до другого берега и поскорее выскочили из лодки.

Перемещения по суше во время той поездки тоже были сопряжены с трудностями. Мы нанимали не только машину с шофером, но и механика, чтобы сопровождал нас в пути. Механик сидел впереди, рядом с шофером, мы размещались сзади, на креслах в два ряда. Автомобиль какое-то время ехал нормально, преодолевал десять-пятнадцать миль, а потом останавливался. Механик вылезал, как-то умудрялся починить машину, снова занимал свое место, они с шофером запускали двигатель, и путешествие возобновлялось.

Нам удавалось перемещаться без особых проблем, но транспорт был крайне примитивный, а комфорт в местах, где мы ночевали, — весьма условный. В каком-то городке мы остановились в заведении, которое именовало себя гостиницей: это значило, что в комнате была кровать, а на кровати — простыня. Правда, давно не стиранная. Курт тут же заявил: «Пожалуй, сегодня я буду спать стоя — привалюсь к стене в углу». Кэнди прозвала это заведение «Отель „Ведро“», потому что вместо водопровода в номере было ведро с водой.

Кэнди не пугали бытовые условия, поскольку в ее понимании путешествие было способом собрать материалы для творчества. Кэнди подтверждала факт своего существования, собирая то, что сама называла «доказательствами». Собственно, она всегда что-то собирала. Когда мы отклонялись от проторенных путей, нам попадались крайне экзотические предметы, а сельская местность в Африке экзотична, как мало что на свете.

В Африке Кэнди нравилась музыка, и люди тоже нравились, и выбор блюд для Кэнди был шире: я там многого не ел, потому что я вегетарианец. Как-то Фодай повел нас в мясную лавку — цементированная площадка, столбики, навес. На цементе были разложены куски туши какого-то животного. Ты никак не мог выяснить, давно ли там лежит эта туша, но в лавке имелся то-пор, и, если ты хотел купить мяса, мясник разрубал тушу и вручал тебе кусок. Я увидел, как мужчины шли на охоту с ружьями, напоминавшими мушкеты, — очень старомодными на вид. У них был с собой порох и прочие причиндалы. Охота в стиле XIX века.

— Куда они идут? — спросил я у Фодая.

— Они идут на охоту.

— На охоту? И будут стрелять из этих ружей?

— Еще как!

Каждый год, когда наступало лето, мы загружали в машину художественные принадлежности Кэнди и, прихватив обоих детей, отправлялись за тысячу миль на север, на Кейп-Бретон, где, как правило, безвылазно проводили два месяца. Обычно все лето нас навещали друзья, так что коттеджи вокруг главного дома были полны народу, кухня никогда не пустовала. Первым делом я забирался под дом и чинил трубы, потому что зи-мой их непременно прорывало. В доме требовалось еще многое подремонтировать, но я как-то выкраивал время на сочинение музыки.

Главный дом был огромный, а у меня имелась еще и отдельная студия: коттедж с А-образным каркасом, где я сидел и писал музыку. Кэнди устроила себе мастерскую в гостиной. Иногда она приглашала на Кейп-Бретон свою хореографическую труппу — «Танцевально-Музыкальную труппу XXY», и ее участники репетировали в лодочном сарае под горкой, на берегу (позднее Зак перестроил его в жилой дом). Днем все работали в своих коттеджах, а за трапезой встречались в большом доме. По вечерам у столов для пикника обычно собиралось человек пятнадцать-двадцать, с аппетитом ели домашний ужин после целого дня творческой работы или вылазок к многочисленным рекам, на пляж, в лес, в соседние городки или в Национальный парк «Кейп-Бретонское высокогорье», где мы совершали пешие походы и высматривали лосей.

Кэнди создала на Кейп-Бретоне много произведений: цикл зарисовок насекомых, на основе которого появилась книга-гармошка «Книга дохлого жука»; деревянный ящичек, набитый камнями — «99 голубых камней»; еще одну книгу-гармошку с зарисовками веток — «Книгу веток»; бесчисленные пейзажи — виды возвышенности, по которой можно было попасть к утесам на океанском берегу, островок напротив нашего дома, за проливом. Так мы десять лет подряд превосходно и чудесно проводили там лето.

Летом 1990 года, когда мы поехали всем семейством, прихватив Джулиэт и Зака, на Юкатан, Кэнди, как всегда, составляла дневник. Потом мы отправились на Кейп-Бретон, а в конце лета возвратились в Нью-Йорк, в свой дом, чтобы вернуться к рутинной жизни — мы к работе, дети — к учебе.

И тут у Кэнди началось какое-то недомогание. Она говорила, что чувствует усталость. Обратилась к врачу, тот установил, что у нее нет ни болезни Лайма, ни паразитов, прописал витамины и велел ей бросить курить, и она бросила, сменила «Мальборо» на жевательную резинку «Никоретте».

Поздней осенью ей стало немного лучше, и за несколько недель до Рождества мы поехали на десять дней в Санта-Фе, в гости к Руди Вурлитцеру и его жене, фотографу Линн Дэвис (они снимали там дом). По ночам мы иногда ходили на горячий источник, где можно было сидеть в теплой воде и смотреть на звезды: верили, что это поможет исцелиться. Мы думали, что смена обстановки пойдет Кэнди на пользу, но в некоторые дни ей было трудно встать с постели. В то время мы еще предполагали, что ее недомогание вызвано чем-то вроде синдрома хронической усталости, а значит, пройдет далеко не сразу.

К Рождеству мы вернулись в Нью-Йорк, но на новогодних праздниках Кэнди стало хуже. Она продолжала работать и писать картины, но чувствовала себя неважно. Затем настал момент, когда у нее чуть ли не за одну ночь пожелтела кожа, и мы подумали, что это гепатит. В то время в Нью-Йорке находился врач Далай-ламы, и его удалось пригласить, чтобы он поставил диагноз. Через своих многочисленных знакомых я договорился, что он придет к нам домой, он пришел и взял анализ. Он попросил у нее образец мочи, ушел с ним в соседнюю комнату, скоро вернулся. Не стал говорить, в чем дело.

— Принимайте эти таблетки, — сказал он. — Разжевывайте их хорошенько.

Он дал мне примерно дюжину таблеток и сказал, что их следует принимать по одной, раз в неделю.

— А что нам делать, когда таблетки кончатся?

Он поглядел на меня как-то странно:

— Когда это произойдет, свяжетесь со мной.

Позднее я понял: он предполагал, что ее жизнь закончится раньше, чем запас таблеток.

Вскоре мне позвонили и сообщили результаты анализа:

— Мы говорили с тибетским врачом, и он говорит, что у нее рак печени.

Впоследствии я беседовал об этом с кое-какими людьми, спрашивал:

— Как он мог это определить?

— В прежние времена, — сказали мне, — врачи пробовали мочу на вкус. Если в моче есть сахар, значит, печень не в порядке.

Врач был очень опытный, и его анализ полностью подтвердился. Кроме того, врач заранее знал, что ей осталось жить шесть недель. Он не сказал мне об этом, но вскоре нью-йорк-ский лечащий врач Кэнди сообщила нам свой диагноз: он тоже взял анализы, подтвердил, что это действительно рак печени. Кэнди могла бы как-то выкарабкаться, будь это не рак печени, а гепатит.

При содействии моей приятельницы Ребекки, которая годом раньше переболела лимфомой и осталась жива, мы нашли для Кэнди лучшего онколога, и ее положили в клинику Слоун-Кеттеринг на химиотерапию. Она ложилась в больницу на несколько дней или неделю, потом возвращалась домой. У нее начался особый синдром: по ночам она все время ходила туда-сюда. В больнице шла гулять, постоянно бродила по коридорам. Это реакция на химиотерапию, уже известная науке. А дома она всю ночь напролет писала картины.

Когда жизнь висит на волоске, человеку всегда хочется верить в счастливую развязку, но в нашем случае мы лишь выдавали желаемое за действительное. Если бы я рассуждал трезво, то осознал бы: «Нет, ничего не помогает». Но меня даже не посещала такая мысль. Лишь спустя много лет меня осенило, что ее болезнь была, собственно, воплощением нашего страха перед разлукой — этот страх в конце концов воплотился в реальность, просто не так, как мы ждали. Но тогда я ни разу не подумал: «Вот оно, то, чего мы боялись».

Расскажу о последних неделях жизни Кэнди: она выписалась, пробыла дома около двух недель, последний раз легла в больницу и больше уже домой не вернулась. В эти две недели дома она безостановочно писала картины: наверно, всего около восьмидесяти, по пять-шесть за ночь. Она писала картины, а потом поднималась наверх и ложилась спать. По утрам я спускался посмотреть, что она написала, и обнаруживал все эти новые картины: сразу восемь, развешанные двумя горизонтальными рядами, четыре наверху и четыре внизу.

Она назвала эту серию «Сосуды». Писала она акварелью на бумаге, на листах 18×24 дюйма. На каждой картине был изображен один сосуд: миска, стакан, чашка или кувшин. Некоторые походили на древнегреческие вазы. «Сосуд» всегда стоял на горизонтальной черте в нижней части картины, словно бы на сцене. На многих картинах в верхних углах — справа и слева — было что-то вроде раздвинутого театрального занавеса, часто с полосками краски, которые роняли капли прямо на «сцену». Фон мог быть спокойным или тревожным, на большинстве картин он был закрашен одной краской — насыщенного или блеклого оттенка, красной, голубой, желтой, серой или зеленой.

Было очевидно, что это выстраданные картины. Сосуды заменяли на них Кэнди. Я имею в виду функцию, которую несет символ, то, что некий предмет может наполниться индивидуальностью некого человека. Изобразить предмет становится проще, чем изобразить человека, и тогда предмет становится заменой человека. Все индивидуальные черты человека запечатлены на картине, просто человек изображен в виде сосуда. Мы можем спрашивать: «Что это — матка?» или «Что это — грудная клетка?» — но нам легко вообразить, что сосуд — это человеческая фигура.

А вот что делала Кэнди, причем она очень хорошо умела это делать, — брала самую обычную фигуру или форму и придавала ей символический смысл; теперь это было присутствие некое духа, что-то вроде художественного приема, предмет, заменяющий собой человека. Легко утверждать, что на картинах она изображала себя, но это были не просто автопортреты. Написание этих картин было каким-то необычайным упражнением, которое она старалась выполнить. Почти казалось, что миска или ваза олицетворяют некое органическое единство, которым и была Кэнди. И разумеется, это был женский образ, а не мужской. Кэнди ровно ничего не говорила об этом. А просто писала эти картины.

Однажды утром я спустился вниз и обнаружил: она, как всегда, написала за ночь четыре или пять картин, но одна картина пуста. Она полностью написала фон: и сцену, и занавес, но не изобразила последний сосуд. Предмета вообще нет. Исчез. Кэнди поднялась наверх и легла спать, а когда днем она встала, мы снова отвезли ее в больницу; домой она больше не вернулась. Казалось, она жива, пока может писать сосуды. А той ночью она уже не смогла написать сосуд, и ее не стало.

Кэнди было всего тридцать девять. У меня в голове не укладывалось, что такие молодые умирают: так не бывает. Я позвонил Джулиэт — тогда ей было двадцать два, она училась в колледже Рид — и сказал: «Джулиэт, ты должна немедленно приехать домой». И она приехала.

— Как это вообще могло случиться? — спросила она.

Мы отказывались верить в реальность того, что происходило прямо у нас на глазах. Нас ни разу не посетила мысль, что мы вот-вот потеряем Кэнди. Нам и в голову не приходило, что вселенная устроена настолько неправильно и судьба может отнять у нас такого человека, как Кэнди. Просто не могли поверить, что такое возможно. Как же мы заблуждались.

Когда Кэнди умерла, я сидел с детьми в больничной палате. Я попросил всех выйти за дверь, остался там с Джулиэт и Заком, и так мы сидели вместе. Всякий, кто сидел у постели умирающего, знает — это никакая не тайна — что после последнего вздоха, после того, как сердце перестает биться, после того, что общепризнанная медицина считает физической смертью, в теле еще есть некая энергия. Пока эта энергия не покинет тело, оно не расслабляется, если можно так выразиться, и это состояние может длиться некоторое время. У Кэнди это длилось часа два или три.

— Давайте подождем здесь, пока ее не станет, — сказал я.

Происходил напряженный переходный процесс: и для моих детей, и для меня. Мы провели там примерно два часа, и в определенный момент… это было совершенно необычайно… все равно как если бы кинорежиссер сменил освещение. Облик тела полностью изменился, неясно как. Реальные физические изменения были еле заметны, но очевидны. Казалось, тело обмякло только в эту минуту, а не раньше.

— Вы это заметили? — спросил я.

— Да, — хором ответили Джулиэт и Зак.

— Ее не стало.

Именно это и случилось.

Наверно, для многих из нас это был первый случай, когда мы взглянули на жизнь умудренными глазами, нам впервые открылось, что такое бренность жизни и неизбежность смерти. Открылось совершенно четко. До того момента я и понятия об этом не имел. Как ни странно, мы впервые познали элементарную истину: смерть не считается с нашим возрастом. Она приходит, когда захочет, и забирает тех, кого ей вздумается забрать.

Кэнди продолжала заниматься своим делом, пока не лишилась последних сил. Так очень часто поступают творческие люди. Работают до последней минуты. Все свое время отдают работе. На той последней картине не было вазы, не было сосуда, и когда я спустился и это увидел, то понял: это знамение, знак или послание. Совершенно ясное.

Вообще-то, у меня была невероятно дурацкая мысль, будто я могу усилием воли сохранить в Кэнди жизнь — я был уверен, что это в моих силах, — но тут моя воля была бессильна. От воли есть толк, когда надо сочинять музыку или писать книги, но не в вопросах жизни и смерти.

Кэнди умерла в 1991-м, оставив после себя без малого 600 картин, арт-объектов, комбинированных картин, книг и других произведений. Очень многое было создано в последние годы ее жизни. Нам удалось составить книги из ее работ и опубликовать ее произведения, они по-прежнему экспонируются в галерее «Грин Нафтали» на Манхэттене. Ее значительные произведения были куплены музеем Уитни и зарубежными коллекционерами.

Мы все не сразу восстановили свою жизнь из обломков. Особенно трудно было Джулиэт и Заку. Наши десять лет вместе пролетели стрелой и вдруг, когда ничто этого не предвещало, оборвались. И детям, и мне это казалось невообразимым.

Я временно бросил работу, уехал за город — в гости к Томо Геше Ринпоче в его усадьбу в Кэтскиллских горах. Поселился в домике у озера, просто ходил по лесу, слушал шелест листьев на ветру, смотрел в ночное небо. Геше Ринпоче жил в главном доме примерно в миле от меня, и вечером я спускался под горку, чтобы с ним поужинать. Мы почти не разговаривали о происшедшем.

Как-то днем Геше Ринпоче догнал меня, когда я прогуливался вокруг озера. Сильно шлепнул по спине и, смиренно улыбаясь, произнес:

— В общем, это был важный урок бренности.

Я улыбнулся и кивнул.

Трилогия по фильмам Кокто

Вскоре после смерти Кэнди я, по своему обыкновению, отправился на полтора месяца в ретрит в Рио-де-Жанейро (с конца 80-х я традиционно проводил там несколько недель в январе и феврале, работая над музыкой) и там приступил к работе над «Орфеем». Эта опера стала первой в трилогии, основанной на фильмах Жана Кокто: «Орфей», «Красавица и Чудовище» и «Ужасные дети».

«Орфей» Кокто основан на известном древнегреческом мифе об Орфее, который пересказывали Вергилий, Овидий и многие другие. Жена главного героя, Эвридика, умирает, и ее забирают в подземный мир, а герой спускается вслед за ней, пытаясь вернуть ее на землю. Аид и Персефона, повелевающие подземным миром, растроганно внимают музыке Орфея и дозволяют ему увести Эвридику наверх при условии, что она пойдет позади него, а он не оглянется, пока они оба не поднимутся на поверхность. Но Орфей, снедаемый тревогой, забывает про указания и, едва поднявшись наверх, оборачивается, чтобы обнять Эвридику, а та мгновенно уносится в подземный мир. Так он теряет ее вновь, на сей раз — навеки.

Факт тот — хотя теперь мне самому трудно в это поверить, — что при работе над «Орфеем» меня даже не посещала мысль, что я воспроизвожу собственную жизнь.

Если в то время я слышал такие предположения, то отвечал:

— Нет, это не имеет никакого отношения к Кэнди.

А теперь, оглядываясь назад, понимаю: «Разумеется, имеет, как могло быть иначе?» Жена умирает, музыкант Орфей пытается ее спасти, и его попытка едва не удается, но все же Орфей теряет жену навеки. Я отрицал очевидное, и прошло много времени, прежде чем я осознал все как есть.

Миф об Орфее — пожалуй, самый известный и популярный сюжет в истории оперного театра. Монтеверди, Глюк, Оффенбах — вот лишь несколько имен, которые вспоминаются сразу. Современных версий предостаточно. Прогремела «Маска Орфея» Гаррисона Бёртуистла. Список длинный, его можно продолжать и продолжать. Темы любви, смерти и бессмертия непреодолимо манят тех, кто пишет для театра.

В фильмах Кокто меня привлек, помимо всего прочего, ритм его сценариев. Если присмотреться, ритм воистину шекспировский. Кокто знает, когда следует ввести персонажа в сюжет, как раскрыть его образ, сколько персонажей необходимо. Главный секрет оперы в том, что тебе требуется хорошее либретто. Композиторы это знают, потому что сочинять оперы нелегко.

Вообще-то, я написал несколько опер, не располагая гениальными либретто, но эти конкретные оперы в либретто и не нуждались. «Эйнштейн на пляже», по сути, в нем не нуждался, как и «Сатьяграха», как и «Эхнатон». Несколько лет я увиливал от проблемы либретто, но настало время, когда мне захотелось увидеть, от чего же я увиливаю, и я начал писать нарративные оперы. Я остановил выбор на фильмах Кокто, потому что он безошибочно чувствовал, как надо развивать драматургический конфликт. Если вам нужен пример переплетения трагического с комическим в опере, «Орфей» — идеальный образчик: это романтическая опера, комическая опера и «большая опера» одновременно. Все три жанра в одном флаконе. Лишь немногие в силах комбинировать эти три жанра.

Взявшись за оперы, я с самого начала осознал, что в персонажах, придуманных Кокто, можно увидеть его собственные черты. В «Орфее» Орфей — Кокто собственной персоной. В начале фильма поэт Орфей, сидя в кафе, встречает извест-ного критика. В кафе, где собираются авангардисты, никто и не замечает Орфея; все зачарованно уставились на «героя дня» — молодого поэта Сежеста, который сидит за одним из соседних столиков, окруженный многочисленными юными поклонниками.

— Они наверняка думают, что я устарел и что поэту не следует быть слишком знаменитым, — говорит Орфей критику[68].

— Они вас не слишком любят, — отвечает критик.

— Вы хотите сказать, ненавидят. А кто тот невоспитанный пьяница?

— Жак Сежест. Поэт. Ему восемнадцать лет, и его все обожают. Принцесса финансирует журнал, который только что опубликовал его первые стихи. Вот ее журнал.

Критик дает Орфею журнал, тот раскрывает его. И восклицает:

— Но все страницы чистые!

— Это называется «нудизм», — отвечает критик.

— Полный абсурд!

— Крайности никогда не бывают абсурдными. Орфей, ваша худшая ошибка — в том, что вы знаете, как далеко позволительно зайти, не заходя слишком далеко.

— Читатели меня любят, — говорит Орфей/Кокто.

— Il est bien le seul (У вас всего один читатель), — отвечает критик.

В «Орфее» Кокто с большим юмором реагирует на тот факт, что в нем стали видеть дряхлого льва, а не блистательного молодого гения. Кажется, будто Кокто не терпелось показать эту сцену — ведь он поместил ее в самом начале фильма. Снова мы увидим критика лишь в конце второго акта, когда он вернется вместе с участницами «Женской лиги», повелевая толпой, которая осаждает дом Орфея, выманивает его на улицу и убивает. Полагаю, именно так Кокто понимал роль критики в искусстве.

Собственно, сцена в кафе — лаконичное отражение тех чувств, которые, по идее, испытывал Кокто спустя несколько лет после Второй мировой войны, начиная работу над «Орфеем». В 1949-м Кокто было шестьдесят лет (кстати, он еще долго прожил, умер в 1963-м), и в нем уже не видели того юного гения изобразительного искусства, литературы и кино, которым он слыл в 20–30-е годы. Очевидно, его оттеснили на второй план. Он знал себе цену, знал, что он незаурядная творческая личность, но на него никто не обращал внимания. Считалось, что эту фигуру уже не стоит принимать всерьез.

Меня заинтересовало положение, в котором оказался Кокто, а когда я сообщил моим французским друзьям, что пишу оперы на основе произведений Кокто, они спросили: «Зачем тебе это?» И даже не поинтересовались, что я планирую сделать с этими произведениями.

— Он великий французский писатель, — ответил я, припомнив, как был заинтригован его фильмами в студенческие годы, впервые увидев их в кино в чикагском Гайд-парке.

— Вовсе нет.

— Нет, да.

— Mais non![69]

— Mais si!

Они считали Кокто представителем массовой культуры и дилетантом: ну как же, он и рисовал, и книги писал, и кино снимал.

— Вы абсолютно неправы, — сказал я. — Он просто смотрел на творчество через разные призмы, вот что он делал.

В версии мифа, созданной Кокто, когда Орфей погибает от рук убийц и снова оказывается в подземном мире, он объясняется в любви Смерти, которую повстречал в первой сцене фильма под видом Принцессы — меценатки и спутницы поэта Сежеста. Но Смерть уже спланировала, как дать Орфею свободу, чтобы он сделался бессмертным поэтом; итак, Смерть/Принцесса, чтобы оживить Орфея и его жену Эвридику, обращает время вспять, до момента, который предшествовал смерти Эвридики. Эртебиз, шофер Смерти, пытается ее отговорить, потому что обращать реку времени вспять запрещается, но она дает ошеломляющий, окончательный ответ: «Смерть поэта требует жертвоприношения, чтобы он стал бессмертным»[70].

Когда у Смерти спрашивают, что с ней теперь произойдет, она отвечает: «Кое-что неприятное»[71].

Но мы знаем, что карой для Смерти будет ее собственная смерть: у нее отнимут бессмертие. Мы это знаем с железной уверенностью — собственно, знали с самого начала. Эта мысль звучит у Шекспира в последней строке знаменитого сонета 146, написанного более чем за триста пятьдесят лет до Кокто: «И, Смерть убив, бессмертье обретешь»[72].

Лишь такой выдающийся писатель, как Кокто, догадался бы взять фразу Шекспира и в своем фильме сделать из нее ключ, отпирающий все замки. Мастерство Кокто в том, чтобы четко показать и привести к развязке все нити — политические, общественные и личные проблемы, над которыми бьется Орфей, во многом совпадающие с тревогами самого Кокто. Один из автобиографических аспектов в «Орфее»: выдающийся поэт и провидец попался в капкан заурядной семейной жизни, которая невыносима для творческого человека его калибра. Подлинная проблема Орфея и, если обобщать, любого творческого человека — в том, как избежать своего земного удела и прорваться к бессмертию. Путь к бессмертию описан у Кокто совершенно четко. Ключ от бессмертия есть только у самой Смерти.

Когда я взялся писать трилогию по произведениям Кокто, мой первоначальный замысел, предопределявший стиль работы, состоял в том, чтобы раскрыть лейтмотивы всех трех фильмов. Эти темы лучше всего описать как дихотомии. Первая: жизнь (или смерть)/творчество. Вторая дихотомия: обычный мир/мир преображений и волшебства. Таковы стержневые темы всех трех произведений, и в фильмах Кокто они выражены совершенно открыто. В то время как первая моя оперная трило-гия («Эйнштейн», «Сатьяграха», «Эхнатон») рассказывала о преобразовании общества властью идей, а не силой оружия, эта вторая трилогия, написанная в 90-е годы ХХ века, вращалась вокруг преображения отдельного человека — нравственных и личных дилемм конкретной личности в противовес всему народу или обществу. Логический вывод из них — применение магии и искусства для преобразования обычного мира в мир сверхчувственного опыта. Кокто в своих трех фильмах стремился описать творческие способности и творческий процесс, поговорить о них, дать наставления.

Второй моей задачей при работе над трилогией стал, по сути, пересмотр взаимоотношений между оперой и кино. Проще всего — хотя и слишком схематично — мою мысль можно сформулировать так: «Я не буду делать из оперы фильм, а вместо этого сделаю оперу из фильма». В процессе придется перевернуть вверх тормашками условности, которым верны почти все кинорежиссеры. Стандартный ход работы, процесс из трех стадий (предпроизводство, съемочный процесс и постпродакшн) — отнюдь не предвечная истина; процесс кинопроизводства — как и сочинения оперы — предлагает вполне реальные альтернативы стандартному мышлению. Нелишне подчеркнуть, что общепринятые условности сложились по объективным причинам. Их повсеместное использование сильно упрощает процесс кинопроизводства для многочисленного коллектива, который должен работать слаженно. Процесс работы никому не требуется разъяснять; он вполне эффективен, и кинобизнес может эффективно работать, просто оставаясь коммерческим предприятием, которым он, собственно, и стремится быть. И все же, если отбросить такой способ мышления, вскоре открываются самые разнообразные альтернативные возможности. Но это может произойти, только если сильно дистанцироваться от системы коммерческого кино, где правила диктует рынок, а условности производственного процесса известны всем назубок.

К каждому из трех фильмов я нашел особый подход. В случае с «Орфеем» взял сценарий фильма и пользовался им как либретто. Сам фильм на сцене не показывают: просто по его сценарию ставится оперный спектакль с певцами, декорациями и освещением. Режиссер-постановщик оперы обходится без каких-либо аллюзий на фильм. Сценическая версия на пятнадцать минут длиннее киноверсии, потому что пропевание текста длится дольше, чем его проговаривание. Поскольку мне не приходилось заботиться об увязывании либретто со зрительным рядом, я мог сделать оперу сколько угодно длинной. В либретто включены все до единой фразы из фильма, все до единой сцены из фильма, так что Жан Кокто — и есть автор либретто моей оперы.

Логично, что почти все музыкальные произведения, написанные мной для «Орфея», напрямую навеяны конкретными сценами фильма, каждое — своей. Например, у Кокто в завязке фильма — сцене в кафе — некий персонаж бренчит на гитаре, но в опере это выглядело бы слишком благовоспитанно. Тут требовалось расстроенное пианино из шалмана — то, что так и называют «пианино из хонки-тонка»[73]. Я вообразил, что среди посетителей есть пианист, играющий в стиле хонки-тонк, и кто-нибудь говорит ему: «Эй, сбацай что-нибудь!» — потому что именно такую музыку ты слышишь, когда сидишь в кафе. Музыка сошествия в подземный мир звучала слегка похоронно, но одновременно она очень близка к буги-вуги. Работая над двумя романтическими дуэтами Орфея и Смерти (в первом и втором актах), я думал о Пуччини и Верди, сочинявших оперную «музыку любви». Я спросил себя: «Если бы я был настоящим оперным композитором и собирался сочинить романтический дуэт, каким бы он получился?» Мне хотелось написать современный любовный дуэт, и вот вам моя версия такого дуэта. Полагаю, огромная популярность моего «Орфея» объясняется тем, что сочиненная для оперы музыка вдохновлена напрямую фильмом, а не мифом.

Когда в начале 90-х я познакомился с Эдуаром Дермитом, который в молодости сыграл Сежеста в «Орфее» (1949) и Поля, главного героя «Ужасных детей» (1950), он был уже в весьма преклонном возрасте. На тот момент Дермит был представителем наследников Кокто, именно он заключил финансово-юридические договоры об авторских правах, которые мне надлежало приобрести для задуманной переработки фильмов. Я рьяно старался объяснить ему — и по-французски, и по-английски — что именно намереваюсь сделать, но сомневаюсь, что он по-настоящему понял, как будут выглядеть плоды моей работы. В основном его волновало, чтобы оригинальный текст остался в неприкосновенности, и я сохранил его в «Орфее» и «Красавице и Чудовище».

Поскольку я решил, что оперы будут идти на французском языке, перевод не требовался. Наконец, после долгого трехчасового делового ланча мы ударили по рукам, откупорили еще одну бутылочку вина и выпили за успех моих переделок фильмов.

Спустя несколько месяцев он прислал мне машинописный экземпляр сценария «Красавицы и Чудовища».

«Пожалуйста, подчеркните все, что вы собираетесь выбросить», — написал он на обложке.

Я не внес в сценарий ни малейших изменений и не сделал никаких пометок, а просто снял с него копию и на следующий день вернул сценарий ему.

«Нет необходимости, — написал я в ответном письме. — Из фильма ничего не выброшено. Никакие изменения не вносились».

Около года от Дермита ничего не было слышно. В начале 94-го он написал мне, что приедет на «Красавицу и Чудовище», когда мы будем гастролировать по Европе, но так и не добрался — по дороге у него сломалась машина. Насколько мне известно, он не видел ни одной постановки. Со мной он больше в контакт не вступал.

Поскольку это традиционная сказка, «Красавица и Чудовище» (вторая опера моей трилогии) — идеальное выразительное средство для символически-аллегорического кинематографа Кокто. По версии Кокто, Чудовище — это заколдованный принц, принявший обличье страшного монстра, а расколдовать его можно только силой любви. Юная прелестная Красавица поселяется в замке Чудовища, чтобы спасти от смертной казни своего отца, который украл из сада Чудовища розу. Впервые увидев Чудовище, Красавица лишается чувств от ужаса, но со временем привязывается к хозяину замка, хотя вновь и вновь отказывается стать его женой. Сюжет развивается, происходит череда событий, в которых задействованы роза, золотой ключ, волшебное зеркало, волшебная перчатка и конь Манифик (Великолепный). В финале Чудовище разрешает Красавице уехать, чтобы спасти больного отца, но она возвращается, когда видит в волшебном зеркале, что Чудовище не может без нее жить и чахнет от горя. Когда, через смерть, Чудовище обретает свой прежний облик принца, Красавица улетает с ним в его королевство, чтобы стать его супругой и королевой.

С «Красавицей и Чудовищем» я обошелся радикальнее, чем с двумя другими фильмами. Для начала я спроецировал фильм на экран, чтобы сделать из него зрительный ряд оперы, но полностью убрал звуковую дорожку — и музыку, и реплики. Я заменил реплики вокальными партиями, вся остальная музыка тоже была заменена. В техническом плане это было не очень-то сложно, но отняло некоторое время. Я взял сценарий фильма и сделал хронометраж каждого слога в каждой сцене. При такой методике певец должен был потратить на пение ровно столько времени, сколько времени длилась реплика актера на экране. Затем я разметил нотную бумагу тактовыми чертами и обозначениями темпа по метроному, тоже для каждой сцены.

Дальнейшая работа напоминала развешивание белья на веревке. Я начал с инструментального аккомпанемента, написанного для моего собственного ансамбля. Теперь я знал, какое место должна занимать вокальная линия и какие ноты должны звучать в инструментальном аккомпаненте. Покончив с этим, мы записали «демо» и прокрутили эту запись одновременно с показом фильма на экране. По-видимому, мои приработки на дубляже фильмов в Париже в 60-х — почти за тридцать лет до «Красавицы и Чудовища» — сослужили неожиданную службу. Еще тогда я усвоил, что необязательно синхронизировать звук и изображение на все сто процентов. Достаточно, чтобы они четко синхронизировались с интервалом в 20–30 секунд. Мозг зрителя домыслит все остальное. Поэтому мы могли не очень заботиться о точности, когда подгоняли озвучку под движения губ актеров. Я также знал, что для дубляжа лучше всего, когда в тексте есть губные согласные, ассоциируемые со смыканием губ: в английском это, например, звуки «m», «v» и «b». С помощью этих технических уловок и компьютера, подгоняя звук под «картинку», мы с Майклом Рисменом смогли четко отшлифовать вокальные партии. Это стало для нас огромным подспорьем, поскольку по этой партитуре следовало исполнять музыку вживую, одновременно с показом фильма, дирижировать было поручено Майклу.

Когда в середине 90-х мы выполняли эту работу, у Майкла уже был большой опыт дирижирования на показах фильмов Годфри из цикла «Каци». Вскоре стало ясно, что живые выступления получаются интереснее и действуют сильнее, когда музыку с фильмом синхронизируют на глаз — без механической привязки к метроному или готовой «метрономной дорожке». Когда дирижер, глядя на экран, подгонял поток музыки под фильм, эффект был таким же, как от выступления вживую (с обычными перепадами темпа), поскольку ансамбль и впрямь играл вживую. С годами Майкл так виртуозно научился озвучивать фильмы Годфри, что я часто подмечал: показы с синхронной озвучкой вживую были лучше, чем версия с готовой звуковой дорожкой, которую можно увидеть в кинотеатре или дома на DVD. На наш взгляд, озвучка вживую повышала планку наших ожиданий.

Постановка «Красавицы и Чудовища» выглядела так: музыканты ансамбля сидели под экраном лицом к Майклу, а тот стоял лицом к экрану, спиной к публике. Певцы стояли лицом к Майклу, позади ансамбля, прямо над их макушками был нижний край экрана. Певцы были в концертных костюмах и не имели ничего общего с актерами, сыгравшими в фильме. Их фигуры подсвечивались спереди, но неярко, чтобы не отвлекать внимания от экрана. Первое время певцы исполняли свои партии, глядя в ноты на пюпитрах, но после нескольких десятков представлений почти не сверялись с партитурой.

Эта постановка возымела удивительный и нежданный эффект. Мы вскоре обнаружили, что в первые восемь-девять минут публика просто не понимала, что происходит. Она видела на экране фильм, а под экраном — певцов, но лишь на восьмой или девятой минуте догадывалась, что голоса певцов подменяют собой голоса актеров на экране. Публика училась воспринимать оперу постепенно, и так неизменно происходило на каждом представлении. Затем, в определенный момент — на исходе восьмой минуты фильма, весь зал воистину «прозревал». Когда это происходило, частенько слышалось отчетливое коллективное «ах». С этого мгновения живые певцы и целлулоидные актеры сливались в некие двуединые образы и оставались таковыми, пока пение не умолкало, а на экране не появлялся последний кадр фильма.

Но есть еще более напряженный момент — когда кажется, что Чудовище вот-вот умрет. В этот момент публика смотрит одновременно на Жана Маре, играющего Чудовище на экране, и на певца Грега Пернхегена, исполняющего партию Чудовища. Я сотню раз видел этот момент, и каждый раз возникало полное ощущение, что два исполнения — актерское и вокальное — сливаются в единое целое. Должен сознаться, я и понятия не имел, что так получится, и каждый раз изумляюсь. Но это происходит: слияние живого исполнения с записанным на кинопленку, неожиданное и потрясающее.

В «Орфее» музыка рождается из сцен фильма, но в «Красавице и Чудовище» мне хотелось воспользоваться некоторыми техниками традиционной оперы, где определенная музыкальная тема ассоциируется с определенным человеком: когда появляется персонаж, звучит «его» музыка. Такова традиционная оперная система лейтмотивов. У меня были тема Красавицы и тема Чудовища. Была специальная тема для сцен, когда они были вместе, и еще одна тема — их движения друг к другу. На протяжении оперы эти темы звучат снова и снова; таков замысел произведения в музыкальном плане.

Лейтмотив Чудовища начинает звучать в оркестре на низких тонах и, повышаясь, превращается в мелодию. Тема, которая ассоциируется с Красавицей, возникает впервые, когда девушка входит в замок и идет по коридору, где из стен высовываются руки с горящими свечами. Это изящная музыка, но ее все время прерывают рычание и другие звуки, которые издает Чудовище. Тема Красавицы звучит и в тот момент, когда Чудовище входит в ее спальню, чтобы поглядеть на спящую девушку. По мере того как сюжет развивается и в сердце Красавицы рождается ответная любовь, тема Красавицы переплетается с темой Чудовища. И именно тема Чудовища становится в опере темой любви.

В сцене, где Красавица упрашивает Чудовище о разрешении навестить отца, Чудовище, растроганное ее мольбой, соглашается, но берет с нее слово вернуться через неделю — иначе ему придется поплатиться жизнью. Разъясняет девушке, что его волшебная сила заключена в пяти волшебных объектах — розе, ключе, зеркале, перчатке и коне. Эти пять объектов — источник творческой и волшебной силы Чудовища.

Иными словами, если молодой художник прямо спросил бы у Кокто: «Что мне нужно, дабы прожить жизнь и работать, как подобает художнику?» — Кокто в ответ назвал бы эти пять элементов. Роза — символ красоты. Ключ — символ мастерства (в буквальном смысле инструмент, отпирающий «дверь» творчества). Конь — символ силы и выносливости. Зеркало — символ творческого пути, без которого мечта художника неосуществима. Что означает перчатка? Я долго гадал, а потом вдруг понял, что перчатка — символ аристократизма. В этот символ Кокто вложил мысль, что творцы — маги и художники — являются подлинной аристократией человечества. Вышеописанная сцена, из которой прямо следует развязка сказки, срежиссирована как важнейший момент фильма и подталкивает к мысли, которую нам следует из него вынести: Кокто учит, что такое творчество в плане могущества художника, и мы приходим к пониманию, что могущество художника — в способности преображать мир.

Для Кокто место действия имеет особое значение, конкретно связанное с творчеством. В трех сочиненных мной операх место, где происходит творческий процесс, — один из центральных элементов. В «Красавице и Чудовище» творческий процесс разворачивается в замке. В «Орфее» это гараж, где стоит автомобиль Орфея, где сам Орфей слушает по радио сообщения из иного мира. В третьей части трилогии — «Ужасных детях» (сценарий этого фильма написал Кокто по своему одноименному роману 1929 года, но режиссером стал Жан-Пьер Мельвиль) — местом творчества служит «Комната», где разыгрываются почти все события фильма.

При работе над третьей частью трилогии — «Ужасными детьми», впервые поставленными в 1996-м, я снова изменил подход к переработке фильма. Если «Орфей» — это романтическая комедия, а «Красавица» — аллегорическая история о любви, то «Дети» — бесспорно, эпическая трагедия, в финале которой гибнут главные герои — брат и сестра, Поль и Элизабет. В фильме жизнь Поля и Элизабет показана с момента, когда Поль выздоравливает после травмы, а Элизабет выхаживает его в их общей спальне. Именно здесь, в «Комнате», они придумывают «Игру», в которой побеждает тот, кто оставляет за собой последнее слово, доводя противника до бессильного бешенства. После того как их больная мать умирает, подросшие Поль и Элизабет переселяются в особняк, унаследованный Элизабет от умершего мужа, и воссоздают там «Комнату». Теперь «Игра» приобретает намного более серьезный характер, в нее втягиваются еще двое молодых людей — Агата и Жерар. Любовь, ревность и обман в отношениях этих двух пар, родившихся под несчастливой звездой, в финале фильма влекут за собой смерть Элизабет и Поля.

При переработке фильма в оперу я вознамерился дополнить всю эту смесь хореографией. Хореография — единственная форма театрального искусства, которая пока не была задействована в этой трилогии, но именно с ней я имел самый непосредственный опыт взаимодействия. Я пригласил хореографа и балерину Сьюзен Маршалл: предложил ей стать режиссером и хореографом оперы по совместительству, привлечь для постановки ее хореографическую труппу. Мне также требовались четыре певца, которые исполняли бы партии «двух пар» героев. Изначально в фильме звучал Концерт для четырех клавесинов Баха, и я решил сохранить основную музыкальную фактуру — тоже написать произведение для нескольких клавишных инструментов, а именно задействовать три рояля в качестве ансамбля.

Сьюзен и я несколько месяцев вели подготовительную работу: планировали, как вокальный квартет и ее труппа из восьми молодых мужчин и женщин превратят, средствами музыки и хореографии, фильм в спектакль. По крайней мере, мы примерно прикинули, как разделить произведение на сцены, разработали общий замысел постановки.

Как я уже сказал, в «Детях» почти все действие разворачивается в «Комнате». Именно здесь герои играют в «Игру», которая откровенно превращается в концепцию «мир есть искусство» и целиком подменяет собой обычный мир. Закадровый голос в фильме (голос самого Кокто) совершенно внятно разъясняет, что мы должны воспринимать Элизабет и Поля не просто как близнецов, но, по сути, как две стороны одного человека. И вот полное погружение в «Игру» влечет за собой то, что не становится неожиданностью, а, наоборот, кажется вполне узнаваемым: в этом узком мирке, который является общим словно бы только для героев, одержимость художника предстает как нарциссизм в самой острой форме.

Кокто учит нас: те, кто стремится к преображению, колоссально рискуют, когда направляют свои усилия на себя самих. В «Ужасных детях» такое взаимодействие с обычным миром может быть опасным и необратимым, хотя художник все равно должен рисковать всем в этой игре во внутреннее и внешнее преображение — должен рисковать и рискует. Творчество — главнейшая тема произведений Кокто. Он горячо жаждал преображать обычный мир, обрести бессмертие благодаря своим произведениям. Он заключил сделку: отказался от буржуазной жизни, чтобы вести жизнь художника.

Эти две реальности, альтернативные друг дружке, — обычный мир и мир, который художник либо творит сам, либо использует как основу для творчества, — вынуждают его жить на эти два мира, в промежуточном положении. Например, поэты: они вынуждены использовать язык житейских банальностей, язык повседневности. Таково одно из занятных свойств поэзии: ее «валюта» — это самый обыденный язык. Поэты — самые настоящие алхимики, превращающие свинец в золото, и именно это главным образом делает поэзию высоким искусством.

Другое дело — живописцы, танцоры, музыканты, композиторы и скульпторы: они живут в двух разных мирах. В моем случае это обычный мир и мир музыки, и я нахожусь в обоих мирах одновременно. В «другом» — творческом — мире мы используем особые языки: язык музыки, язык движения, язык изображения, которые могут существовать автономно. Мы живем в этих разных мирах и порой даже не замечаем связующих звеньев.

Когда композитора спрашивают: «Это верная нота или нет?» либо живописца или хореографа спрашивают: «Вы хотели этим сказать то-то и то-то?» — творческий человек пытается мысленно вернуться в момент творчества, чтобы найти ответ. Возможно, творческий человек вам ответит: «Я смогу вам ответить, если мне удастся припомнить, что именно я сделал».

У меня (да и почти у всех людей на свете) есть одна загвоздка: чтобы написать музыкальное произведение (или что угодно) так, как надо, — чтобы оно было абстрактным, но бередило душу, — художник должен изобрести новые стратегии мировосприятия, а в моем случае хотя бы четко расслышать то, что я, кажется, умею слышать. Этот процесс может содержать массу подвохов: «Что я слышу — трезвучие? Что я слышу — тритон? Что я слышу — квинту?» Чтобы понять, что ты слышишь, требуется экстраординарное внимание. Другими словами, художник должен напрячь свой обычный слух или обычное зрение, научиться видеть как никогда хорошо, далеко и зорко. Итак, теперь мы переходим от обычного восприятия к экстраординарному, которое творец обретает, когда пишет свое произведение. Обычно ради этого мы целиком сосредотачиваемся на работе.

Тяжелоатлеты — те, кто поднимает пятисотфунтовые штанги, иногда стоят перед штангой тридцать секунд, минуту, полторы минуты. И, только войдя в правильное состояние сознания, тяжелоатлет выполняет толчок — отрывает штангу от помоста и выжимает ее над головой. Он в силах это сделать, потому что сменяет свое обычное, повседневное внимание на экстраординарную сосредоточенность, без которой столь невероятные свершения невозможны.

Чтобы совершить это, нужно принести жертву: об этом Кокто говорит в «Орфее» устами Смерти/Принцессы. Собственно, нужно с чем-то расстаться. И расстаемся мы с последней соломинкой, за которую цепляемся, — с той функцией внимания, которую мы применяем при самонаблюдении.

В обычном мире мы практически постоянно видим себя: идем по улице, смотримся в зеркало, а в вагоне метро смотрим на свое отражение в стекле. Иначе говоря, это деятельность, которой мы предаемся более или менее постоянно. Эта функция самонаблюдения — одна из разновидностей внимания. Вообразите, что шахтер, которого завалило в шахте, пытается выбраться. Он готов на все, лишь бы преодолеть преграду. Точно так же, дабы преодолеть временное чувство бессилия, дабы осмыслить абстракцию и вместить ее в наше сознание, нам остается пожертвовать последним аспектом внимания — способностью к самонаблюдению.

Я это потому знаю, что мне зачастую трудно припомнить, о чем я размышлял, когда писал ту или иную пьесу. И что же я делаю? Беру свои наброски и нумерую, словно архивист или почти как антрополог, чтобы я мог заглянуть в собственное прошлое и докопаться, о чем я размышлял.

Правда, эти заметки обеспечивают меня «вещественными доказательствами» мысли, но не восстанавливают саму мысль. Иногда кто-то из музыкантов говорит мне: «Тут ля или ля-бемоль?» — а я отвечаю: «Не знаю».

— Как вы можете этого не знать? Вы это написали.

Что ж, в том-то и дело. Я-то написал, но меня при этом не было. Очевидец, наблюдавший за моей жизнью в тот момент, куда-то запропал. Очевидцу пришлось ретироваться, потому что все мои ресурсы внимания затрачивались на визуализацию музыки. Полагаю, в такие моменты мое самосознание выключается; сознание превращается в составную часть внимания, и эти дополнительные мощности помогают мне работать дальше.

— Но что вы чувствовали, когда писали «Сатьяграху»? — спросит кто-нибудь.

— Не знаю.

— Но вы же при этом присутствовали, разве нет?

— Вы в этом уверены, а?

Я-то не уверен, что присутствовал при этом моменте. Филип-художник отнял у Филипа-обывателя способность наблюдать за самим собой. Очевидно, именно так бывает, когда человек говорит: «Я написал это во сне» или «Не знаю, откуда взялась эта музыка». Люди чего только ни говорят: «Наверно, это продиктовал мне Господь» или «Наверно, оно всплыло из прошлой жизни», и тому подобное. В сущности, человек просто хочет сказать: «Я не помню, как создал это», и, возможно, придумывает какой-то внешний источник произведения. Но на деле источник совершенно другой. Это процесс, которому творческий человек научился. Творец сам себя перехитрил, чтобы разжиться дополнительными ресурсами внимания, которые понадобились ему для работы.

Жил-был замечательный наставник Кришнамурти, родившийся в Индии в 1895 году. Его идеи не были мне особенно близки, но одна мне очень понравилась. Кришнамурти дожил до 1986 года, читал лекции по всему свету и написал много книг, в том числе «Первая и последняя свобода». Он всегда говорил, что настоящий момент — это и есть момент творчества. Он пытался втолковать тебе: если ты поймешь, что возможности для творчества открываются перед тобой в любой миг, этот опыт принесет тебе подлинное просветление. Я так никогда и не понял эту мысль до конца, но чувствовал, что идея мощнейшая. Насколько я могу судить, Кришнамурти имел в виду спонтанные ощущения от жизни. Он не был моим наставником — я просто однажды был на его лекции и прочел несколько его книг, но он говорил интересные вещи о том, как жизнь развертывается спонтанно. В жизни нет ничего рутинного, в жизни ничто не повторяется: она все время нова.

Когда ты живешь на два мира, именно опора на другой, необыденный мир приводит тебя в мир четкого понимания и могущества. Но процесс припоминания идет негладко: стоит мне вернуться в «мир очевидца своей жизни», мне частенько нелегко вспомнить свои сочинения. Не уверен, что припоминаю произведения без ошибок, так как для припоминания я использую одни инструменты, а для написания произведений — другие. Мир очевидца не так могущественен, как мир композитора, потому что функция очевидца отнимает у тебя творческие способности, которые нужны, чтобы раскрыть тему.

Когда я пишу музыку начерно, я что-то слышу, но точно не знаю, что именно. При написании музыки много сил уходит на то, чтобы что-то расслышать. Я всегда спрашиваю себя: «Я точно слышу вот это?» За свою жизнь я слышал столько музыки, что теперь без труда ее припоминаю. Я могу вспомнить Девятую симфонию Бетховена, концерты Баха и Вивальди — все они у меня под рукой. Они содержатся не только в моей памяти, но и в книгах, на аудионосителях. Я могу послушать их когда вздумается. Но когда я пишу, моя новорожденная музыка не обладает таким преимуществом, поскольку раньше ее никогда не существовало. Ни одна пьеса никоим образом не существовала до момента своего создания. Итак, я возвращаюсь к вопросу: «Могу ли я описать то, что услышал?»

Бывало, мне снилась музыка и я видел ее как нечто, имеющее ширину, длину, глубину, цвет, — как зримый объект. Однажды мне приснилась музыкальная пьеса, и я дошел до модуляции — до перехода из одной тональности в другую, и что же я увидел: дверь на петлях. Это был идеальный образ модуляции. Входишь в дверь и попадаешь в другое место — вот в чем функция модуляции. Итак, в этом сне я придумал условное обозначение модуляции, увидев ее наглядный образ. Это подсказало мне альтернативный способ ее осмысления; в чем-то я лучше стал понимать модуляции благодаря образу двери на петлях, на который набрел во сне.

Я, как композитор, считаю, что мы разрабатываем различные техники, пожалуй, от отчаяния — когда ищем способ создать нечто новое. Когда я спрашиваю себя: «Что прозвучит дальше?» — на самом деле я хочу спросить: «Где взять длинное и крепкое весло, чтобы выгрести из этого водоворота?»

Возможно, я соскользнул на слишком отвлеченные рассуждения, но факт есть факт: наверно, когда я пытаюсь описать их словами, эти способы размышлять о музыке кажутся отвлеченными, но именно так я все время размышляю.

Финал

Вступления и финалы, начала и концовки. Все, что между ними, пролетает словно бы в мгновение ока. Вступлению предшествует целая вечность, за финалом — тоже вечность, только другая. Как-то так выходит, что всё между вступлением и финалом (в том числе события, изложенные в этой книге) на краткий миг начинает казаться ярче. То, что мы считаем реальностью, забывается, и то, чего мы не понимаем, тоже будет забыто.

Поэтому я приберегаю этот финал не для мыслей, а для образов, для воспоминаний, которые, если записать их на бумагу, будут уже не только моими.

После Парижа и Индии, вернувшись в 1967-м в Нью-Йорк, я часть виделся с Алленом Гинзбергом. Как известно, он близко дружил с Уильямом Берроузом, с которым я познакомился, когда помогал Рави Шанкару при работе над фильмом «Чаппаква». Мы с Гинзбергом много раз выступали на одной сцене на музыкально-поэтических вечерах, а в 1979-м году — на конвенте «Нова» (так назывался фестиваль творчества Берроуза, который состоялся в Нью-Йорке). Но мы ничего не делали совместно вплоть до 1988 года, когда некая театральная труппа, возникшая на почве движения «Ветераны вьетнамской кампании — против войны», организовывала кампанию по сбору пожертвований, и гвоздем программы был вечер в Театре Шуберта на Бродвее. Мне позвонил Том Бёрд из этой труппы и спросил, соглашусь ли я участвовать. Я согласился, но никак не мог придумать, что мне делать на сцене.

Спустя несколько дней я зашел в книжный магазин на Сент-Маркс и в отделе поэзии повстречал Аллена. По интуитивному порыву я поинтересовался, не согласится ли он выступить на этом мероприятии вместе со мной. Он немедленно согласился. Я спросил, можно ли что-то сделать сообща — взять какое-нибудь его стихотворение, а я сочиню музыку. Аллен тут же схватил с полки свои «Избранные стихотворения», ловко раскрыл книгу на цикле The Fall of America, 1965–1971 («Падение Америки, 1965–1971»), и через несколько секунд его пальцы ткнули в строку «Теперь я старик» из стихотворения Wichita Vortex Sutra («Сутра уичитского водоворота»). Я взял эту строку за отправную точку, пошел домой и в несколько дней сочинил музыку, закончив после строки «Заправиться бензином и чаем». До выступления в Театре Шуберта оставалось всего несколько недель, репетировали мы у меня дома, в комнате с роялем. Эта вещь — первая наша совместная работа — сложилась быстро. После этого мы стали часто видеться, и, поскольку Аллен тоже жил в Ист-Вилледж, в нескольких минутах ходьбы от моего дома, нам было очень удобно навещать друг друга.

Первое выступление удалось, и мы начали подумывать о более масштабной совместной работе. Я предложил сделать программу на целый вечер, с участием моего ансамбля, усиленного небольшой группой вокалистов. Аллен согласился, и мы поставили себе заковыристую задачу: выбрать кое-что из его «Избранных стихотворений» — этого колоссального корпуса произведений. На протяжении последующих шести месяцев мы часто устраивали творческие посиделки: он читал мне стихи, которые хотел бы включить в нашу «песенную оперу». Мы уже заговорили о постановке, сценографии, декорациях. Аллен очень увлекся этой затеей, и я тоже. Он прочел мне вслух, конечно, не весь том «Избранных стихотворений», но очень многие стихи, мы присматривались и к другим, написанным уже после издания этого сборника. Аллен предложил название Hydrogen Jukebox («Водородный музыкальный автомат»). Это была строчка из Howl («Вопля»)[74], великолепно подходившая к нашему проекту. В завершенном виде работа представляла собой программу из двадцати песен для вокального секстета. В нее были включены Father Death Blues («Блюз для Папаши-Смерти») и «Сутра уичитского водоворота». Вторую из этих вещей я оставил в качестве речитатива, мы с Алленом исполняли ее дуэтом, когда ему удавалось присоединиться к нам на гастролях.

Мы начали часто встречаться дома у Аллена с художником-постановщиком Джеромом Сирлином и нашим режиссером Энн Карлсон. В итоге создали для шести певцов и певиц образы персонажей, которые представляют собой архетипических американских героев: официантка, служащая полиции, бизнесмен, священник, механик, девушка из команды чирлидеров. Тематика стихов отражала широкий спектр любимых тем Аллена: антивоенное движение, сексуальная революция, наркотики, восточная философия, экологические проблемы и т. п. Джером оформил спектакль ярко и мощно, местами — с прямотой на грани ригоризма.

В 80-х я уже иногда выступал с сольными концертами, но в 90-х занялся фортепианной игрой серьезно и начал регулярно выкраивать время, чтобы играть на рояле и писать музыку. В каком-то смысле это выросло из моих выступлений с Алленом, потому что после того, как программа «Водородный музыкальный автомат» исчерпала себя, мы начали устраивать музыкально-поэтические концерты. Мы довольно много работали вместе, и это означало, что сочинялась новая музыка на некоторые стихи, не входившие в программу «Водородный музыкальный автомат». Например, на стихотворение Magic Psalm («Магический псалом»), а также на такие вещи, как Footnote to Howl («Подстрочное примечание к „Воплю“») и On Cremation of Chögyam Trungpa, Vidyadhara («На кремацию Чогьяма Трунгпы, видьядхары»). Я также сочинял новые фортепианные соло для этих концертов, на которых Аллен декламировал свои стихи, иногда сам себе аккомпанируя на маленьком индийском гармониуме[75]. В этой области исполнительского искусства Аллен считал своим учителем Боба Дилана. Говорил, что научился от Дилана всему, что знает о сочинении музыки.

Мой тибетский друг и учитель Гелек Ринпоче жил в Анн-Арборе, штат Мичиган, и основал там центр «Сердце-драгоценность», который специализировался на традиционном обучении тибетскому буддизму. Когда в 1987-м Гелек Ринпоче попросил меня сыграть благотворительный концерт, я пригласил Аллена поехать со мной и посодействовать этому делу. Я знал, что Аллену интересна эта тема, что он учился у знаменитого наставника Чогьяма Трунгпы, умершего в 1985-м. Вскоре после концерта Аллен познакомился с Гелеком Ринпоче, и они сразу же близко подружились. С тех пор Аллен посещал все семинары, которые проводились в Нью-Йорке, часто ездил в Анн-Арбор. В те времена «Сердце-драгоценность» Гелека Ринпоче ежегодно организовывало два ретрита — один зимой, другой летом, и мы с Алленом каждый год ездили на оба. Обычно мы жили в комнате втроем, вместе с еще одним моим другом-писателем, Стоуксом Хауэллом, либо с ассистенткой Гелека Ринпоче Кэти Лариц. В ретрите я часто наблюдал, как по ночам Аллен просыпался, включал фонарик и начинал писать стихи.

Как-то летом Аллен и его друг Питер Орловски, проживший с ним всю жизнь, приехали навестить меня на Кейп-Бретоне. Мне вспоминается много вечеров, когда после ужина Аллен декламировал стихи. Телевизора не было ни у нас, ни в округе, по радио почти ничего интересного не передавали, зато Аллен знал наизусть целые тома стихов. Он мог часами декламировать Шекспира, Блейка, Теннисона — это лишь несколько имен из длинного списка. Он говорил, что его отец Луис Гинзберг (кстати, Гинзберг-старший тоже был поэтом и в свое время снискал определенное признание) заставлял его и его брата Юджина учить стихи наизусть. На некоторых литературных вечерах оба — Аллен и его брат — декламировали стихи, и, по-моему, у них получалось красиво и проникновенно.

Аллен до конца дней оставался прямодушным и донельзя искренним человеком. Время от времени я наблюдал его встречи с людьми, которые дотоле слышали его имя, но даже не представляли, какой он на самом деле сердечный и непосредственный. Мне вспоминается обед в доме Хэнка Луса, издателя журналов «Тайм» и «Форчен». Хэнк был горласт и плечист, принадлежал к семье Лус — могущественному клану, имевшему влияние и в Нью-Йорке, и по всей стране. Хэнк, в сущности, не знал, что за человек Аллен, но за обедом начал его подкалывать какими-то репликами, явно нарываясь на ссору. Но Аллен в тот момент вовсе не хотел кипятиться — ему это было совершенно неинтересно. И он отвечал Хэнку весьма дружелюбно. Наконец Хэнк сказал:

— Я слыхал, что вы порнографические стихи пишете.

— Пишу.

— Прочтите-ка мне что-нибудь.

И тут Аллен дал себе волю — выдал настоящее, шокирующее порно в стихотворной форме. Стихи были не просто порнографические, но и грубо-похабные. Было заметно, что это произвело на Хэнка огромное впечатление. Наконец, сочтя, что Аллен немножко утомился, Хэнк сказал:

— Да уж, да уж… Это определенно порнография.

И между ними завязался оживленный, очень приветливый разговор. Собственно, Хэнк и Аллен прекрасно провели время вместе.

В последние десять лет жизни Аллен не очень хорошо заботился о своем здоровье. У него нашли диабет и болезнь сердца. Он обращался к какому-то специалисту в Бостоне по поводу сердца, к другому специалисту в Нью-Йорке по поводу диабета, но я не замечал, чтобы Аллен изменил свой рацион. В последние годы он стал чаще ложиться в больницу, но ничуть не унывал — пребывал, как всегда, в отличном настроении. За год до смерти он продал свой архив Колумбийскому университету, где когда-то учился сам. Заплатил налоги, дал своему архивисту какую-то сумму в качестве бонуса и купил красивый дом, который тянулся от 13-й до 14-й улицы и от Первой авеню до Авеню А. Я уверен: он знал, что умирает, несколько раз он говорил со мной об этом. Мне было тяжело обсуждать эту тему. Всего шестью годами раньше я потерял Кэнди и не был готов терять Аллена. В тот год он сказал мне, что всегда боялся смерти, но теперь этот страх впервые отступил.

В начале апреля 1997 года Аллен лег в больницу Бет-Изрейел на какое-то обследование. Я договорился в среду встретиться с ним за ланчем, а в понедельник заглянул к нему в больницу. И когда я уже собирался откланяться, он сказал мне:

— Хочешь прочесть мое последнее стихотворение?

— Не хочу.

— Да ладно, я хочу, чтобы ты его прочел.

— Нет, Аллен. Я не хочу читать твое последнее стихотворение.

— Вот оно, читай.

Оно было недлинное. Занимало страницу не целиком. Я его не запомнил, я вообще не запомнил, что его читал. Наверно, я просто уставился на листок.

— Послушай, Аллен, завтра вечером ты, согласно графику, уже будешь дома, а в среду мы, как договаривались, встретимся за ланчем.

Он встал с койки и проводил меня до двери палаты. Я не знал, что у него на уме, но его настроение мне не нравилось. Когда я уже собирался выйти в коридор, он взял меня за плечи, развернул к себе и поцеловал в щеку. И сказал:

— Я просто счастлив, что был знаком с тобой.

Тут я начал по-настоящему сердиться: «Перестань, Аллен. Увидимся в среду». И поскорее побежал по коридору к лифту.

На следующий день он действительно вернулся домой и весь вечер звонил друзьям и прощался. Я услышал об этих звонках спустя несколько дней, когда мы все собрались в его доме. В ту ночь с вторника на среду у него случился инсульт, и он впал в кому. Гелек Ринпоче прислал шесть или семь монахов, которые остановились у меня, и сам тоже приехал.

В лофте Аллена собралось множество его друзей. Его кровать поставили посередине комнаты, около его буддистского алтаря. Он был еще жив, но находился в коме. В среду монахи ночевали у меня — улеглись в ряд на полу в гостиной. В четверг они все расселись у кровати Аллена и стали декламировать буддистские тексты. Гелек Ринпоче сказал мне, что некоторое время работал с Алленом — готовил его к последним часам жизни. Некоторые из этих текстов я знал, но только на английском. Я все равно стал вторить монахам по-английски. Больше ничего я не мог предпринять. Приходило все больше и больше народу, в основном те, кто хорошо знал Аллена. Там были Патти Смит, Боб Турман, директор Тибетского дома. И естественно, Питер Орловски. В пятницу мне пришлось уйти, чтобы сыграть сольный концерт неподалеку. Когда в субботу я вернулся, Аллен уже перестал дышать, но все еще оставался в своем теле. Гелек и монахи приступили к финальной декламации, и спустя несколько часов Аллена не стало.

Слова, что Аллен «ушел в мир иной» или «умер», хотя именно это с ним и случилось, кажутся мне неподходящими — они не выражают то чувство пустоты, которая возникла с его уходом. И все же, когда я пишу о нем сейчас — спустя многие годы после его ухода, я испытываю огромное наслаждение, думая о нем. И если честно, даже сейчас мне кажется, что он где-то рядом.

Вступления и финалы, начала и концовки. Все, что между ними, пролетает словно бы в мгновение ока. Вступлению предшествует целая вечность, за финалом — тоже вечность, только другая. Как-то так выходит, что всё между вступлением и финалом на краткий миг начинает казаться ярче. То, что мы считаем реальностью, забывается, и то, чего мы не понимаем, тоже будет забыто.

На первом курсе Чикагского университета я задавался вопросом: «Откуда берется музыка?» Попытки найти ответ побудили меня сочинить первое музыкальное произведение.

Прошло более двенадцати лет, и я, все еще ломая голову над тем же вопросом, спросил у Рави Шанкара, откуда берется музыка. Он отвесил поклон фотографии своего гуру и ответил:

— По милости моего Гуру сила его музыки через него проникла в меня.

Со временем этот вопрос переродился для меня в другой: «Что такое музыка?»

На какое-то время я нашел ответ, что музыка — это определенное место. Подчеркну: это место столь же реально, как Чикаго или любая другая точка на карте, о которой вы подумали; у этого места тоже есть все свойства реальности — глубина пространства и запах, способность оставаться в воспоминаниях. Слово «место» я употребляю в особом, поэтическом, смысле и все же должен подчеркнуть: речь идет о чем-то устойчивом. Употребляя слово «место», ты выделяешь некую версию реальности. Ты можешь маркировать эту версию для себя, объявить ее «местом на карте», и тогда ты сможешь в нее возвращаться. Когда я говорю, что музыка — место, столь же реальное, как Чикаго, я имею в виду, что в нашем сознании эти места существуют почти одинаковым образом. Я могу полететь на самолете в Чикаго, а могу и вообразить себе Чикаго, но в любом случае я знаю, что в моем понимании Чикаго — это определенное место. Одинаковым образом одно и то же место может существовать в картине художника, в танце, в стихотворении или в музыкальной пьесе.

Место — одновременно нечто абстрактное и часть органической природы. Оно абсолютно органическое, поскольку мы в состоянии его видеть: вот до какой степени оно — обыденный феномен. Но место также абсолютно абстрактно в том смысле, что для него характерна гибкая изменчивость масштаба и темпа. Мы учимся, помимо всего прочего, возвращаться в это место — и оно реально не меньше, чем все остальное, чем управляет воображение человека, в том числе его собственное «я».

В последнее время я нашел еще один способ размышлять о музыке — не столь аллегорический, приближенный к тому, что происходит на самом деле. Теперь, когда я пишу музыку, я не думаю о структуре; не думаю о гармонии; не думаю о контрапункте. Не думаю ни о чем из того, что изучал.

Я не думаю о музыке, а думаю музыку. Мой мозг мыслит музыкой. Он мыслит музыкой, а не словами. Если бы я мыслил словами, то пытался бы найти музыку, подходящую под эти слова. Но я этого не делаю. При работе со смешанными медиа я должен находить музыку, которая подходит к этому танцу, или к театральному спектаклю, или к этому изображению, или к этим словам. Причем я должен изыскать музыку из самой музыки.

Это можно сделать, как я в конце концов выяснил, только одним способом — работать над этой задачей изнутри вместо попыток проделать это извне. Я должен услышать музыку внутри произведения. Когда я ищу, какой будет эта музыка, я отыскиваю ее, всматриваясь в тему произведения.

Когда меня спрашивают: «Как вы пишете музыку к фильму?» — я отвечаю совершенно искренне: «Всматриваюсь в фильм и записываю музыку нотами». Я не пишу некую музыку, которая подойдет к этому фильму, нет — я пишу музыку, которая и есть этот фильм.

Что касается музыкальных произведений, которые я пишу сейчас, то еще десять лет назад я не смог бы их написать. Не подумайте, будто тогда я не имел для этого музыкальных средств: нет, я просто не обладал способностью вселяться в музыку таким вот образом.

В опере, написанной мной по «Процессу» Кафки, главный герой Йозеф К. приходит в контору к своему адвокату. Дожидается, пока адвокат его примет. Тут же в конторе находится еще один клиент, некто Блок.

K. спрашивает у Блока:

— Как вас зовут?

— Блок. Я коммерсант, — отвечает тот.

— Это ваше настоящее имя? — спрашивает К.

— Да. А почему бы ему не быть настоящим? — отвечает Блок[76].

Блестящий ответ: «А почему бы ему не быть настоящим?»

Так и я могу со всей ответственностью утверждать, что вступил в стадию, когда, сочиняя музыку для какой-то сцены, могу сказать: «А почему бы ей не получиться именно такой?» Это можно сказать, лишь когда ты угнездился в «месте», где ты уверен в своем положении относительно этой сцены. Написав пьесу, я испытываю уверенность в том, что это и есть музыка для данной сцены. Вместо того чтобы спрашивать: «Почему эта музыка звучит здесь?» — я могу сказать: «А почему бы ей тут не звучать?» С этой точки зрения мой мозг является, так сказать, призмой, сквозь которую приходит музыка. Когда я говорю: «Я не думаю о музыке, а думаю музыку», то музыка — это и есть мысль. Музыка — это и есть та модальность, в которой работает мой мозг.

Однажды мой учитель Томо Геше Ринпоче сказал мне, что существует не одна-единственная вселенная, а три тысячи вселенных.

Я немедленно спросил:

— А музыка — одна из них?

— Да, — сказал он.

— Смогу ли я однажды в нее попасть?

— Будем надеяться, — сказал он.

Когда пятнадцать лет тому назад он сказал мне эту фразу, я подумал, что он подразумевает, что я смогу попасть в нее «в каком-то из моих будущих перерождений». Но возможно, он подразумевал что-то другое. Возможно, он считал, что я попаду в ту вселенную при моей нынешней жизни. И теперь я думаю, что именно так он и считал, и я чувствую, что я как никогда близок к осмыслению этого.

Вступления и финалы, начала и концовки. Все, что между ними, пролетает словно бы в мгновение ока. Вступлению предшествует целая вечность, за финалом — тоже вечность, только другая. Как-то так выходит, что всё между вступлением и финалом на краткий миг начинает казаться ярче. То, что мы считаем реальностью, забывается, и то, чего мы не понимаем, тоже будет забыто.

Балтимор, 1943 год, солнечный субботний день. Моей сестре Шеппи восемь лет, мне — шесть. Мы вышли из нашего дома на Брукфилд-авеню и идем по тротуару к Северной авеню вместе с нашей матерью Идой и братом Марти. Переходим Северную авеню, поворачиваем направо, к бульвару Линден. Там останавливается трамвай номер 22, идущий в центр города по железным рельсам. Позднее я хорошо изучу его маршрут, потому что тот же «двадцать второй» будет возить меня на Маунт-Вернон-плейс и в Консерваторию Пибоди, на уроки музыки. Но это будет только через два года и пока неподвластно моему воображению.

Пройдя полквартала, мы приближаемся к парикмахерской. Она похожа на все парикмахерские во всех американских городках. У входа крутится столбик в спиральную красно-бело-синюю полоску — этакий нисходящий вихрь. Входим, присаживаемся. Парикмахер, приземистый человек с жидкими усиками, широко улыбается. Он словно говорит: «Сейчас я устрою свое шоу». И мы сами это сознаем. Шеппи садится в парикмахерское кресло. Для нее на большом кресле укрепляют маленькое сиденье. Иначе парикмахер не смог бы ее постричь — пришлось бы слишком низко нагибаться. Мы с Марти внимательно наблюдаем. Парикмахер окунает гребенку в тазик с водой и начинает расчесывать волосы Шеппи, расчесывает сверху вниз. И понемножку, понемножку ее волосы становятся короче. Мы знаем, что это какой-то фокус. Должно быть, парикмахер одновременно стрижет Шеппи ножницами, которые держит в другой руке. Но сколько бы мы ни старались, нам не удается застигнуть его за этим. И стрижка становится чем-то на грани волшебства. Парикмахер притворяется, что мокрая расческа укорачивает волосы Шеппи. Это чудо, и мы в полном восторге, но одновременно нам хочется застигнуть парикмахера в момент, когда он нас обманывает…

Другая суббота, шесть лет спустя, мы с Марти находимся в деловом центре Балтимора — работаем в магазине грампластинок, который держит Бен, наш отец. Мне двенадцать лет, Марти — тринадцать. Сегодня, как всегда по субботам, банк не работает. Это значит, что в субботу мы не можем сдать в банк выручку от ремонта радиоприемников и продажи пластинок. Но в банке существует специальный ящик для «ночных депозитов». А если твой магазин находится на Говард-стрит или Лексингтон-авеню, тебе лучше не оставлять наличность в магазинном сейфе на весь уик-энд. Ну, точнее, деньги пришлось бы оставить с вечера субботы до утра понедельника. Но и это слишком опасно. Итак, вот что тебе следует сделать: заполнить бланк о взносе депозита, положить его в конверт вместе с деньгами, опустить конверт в прорезь ящика. Бен все приготовит. Эту операцию он проделывает в подсобке магазина, где наш мастер Джон чинит радиоприемники. Бен тоже умеет чинить радиоприемники, и когда мы с Марти немножко подрастем, начнет нас этому учить.

И вот Бен делает то, отчего захватывает дух. Он заполняет бланк, засовывает его в конверт с деньгами (в конверте — только купюры, ни одной монетки), конверт кладет в коричневый бумажный пакет с ручками, вручает пакет Марти и велит нам отнести деньги в банк. Я спрашиваю у Марти — тихонечко шепчу ему: «Много ли там денег?» Я уверен, что Марти этого не знает, но он всегда прикидывается, будто знает.

— Двести семьдесят пять, — говорит он. А иногда называет какое-нибудь колоссальное число — типа «семьсот».

Я дрожу от страха. Но у Марти все продумано наперед.

Мы уже вышли из магазина. Таков план, так мы действуем всегда. Марти отдает мне бумажный пакет (чтобы никто не заметил конверт с грифом банка и не догадался, что мы несем деньги). Я иду впереди, Марти — за мной, на расстоянии трех-четырех футов. Моя задача — не подавать вид, что я нервничаю, и просто дойти до банка, никуда не отклоняясь. Марти говорит, чтобы я не волновался, он за мной присмотрит, никому не даст меня ограбить. Иду по Лексингтон-авеню на запад. Марти дышит мне в затылок. На перекрестке с улицей Юто сворачиваю направо, перехожу на другую сторону. Остается всего полквартала. Когда мы подходим к банку, Марти берет у меня пакет и опускает банковский конверт в прорезь.

Мы облегченно переводим дух. В прекрасном настроении бежим обратно в магазин. Немного погодя Бен поведет нас в кафетерий у перекрестка Южной Говард-стрит с Лексингтон-авеню, закажет сэндвичи с маринованной солониной и имбирное пиво. Сам он пьет сельтерскую…

А теперь зима, и мы втроем — Шеппи, Марти и я — в полуподвале дома на Брукфилд-авеню. Мы, все трое, стоим в двух бетонных ваннах. Обычно в этих ваннах стирают наше белье. Но мы в них и моемся. За нами присматривает Мод. Она помогает нашей маме, пока Бен в отлучке: он служит рядовым в морской пехоте. Это сцена из военного времени, а значит, мне, наверно, пять лет, Марти — шесть, а Шеппи — семь. Мама наверху, варит овсянку на ужин. Вода в ванне холодноватая, но мыться приятно…

И вот еще картина: я в гостях у бабушки и дедушки, сижу рядом с мамой. Они живут в двух шагах от нашего дома 2020 на Брукфилд-авеню. Мы сидим в столовой за большим столом. Дом кажется мне сумрачным и, как и мои дедушка с бабушкой, очень старым. Взрослые разговаривают между собой, но не на английском — на каком-то другом языке. Позднее я узнал, что это идиш. Если я сосредотачиваюсь, то легко понимаю их разговоры. Но они разговаривают только про работу, и про родню, и чуть-чуть про войну. Заговорив о войне, они на несколько минут замолкают, просто опускают глаза, разглядывают стол…

Сегодня выходной день. Бен приехал домой с базы морской пехоты. Ему не нравится ходить в форме морского пехотинца, когда он в увольнении, и сейчас он в своей обычной одежде, идет без пальто, в одном пиджаке. Мы направляемся в парк на холме Друид. Это не очень далеко от нашего дома. Марти и Шеппи остались дома с мамой, тетей Джин и нашими двоюродными братьями. Мы с Беном поднимаемся к водохранилищу. Его огибает тропа, вымощенная шлакоблоками, и дети с родителями ходят туда кататься на велосипедах. Я вижу, что неподалеку несколько семей пытаются запустить воздушного змея. Бен берет для меня напрокат детский велосипед. Велосипед без боковых колес, и Бену приходится его подталкивать, чтобы основные колеса завертелись, и тогда мне на несколько секунд начинает казаться, будто я еду на велосипеде сам, по-настоящему. Бен догоняет меня бегом, и мы проделываем это еще раз: он подталкивает велосипед и бежит вслед, я пытаюсь нащупать ногами землю, а иногда нажимаю на педали.

Благодарности

При написании этой книги мне оказали неоценимую помощь два человека, обладающие колоссальным опытом работы.

Во-первых, я должен особо поблагодарить Стоукса Хауэлла (Stokes Howell), который применил свои прекрасно развитые литературные способности, чтобы упорядочить написанные мной тексты и придать им четкие очертания. Благодаря этому книга обрела окончательную форму связного повествования.

Во-вторых, я глубоко признателен Бобу Уэйлу (Bob Weil), который был главным связующим звеном между мной и издательствами W. W. Norton и Liveright. Уэйл сочетал зоркий критический взгляд с готовностью постоянно поощрять меня, что очень помогало мне совершенствовать писательские навыки.

Мне также хотелось бы выразить особую благодарность тем, кого я перечислю ниже:

Sheppie Glass Abramowitz, Mort Abramowitz, Marty Glass, Cevia Highstein, Norman Highstein, Beverly Gural;

Jim Keller, Rebecca Litman, Charlotte Sheedy;

Joanne Akalaitis, Kyra Borre, Linda Brumbach, Don Christensen, Richard Guerin, Kaleb Kilkenny, Claire Lampen, Katy O’Donnell, Tim O’Donnell, Alisa Regas, Carla Sacks, Drew Smith, Jim Woodard, Trent Duffy, Elisabeth Kerr, Phil Marino, Drake McFeely, William Menaker, Peter Miller, Anna Oler, Don Rifkin, Bill Rusin, Albert Tang;

Marcus Raskin, Gelek Rimpoche, Mr. Sarup, Phintso and Pema Thonden, Bob and Nena Thurman, Saori Tsukada.

Произведения Филипа Гласса, упоминаемые в книге

1+1 276

Akhnaten («Эхнатон») 49, 112, 188, 323, 337, 351, 361, 365, 366, 367, 368, 419, 423

Another Look at Harmony («Другой взгляд на гармонию») 331, 332

Bed («Кровать», сцена из оперы «Эйнштейн на пляже») 332

Building («Здание», сцена из оперы «Эйнштейн на пляже») 293, 340

Chaotic Harmony («Гармонический хаос») 229

Confrontation and Rescue, 1896 («Столкновение и спасение, 1896», сцена из оперы «Сатьяграха») 358–359

Dance («Танец») 407

Einstein on the Beach («Эйнштейн на пляже») 36, 49, 56, 58, 68, 74, 110, 112, 149, 164, 191, 192, 258, 259, 261, 275, 280, 293, 296, 315, 325–348, 351, 354, 361, 362, 363, 366, 419, 423

Father Death Blues («Блюз для Папаши-Смерти») 439

Footnote to Howl («Подстрочное примечание к „Воплю“») 439

Galileo Galilei («Галилео Галилей») 48

Glass Pieces («Пьесы Гласса», «Стеклянные вещи») 337

Head On («В лоб») 225–226

How Now 255, 262

Hydrogen Jukebox («Водородный музыкальный автомат») 438

In Again Out Again («Снова войти, снова выйти») 262, 263

In the Penal Colony («В исправительной колонии») 74

In the Upper Room («В верхней комнате») 407

Indian Opinion, 1906 («Мнение индийцев, 1906», сцена из оперы «Сатьяграха») 359

Knee Plays (Пьесы-связки, пять интерлюдий оперы «Эйнштейн на пляже») 330–340

La Belle et la Bête («Красавица и Чудовище») 53, 180, 418, 425–430

Les Enfants Terribles («Ужасные дети») 53, 418, 425, 430, 432

Low Symphony (cм. Симфония № 1)

Magic Psalm («Магический псалом») 439

Mattogrosso («Мату-Гросу») 372

Monsters of Grace («Чудовища милости») 347

Music for Ensemble and Two Actresses («Музыка для ансамбля и двух актрис») 236

Music in Contrary Motion («Музыка в противоположном движении») 58, 277, 278, 279, 280

Music in Fifths («Музыка в квинтах», «Музыка квинтами») 58, 267, 277, 278, 279, 280, 347

Music in Similar Motion («Музыка в сходном движении») 58, 257, 267, 277, 278, 279, 280, 310, 311, 347

Music in Twelve Parts («Музыка в двенадцати частях», «Музыка на двенадцать голосов») 58, 164, 280, 293, 296, 309–313, 321, 325, 331, 338

Music with Changing Parts («Музыка с изменяющимися частями», «Музыка со сменными частями», «Музыка с изменяющимися партиями») 149, 280, 292, 293, 303, 325

Newcastle March, 1913 («Ньюкаслский марш, 1913», сцена из оперы «Сатьяграха») 359

North Star («Полярная звезда») 99

On Cremation of Chögyam Trungpa, Vidyadhara («На кремацию Чогьяма Трунгпы, видьядхары») 439

Orphée («Орфей») 53, 156, 418–425, 429, 430, 433

Piece in the Shape of a Square («Пьеса в форме квадрата») 262–263

Protest, 1908 («Протест, 1908», сцена из оперы «Сатьяграха») 359

Satyagraha («Сатьяграха») 49, 70, 80, 112, 115, 179, 220, 224, 225, 327, 356, 362, 363

Songs of Milarepa («Песни Миларепы») 228

Spaceship («Космический корабль», сцена из оперы «Эйнштейн на пляже») 340

Strung Out («Растянутая») 255, 262, 263

Taiji on 23nd Street («Тайцзи на 23-й улице») 229

The Fall of the House of Usher («Падение дома Ашеров») 394

The Hymn to the Sun («Гимн солнцу», сцена из оперы «Эхнатон») 365

The Making of the Representative for Planet 8 («Назначить посланца на планету 8») 368, 370, 371, 392

The Marriages Between Zones Three, Four, and Five («Браки между зонами 3, 4 и 5») 368, 371

The Passion of Ramakrishna («Страсть Рамакришны») 227

The Perfect American («Идеальный американец») 74

The Photographer («Фотограф») 407

The Screens (Les Paravents, «Ширмы») 386–387

The Vow, 1906 («Обет, 1906», сцена из оперы «Сатьяграха») 359

The Voyage («Плавание») 372

Tolstoy Farm, 1910 («Толстовская ферма, 1910», сцена из оперы «Сатьяграха») 359

Train («Поезд», сцена из оперы «Эйнштейн на пляже») 57, 331, 332

Trials («Судебные процессы», сцены из оперы «Эйнштейн на пляже») 332

Two Pages («Две страницы») 276

Waiting for the Barbarians («В ожидании варваров») 372

White Raven («Белый ворон») 347

Wichita Vortex Sutra («Сутра уичитского водоворота») 438, 439

«Кёльн» (часть проекта Роберта Уилсона «ГРАЖДАНСКИЕ войнЫ: Дерево лучше всего измерить, когда оно повалено») 347

«Рим» (часть проекта Роберта Уилсона «ГРАЖДАНСКИЕ войнЫ: Дерево лучше всего измерить, когда оно повалено») 347

Партита для скрипки соло 363

Симфония № 1 (Low Symphony) 361

Симфония № 3 169

Симфония № 5 (Requiem, Bardo, Nirmanakaya) 228

Симфония № 6 (Plutonian Ode Symphony) 70

Симфония № 7 (Toltec) 70

Симфония № 8 70

Струнный квартет № 1 156

Выходные данные

Филип Гласс

Слова без музыки

Воспоминания

16+

Редакторы И. В. Булатовский, И. Г. Кравцова

Корректор Л. А. Самойлова

Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин

Подписано к печати 19.02.2021.

Издательство Ивана Лимбаха

197348, Санкт-Петербург, Коломяжский проспект, 18,

офис № 4-089 (бизнес-центр «Норд Хаус»)

тел.: 676-50-37, +7 (931) 001-31-08

E-mail: limbakh@limbakh.ru

www.limbakh.ru

Примечания

1

«Пояс борща» (или «Еврейские Альпы») — неофициальное прозвище летних курортов в штате Нью-Йорк, которые с 20-х по 70-е годы ХХ века были любимым местом отдыха нью-йоркских евреев. В США борщ ассоциировался с иммигрантами из Восточной Европы. Здесь и далее примечания переводчика.

2

Джульярдская школа — одно из крупнейших в США высших учебных заведений в области искусства и музыки.

3

Имеется в виду оккупация Доминиканской республики войсками США с 1916 по 1924 год.

4

Хилбилли — разновидность музыки кантри, характерная для горных районов на юге США.

5

«Национальная ложа покровителей сельского хозяйства» — организация американских фермеров, основанная в 1867 году.

6

Друзья — самоназвание квакеров.

7

Эл Джолсон (настоящее имя Аса Йоэльсон (Yoelson); родился в 1886 году в Средниках (Ковенская губерния, Российская империя), скончался в 1950 году в Сан-Франциско, США) — американский певец и актер, стоявший у истоков популярной музыки США.

8

В США «школа-магнит» — государственная школа со специальной учебной программой или спецкурсами. Если в обычной государственной школе могут учиться только дети из определенного района, приписанного к ней, то «школа-магнит» в большинстве случаев собирает под своими сводами одаренных учеников из нескольких районов (потому и зовется «магнитом»).

9

Закон о льготах для американских военнослужащих, находившихся в составе действующей армии во время Второй мировой войны. Был принят в 1944 году.

10

Таал (также тал, таала) — система построения ритма в индийской музыке.

11

Аспенский музыкальный фестиваль и школа (The Aspen Music Festival and School) ежегодно проводится в Аспене, штат Колорадо. В программу входят как концерты классической музыки, так и учебные занятия для студентов.

12

Комитет по общественной мысли — междисциплинарный комитет (по сути, аспирантура) при Чикагском университете. Существует с 1941 года, объединяет крупных ученых и писателей в качестве преподавателей. Задача членов комитета — «стимулировать понимание вечных вопросов, которые служат истоком всех научных исследований».

13

Альфред Коржибский (1879–1950) — польский и американский философ языка, основатель теории общей семантики.

14

«IC» — железная дорога «Illinois Central», в данном случае имеются в виду пригородные дизельные и электропоезда.

15

«Записки федералиста» — сборник политических эссе, содержавших политическую программу в защиту принципов Конституции США 1787 года. Статьи написаны А. Гамильтоном, Дж. Мэдисоном и Дж. Джеем; подписаны псевдонимом «Публий».

16

Чикаго-Луп или просто «Луп» — центральный район Чикаго, средоточие деловой и культурной жизни.

17

Джаз-клуб «Файв спот кафе» находился в доме 5 на Купер-сквер в Бауэри (Нью-Йорк). В 1962 году дом сломали, и клуб переехал в дом 2 на Сент-Маркс-плейс. В 1959 году там состоялся нью-йоркский дебют квартета Орнетта Коулмена, ранее работавшего в Лос-Анджелесе.

18

Вариант перевода: «Музыка квинтами».

19

Вариант перевода: «Музыка на двенадцать голосов».

20

Мундог — Луис Томас Хардин (1916–1999), американский музыкант, композитор, поэт, изобретатель музыкальных инструментов; ослеп в 17 лет.

21

Точный адрес — Клермонт-авеню, 120. В 1969 году учебное заведение переехало в Линкольн-Центр, где работает и доныне.

22

Piano Piece for David Tudor #1 (Feeding the Piano) — «Фортепианная пьеса для Дэвида Тюдора #1» («Кормление рояля»).

23

Живопись действия (Action Painting) — художественная техника, применявшаяся некоторыми представителями абстрактного экспрессионизма. Краску льют на полотно, разбрызгивают по нему и т. п.

24

Horn — рог, рожок, горн (англ.).

25

Нью-Йоркская школа корреспонденции — художественное течение, основанное Джонсоном в 1962 году. Относится к направлению мейл-арта — вида изобразительного искусства, где почтовые марки и другие почтовые материалы применяются как изобразительные средства.

26

Возможно, имеется в виду Франсуа Ковакс (Ковач, Kovacs; 1915–2005), бельгийский скульптор и художник венгерского происхождения.

27

Квартал (фр.).

28

Здесь слово «эпифания», (бого)явление (греч.), употребляется в том смысле, который ему придавал Джеймс Джойс: «внезапное духовное проявление» сути некоего явления или предмета.

29

Сикким в описываемый период был британским протекторатом. В состав Индии он вошел только в 1975 году.

30

168-часовой перформанс, поставленный Робертом Уилсоном с участием более чем 700 человек на фестивале искусств в Ширазе 2–9 сентября 1972 года.

31

На самом деле он был уроженцем Калмыкии. Нгаван Вангьял (ок. 1901, Астраханская губерния, Российская империя — 1983, США), он же «Геше Вангьял» — монах тибетской буддийской традиции Гэлуг, один из первых учителей тибетского буддизма, постоянно проживавших в США.

32

Прибежище — формула клятвенного обета в буддизме, произносимая при посвящении в монахи. Принятие Прибежища — ритуал, совершаемый при вступлении в буддистскую общину.

33

Гелек Ринпоче скончался 15 февраля 2017 года в США.

34

Вижарика или вирарика — самоназвание индейцев племени уичоль, живущего в Западной и Центральной Мексике.

35

Случай заболевания, которое позднее было названо «СПИД», впервые наблюдался врачами в США в 1981 году. Самый ранний случай заболевания СПИДом, описанный задним числом, имел место, вероятно, в Норвегии в 1966-м.

36

Off-Off-Broadway (вне-вне-бродвейский), то есть вместимостью менее 100 зрителей (оф-бродвейские театры — от 100 до 499 зрителей).

37

Так в оригинале. Комитет палаты представителей США по расследованию антиамериканской деятельности существовал с 1934 года. Но Гласс, скорее всего, имеет в виду Постоянный подкомитет по расследованиям сената США, председателем которого одно время был сенатор Маккарти. В 50-е годы оба комитета пытались выявить и наказать лиц, которые симпатизировали коммунистам.

38

Пьеса Томаса Болта о Томасе Море.

39

Музейно-исследовательский центр в Нью-Йорке.

40

How now — «что случилось?», «что такое?» (англ. устар.), «как оно? как делишки?» (англ. сленг). В современном разговорном английском ассоциируется с известной фразой из фонетического упражнения «How now brown cow».

41

Gradus ad Parnassum («Ступень к Парнасу»; лат.) — сборник музыкальных упражнений, упорядоченных «от простого к сложному».

42

В США авторские права не возникают автоматически в момент создания произведения. Их следует специально регистрировать. Ниже Гласс подробно рассказывает, как ему посоветовали это сделать и что он предпринял.

43

Cajun (кейджн, каджун) — франкоязычный житель штата Луизиана. Каджуны — потомки французов, депортированных англичанами из североамериканской французской колонии Акадия в 1755–1763 годах.

44

По-видимому, имеется в виду легендарная мастерская по ремонту гитар в Нью-Йорке.

45

Варианты перевода: «Музыка со сменными частями», «Музыка с изменяющимися партиями».

46

Крупнейший город на Кейп-Бретоне.

47

Шотландская фамилия «Макайзек» (MacIsaac) буквально переводится как «сын Исаака». К тому же здесь могут иронически обыгрываться «десять потерянных колен Израилевых».

48

Англ. part может означать и «часть», и «(музыкальную) партию».

49

«Друзья» здесь — самоназвание квакеров. Считается, что в квакерских частных школах в США образование поставлено на высоком уровне.

50

Возможны два варианта перевода: «Эйнштейн на пляже на Уолл-стрит» и «Эйнштейн на берегу на Уолл-стрит».

51

Роман Шюта известен русскоязычному читателю под названиями «На берегу» и «На последнем берегу».

52

Имеется в виду актер Сэмюэл М. Джонсон.

53

Knee play — старинный театральный термин; музыкальное интермеццо, соединяющее действия. Дословно «пьеса-колено» (англ.)

54

Westbeth Artists Housing — некоммерческий жилой комплекс в Нью-Йорке, призванный обеспечивать доступным жильем и мастерскими творческих людей и творческие организации.

55

В названиях Glass Pieces и Glassworks обыгрывается слово glass — стекло. Glass Pieces — «Пьесы Гласса», «Стеклянные пьесы», «Стеклянные вещи». Glassworks — «Произведения Гласса», «Стекольный завод».

56

«Чудовища милости» — камерная опера. Либретто основано на произведениях Джалаладдина Руми. Название Monsters of Grace — искаженное Робертом Уилсоном выражение из шекспировского «Гамлета»: «ministers of grace» («Angels and ministers of grace defend us!» — «Ангелы и податели милости, защитите нас!»; I, 4).

57

Лицо, осуществляющее коммерческую деятельность под наименованием (англ.).

58

Видимо, имеется в виду фраза из письма Толстого Ганди: «Помогай Бог нашим дорогим братьям и сотрудникам в Трансваале».

59

Точнее, закон не признавал браков, заключенных не по христианскому обряду.

60

Первая симфония Гласса основана на композициях из альбома Дэвида Боуи Low (1977).

61

Это были т. н. «театральные органы» или «киноорганы», способные имитировать звук фортепиано, а также создавать различные шумовые эффекты.

62

Гриот — у народов Западной Африки представитель отдельной социальной касты профессиональных певцов, музыкантов и сказочников, нередко странствующих.

63

Кора — западноафриканский музыкальный инструмент, сочетающий в себе элементы арфы и лютни. Мандинго — группа народов в Западной Африке.

64

Английское название The Screens.

65

Строки из стихотворения Гинзберга Memory Gardens («Сады памяти», 1969): «Well, while I’m here I’ll / do the work — / and what is the Work? / To ease the pain of the living. / Everything else, drunken / dumbshow».

66

Свершившийся факт (фр.).

67

Отсылка к популярной американской песне «Апрель в Париже» и одноименному фильму.

68

Опера Гласса «Орфей» идет на французском языке. В книге Гласс приводит цитаты из фильма в переводе на английский. Вот соответствующие цитаты из фильма «Орфей» в русском переводе (дубляж был выполнен на киностудии им. Горького в 80-е годы):

— Они уверены, что мне нечего сказать, — говорит Орфей критику, — и что поэту не нужна слава.

— Они вас недолюбливают, — отвечает критик.

— Точнее, ненавидят. Что за молодой пьяница поприветствовал меня в дверях? Похоже, он не чурается удовольствий.

— Это Жак Сежест, поэт. Ему восемнадцать, его все обожают. С ним принцесса, она опубликовала его первые стихи. Вот ее журнал.

— Все страницы чистые! — восклицает Орфей.

— Это называется «Нагота», — отвечает критик.

— Смешно!

— Разве крайность смешна? Орфей, ваш главный недостаток — в том, что вы пишете, соблюдая чувство меры.

— Читатели меня любят.

— Их немного.

69

Определенно нет! — Определенно да! (фр.)

70

В русском тексте фильма «Смерть поэта приносит себя в жертву ради его бессмертия».

71

В действительности в фильме это реплика Эртебиза. В русском переводе фильма Сежест спрашивает: «Как выглядит здесь арест?» Эртебиз отвечает: «Это не смешно».

72

Перевод С. Маршака.

73

Хонки-тонк в США — дешевый салун с дансингом. Музыка в стиле хонки-тонк: 1) блюз, исполняемый на пианино с характерным «разбитым» звуком, без фетра на молоточках и 2) музыка кантри, проигрываемая через мощный усилитель.

74

Поэма Гинзберга.

75

Индийский гармониум («индийская фисгармония») — разновидность фисгармонии, переносной инструмент с ручными мехами. Имеет широкое распространение у кришнаитов.

76

В переводе Р. Райт-Ковалевой: «— Как ваше имя? — спросил он. — Блок, коммерсант Блок, — сказал тот, оборачиваясь, чтобы представиться, но К. не дал ему остановиться. — Это ваша настоящая фамилия? — спросил он. — Конечно! — сказал Блок. — Почему вы сомневаетесь?»

Content

Филип Гласс
Слова без музыки. Воспоминания

Вступление

Часть первая

Балтимор

Чикаго

Джульярд

Париж

Рави Шанкар

Надя Буланже

Паломничество в страну Востока

Ришикеш — Катманду — Дарджилинг

Благословенный Доктор из долины Томо

Катхакали — «Сатьяграха»

Четыре пути

Часть вторая

Возвращение в Нью-Йорк

Первые концерты

Изобразительное искусство и музыка

Кейп-Бретон

Ист-Вилледж, Нью-Йорк

«Эйнштейн на пляже»

Часть третья

Оперы

Музыка и кино

Кэнди Джернигэн

Трилогия по фильмам Кокто

Финал

Благодарности

Произведения Филипа Гласса, упоминаемые в книге

Выходные данные

Примечания