Андрей Федин

Комсомолец

Часть 2

Глава 18

— Нет, Сашок, даже не надейся — я не отстану, — сказал Пашка Могильный. — В этот раз у тебя не получится отвертеться. Ольга тебя приглашала ещё неделю назад. Лично. Было дело?

— Было, — сказал я.

— Вот и прекращай придумывать отговорки. Ты зубришь конспекты больше, чем вся наша группа вместе взятая. По-немецки шпаришь уже лучше Славки. А он учил язык в школе!

Могильный выдернул из моих рук учебник.

— Прекращай заниматься ерундой! — сказал он. — Нас со Славкой жизни учишь, прямо как мой дед. А сам ведёшь себя, будто ребёнок. Славка шампанское купил! Уже спрятал его у девчонок в комнате.

— Я не люблю спиртное — ты же знаешь.

— Шампанское — это не водка.

— Мне без разницы.

— Не пей его, — сказал Паша. — Потягивай из бокала по капле, да и всё. Нам же лучше: больше достанется.

— Аверин порадуется, если не пойду, — сказал я. — Сможет нормально окучивать Светку. И не будет обиженно на меня зыркать, будто я нарочно ему мешаю.

Ухмыльнулся.

— Вот прибьёт меня Славка на дуэли — кто за вас практические работы по вышке будет решать? Или надеешься получить в наследство мои книги по математике?

— Окучивать… Слова-то какие используешь. Как иностранец.

Павел хмыкнул.

— Не тронет тебя Аверин, не трусь, — сказал он. — Он сторонник честной борьбы. А дуэль с тобой — это разве честно? Ты ведь даже в армии не служил. Да и не отъелся ты пока — хлипковат для поединка со Славкой.

— Чем больше шкаф, тем громче падает.

Вспомнил, как часто эту глупую фразу в прошлой жизни говорили мне — я был тогда не просто шкаф, а настоящий гостиный гарнитур.

— Шкаф.

Пашка покачал головой.

— Славка такой шкаф: упадёт на тебя и раздавит, — сказал он. — Он в школе боксом занимался, если ты забыл. Бокс, как ты помнишь — это не раздел математики.

Могильный постучал кулаком по книге.

— Это мы ещё посмотрим, кто и кого раздавит, — сказал я. — Буду на него давить морально — авторитетом. Или засыплю его умными математическими формулами. Высшая математика — это вам не бокс. От неё не гематомы на лице появляются — мозг вскипает! Знания — сила, чтоб ты знал.

Согнул руки, демонстрируя бицепсы (которые уже проглядывались после нескольких недель занятий на брусьях и турнике).

— Впечатлён, — произнёс Могильный.

Указал на мою правую руку — показал мне большой палец.

— Не нужно ни на что смотреть, Сашок, — продолжил он уже серьёзным тоном. — Слава тебя не тронет. Даже если ты его сильно разозлишь. Когда Светка узнает, что вы с Авериным пособачились — как думаешь, кого защищать будет? Уж точно не нашего героического и здоровенного старосту. Она ему такого не простит. Тогда Славке можно будет расстаться с надеждой ходить с Пимочкиной.

Пашка положил «Лекции по истории КПСС» на тумбочку, поправил стопку книг — придал ей видимую аккуратность. От него пахло одеколоном — час назад Могильный вернулся из парикмахерской. Его рыжие волосы были уложены — волосок к волоску. Туфли блестели. На сером костюме я не заметил ни морщинки. А Пашкин красный галстук выглядел броско, гордо и торжественно, как Знамя Победы над Рейхстагом.

— Окучивают картошку, — вспомнил Павел моё выражение. — А за девушками ухаживают.

— Вот вы со Славкой за ними и ухаживайте.

— Мы… уже.

— Меня в эти свои дела не вовлекайте. Я в институт поступил, чтобы учиться…

— Да, да, помню.

— Гулянки меня не привлекают.

— Нет, так не пойдёт, Сашок, — сказал Могильный. — Не в этот раз.

— Почему? — спросил я.

Смотрел на соседа по комнате снизу вверх: сидел, скрестив ноги, на кровати (в полюбившейся майке-алкоголичке) — Могильный нависал надо мной, точно туча над кроликом.

— Ты позабыл, что девчонок будет трое.

— Предлагаешь мне развлекать Надю Боброву, пока вы оку… ухаживаете за её подругами?

— Это был бы хороший вариант, — сказал Паша.

Вздохнул.

— Вот только Светка снова будет порхать над тобой, как та бабочка над цветком, — сказал он.

— Летать, как муха над говном, — поправил приятеля вернувшийся в комнату с полотенцем на плече гладко выбритый Слава Аверин.

— Вот и я так считаю: зачем мне туда идти? — сказал я.

— Да потому что она всё равно прибежит за тобой, — проворчал староста.

— Пимочкина?

— Ну а кто же ещё? — ответил мне Слава. — Сам ведь знаешь, что так и будет. Так чего ерепенишься? Собирайся, давай!.. цветок.

— Надо, Сашок, — заявил Павел. — Надо.

Я пожал плечами.

Сказал:

— Ну и что я ей подарю?

Похлопал себя по воображаемым карманам.

— Подарка-то у меня нет. И денег на него — тоже. Стипуху я ещё не получил.

Могильный махнул рукой.

— Все знают, что ты у нас не богач, — сказал Паша. — Так что успокойся: французских духов от тебя никто не ждёт. Ольга от тебя вообще ничего не ждёт — можешь мне поверить. Но и смотреть на то, как её подруга будет весь вечер бегать в третий корпус, носить тебе куски торта, она тоже не хочет. Намекнула мне на это вчера.

— Как будто ему тут жрать нечего, — проворчал Аверин.

Он неторопливо застёгивал пуговицы на новенькой отутюженной рубашке. Его туфли по яркости блеска не уступали обуви Могильного — стояли на газете у входа. А галстук Слава для сегодняшнего мероприятия выбрал тёмно-зелёного цвета. Не позабыл он и про золотистые запонки (раньше я их у него не видел). В парикмахерскую он с Пашкой не ходил, но долго причёсывался, стоя около зеркала.

— Лучшее, что ты можешь подарить Оле — это спеть песню, — заявил Могильный. — Нет, не хмурься. Ты же подбирал музыку под стихи Высоцкого?

— Халтура получилась, — сказал я.

— Мы слышали твою игру, — сказал Пашка. — Вполне нормально у тебя выходит. Ты и сам это знаешь. Вот и выступишь перед девчонками.

Я скривил недовольную мину.

Заметил, что и Слава недовольно поморщил нос.

— Это и будет твой подарок, — сказал Павел.

Смущённо пожал плечами.

— Нет, правда, Сашок — собирайся, а то некрасиво получится. Девчонки могут обидеться.

— Ладно.

Пашка похлопал меня по плечу (немного раздражала эта его привычка).

— Не переживай ты так, Сашок, — сказал Могильный. — Нет, никто не заставит тебя петь весь вечер. Мы же не фашисты — пытать тебя не будем. Знаем, как ты не любишь выступать на публике.

— Я ещё в прошлое воскресенье девчонкам в комнату притащил вертушку, — сообщил Аверин. — Света обещала принести пластинки — она в музыке волокёт. Так что нам и кроме твоего пения будет что слушать.

* * *

Я посмотрел на себя в зеркало. Рубашка с потёртыми манжетами, доставшаяся по наследству от Комсомольца, была мне великовата. А вот новые брюки сидели на мне если и не идеально, то точно — неплохо. Моё умение из прошлой жизни наводить на штанинах «стрелки» никуда не делось: даже тем допотопным утюгом, что нашёл в общаге (в девяностых годах гладильные доски и утюги нам не предоставляли), я орудовал виртуозно — «стрелками» моих брюк можно было нарезать фрукты.

Брюки и туфли я купил на средства Рихарда Жидкова — потратил на обновки почти все найденные в доме Зареченского каннибала деньги (пришлось ещё раскошелиться на услуги швеи — укоротил штанины). Явился с зажатыми в руке десятирублёвыми купюрами в магазин «Одежда» и порадовался тому, что почти месяц ходил в обносках Комсомольца. Ведь иначе бы мне сложно было надеть на себя шедевры, произведённые современной лёгкой промышленностью.

Я осмотрел в магазине весь предложенный на меня ассортимент брюк. Пришёл к выводу, что ношение штанов Александра Усика пошло мне явно на пользу: усомнился, что в ином случае сумел бы подобрать себе в магазине одежду. Но увидел в зеркале примерочной своё отражение — согласился с мыслью, что новыми брюками испортить его не смогу. Отсчитал на кассе магазина девять рублей (разменял купюру). А чуть позже расстался и двумя другими купюрами Жидкова — отдал восемнадцать рублей за туфли.

В прошлой жизни рубашка, брюки, пиджак и галстук были моей повседневной одеждой. Не часто я позволял себе появляться перед подчинёнными или начальством в джинсах или спортивном костюме (только при загородных поездках — «на природу»). Одежду шил на заказ — у модных и известных модельеров: так было нужно при моём положении. Подмечал каждый неровный шов, каждый дефект ткани. Привык к хорошим вещам… до того, как влез в мешковатые штаны Александра Усика.

Вот уж точно: всё познаётся в сравнении! Я разглядывал своё отражение — сравнивал с тем, что видел ещё пару недель назад. На топ менеджера я пока не походил. Но уже и не выглядел оборванцем. Одежда могла хорошо преобразить любую внешность. Вот и меня отглаженные рубашка и брюки в комплекте с новыми на вид, но уже разношенными туфлями (современные туфли нужно разнашивать — это стало для меня неприятным открытием), превратили во вполне обычного советского студента.

— Хватит любоваться на себя, Сашок, — сказал Пашка Могильный. — Мы уже на три минуты опаздываем.

* * *

Первый корпус общежития мало чем отличался от третьего. За исключение того, что по этажам здесь разгуливали не взъерошенные студенты, а не менее взъерошенные студентки. При виде нашей троицы девчонки замирали — взирали на нас с недоумением, как на привидений, вынырнувших из старого шкафа. Секунду спустя в их глазах появлялось любопытство и интерес. А ещё через короткий промежуток времени девицы вспоминали о своих причёсках и не накрашенных физиономиях — в панике прятались по комнатам, как те тараканы по углам, когда на кухне ночью загорался свет.

Нашу процессию возглавлял Пашка Могильный. Он шагал по коридорам уверенно, будто давно не считал себя в этих стенах лишним. Рукой он то и дело прикасался к карману пиджака, где лежал подарок — футляр с авторучкой (с золотым пером!). Славка Аверин лишь слегка отставал от приятеля. Свой подарок он уже вручил имениннице. Мне его не показывал, но о том упоминал Могильный — те самые уже пронесённые мимо строгой вахтёрши бутылки с «Советским шампанским». Славка нёс гитару, посматривал на девчонок. Рассматривал студенток и я — лениво плёлся позади приятелей.

Я не лукавил, когда говорил Пашке, что не хотел идти отмечать День рождения Фролович. Отношения с Ольгой у меня сложились не слишком дружественные. Причиной тому стала странная увлечённость моей персоной Светы Пимочкиной — она нервировала не только Аверина, но и Светину подругу (в этом мне признался Могильный). Фролович постоянно отпускала шпильки в мой адрес — я ей снисходительно прощал эти выходки (чем бы дитя ни тешилось…), что тоже раздражало Ольгу. Поэтому я имел чудесный повод остаться сегодня дома, полистать взятые в институтской библиотеке книги.

Студенческие посиделки не вызывали у меня никакого интереса. Я чувствовал отделявшую меня от первокурсников пропасть — почти сорок насыщенных событиями лет. Не находил желания флиртовать с семнадцатилетними девчонками (подобное действо имело запашок педофилии). Уже устал выслушивать рассуждения парней о мире и жизни, не хотел макать наивных советских студентов лицом в грязь реальности. Не видел необходимости делиться с сокурсниками своим жизненным опытом: воспитанные на примере Павки Корчагина советские комсомольцы его должным образом не оценят.

А ещё: я не желал пить спиртные напитки. В особенности те, что продавались в Зареченске. Водку я всегда считал лишь быстрым способом уйти от реальности — не тем напитком, который можно с удовольствием смаковать. Местное пиво признал негодным к употреблению — и «Жигулёвское», и тот, разбавленный водой напиток, который продавали в зареченский пивнушках (ходил туда неделю назад в компании соседей по комнате). Шампанское пока не пробовал, но я не уважал газировки и в прошлой жизни. О хорошем коньяке и вине Славка и Паша мне много рассказывали. Вот только меня этими легендарными «марками» пока не угощали.

* * *

В комнате девчонок я увидел на стене, поверх салатового цвета обоев, не портреты советских вождей, а цветные журнальные развороты с изображением по большей части неизвестных мне личностей (узнал только молодого Алена Делона и Юрия Гагарина). Пашка со Славой подобными картинками не увлекались — потому я не знал в лицо кумиров нынешней молодёжи. В остальном же девичье жилище походило на наше мужское логово: те же три кровати, столы и тумбочки. И одинокая лампочка у потолка в похожем на горшок плафоне.

Столы к нашему приходу сдвинули и сервировали разномастными тарелками и приборами (похожими на те, что я видел в институтской столовой). На тумбочке у окна приметил проигрыватель; крутилась пластинка — звучал чуть дребезжащий мужской голос: напевал простенькую, но бодрую песенку. Мою прошлую юность отделяли от нынешнего года два десятилетия. Потому я посчитал, что мне простительно не вспомнить имя и фамилию исполнителя песни. Если, конечно, в прошлой жизни я их слышал.

Главной задачей на сегодняшний вечер я посчитал борьбу со своими привычками. Дал себе зарок, что «постою в стороне» — не стану верховодить в компании молодёжи, попридержу лидерские замашки «на будущее». Выработанное за годы прошлой жизни умение руководить коллективом уже не раз за прошедший месяц давало о себе знать и мне, и окружавшим меня людям. Пашка и Слава за месяц жизни по соседству со мной привыкли мыть перед едой руки (хотя поначалу этому противились), вспомнили, что такое «правильный распорядок дня».

Воспринимал соседей по комнате если не как детей, то точно — как молодых работников. Которых следовало умело направлять, напоминать им о «целях и задачах компании». Поначалу отслужившие в армии парни пытались взять надо мной шефство. Но постепенно позабыли о своих первоначальных намерениях. Потому что это мне в итоге пришлось в быту присматривать за этими недорослями. Пусть я и старался не навязывать парням своё мнение. Те даже стали меня в шутку называть «папаша Усик».

Однако во всём, что касалось отношений с женщинами, Пашка и Слава с моим авторитетом не считались. Да я и не мог им дать нормальных советов. Уж очень сильно отличалось то, что считалось нормальным сейчас, от тех взаимоотношений с женщинами, к которым я привык в девяностых. Изречение «ночь, проведённая вместе, ещё не повод для знакомства» тогда мы не считали шуткой — нормой. А вот в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году большинству студентов Зареченского горного института эта фраза показалась бы кощунственной.

— Входите, мальчики, присаживайтесь. Ой! Какие вы красивые!

— С днём рождения!

Меня, Пашку и Славу девицы ещё у порога испачкали тремя разновидностями помады — поцеловали в щёки (причём, лобызания следовали с разной высоты — для едва ощутимого поцелуя Нади Бобровой мне даже пришлось приподнять щёку). Тут же заперли дверь в комнату (на ключ): то ли испугались, что мы сбежим, то ли опасались наплыва конкуренток. Нарядная и чуть взмыленная от суеты именинница поблагодарила нас за визит и за подарки (особенно Пашку — его она расцеловывала дольше и тщательней, чем меня или Славу).

— Девки, доставайте из-под одеяла картошку, накладывайте салаты, — скомандовала Ольга Фролович. — Мальчишки, режьте колбасу. Паша, открывай шампанское.

* * *

В девяностых годах я побывал на бессчётном количестве студенческих вечеринок в общежитии Зареченского горного института. Главной их отличительной чертой всегда было обилие водки, громкая музыка, шумные компании и стандартный набор салатов: рядом с тазиком оливье очень часто соседствовал таз с винегретом. В шестьдесят девятом году отсутствие на столе салата оливье смутило меня даже больше, чем мизерное количество спиртного (помимо «Советского шампанского» в комнате девчонок нашлась только подозрительная, на мой взгляд, бутылка портвейна).

В разговорах молодёжи я старался не участвовать, позволил верховодить за столом Пашке Могильному. Тот неплохо руководил вечеринкой. Уделял внимание всем девчонкам (в отличие от Славки Аверина, не спускавшего глаз с Пимочкиной). Не позволял хозяйкам комнаты скучать, подливал им в стаканы спиртное — сам на выпивку не налегал. Молодёжь обсуждала учёбу, перемывали кости преподавателям и сокурсникам (больше всего досталось Королеве), затронули темы космоса и Нового года. А вот политику обошли стороной, как и ситуацию в мире, и строительство коммунизма.

Нынешняя вечеринка отличалась от тех, из девяностых, отсутствием в разговорах сидевших за столами студентов обсценной лексики и упоминаний о сексе. Не услышал я и споров об извечной проблеме: кто «побежит за добавкой» (хотя две бутылки «Советского шампанского», даже при поддержке портвейна, казались мне очень уж скромной дозой спиртного для шестерых студентов). Могильный разлил по стаканам остатки шампанского (меня обошёл стороной: я всё ещё грел в руке первую порцию игристого вина, не уменьшившуюся и наполовину), откупорил портвейн — плеснул понемногу себе и Славке.

— Паша, давай сюда пустые бутылки из-под шампанского, — потребовала Света Пимочкина. — Не выбрасывай. Я завтра отвезу их домой. Мы в них томатный сок храним.

— Как это? — поинтересовался Аверин.

— Да очень просто, — ответила комсорг. — Заливаешь в бутылку ещё горячий сок, надеваешь на неё соску. Сок остывает — соска втягивается внутрь. Так его можно в погребе хоть год хранить. А твои родители разве так не делают?

Могильный выждал, пока Пимочкина спрячет пустую тару.

— За именинницу! — провозгласил он.

Мы поочерёдно звякнули своими стаканами о стакан Ольги Фролович, раскрасневшейся от вина и всеобщего внимания.

— За именинницу пьём до дна! — заявил Паша.

Грозным взглядом пробежался по лицам «собутыльников». Его послушались все, кроме меня — я лишь коснулся давно не пузырившегося напитка губами: чувствовал, что от трёх предыдущих глотков шумело в голове. Уже определил, что мой «предел» на сегодняшний день — сто граммов водки, или кружка пива, или же стакан шампанского. О пяти литрах пива «для разминки» в этом теле придётся забыть — во всяком случае, в ближайший год, пока не «наращу» массу.

— Ну а сейчас, — вновь взял на себя роль ведущего Могильный. — Именинницу поздравит наш талантливый музыкант Александр Усик. Он исполнит в честь неё песню… хорошую песню. Поприветствуйте маэстро Александра аплодисментами, товарищи!

Под звуки оваций я повернул голову в поисках «испанки» — Славка Аверин тут же сунул мне в руки гитару.

— Дорогая наша и уважаемая Оля!.. — заговорил я, увеличивая-ослабляя натяжение струн.

Шампанское всё же сумело добраться своими щупальцами до моего мозга (в очередной раз удивился, какой маленькой дозы спиртного хватало моему нынешнему телу, чтобы охмелеть). Я трогал струны — настраивал музыкальный инструмент (Аверин умудрялся одним своим прикосновением испортить настройку). Громким торжественным голосом произносил поздравление. Делал это больше для того, чтобы потянуть нужное для настройки «испанки» время, нежели чтобы впечатлить слушателей.

Но уже скоро отметил: опыт не пропьёшь. Не силился даже припомнить, сколько раз я толкал подобные речи на юбилеях у своих начальников и прочих «важных» людей. Нечто похожее на те пафосные, но проникновенные речи, я выдавал и сейчас. С поправкой на эпоху и обстоятельства. К былому опыту предвыборных речей за месяц добавилась соответствовавшая нынешней политической обстановке в стране словесная шелуха — сказались долгие часы, проведённые с «Лекциями по истории КПСС» в руках.

В обращенное к сокурснице поздравление я умудрился вплести не только дифирамбы её уму и красоте (хотя уделил им едва ли не половину выступления). Туда же по наитию добавил восхваление коммунистической партии и правительства. Упомянул успехи Советского Союза в освоении космоса. Отметил «весомый вклад» именинницы в выполнение плана по развитию народного хозяйства СССР на восьмую пятилетку. Отметил её как идейную комсомолку и «настоящего» советского человека.

Привёл в порядок струны — взглянул на обалдевшие лица слушателей. Самодовольно отметил, что не утратил способностей говорить красиво, много и на «правильные» темы. И что по-прежнему способен «пудрить головы» обывателям, особенно не напрягаясь. Мелькнула мысль, заняться в этой жизни политикой, стать комсомольским вожаком или же сделать карьеру партийного работника. «Об этом я подумаю завтра», — мысленно сказал сам себе. Заглянул в искрящиеся от восторга глаза комсорга Пимочкиной.

— … Именно молодежи предстоит настоящая задача создания коммунистического общества, — завершил я свой поздравительный монолог цитатой Ленина. — Ну а теперь, мальчики и девочки… обещанный подарок. Эту песню, Оля, я исполню только для тебя. Она немного похожа на сказку. Я не случайно выбрал именно её. А потому что желаю тебе прожить долгую и сказочно прекрасную жизнь в окружении большой, любящей тебя семьи и многочисленных верных друзей.

Заметил чуть затуманенный взгляд, брошенный Фролович в сторону Паши Могильного (увидел, как тот горделиво распрямил спину, всем своим видом являя иллюстрацию к моим словам о «любящем и верном друге»). Улыбнулся, вспомнив, как когда-то и я любил распушить перед женщинами перья; погладил подушечками пальцев струны. Проиграл вступление — дал время первокурсникам чуть отойти от моей длинной поздравительной речи и сосредоточиться на музыке.

— Я принёс тебе в подарок не тюльпаны, не жасмин…

Руки безошибочно вспоминали нужные аккорды — пальцы не заплетались. А голос Александра Усика легко выдавал правильные ноты. Акустика в комнате меня разочаровала. Сразу же понизил тон. В прошлой жизни я пел неплохо — вполне пригодно для дружеских вечеринок. Но теперь мне казалось (а судя по лицу Светы Пимочкиной — не только мне), что моё нынешнее исполнение сгодилось бы и для большой сцены. Я очень жалел сейчас о том, что не мог послушать себя со стороны.

Песню «Жар-птица» (группы «Браво») на стихи Вадима Степанцова я уже исполнял на дне рождения. И тогда — тоже для девушки (помнил тот вечер отчётливо, будто он случился только вчера). Пел «Жар-птицу» для своей будущей жены. Хорошо выступил: добился в тот раз нужного эффекта. О чём в последствии нисколько не жалел. Даже несмотря на печальное завершение моей семейной жизни. Ведь итогом тех отношений стало не расставание с женой, а мои сыновья — моя гордость.

— … Если ты не веришь в чудо…

Оля Фролович едва ли не впервые с момента нашего знакомства смотрела на меня если и не дружелюбно, то уж точно без антипатии. В мою пользу сыграло не только хорошее пение и правильный выбор песни, но и вскружившее девице голову спиртное. Ольга не ухмылялась, как поступала всякий раз при общении со мной — улыбалась: мечтательно, задумчиво. Я заметил, как пальцы Пашки Могильного будто невзначай прикоснулись к Олиной руке, что застыла на столе (Фролович руку не отдёрнула).

Надя Боброва тоже слушала моё пение. Застыла, распрямив спину и расправив мускулистые плечи. Чуть приоткрыла рот — её напомаженные губы поблёскивали на свету. Вот только Надя посматривала не в мою сторону, а на Аверина. Будто это Славка старательно тянул ноты, рассказывал о том, что принёс именно для неё чудесный подарок — перо жар-птицы. И будто не слушала моё пение, а смотрела в своём воображении чудный фильм с участием летящего на сказочной птице Вячеслава Аверина — улыбалась, покусывала от волнения губы.

— … В день ненастный, в час, когда…

А вот Света Пимочкина смотрела только на моё лицо. Рассматривала мои глаза и нос, губы и подбородок. Словно пыталась запечатлеть их в памяти. И от её пристального взгляда в моей груди тревожно сжималось сердце. В другой раз бы порадовался подобной реакции на моё выступление. Ведь даже тогда, в прошлом, моя будущая жена не смотрела на меня с таким восторгом и обожанием — как на идола. Но сейчас я в подобных восторгах не нуждался. Потому что сегодня не охотился на женские сердца.

К щекам и ушам комсорга прилила кровь. Света едва дышала, словно боялась спугнуть… чудо. А я допевал заключительный куплет и мысленно ругал и себя, и Пашку Могильного. Потому что сообразил: музыкальный подарок — не лучший вариант поздравления. Прежде всего — для меня. «Дурить» комсоргу первого курса голову не входило в мои намерения. Да и на планах Славки Аверина моё пение скажется не лучшим образом (как на отношении Славы к моей персоне).

«Вот такие пирожки с капустой», — промелькнула в голове любимая фраза.

— … И жар-птица прилетит со мной.

Проиграл завершение мелодии (не стал затягивать), накрыл струны ладонью. Старался не смотреть в глаза слушателей. Хотя краем глаза замечал лица студентов. Не сдержал довольную улыбку (всё же и мне не чуждо тщеславие). Поставил гитару на пол, рядом со столом. Сделал глоток из стакана — смочил пересохшее горло. Проделывал все эти манипуляции едва ли не в полной тишине: звуки проникали в комнату лишь с улицы и из коридора общежития — сквозь закрытую дверь.

— Ух, — выдохнул Пашка. — Хорошее поздравление, Сашок. Молодчина! После такого нужно срочно выпить. Как вы считаете, девчонки?

Ольга протянула ему пустой стакан.

— Давай, — сказала она.

Могильный плеснул портвейн в стаканы (мой не пустеющий вновь обошёл стороной).

— За именинницу! — провозгласил он. — До дна.

Спорить с ним никто не стал.

Пашка вылил в стаканы остатки портвейна.

— Не убирай! — сказала Фролович — указала на опустевшую тару.

— Тоже для сока? — спросил Могильный.

Ольга покачала головой. Исподлобья смотрела на Пашку. Улыбалась.

Мне её устремлённый на Пашу Могильного взгляд показался… взглядом кровожадного хищника.

— Будем играть в бутылочку, — заявила Фролович. — Все! И даже не спорьте со мной.

* * *

— Правила игры простые, — говорила именинница. — Да вы все их прекрасно знаете. Разве не так? Но для забывчивых… или для чуточку охмелевших, как я, всё же напомню.

Ольга накрыла ладонью лежавшую на боку бутылку из-под портвейна. Середину стола Фролович на пару с Могильным очистили от продуктов и посуды — освободили площадку для игры. Проделали это под аккомпанемент из возмущённого, но негромкого ропота Светы Пимочкиной (мне показалось, что комсорг разбубнилась больше из принципа, нежели от искреннего негодования). Очистили на столах едва ли не половину пространства. Посматривали при этом друг другу в глаза, точно заговорщики (после подобных взглядов на вечеринках в девяностых годах парочки обычно спешно искали укромное место, где смогут уединиться).

— Целуются только парни с девчонками, — заявила Фролович.

Улыбнулась, увидев показную радость на Пашкином лице.

— Замечательное правило, — сказал Могильный.

— Ну а в остальном — всё, как обычно… — сказала Ольга.

Заметила усмешку Светы Пимочкиной. Нахмурилась. Толкнула подругу локтем — несильно.

— Я имела ввиду: как положено по правилам! — сказала именинница.

Бросила взгляд на Пашку.

Могильный словно и не заметил её смущения — ободряюще улыбнулся.

— Крутим бутылку, — продолжила Фролович. — Вот так.

Она придала вращательное движение пустой таре из-под портвейна.

— Это пробный раз, — сказала она. — Он не считается.

Бутылка плясала на столе — выбросила на скатерть несколько капель.

Я, подобно другим первокурсников, заворожённо наблюдал за её вращением.

— Когда она остановится, — говорила Ольга, — укажет нам на девчонку. Любым концом: парни и девушки у нас сидят по разные стороны — на двух девочек одновременно не покажет.

Бутылка замедлилась. И, наконец, замерла.

Её горлышко смотрело мне в грудь — дно указывало на побледневшую вдруг Надю Боброву.

— Это несчетово, — повторила именинница. — А просто, чтобы всем было понятно.

— Нет, мы поняли, — сказал Паша.

— Видите? — спросила Оля. — Она показала на Надю. А значит, Надя первая бы у нас участвовала в игре. Крутим второй раз — выбираем парня.

Снова стрельнула взглядом в Могильного.

— Всё очень просто, — сказал Пашка.

Боброва и Аверин синхронно кивнули (Славка будто и не замечал Надиных взглядов). Я пожал плечами: в подобных детских забавах раньше не участвовал (представил, как бы к ним отнеслись в «моё» время — ухмыльнулся). Пимочкина поджала губы — выказывала недовольство происходящим (молчаливое). Она сложила на груди руки, будто открещивалась от задуманного её подругой безобразия. Хмурила брови. Смотрела на пустую бутылку, словно Троцкий на буржуазию.

— Сами решайте, как станете целоваться, — сказала Фролович. — Можете просто чмокнуть друг друга в губы. А можете… непросто. Помните, что это всего лишь игра. А поцелуй — её часть. Жениться или выходить замуж вас после него не заставят.

Она улыбнулась, взглянула при этом в глаза Паше Могильному, будто слова о поцелуях адресовала именно ему. Тот с серьёзным видом угукнул, решительно сжал кулаки. Мне почудилось, что Павел настраивался на предстоящую игру едва ли не как на свадебную церемонию; он даже побледнел от волнения. Я заметил проступившие на Пашкином лбу капли пота. Подумал, не потому ли Могильный так и не сбросил пиджак: боялся перед девчонками засветить влажные пятна на рубашке?

— Только целовать без всяких этих… гадостей! — сказала комсорг.

Пимочкина строго посмотрела мне в глаза, будто именно меня заподозрила в намерении поцеловать её по-французски. Откинулась на спинку стула, прицелилась в меня обёрнутой в нейлон коленкой. Я невольно представил подобный поцелуй — со Светой. Не удержался — передёрнул плечами, покачал головой. Потому что вдруг ощутил себя в шкуре совратителя малолетних: мерзкого, презренного существа. Заметил, как насупился Аверин. Светкин взгляд в мою сторону старосте тоже не понравился.

— Кто будет вращать? — спросил Слава.

Спрашивал он у меня и у Могильного.

Но получил ответ от именинницы.

— Конечно, я, — сказала Ольга Фролович. — Вам, мальчишкам, такие важные дела доверять нельзя.

Ольга вновь завладела пустой бутылкой, придвинула её к себе, обезопасив от чужих посягательств.

Невольно обратил внимание на её ногти — короткостриженые, неумело окрашенные красным лаком в тон помаде. Не увидел на них никаких рисунков, бисера или блёсток (Зареченск пока не обзавёлся бесчисленными «студиями ногтевого сервиса»). «Так выглядят руки простой советской труженицы», — промелькнула в голове мысль. Обладательницу подобных ногтей я скорее представлял с шахтёрской каской на голове или стоящей около станка на заводе, нежели за рулём новенького люксового автомобиля.

Именинница взглянула на подруг, кончиком языка притронулась к помаде на губах.

— Готовы? — спросила она.

Склонилась над столом — позволила гостям-мужчинам заглянуть в её декольте. Не удержался и я — бросил взгляд на женские прелести. Одобрительно хмыкнул. Посмотрел в декольте снова. И был вынужден признать, что комсомолка Ольга явила нам недурственное зрелище. Причём, наверняка, нарочно: уж очень шаловливо блеснули её глаза. Отметил, что Могильный и Аверин смущённо заёрзали на стульях, а Света Пимочкина недовольно засопела.

— Кручу! — сказала именинница.

Глава 19

Ольга азартно прищурила глаза. Придала пустой таре ускорение. Направленная не слишком умелой женской рукой бутылка подпрыгнула над столешницей, приземлилась с глухим стуком на скатерть и неуверенно завертелась. Шесть пристальных взглядов скрестились на её стеклянной поверхности. Студенты следили за вращением молча, с серьёзными выражениями на лицах. «Словно на экзамене», — подумал я. И тут же сообразил, что для того же Паши Могильного эта игра действительно может стать «тестом на пригодность».

Сразу несколько рук смяли скатерть, с силой сжали края столешницы. Разволновался и я — поддался общему настроению. Хотя причины для волнения и не видел (сколько их было в моей прошлой жизни этих поцелуев!). Отметил, как участился ритм сердца (не иначе как гормоны пошаливали). Дожидался остановки стеклянной тары, будто судьбоносного события. Напряжение в комнате нарастало с каждым проделанным бутылкой оборотом. Стеклянное горлышко вычерчивало в воздухе окружности — всё туже сжимая пружину нашего терпения.

Бутылка уже не вертелась, а устало вздрагивала. Но продолжала дорисовывать воображаемый круг. Я подавил желание надавить на стеклянную тару рукой — прижать её к скатерти, чтобы прервать ожидание. Заметил азартный блеск в широко открытых глазах студенток. Услышал справа и слева от себя шумное дыхание своих соседей по комнате. Бутылка замерла… но мы продолжали выжидающе на неё пялиться. Горлышко не дотянуло до Пашки — целилось мне в локоть. А вот дно смотрело на именинницу.

Фролович вдруг взвизгнула, захлопала в ладоши — заставила нас вздрогнуть и сбросить оцепенение.

— Я первая! — воскликнула Ольга.

Посмотрела на Могильного. С вызовом.

Мне почудилось, что подруги взглянули на неё с завистью. И в тоже время, обе с облегчением выдохнули. Улыбнулись… разочаровано.

— Ну? — сказала Фролович. — Кому повезёт целовать именинницу?

Пашка попытался ей ответить, но выдавил из горла лишь хрип. Закашлял, постучал себя кулаком по груди. Чем развеселил именинницу (та едва сдерживала смех). Потянулся за стаканом — залпом, словно водку, опрокинул себе в глотку почти двести грамм компота из сухофруктов. Мне подумалось, что из покрасневших ушей Могильного вот-вот повалит пар.

— Готовы? — сказала Ольга.

Водрузила руку на бутылку.

Пашка молча кивнул. Мы с Авериным проигнорировали её вопрос. Надя Боброва пожала плечами.

— Крути уже, — велела Пимочкина.

Она вновь откинулась на спинку стула и сложила на груди руки. Посмотрела на Пашу Могильного — с усмешкой на губах. А потом её взгляд, как намагниченный, вновь скользнул в мою сторону. Задержался на моём лице, не добрался до хмурого Аверина. Света уже не улыбалась — напротив: казалась сверхсерьёзной. Будто присутствовала не на студенческой вечеринке, а на экстренном заседании совета комсомольского актива. Отвлечься от разглядывания моих глаз комсорга заставила вновь заплясавшая по столу бутылка.

Подруги именинницы наблюдали за вертящимся указателем без волнения, но с любопытством. Мы со Славкой Авериным — следили за бутылкой с плохо скрываемым безразличием: целоваться с Фролович на глазах у Могильного никто из нас не стремился. Азарт и волнение присутствовали только на лицах Оли и Павла. Эта пока ещё неофициальная парочка смотрела на тару из-под портвейна, будто на перст судьбы. Сжимали кулаки, нервно облизывали губы, бросали друг на друга мимолётные взгляды.

Вращение в этот раз продолжалось недолго. Бутылка совершила около десятка оборотов. Замедлила движение. И, наконец, остановилась. Точно в том же положении, что и в прошлый раз: горлышко уставилось на мой локоть. Никто из сидевших за столом не двигался. Студенты пристально смотрели на бутылку, силясь взглядами придать ей ещё хоть чуточку ускорения. Я протянул руку и легонько щёлкнул ногтем по стеклянному горлышку. То вздрогнуло… и отвернулось от меня. Уверенно показало на Пашку Могильного.

— Повезло Пашке, — сказал я.

Спорить со мной не стали. Никто не обвинил меня в жульничестве. На Ольгу Фролович и на пунцового от смущения Павла посыпался град поздравлений. Я тоже влил свой голос в общий хор. Похлопал Могильного по плечу (нарочно скопировал его любимый жест). Громко (чтобы услышали все) заверил Павла, что целоваться не больно. Выразил уверенность в том, что он обязательно справится с возложенной на него задачей — как не боящийся трудностей советский человек и настоящий комсомолец.

Фролович первая вспорхнула со стула, отошла ближе к входной двери — туда, где было больше свободного пространства. Одёрнула подол платья, скромно поправила декольте. Наблюдала за неуклюже выбиравшимся из-за стола Пашкой с показным смущением (сцепила на уровне живота пальцы в замок, шаркала по полу туфелькой). Её глаза и губы блестели. Тусклый искусственный свет придал её светлым волосам золотистый оттенок. На лице девушки застыла улыбка.

Мы с Авериным не уставали подбадривать приятеля. Словно тот выходил на боксёрский ринг для участия в титульном поединке. Сыпали бесполезными советами. Призывали быть мужественным и «не посрамить честь шестьсот восьмой комнаты». Ольгины подруги тоже адресовали свои реплики лишь Могильному, предоставляя тому возможность «отдуваться» за двоих. Они советовали Пашке «не увлекаться», но в то же время обещали ему всяческие кары «если нашей подруге не понравится».

Комсомолец и комсомолка (оба не забыли нацепить на наряды значки) замерли в шаге друг от друга. Волосы Могильного походили на бронзовый ореол. Причёска Фролович напоминала фейерверк из золотистых искр. Пашкиного лица я не видел. На лице Ольги разглядел любопытство, лёгкий испуг и предвкушение… запретного. Молодые люди обменивались взглядами. Не обращали внимания на голоса приятелей. А будто бы прислушивались к биению собственных сердец.

— Давайте уже, — сказала Света Пимочкина.

Пашка чуть дёрнулся, шагнул вперёд. Ольга приподняла лицо, прикрыла глаза. Её грудь часто вздымалась, будто девица участвовала в забеге и мгновение назад совершила финишный рывок.

— Целуйтесь, — скомандовала комсорг.

Фролович положила руки на Пашины плечи. То ли собиралась того привлечь к себе, то ли хотела оттолкнуть. Могильный не стал дожидаться её решения, склонил голову… и своим затылком закрыл нам обзор.

— Эй! — воскликнул Аверин. — Нам ничего не видно!

Ни Ольга, ни Пашка на его крик не обратили внимания: были заняты. Я не услышал чавканья, каким озвучивали подобные действа в художественных фильмах (хотя представил, какую реакцию оно бы вызвало у подруг именинницы). Мог лишь вообразить, насколько решительно Павел подошёл к ответственному делу. Заметил, как руки Фролович подобно лапам птицы стиснули плечи партнёра. Увидел, что Могильный только и осмелился — прикоснуться руками к Ольгиной талии (к талии — не к ягодицам!).

Услышал тихий вздох Нади Бобровой. Та пристально взирала на целующуюся парочку, будто смотрела на большом экране увлекательную мелодраму — сочувствовала и сопереживала актёрам, воображала себя на их месте (не сложно было догадаться, кого именно она видела на месте Могильного). Она прижимала к груди (на вид — третьего размера) ладони… выказывала реакцию противоположную той, что я разглядел на лице плотно сжимавшей губы Светы Пимочкиной.

— Вы что там, приклеились? — спросила комсорг. — Прекращайте уже.

Её голос вернул слившуюся в поцелуе парочку на землю. Ольга оттолкнула Молильного — тот попятился. Выглядели они ошалевшими и испуганными, будто только что случайно выпили залпом по стакану этилового спирта. Ольга смотрела на Пашино лицо — никого другого пока не замечала. Я мог лишь догадываться, насколько смелым был Пашкин поцелуй. Но видел, что тот привёл именинницу в восторг: об этом буквально кричал направленный на Могильного затуманенный взгляд Ольги Фролович.

— Что-то вы слишком увлеклись… игрой, товарищи студенты, — тоном строгого преподавателя произнесла Пимочкина.

Ольга отвлеклась от лица Могильного — бросила чуть испуганный взгляд на подругу.

— Всё по правилам, — сказала она.

Мне послышался в её голосе вызов.

— По правилам, не по правилам, — пробурчала комсорг. — Может, на этом игру и закончим?

— Нет, — сказала сидевшая по правую руку от неё Надя Боброва. — Будем играть.

Раскраснелась, когда на её лице сошлись три мужских и два женских взгляда. Пожала плечами. Старалась не смотреть на Пимочкину.

— А что такого? — сказала она. — Мы же не закончили. Ведь правда?

— Конечно, — сказала Фролович.

Подтолкнула вытиравшего с губ помаду Пашку к столу. Потрогала причёску, словно заподозрила: та могла пострадать при поцелуе. Одёрнула так и норовивший взлететь к пояснице подол, стыдливо прикрыла ладонью глубокий горловой вырез на платье (мой взгляд нет-нет, да и заглядывал в него). Поспешила занять своё место радом со Светой Пимочкиной. Посмотрела на подруг невинно, будто не целовалась только что с мужчиной, а ходила поправлять макияж. Придвинула к себе бутылку.

— Тот, кто уже целовался, в игре больше не участвует, — сказала она.

Спорить с ней не стали.

— Продолжим, — объявила Ольга.

Вновь привела в движение бутылку.

* * *

Второй парой для поцелуя стали Аверин и… Боброва. Славка растерянно поморгал, когда горлышко бутылки, уже выбравшее минуту назад для участия в поцелуе Надю Боброву, указало ему в солнечное сплетение. Повода для сомнений стеклянная тара не предоставила — чётко показала, кого именно избрала в партнёры пытавшейся скрыть ликование Наде. Пимочкина и Фролович заулыбались, явно порадовавшись за подругу. Ещё не оклемавшийся от своего «мужественного» поступка Могильный выдавил скупую улыбку. Я сделал вид, что не заметил Светиного взгляда — пожелал Бобровой «удачи» (решил не бередить шутками рану Аверина).

Славка проявил себя, как настоящий герой. Не обидел комсомолку отказом. И не нарушил правила игры. Будто невзначай толкнул меня в плечо, выбираясь из-за стола (от комсорга не укрылся его поступок — Света нахмурилась, хлестнула по Славкиному лицу гневным взглядом). Едва ли не строевым шагом прошёл вслед за Надей на обозначенное предыдущей парой место для обязательного по правилам лобзания. Не устраивал из своих действий клоунаду и не гримасничал. Проделал всё по-военному правильно и чётко. Стремительно атаковал губами Надино лицо — заполучил трофей в виде алого отпечатка помады.

Мне показалось: Боброва не сразу поняла, что именно произошло. Она взмахнула руками — то ли чтобы оттолкнуть Славку, то ли собиралась того обнять (я заподозрил: Надя сама не поняла, что именно пыталась сделать). Но среагировать на по-геройски бесстрашный и стремительный выпад Аверина не успела. Лишь ошалело выпучила глаза, затаила дыхание. Взглянула Славке в лицо, слой румянца на её щеках стал гуще. Кончики пальцев девица прижала к губам, будто пыталась задержать там ощущения от поцелуя. Неуверенно улыбнулась. В её тёмных, почти чёрных глазах взметнулся вихрь счастья и восторга.

— Молодцы, — сказала именинница.

Посмотрела на меня и на Свету Пимочкину. Усмехнулась. Указала на «место для поцелуев».

— Идете, что ли, — сказала Фролович.

Я дождался, когда вернётся за стол Слава Аверин. И лишь тогда встал. Проигнорировал ворчание старосты. Языком сковырнул застрявший в зубах кусок колбасы. Поймал на себе панический Светин взгляд. Тот словно пытался меня остановить. И в то же время, призывал не останавливаться. «О женщины…» — мысленно произнёс я. Ощутил себя подонком и насильником малолетних. Комсорг побледнела, словно перед выходом на эшафот. Пожал плечами — показал ей, что «ничего не могу поделать»: правила есть правила. «Сама же станешь меня проклинать, если сбегу», — подумал я.

— А как же…

Пимочкина неуверенно показала на бутылку.

— Ты думаешь, она выберет кого-то другого? — спросила именинница.

Развела руками.

— Всё, подруга, — сказала она. — Только Усик остался. Я бы поискала тебе кого получше. Но для этого придётся бежать в третий корпус. В нашей общаге только бабы живут. А во втором — преподы и семейные. Хотя… Для тебя, Светочка… я разыщу даже Алена Делона. Вот только не сразу. Франция дальше, чем третий корпус. Подождёшь немного? Всего пару лет. Смотри только, не состарься за это время.

Ольга улыбалась.

Пимочкина фыркнула.

— Не смешно, — сказала она.

— А я и не смеюсь — сочувствую, — сказала именинница. — Прости, Светка. Кому-то должно было не повезти. Сегодня не твой день, подруга.

Она смерила меня взглядом (я уже встал на положенное место, повернулся к двери спиной). Подмигнул Фролович — та скривила недовольную рожицу. Ольга явно не пришла в восторг от моей внешности. Даже несмотря на то, что я был в новых туфлях и отглаженных брюках.

— Ты главное следи, Светик, чтобы он…

Фролович сделала вид, что задумалась.

— Обошёлся без всяких гадостей? — сказала она. — Так ты говорила?

Погрозила мне пальцем.

Пашка и Надя улыбнулись — Слава и Света нахмурились.

— Не смешно, — повторила Пимочкина.

Решительно встала со стула, разгладила складки на платье.

— Дурацкие у тебя, Оля, игры, — проронила она.

Сжала кулаки, вскинула горделиво голову, стиснула челюсти. Обошла стул — направилась ко мне с решительным видом, словно намеревалась влепить пощёчину. Зацокала по паркетному полу каблуками. Смотрела мне в глаза, будто силилась прочесть мысли. Я подбадривал её улыбкой, не забывая о том, что на меня смотрели все, кто находился в комнате. Славка прожигал меня завистливым взглядом. Пашка посматривал в мою сторону рассеяно, всё ещё переживая свой недавний поцелуй. Надя Боброва следила за мной равнодушно. Ольга Фролович иронично усмехалась.

Света замерла в двух шагах от меня. Спиной к прочим зрителям: я нарочно стал так, чтобы она укрыла лицо от взоров любопытных подруг. Туфли на каблуке сделали её одного со мной роста (может, и чуточку повыше). Я от подобного факта не комплексовал. Потому что в любом случае считал себя «на голову выше» окружавших меня и институте «детей». Рассматривал густые чёрные брови девушки, её покрытые толстым слоем туши ресницы, большие от чрезмерного слоя помады губы. Чувствовал запах Светиных духов. Видел, что Пимочкина волнуется. Но не заметил в её взгляде ни пренебрежения, ни отвращения.

А вот свой интерес к происходящему комсорг от меня не утаила.

Не сумела или не захотела?

«Покончим с этим фарсом», — подумал я. Шагнул к Пимочкиной. Привычным в прошлой жизни движением прижал свою ладонь к её спине, между лопаток (чтобы вдруг не сбежала). Прижал девичью грудь к своей (почувствовал сквозь ткань прикосновение похожего на бронежилет бюстгальтера). Увидел, как широко раскрылись Светины глаза. Не дал комсоргу опомниться — чмокнул её в приоткрытые губы.

Поцелуй получился беззвучным. Недолгим (едва ли не дружеским). И очень похожим на мой первый — тот, что случился ещё в детском саду, когда мне исполнилось пять лет (на этот безумный поступок меня тогда подбила красивая голубоглазая девочка из моей группы). Пимочкина взмахнула ресницами — высвободил её из объятий, ретировался на полшага назад. Взглянул на её малиновые скулы.

«Особым шиком сейчас было бы спросить: тебе понравилось?» — мелькнула в голове мысль. Прогнал её: схожая цветом лица со спелой ягодой юная комсорг не заслуживала издевательств от старого извращенца. Пимочкина отчаянно пыталась успокоить дыхание и осмыслить произошедшее. Я приветливо улыбался и размышлял о том, что мне не следовало сегодня пить — даже те несколько глотков шампанского.

— Поиграли и хватит, — громко сказала именинница.

Хлопнула в ладоши.

— Мальчики, сдвигайте к окну столы, освобождайте место. Надя, накрой полотенцем салат. Света… Света!

Пимочкина вздрогнула, отвела от меня взгляд, обернулась.

— Света, ставь ту пластинку, что взяла у мамы, — сказала Ольга Фролович. — Да здравствует музыка! Мальчики и девочки, пора нам потрясти набитыми животами. Будем танцевать!

* * *

Верхний свет погасили. Ему на смену пришло тусклое свечение настольной лампы. Из проигрывателя лилась ритмичная музыка. По паркету шаркали подошвами и постукивали каблуками туфли. Мои челюсти неторопливо перемалывали колбасу (я не гадал, входила ли в рецептуру колбасы туалетная бумага — молча жевал, запасаясь калориями). «Темнота — друг молодёжи», — вспомнил я. В одиночку сидел около стола, наблюдал за тем, как пятеро студентов выплясывали на маленьком пятачке между кроватями.

Не имел желания пускаться в пляс. Но не по причине своего фактически преклонного возраста. И не из-за того, что стеснялся выглядеть, как та лягушка, дёргавшая лапками под воздействием тока. А потому что разношенные (но не совсем) туфли всё ещё слегка натирали ноги и протирали носки. Штопать носки (при помощи иголки, нитки и столовой ложки) я научился ещё будучи первоклассником — мама устраивала мне трудотерапию. Но не представлял тогда, что в будущем (точнее — в прошлом) это умение окажется полезным.

Никто не уговаривал меня танцевать. Фролович и Бобровой не было до меня дела. Пашка ни на шаг не отходил от именинницы. Славка вился вокруг комсорга. Пимочкина тоже не пыталась «вытащить» меня на «танцпол». После игры в бутылочку Света выглядела смущённой, слегка «пришибленной». Будто школьница, что обнаружила на «тесте» две полоски. Изредка задумчиво посматривала в мою сторону. Но не рвалась со мной поговорить — с потерянным видом выплясывала рядом с Авериным.

Я уже покончил с колбасой, когда быстрые танцы сменились «медляком». Пашка и Слава тут же приклеились руками к талиям Ольги и Светы. Надя Боброва разочаровано вздохнула. Я не позволил девице нырнуть в пучину хандры — галантно пригласил её танцевать. Надя не отбивалась. Лишь печально вздохнула, согласившись с тем, что на безрыбье сойдёт и Усик. С удивлением обнаружил под её платьем не мягкие бока, а «жесткий» мышечный «корсет». Закружил девушку в танце, стараясь не смотреть на маячившие на уровне моих глаз губы.

От второго танца со мной Боброва отказалась (неужели от меня так сильно пахло колбасой?). Отправилась «поправлять макияж». А вот парни своих партнёрш из объятий не выпустили. Чему я порадовался: вернулся к столу, заглянул в миску с салатом. Рассеяно посматривал на спины и лица танцующих, монотонно помахивал ложкой. Отметил, что партнёры в парах выдерживали между телами «пионерское» расстояние (даже Ольга и Паша). Парни не давали воли рукам, а девицы не дразнили студентов «случайными» прикосновениями.

«Медленные» танцы чередовались с «быстрыми». Я не стремился участвовать ни в тех, ни в других. Подумывал о том, чтобы улизнуть с этой «детской» вечеринки и отправиться спать. В нынешнем теле сытость вызывала у меня сонливость. Хотя помнил, что не так давно (по моим ощущениям) с наполненным желудком приходилось полночи маяться от бессонницы. Прикрыл недоеденный салат полотенцем, прикинул удобный маршрут до двери — через шевелящийся под музыку частокол танцоров.

Сбежать не успел.

Потому что музыка вновь замедлилась.

Пимочкина прошмыгнула мимо загребущих рук старосты и решительно шагнула ко мне.

— Вставай, Саша, — скомандовала комсорг. — Будем танцевать.

Увидел, как в полумраке за Светиной спиной Надя Боброва подобрала оставшегося бесхозным Славку Аверина. Тот безропотно смирился со своей участью; бросил раздражённый взгляд не в лицо партнёрше — в мою сторону. Нахмурился, когда увидел, что Света ухватила меня за руку. В ответ на его недовольство я лишь пожал плечами. Не обидел комсомольского вожака отказом — поплёлся вслед за Пимочкиной на «танцпол», где уже покачивали бёдрами две парочки (Пашка пока не уступал мне или Аверину право танцевать с именинницей).

Тёплые руки Светы Пимочкиной легли на мои плечи. Запах духов защекотал мне ноздри. Я придерживал партнёршу за талию, следил за тем, чтобы не оттоптать ей ноги. Рассматривал в глазах комсорга отражение своего лица — Света стойко выдерживала мой пристальный взгляд. Молчала (хотя мне казалось, что она несколько раз размыкала губы, желая мне что-то сказать или о чём-то спросить). Я тоже не спешил начинать беседу: потому что все мои мысли были далеко — в третьем корпусе общежития, где я мог бы уже завалиться спать.

— О чём ты думаешь? — спросила Света.

— О тебе.

«Стандартный вопрос — стандартный ответ», — подумал я.

— Правда? И что ты обо мне думаешь?

— Ты хорошо танцуешь.

— Спасибо.

Губы комсорга обижено дрогнули.

Понимал, что Пимочкина надеялась на другой ответ, но предоставил право описывать её «неземную красу» Славке Аверину.

«Попридержи язык, Дима, и не вешай девочке лапшу на уши, — сказал я сам себе. — Сейчас не тот случай, когда нужно блистать красноречием. Угомонись, старый кобель».

— Ты… тоже хорошо двигаешься, — сказала Света.

«Я знаю», — хотел обронить я, но промолчал. Прикусил язык, чтобы не ляпнуть девчонке одну из своих «стандартных» фраз. Напомнил себе, что не ставлю цель, произвести на студентку впечатление или завлечь её сладкими речами в свои сети. Остановил руки, которые уже сместились девушке на спину и принялись опускаться ниже — вернул их на девичью талию. По выражению глаз Пимочкиной не понял, почувствовала ли она мой манёвр. Или почувствовала, но не поняла, где именно тот мог завершиться.

— А ты умеешь целоваться? — спросила комсорг.

«Какие интересные вопросы вертятся в голове комсомолки», — подумал я.

— Тебе не понравился мой поцелуй?

Света дёрнула головой.

— Нет… — сказала она.

Её лицо потемнело.

Почувствовал, как руки девушки сжали мои плечи — будто Пимочкина испугалась, что я сейчас сбегу.

— Я имела ввиду… — торопливо добавила она. — Это же было не по-настоящему! Просто игра.

Комсорг заглянула мне в глаза.

— А я спросила: хорошо ли ты целуешься… ну, когда взаправду.

«Хочешь проверить?» — так и просился на язык вопрос.

Но я его не задал.

— Никогда раньше не целовался.

Мысленно добавил: «Только позже».

— Не может быть. Папа говорил…

Света замолчала: то ли испугалась сболтнуть лишнего, то ли не захотела меня обидеть.

— Что сказал папа?

Я направлял движение нашей пары. Не давал волю рукам. И не прижимался к партнёрше — сохранял между нашими телами «приличное» расстояние. Повернулся спиной к настольной лампе, чтобы лучше видеть раскрасневшееся лицо Пимочкиной. Та разгадала мой манёвр. Но не воспротивилась ему — лишь смущённо опустила взгляд. Я смотрел на её ресницы, на тёмные полоски бровей, на плотно сжатые губы (вновь ощутил во рту вкус помады). Старался не замечать маячившую позади комсорга недовольную физиономию Славы Аверина.

— Папа рассказывал, что у вас там…

Замялась.

— Где, там? — уточнил я.

Вновь напряглись Светины пальцы на моих плечах.

— Ну… в интернате.

— Что, там у нас в интернате?

Света вздохнула. Словно уже пожалела, что затеяла разговор.

— Вы там… с девочками… целуетесь, — сказала она.

Посмотрела мне в глаза. Виновато, как нашкодивший пёс.

Я пожал плечами. Постарался выглядеть серьёзным.

Заявил:

— Некогда мне было целоваться. Я много учился. Не до глупостей было.

Спросил:

— Думаешь, легко после школы-интерната поступить в институт?

Света закивала — отражение настольной лампы в её глазах замигало.

— Папа сказал, что ты большой молодец, — заявила она. — Он говорил, что выпускники интерната обычно идут в училища. А многие — так и вообще: попадают…

Замолчала.

— В тюрьму?

Света мотнула головой.

— В институт после интерната пробиться сложно, — сказала она. — Очень! Так считает папа. Я говорила ему, что ты не такой, как другие. Что ты очень умный. И целеустремлённый…

Пимочкина улыбнулась, будто вспомнила разговор с отцом.

— Он сказал: такие, как ты — редкость, — заявила она. — Один из тысячи. Или даже один из ста тысяч!

Расстояние между нашими животами вдруг сократилось. Грудь девушки второй раз за сегодняшний день прижалась к моей. Только теперь — не по моей вине. Я в удивлении вскинул брови. Ощутил на губах тепло чужого дыхания. Посмотрел в широко распахнувшиеся глаза Пимочкиной. Рассмотрел в них испуг и… решимость. Не успел поинтересоваться у комсорга, почему она разговаривала обо мне с отцом. Потому что музыка смолкла. А громкий голос именинницы позвал нас пить чай.

* * *

За время танцев хмель выветрился из голов студентов. Вновь вспыхнул верхний свет. Ольга и Пашка разомкнули объятия («Мы просто танцевали»). Столы снова переместились в центр комнаты. Праздник вернулся в изначальное «пристойное» русло.

Пили чай. Ели торт. Вновь поднимали лишь «правильные» темы.

Именинница похвасталась, что родители подарили ей на восемнадцатилетие новый фотоаппарат («Зенит-Е — представляете?!»).

Славка Аверин рассказал о том, как у дружинников проходили вечерние патрулирования улиц (они с Пашей Могильным уже обзавелись значками, повязками и «корочками» народной дружины), поведал нам несколько занимательных историй.

А избегавшая смотреть мне в глаза Света Пимочкина рассказала, что не так давно милиция арестовала её соседа: тот оказался преступником.

— Ну… почти соседа, — сказала она. — Он жил на нашей улице, через несколько дворов от нашего…

* * *

Именно рассказ Пимочкиной я прокручивал в голове, когда вернулся из женского корпуса и с ещё мокрыми после душа волосами завалился на кровать. Сегодня, во время вечернего чаепития Света рассказала о том, что в прошлые выходные подслушала разговор отца с пенсионером, живущим в тридцать шестом доме по улице Александра Ульянова. Тот жаловался её папе, что милиция недавно привлекала его в качестве понятого — он почти два дня проторчал в огороде своего соседа, наблюдал за тем, как из грядок выкапывали не овощи, а «самые настоящие» человеческие кости.

«А мне он казался таким хорошим человеком! — сказала комсорг о Рихарде Жидкове. — Я и представить не могла, что он способен… сделать такое!»

«С Каннибалом — всё, — подумал я. — Комсомолец всё ещё под моим контролем. Кто там на очереди?»

— Гастролёр, — прошептал я.

Вспомнил о лежавшем в чемодане под кроватью обрезе. «Пять патронов. Этого хватит», — промелькнула в голове мысль. Даже мысленно не стал уточнять, для чего именно «хватит» винтовочных патронов: не позволял себе усомниться в правильности принятого решения. Не разрешил себе нырнуть в пучину сомнений. Уставился на покрытый трещинами потолок и попытался воскресить в памяти всё, что знал о Гастролёре: и собранные Людмилой Сергеевной Гомоновой в отдельную папочку сведения, и то, что я узнал об этом известном на всю страну маньяке из роликов и статей в интернете.

Глава 20

О Горьковском душителе (так Гастролёра называли журналисты) я помнил многое… но в то же время, очень мало такого, что действительно могло быть полезным для моей цели. А цель я себе поставил простую, как и в случае с Каннибалом: сделать так, что бы маньяк больше не мог убивать. Но в этот раз решил пойти по «простому» пути — лишить преступника жизни. Не задавался известным вопросом: «Тварь я дрожащая или право имею». Потому что в случае с Горьковским маньяком у меня не было сомнений в его виновности. Как и в том, что я обязан помешать ему убивать людей в будущем. «Дрожащая или нет — это уже дело десятое. Надо, Димочка. Надо».

Решил, что застрелю Гастролёра из обреза Рихарда Жидкова. Наличие огнестрельного оружия упростило мою задачу. Теперь мне не придётся разыгрывать сцены с «мальчиком из Каплеевки», втираться преступнику в доверие. Да и не буду ломать голову над тем, как доказывать виновность маньяка советским милиционерам. Прошлым жертвам Горьковского душителя помочь я не мог — только предотвратить будущие убийства. А значит, несколько выстрелов в спину и в голову маньяка прекрасно решат проблему. Стрелять в людей мне в прошлой жизни не доводилось. Но в случае с Гастролёром не сомневался: смогу.

Белезов Эдуард Иванович (имя маньяка я запомнил хорошо) проживал в городе Горький, который в прошлом и будущем называли Нижним Новгородом. Нюансы его детства и трудовой биографии моя память не сохранила. Зато я точно помнил, что в тысяча девятьсот семьдесят пятом году Белезов признался (признается?) в двадцати шести убийствах, в том числе и том, что совершил в Зареченске (а о скольких он «позабыл»?). Все его жертвы — молодые симпатичные женщины. Маньяк выбирал их именно по внешним данным; выслеживал, душил и насиловал. На протяжении девяти лет. Пока не попал в устроенную горьковскими милиционерами ловушку.

В этой реальности он попадётся в ловушку раньше. В мою ловушку — в смертельный капкан. Я не помнил точных сведений о первых жертвах маньяка — только их примерное количество (подсчитал когда-то, скольких он убил до командировки в Зареченск). Но я точно знал, где и когда Горьковский душитель окажется в ближайшее время. Седьмого ноября (в тот день в городе проходили демонстрации: советские люди отмечали главный праздник Советского Союза — День Великой Октябрьской социалистической революции) Белезов на пустыре около седьмой подстанции изнасилует и задушит женщину, санитарку из пятой городской больницы… если я ему это позволю.

Совсем не важно, почему Гастролёр приедет в город (что за командировка?). И не имело значения, смогу ли я доказать его причастность к уже совершённым убийствам (хотя… смог бы, но используя не оставленные на местах преступления улики, а послезнание). Да и как бы доказывал? Что говорил бы милиционерам? «Я пришелец из будущего, вы должны мне верить?» Представляю, куда бы подобные откровения меня привели — и в том случае, если бы мне поверили, и если бы посчитали меня сумасшедшим. Вот только я не собирался ничего никому объяснять. Белезов — больной на голову убийца и насильник. И я его вылечу — пятью выстрелами из обреза.

Седьмое ноября — памятная дата. Я не мог спутать её с другим днём и вряд ли смогу пропустить. У меня в запасе оставалось достаточно времени, чтобы к ней подготовиться. Я стучал по стене, каждым несильным ударом кулака отмечая пункты своего плана. Первое: исследую местность около седьмой подстанции — узнаю, где именно и как седьмого ноября устрою засаду. Второе: выясню, в какое время в пятой городской больнице заступали на смену санитарки (не торчать же мне около подстанции с обеда и до утра). И третье: явлюсь на встречу с маньяком в нужное место и время, обязательно прихватив с собой оружие. Вот и всё — ничего сложного.

* * *

Главное (на мой взгляд), что произошло в моей жизни до седьмого ноября — это то, что в октябре я получил первую в новой жизни стипендию (сорок три рубля, семьдесят пять копеек). Тому мне, из прошлой жизни, подобная сумма показалась бы ничтожно маленькой. Новому мне она… показалась такой же — мизерной. Потому что только плащ в советском магазине стоил девяносто рублей (две моих нынешних стипухи!). Махнул рукой на покупку пиджака и осенних ботинок. Но представил, сколько мне придётся копить на новое пальто — решил, что похожу зимой в том убогом, что унаследовал от Комсомольца.

Вот только это решение убрало лишь часть проблемы: ни зимнюю обувь, ни тёплую шапку, ни даже шарф я среди вещей Александра Усика не обнаружил. В копеечку мне влетела и покупка нового белья. Да и носки я не мог штопать бесконечно. «Хоть отправляйся грабить сберкассу», — подумал я, разглядывая полученные в институте богатства. Отметил: нужно жить в режиме жёсткой экономии, подъедать продовольственные запасы соседей. Но всё же решился с первой стипендии гульнуть: снова купил два кило кильки — потратил десять копеек, чтобы вкусом солёной рыбы заглушить горестные мысли.

* * *

После дня рождения Фролович я старался свести до минимума общение со Светой Пимочкиной. Делал всё от меня зависящее, чтобы лишний раз с ней не видеться и не разговаривать. Вот только комсорг мне в этом не помогала. Мчалась ко мне каждую перемену, словно звонок с урока был для неё сигналом к старту. И приводила с собой всё остальную компанию — Ольгу, Пашку, Аверина и молчаливую Боброву. Не забывала обо мне Пимочкина и в выходные дни. Каждую субботу привозила мне из дома то пирожки, то булочки. Я во время её визитов прятался на стадионе около школы (сбегал туда сразу после занятий на военной кафедре — не хотел оставаться с комсоргом в комнате наедине). За что получал нагоняи от прикормленной Светиными пирожками вахтёрши.

О субботних визитах Пимочкиной каким-то образом всегда узнавал Аверин (тот не оставлял попыток достучаться до сердца комсомольского вожака). Хотя я старался, чтобы от Светиных подношений (отказываться я от них и не думал) к воскресному вечеру не оставалось ни крошки. Играть в гордеца я не собирался (как и грабить сберкассы). Но и не видел смысла голодать, когда вкусную еду бесплатно доставляли едва ли не к порогу. Романтику я в отношениях с Пимочкиной не искал. Но и не ссорился с девчонкой по надуманным поводам (мне её ещё от маньяка предстояло спасти). И не подпускал её «близко к телу». Решил, что в отношениях с комсоргом мне хватит и пирожков — Славка пусть забирает её руку и сердце.

С соседями по комнате поддерживал приятельские отношения. Хотя и не смог влиться «третьим мушкетёром» в компанию недавних дембелей: сказалась реальная разница в возрасте (отсюда — разные интересы). Пашка и Слава всё больше времени проводили в женском общежитии, да в пивнушке. Я же оставался в комнате — читал и втихомолку штопал носки, зашивал расползавшееся от износа бельё. А ещё Могильный и Аверин по вечерам патрулировали город с повязками дружинников на руках — распугивали бравым видом хулиганов и зарабатывали бонусы перед институтскими чиновниками. Меня парни считали замкнутым и нелюдимым — объясняли моё поведение «интернатовским прошлым».

Сближаться с сокурсниками (помимо Пашки и Славы) я не пытался, но всё же старался не выглядеть белой вороной. Пожимал руки парням, обменивался с ними шутками, разговаривал о футболе. Здоровался с девчонками, старался каждую называть по имени, делал им комплименты. Отношение ко мне со стороны одногруппников в целом сложилось нормальное. Единственным исключением стала Альбина Нежина. Королева по-прежнему меня словно не замечала. Не здоровалась (даже в ответ), не улыбалась мне и не смотрела в мою сторону. Хотя с другими парнями была вежлива и приветлива. Недружелюбно она вела себя только со мной. И эту странность в поведении Королевы подметил не только я.

Среди первокурсников поползли слухи о том, что я чем-то обидел Нежину — давно, ещё во время вступительных экзаменов (потому этот случай и не стал достоянием общественности). Кто-то говорил, что я пытался к Альбине приставать (грубо, «по-детдомовски»), а Королева меня отшила. Другие твердили (у меня за спиной), что я у Нежиной что-то украл — доказать это Королева не смогла, но обиду не простила. Третьи же считали, что мне просто не повезло: случайно увидел, как Альбина целовалась с заведующим нашей кафедры — Нежина посчитала, что я нарочно за ними подглядывал. Ни одна из этих версий не казалась мне правдивой. И ни одну я не мог опровергнуть — даже перед собой: не знал, что происходило с Комсомольцем до второго сентября.

* * *

Я всё меньше тосковал по чудесам высоких технологий из будущего. Хотя во сне всё же иногда «шарился» по новостным порталам в интернете, переписывался в мессенджерах с сыновьями и бывшими коллегами по работе, искал в «Википедии» статьи о маньяках и о способах перевыполнить план по развитию народного хозяйства СССР на восьмую пятилетку. Это вместо того, чтобы смотреть эротические сны с участием знакомых комсомолок, как полагалось в моём нынешнем физическом возрасте.

В октябре я почувствовал себя настоящим советским человеком. Попробовал газировку из уличных автоматов (предварительно сполоснув стакан). Продегустировал квас из бочки (её частенько подвозили к детской площадке, что неподалёку от первого корпуса). Купил кефир в бутылке (всё же прав был Весельчак У из фильма «Гостья из будущего»: я бы тоже «взял на борт» пару ящиков такого кефира) и молоко в пирамидальной упаковке. Испробовал и основные доступные нынешней молодёжи развлечения.

Вновь посетил в компании соседей по комнате ближайшую к общежитию пивную. Подивился тамошнему сервису (точнее, его полному отсутствию). Окунулся в незнакомую мне по прошлой жизни атмосферу (в подобных низкопробных заведениях я не бывал даже в девяностых). Попробовал почти не пенившийся напиток (запах пива у него был, а вкус — странный), послушал крики пышнотелой продавщицы (барменши?). Пашкина вяленая рыба мне понравилась — допить кружку разбавленного водой пива не смог.

Пострелял из пневматической винтовки в тире. Десять копеек пулька — развлечение не для бедного студента! Уложил три выстрела подряд в центр мишени (новичкам везёт), чем вновь заслужил восхищённый взгляд Светы Пимочкиной и похвалы от Могильного и Аверина. Пашка и Слава изъявили желание устроить турнир на звание «Самый меткий стрелок из шестьсот восьмой комнаты». Но я ни с кем соревноваться не стал: стрелять нахаляву совесть не позволила, а тратить на пульки деньги посчитал напрасным расточительством.

В будний день, после учёбы в институте, прогулялся я и в кинотеатр (Пашка и Ольга ходили туда едва ли не через день) — на «здоровский новый детектив». Увлечься детективным сюжетом не смог (как и не купил перед началом показа ведро с попкорном). С трудом высидел в зале до окончания сеанса (так и хотел во время просмотра прикрыть глаза и уснуть, но побоялся храпом испортить впечатление от фильма другим зрителям). Пришёл к выводу, что не созрел для современного кино — пока помнил атмосферу, что царила в кинотеатрах будущего.

* * *

С учёбой у меня проблем не возникало. Изучение немецкого языка продвигалось быстро и легко. Уже к середине октября я переводил примерно половину слов в текстах без помощи словаря. Возможно, сказывалось то, что Комсомолец изучал немецкий в интернате. Или же мне достались от него хорошие лингвистические способности — это в добавок к математическим и музыкальным. Я уже понял, что Александр Усик был талантливым парнем (не удивлюсь, если узнаю, что обнаружил пока не все его таланты). Тем печальнее было вспоминать, к какому жизненному финалу он в итоге пришёл.

«Лекции по истории КПСС» стали моей настольной книгой. Что сказалось на моих отношениях с преподавателем по этому предмету. После нескольких «политически грамотных» выступлений с кафедры на «правильные» темы я стал его любимчиком. Он частенько обращался ко мне с просьбой растолковать студентам те или иные «политические» моменты — я ни разу его не подвёл (всё же не один десяток лет практиковался «толкать грамотные речи» при начальстве). Профессор пророчил мне хорошую карьеру в будущем. Ставил меня в пример прочим студентам. А я пометил в голове, что одна «пятёрка» за экзамен уже практически у меня в кармане.

Физика на первой сессии считалась самым «страшным» экзаменом. «Автоматы» по этому предмету не ставили. И получение «минимальных» баллов не гарантировали. Да и преподаватель моему курсу достался строгий и принципиальный. Студенты передавали из уст в уста информацию о том, что ежегодно едва ли не каждому пятому экзаменуемому он выставлял «неуд». Вот только меня эти данные не смущали. Лекции по физике ложились в моей голове на уже хорошо удобренную почву. В прошлой жизни тоже зубрил этот предмет — а если я тогда что-то учил, то делал это основательно, не спустя рукава.

Проблемы намечались не с предметами. А с преподавателем по высшей математике. Феликс внёс меня в свой чёрный список; и вычёркивать из него не намеревался. Каждая практическая работа выливалась для меня в очередной конфликт с козлобородым доцентом. Я перестал сдавать выполненные работы первым — но Попеленский всё равно доставал мои работы из общей кучи, демонстративно перечёркивал их и громко объявлял, что «Усик — бэздарь». Говорил, что мне следует искать себе место в училище, потому что в институте таким бездарностям, как я, не место; уверял: зачёт ему я в конце года не сдам.

Поначалу я относился к выходкам Феликса с иронией. Потому что видел: мои знания по предмету значительно превосходили уровень, достаточный для обычного первокурсника. Задачки Феликса я решал едва ли не в уме. Ни одно из заданий в практических работах по вышке, что давал нам доцент, не вызвало у меня даже временных затруднений — я относился к ним, как к примерам для первоклассников. Справлялся с решениями за десятую часть отведённого на решение времени. Но вновь и вновь видел, как Виктор Феликсович решительно перечёркивал мою работу и громогласно объявлял: «Бэздарь!»

Мои «тёрки» с доцентом вскоре стали привычным делом. Я не пытался спорить с преподавателем: видел бесполезность подобного действа. Феликс наслаждался своими выходками (мне казалось: он с радостью спешил на занятия к нашей группе, потому что предвкушал, как снова перечеркнёт работу Усика). И получал едва ли не физическое удовольствие, вновь и вновь выкрикивая мне в лицо своё «бэздарь». Я поначалу усмехался в лицо доценту. Потом перестал реагировать на его действие. Но очередная забракованная Попеленским работа всё же пошатнула мою уверенность в своих знаниях.

Я выдернул из рук доцента свою перечёркнутую самостоятельную. И прогулялся на кафедру высшей математики — только лишь для того, чтобы выяснить: действительно ли мои знания столь хороши, как мне казалось (или Феликс всё же прав — я всего лишь самоуверенный бездарь). Вошёл в пропахшую табачным дымом комнату, увидел там двух увлечённых беседой преподавателей (учёные мужи обсуждали не статьи иностранных коллег в научных журналах и не проблемы, стоявшие перед советской интеллигенцией на пути строительства коммунизма — они выясняли, как раздобыть к новогоднему столу мандарины).

— Прошу прощения, что помешал, — сказал я, привлекая к себе внимание учёных. — Виктор Феликсович велел мне явиться сюда и отыскать кого-нибудь, кто разбирается в высшей математике.

— Попеленский? — спросил молодой лысый, как моя коленка, преподаватель.

— В высшей математике, говорите? — сказал его коллега — обладатель густой, наполовину седой шевелюры. — Здесь?

Мужчины переглянулись.

— Мы, как я надеюсь… обладаем некоторым набором знаний по математике, — сказал лысый (его лицо показалось мне знакомым: наверняка встречал его в Зареченском институте девяностых годов).

— Будьте любезны, молодой человек, уточните, по какой именно причине Фе… Виктор Феликсович вас к нам направил, — попросил обладатель наполовину поседевшей шевелюры.

Я протянул ему свою перечёркнутую работу по математике.

— Он хотел, чтобы на кафедре мне пояснили: где именно я допустил ошибку.

Лысый изобразил удивление.

— А почему Попеленский не сделал этого сам?

Я развёл руками.

— Виктор Феликсович сказал, что устал разговаривать с бэздарями.

Выделил интонацией букву «э» — скопировал манеру Феликса.

Седоволосый преподаватель недовольно пожевал губы, рассеяно взглянул на тетрадный лист. Чуть отдалил его от лица — попытался что-либо разглядеть на странице. Потянулся к карману (за очками?).

— Позволите, профессор?

Лысый принял из рук коллеги мою самостоятельную работу, пробежался по ней глазами. Вдруг приподнял брови. Взмахнул листом, поморгал, будто настраивал зрение. Вернулся взглядом в начало страницы — просмотрел мою работу уже не так поспешно, как в первый раз. Хмыкнул. Покачал головой. Бросил взгляд на коллегу, будто хотел поделиться с тем интересной информацией или пересказать шутку. Но промолчал — лишь снова хмыкнул. Посмотрел на меня.

— Что не понравилось в вашем решении Виктору Феликсовичу, студент? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я. — Он просто объявил его неверным. И направил меня к вам.

— Хм.

— В чём же ошибся молодой человек? — спросил профессор.

Лысый ухмыльнулся.

— Ошибки в его решениях я не увидел, — сказал он. — Да и ответы… кажутся верными.

Пожал плечами.

— Должно быть, мои знания по предмету всё же… недостаточны, чтобы понять претензию Феликса к этой работе, — сказал он.

— Виктора Феликсовича, — поправил молодого коллегу профессор.

Протянул руку.

— Дайте-ка.

Он всё же извлёк из кармана футляр, надел очки.

— Так-с…

Профессор углубился в проверку моей работы. Шевелил губами, будто пытался проговаривать моё решение вслух. Водил по строкам на странице мизинцем левой руки (там у него был длинный, похожий на мини указку ноготь). Мы с лысым молча дожидались его вердикта (я стоял, вытянувшись по струнке — лысый вынул из пачки сигарету, закурил, придвинув к себе наполненную окурками пепельницу). Длинная стрелка на настенных часах в преподавательской комнате монотонно отсчитывала секунды.

— Так-с, — повторил профессор.

Он снял очки, посмотрел сперва на меня — потом на пускавшего в потолок дым лысого.

— Вы оказались правы, коллега, — сказал он. — Наших знаний, действительно, недостаточно, чтобы помочь молодому человеку.

Профессор взглянул мне в лицо.

— Ошибок в вашей работе я не нашёл, — заявил он. — Ваши решения и ответы верные.

Постучал по листу длинным ногтем.

— А почерк — так и вовсе: выше всяких похвал.

Профессор достал из лежавшей на столе пачки «Примы» сигарету — помял её между пальцами.

— Что же касается просьбы Попеленского… — продолжил он. — Могу вам лишь сказать, молодой человек, что он вас направил не на ту кафедру.

Закурил.

— Вам следовало обратиться со своей проблемой на кафедру психологии. Только там вам смогли бы пояснить поступок вашего преподавателя.

— Лучше — на кафедру психиатрии, — сказал лысый, ухмыльнулся.

— Вот только таких кафедр в нашем институте нет, — сказал профессор. — А нам, математикам, сложно понять, что именно Виктору Феликсовичу не понравилось в вашей работе.

Развёл руками.

— И уж тем более, мы с коллегой не сможем объяснить суть его претензий вам.

* * *

В конце октября я уже прикидывал, когда, куда и по какому поводу буду строчить кляузы на математика. Потому что понимал: Феликс вряд ли отступится. Он обещал «прокатить» меня «мимо зачёта» едва ли не на каждом занятии. И вряд ли откажется от выполнения своих угроз… без давления со стороны «инстанций». А лучшим поводом организовать «давление» всегда была вовремя и по адресу доставленная «бумага». Куда можно пожаловаться, я определился быстро — сходу придумал полдюжины адресатов, потом добавил к ним ещё пару (жалоб много не бывает).

А вот на что именно стану пенять в «кляузах» — тут мне было над чем задуматься. Потому что содержимое писем-жалоб на Феликса должно было нести в себе не только голословные утверждения и слёзные просьбы «разобраться», но и подтверждение самого факта творимой математиком несправедливости. Опыт бюрократической работы подсказывал: с написанием «бумаг» медлить не стоило. И в то же время я не находил весомого довода для жалоб. «Слова к делу не подошьёшь» — отказ Попеленского принимать у меня зачёт до «зачёта», мне виделся слабым доводом.

«Хоть бери и обвиняй его в сексуальных домогательствах», — думал я.

Моя озадаченность перед неумолимо приближавшейся зачётной неделей (сколько там осталось до конца декабря) стала очевидна и для окружающих. Света Пимочкина пыталась заступиться за меня перед Феликсом («Я же комсорг!»). Но тот отшил её, посоветовав задуматься о собственном зачёте: знанием математики Света не блистала. Я заявил Пимочкиной, что не нуждаюсь в защитниках — нарочно обидел девчонку этими словами, чтобы она выбросила из головы историю с Попеленским. Светка надулась. Но пирожки в субботу принесла. О чём вновь проведал Слава Аверин (я даже подумал проверить комнату на предмет установленных там «жучков»).

О моей назревавшей проблеме с получением зачёта по высшей математике староста заговорил со мной в понедельник третьего ноября.

— Эээ… Санёк, я могу тебе помочь с вышкой, — сказал он.

Случилось это, когда они с Могильным собирались на очередное вечернее патрулирование района — уже нацепили на плащи красные повязки и значки народной дружины.

— С вышкой я и сам кому угодно могу помочь, — ответил я.

Отложил в сторону конспекты по физике: почувствовал, что Слава затеял «серьёзный» разговор. Записываться в ряды народной дружины я не спешил (у меня были свои способы борьбы с преступностью) — отговаривался тем, что загружен учёбой. Потому часто по вечерам оставался один в комнате. Во время учёбы в девяностых это была бы прекрасная возможность водить к себе девчонок; ведь тогда было, как в том анекдоте: «есть чем, есть с кем, но негде». В шестьдесят девятом же у меня возникла проблема ещё и «с кем».

— Эээ… я говорю о зачёте, — заявил староста. — Могу тебе помочь его получить.

— Каким образом? — спросил я.

— Сейчас это не важно, — сказал Аверин. — Придёт время — узнаешь. До зачёта ещё далеко. Но способ верный, можешь мне поверить. Мне его парни со старших курсов подсказали. Они об этом Феликсе побольше нашего знают. Сами они так не делали… Но у нас получится — точно тебе говорю.

— Ну… помоги.

— Только у меня есть одно условие.

— Пимочкина?

Славка кивнул.

Таким серьёзным я его давно не видел — мне сразу расхотелось шутить.

— Да.

— Что ты хочешь, чтобы я с ней сделал? — спросил я. — Заставил в тебя влюбиться? Так не смогу: я не этот… не гипнотизёр.

— Отстань от неё, — сказал Аверин.

— Я?

— Да, ты.

Славка насупился. Напомнил мне моего младшего сына — то примерно с таким же серьёзным видом пытался поговорить со мной «по-мужски». Невольно вспомнил тот разговор, когда младшенький доказывал, что это я ушёл из семьи — бросил их ради… Не запомнил, что именно наговорила сыну обо мне моя бывшая жена. Обвиняла в супружеских изменах? Или в том, что променял семью на «пьянки с приятелями»? Слышал от неё разные версии. Помнил только, что о реальных причинах нашего расставания она детям не сказала.

Вздохнул.

— Я к ней и не приставал. И пирожки у неё не выпрашивал. Она их сама приносит — по собственной инициативе или по дурости.

— Поклянись, что отступишься от неё, — потребовал староста. — Поклянись! И считай, что зачёт по вышке уже у тебя в кармане.

Я вздохнул, покачал головой.

Старался не улыбаться.

— Чем ты меня слушал, Слава? — сказал я. — Сколько раз можно повторять одно и то же? Я не претендую ни на руку, ни на сердце Светы Пимочкиной — ни на прочие части её тела. Комсорг не в моём вкусе. Понимаешь? Мне нравятся другие девчонки.

— Такие, как Королева? — подал голос Паша.

Он вертелся около зеркала, укладывал расчёской свою рыжую шевелюру.

— Возможно, что и такие, как Нежина, — сказал я.

Пожал плечами.

Добавил:

— А Света Пимочкина — хорошая девчонка. Умная и красивая — с этим спорить не стану. Но она совершенно не интересует меня, как женщина. У меня на неё не сто… эээ… нет, и не будет никаких планов. Я вам об этом уже говорил. И повторяю снова. Кто её папа — меня тоже не волнует.

— Поклянись, — потребовал Аверин.

Смотрел на меня сверху вниз, пытался пригвоздить к кровати суровым взглядом.

— В чём? — спросил я. — В том, что Светка не в моём вкусе? Так и есть. Снова это повторяю. Запиши, чтобы не забыть. Чего тебе ещё от меня нужно? Спа… эээ… ходить я с ней не собираюсь. За это можешь не переживать. Но от её пирожков не откажусь — тут хоть режьте меня.

Могильный хмыкнул.

Слава махнул рукой.

Мне почудилось, что после моих слов он повеселел.

— Ешь свои пирожки, — сказал Аверин.

Кивнул на стол, куда вчера выложил гору газетных свёртков.

— Мамка тебе тоже пирог с рыбой передала. Съесть его нужно сегодня-завтра, чтобы не пропал. Она так сказала. Там ещё сало, копчёная рыба… и что-то ещё — я не смотрел. Ты лучше меня разбираешься, что можно долго хранить — что нельзя. Посмотришь.

Он поправил красную повязку на руке.

— А на счёт Феликса можешь не переживать: проставит он тебе в декабре зачёт, не отвертится. Вот это — я тебе обещаю.

Переглянулся с Могильным.

Парни усмехнулись — как те заговорщики.

— И кстати, мужики, — сказал староста, словно вдруг о чём-то вспомнив. — Спешу вас расстроить. Не получится у нас в пятницу махнуть на пикник — только не на этой неделе. Завтра и девчонкам об этом скажу. Потому что седьмого мы всей группой дружно пойдем на демонстрацию.

— Это ещё с какой такой стати? — спросил Могильный. — Нет, Слава, если не будет пикника, то я с отцом на рыбалку махну — на Михайловский ставок. Или поведу Ольгу в кино: в праздничные дни наверняка что-то интересное покажут. А может и в театр! Чего я на этих демонстрациях не видел?

— Меня сегодня в деканат вызывали, — сообщил Аверин. — По поводу грядущей годовщины Революции. И по поводу демонстрации. Велели провести с нашей группой беседу. Объяснить вам, что демонстрация седьмого ноября дело очень нужное и очень важное. И обязательное для всех студентов горного.

Пашка приоткрыл рот, собираясь возразить.

— А тех, кто на неё не явится — перед Новым годом лишат стипендии, — сказал староста.

Могильный выдохнул — словно сдулся.

— Вот гады, — пробормотал он.

Слава развёл руками — будто говорил: «Ну а я что могу сделать?»

* * *

Вечером шестого ноября я дождался, пока Аверин и Могильный уйдут на очередное патрулирование города, запер на ключ дверь комнаты. Достал из-под кровати чемодан, вынул из него свёрток с обрезом — развернул плед. Убедился, что укороченная с двух сторон винтовка системы Мосина мне не приснилась. Не держал её в руках с того дня, как вернулся от Каннибала — стал уже сомневаться, действительно ли хранил среди своих вещей огнестрельное оружие, или то были мои фантазии.

Обрез выглядел настоящим. Как и запах оружейной смазки. Я погладил рукой гладкую поверхность древесины. Подушечками пальцев ощупал вмятины на ложе. Провёл пальцем по стволу — там, где остались следы от крепившейся раньше на винтовке прицельной планки. Планка сейчас отсутствовала. Да она и не была мне нужна. Даже не думал изображать снайпера, как там, в тире. Из обреза я собирался стрелять почти в упор — по большой мишени: помнил, что Горьковский душитель был крупным мужчиной.

Высыпал из платка на плед патроны. «Калибр семь шестьдесят два». Такие же патроны я использовал при охоте на кабанов, когда ездил со своими начальниками в заповедник. Вот только тогда у меня была винтовка с оптикой. Да и патронов побольше, а не жалкая кучка, как сейчас. Пересчитал боеприпасы, коснувшись каждого взглядом. Пять штук — одинаковые, как близнецы. Отодвинул затвор. Один за другим стал загонять патроны в магазин. Не спеша, но уверенно. Подумал: «Пяти выстрелов мне завтра будет более чем достаточно».

Глава 21

Утром седьмого ноября, зевая и недовольно ворча, мы прошли по привычному для нас маршруту — к институту. Именно там строились в колонны студенты Зареченского горного для участия в массовом шествии в честь главного в Советском Союзе праздника — Дня Великой Октябрьской социалистической революции. Во двор института мы явились одними из первых. Славка, как староста, возглавлял нашу процессию, состоявшую из трёх хмурых комсомольцев и трёх не выспавшихся комсомолок.

Все лавочки около института оказались заняты (мы явились всё же не первыми). Наша компания прогулялась к бюсту Ленина — решили дожидаться одногруппников около него. Староста и комсорг вскоре бросили нас, помчались к входу в главный корпус института — каждый по своим делам. Укутанная в плащ с приподнятым воротником Оля Фролович повисла на локте Паши Могильного. Невозмутимо озиравшаяся по сторонам Надя Боброва мой локоть проигнорировала (меня это не расстроило).

К возвращению «лидеров» наша группа собралась около памятника вождю мирового пролетариата почти в полном составе. Подошла к нам и вечно свежая и улыбчивая Альбина Нежина — квартет нарядных парней (все в костюмах, при галстуках) тут же бросился к ней навстречу. Королева обменялась с одногруппниками приветствиями. И лишь меня вновь обделила вниманием. Да я и сам бы на себя не взглянул. В своём единственном полосатом свитере выглядел бедным родственником в окружении расфуфыренных студентов.

Явились Пимочкина и Аверин — раздали нам плакаты с кричащими крупными надписями, флажки и уже надутые воздушные шары. Мне достался один флажок и красный шар. Славка велел держать его крепко, словно боялся, что шар унесёт меня в небо, как того Пятачка в мультфильме. Могильный и Аверин развернули большой транспарант, гласивший: «Великому Октябрю слава!» Фролович прочла эту надпись вслух, усмехнулась и сказала: «Великому Октябрю не только Слава, но и Паша». Пимочкина погрозила подруге пальцем.

* * *

Около института мы стояли почти до полудня — ждали, когда «появится наше окно». Колонны советских граждан с транспарантами, флагами и портретами вождей Революции проходили по проспекту Ленина нескончаемым потоком. Нарядные, шумные, весёлые (некоторые, как мне показалось, уже «навеселе»). Следовали к Площади Революции — от Зареченского горного института до неё нужно было ехать четыре остановки на автобусе… или идти пешком, как предстояло нам. Со стороны это массовое перемещение людей выглядело впечатляюще. Я следил за ним с интересом. В прошлой жизни я подобные людские массы наблюдал только по телевизору — во время парадов на Красной площади в Москве.

Наше место в этой длинной, состоящей из людей и плакатов змее было за колонной Зареченского педагогического института — перед студентами Института культуры имени Крупской. О приближении окна нам минут за десять сообщил Слава Аверин — он уловил чей-то сигнал. Студенты после слов старосты радостно загомонили; забили копытами в предвкушении скорой развязки, да и чтобы согреться: ноябрь в Зареченске вполне походил на нормальный осенний месяц — температура ночью опускалась до пяти градусов, из ртов утром шёл похожий на табачный дым пар. Ряды демонстрантов подровнялись, шары и флажки устремились к небу, расправились транспаранты. Как только среди демонстрантов появилась растяжка с надписью «Зареченский педагогический институт имени Ленина» — атакующие колонны студентов-горняков ринулись на проспект.

Прямо передо мной маячил затылок Альбины Нежиной. Королева помахивала красными флажками, покачивала заплетёнными в косу волосами, виляла бёдрами. Рядом с ней вышагивал обновившийся отряд её воздыхателей и телохранителей. А я нисколько не жалел, что шёл позади Альбины: отсюда мог по достоинству оценить её обтянутые в ткань штанов ягодицы — Нежина словно специально ради меня нарядилась не в плащ, а в короткую куртку. Пристроившаяся по правую руку от меня Света Пимочкина уловила направление моего взгляда (в отличие от большинства парней я пришёл не в очках с тёмными стёклами). Нахмурилась. Пробурчала в адрес Королевы что-то неразборчивое, но наверняка не хвалебное. Словно случайно толкнула меня локтем — заставила задрожать соединённый тонкой лентой с моей рукой красный шар, так и рвавшийся ввысь.

Безоблачное небо, застывшее в зените яркое солнце, улыбки на лицах студентов, то и дело звучавший радом со мной смех, аппетитная попа Альбины Нежиной. Все эти приятные факторы отвлекали меня от мрачных мыслей (ведь сегодня седьмое ноября — тот самый день, к которому я давно готовился) и улучшали моё настроение. Невольно подумал о том, что примерно в такой же весёлой компании, только первого мая тысяча девятьсот семидесятого года, шёл по этому же проспекту Александр Усик — Комсомолец. Нёс сумку с бомбой, на которую никто не обращал внимание. Собирался убить и покалечить своих товарищей. И готовился умереть. Светки Пимочкиной рядом с ним тогда не было. А вот Славка и Пашка наверняка тогда шагали поблизости от него. А значит тут же были и Фролович с Бобровой. Возможно… и Королева.

Я представил, как поражающие элементы бомбы впиваются в ноги и спину Альбины Нежиной. И попадают в бок Славки Аверина, уже пострадавшего в этом году от пуль китайцев. Мысленно обозвал Комсомольца «больным ублюдком». Пять человек погибло, вспомнил я. «Пятеро, — подумал я, — это только убитых». Но наверняка что-то долетело и до Оли Фролович — то, что не попало в тело Пашки Могильного. Получила свою долю «счастья» и широкоплечая Надя Боброва. Кто-то из них после той первомайской демонстрации стал инвалидом. «А что если после двадцать пятого января настоящий Александр Усик вернётся в своё тело? — промелькнула в голове мысль. — Что если меня сюда забросило именно с целью спасти Пимочкину? Я отправлюсь на небеса… Или куда-то ещё. Захочет ли Комсомолец в мае… и в этой реальности поиграть в бомбиста?»

* * *

Студенты прошлись по проспекту в хорошем настроении. Словно все явились на демонстрацию по собственному желанию, а не из страха лишиться декабрьской стипендии. «А вот идут студенты знаменитого своими выпускниками не только в Советском Союзе, но и во всём мире Зареченского горного института…» — прозвучало из динамиков на площади Революции, когда наша колонна подходила к деревянным трибунам, откуда на нас смотрели «отцы» города. Я оценил расстояние до хлопающих в ладони серьёзных мужей. Усомнился в том, что Комсомолец всерьёз рассчитывал ранить кого-то из этих партийных и комсомольский боссов.

Но их внимание студент и уже не комсомолец Саша Усик к себе, без сомнения, привлёк. С трибуны наверняка хорошо просматривалась площадь. А значит, высокое начальство лично смогло (или сможет) лицезреть последствия майского взрыва — того, который пока не случился. Дружным «ура» студенты горного ответили на прозвучавшее из динамиков приветствие: когда и что кричать первокурсников заранее проинструктировала комсорг Пимочкина. Я кричал вместе со всеми — с удовольствием и почти искренне, не в последнюю очередь потому, что на этом праздничная демонстрация для меня завершалась.

Я всё же позволил красному шару устремиться в небо. Тот полетел не в одиночку, а в составе целой стаи. Увидел разочарование на лице Пимочкиной — запоздало сообразил, что у Светы на мой шар могли быть иные планы. Но благодарность во взгляде Аверина напомнили мне о том, что у любой медали всегда две стороны. Ведь Славка наверняка подумал, что я не отдал комсоргу шар, чтобы не злить соседа по комнате. Я отыграл дурачка: сделал вид, что не заметил бушевавших рядом со мной страстей. Глазами попрощался с попой Королевы, прикинул, каким маршрутом вернусь к общежитию: на проспекте Гагарина колонны рассеивались.

Ни Пашка, ни Слава возвращаться в общежитие не собирались. Они планировали вместе с девчонками посетить какой-то магазин, где продавали молочные коктейли; уговаривали меня присоединиться к их компании. Но я составил на сегодня распорядок дня, отклоняться от него не собирался. Воспользовался тем, что староста и комсорг отвлеклись (собирали флажки и транспаранты) — шмыгнул в сторону, затерялся в толпе. Дворами поспешил к общежитию. В ближайшие часы в моём расписании значилось много важных дел (в том числе: пообедать). Тратить время на дебаты с приятелями я не имел желания.

* * *

Выяснил, что санитарки в пятой городской больнице заступали на дежурство в двадцать часов. А значит, убитая в моём предыдущем прошлом санитарка вряд ли шла на работу раньше восемнадцати ноль ноль — в это время я и собирался засесть в засаду. Промежуток между шестью и восьмью часами вечера определил, как наиболее вероятное время встречи Горьковского душителя со своей жертвой. Склонялся к мысли, что преступление произошло (произойдёт) в промежутке между девятнадцатью и половиной восьмого вечера. Но всё же решил перестраховаться — дежурить на месте пока несовершённого преступления с шести.

Оружие я вновь обернул пледом — бережно и аккуратно, словно пеленал ребёнка. Проследил за тем, чтобы не выглядывали ни дуло, ни обрубок приклада; и чтобы силуэт свёртка не стал узнаваем. Снял со стен в комнате верёвку, на которой обычно сушил бельё, обвязал ею упаковку. Сплёл красивую ручку (в детстве увлекался макраме) — чтобы нести обрез в горизонтальном положении: так моя ноша будет выглядеть безобидно, не станет привлекать внимание. Нарочно запланировал все эти действия на время после демонстрации — чтобы работать спокойно, не опасаясь неожиданного возвращения Пашки или Славы.

До пятой городской больницы доехал на автобусе. То была следующая остановка после «Пушкинского парка», где буду зимой спасать Пимочкину от «маньяка с молотком». В праздничный день пассажиров в общественном транспорте было не меньше, чем в будни — и всё шумели, суетились, спешили, будто опаздывали на работу. На мою ношу пассажиры автобуса не обращали внимания. Лишь нещадно пинали её бёдрами и коленями — устроили сконструированному генерал-майором Мосиным изделию проверку на прочность. За целостность обреза я не переживал — только за сохранность своей одежды: иного свитера, кроме этого полосатого, у меня не было.

Выбрался из автобуса на остановке. С удовольствием вдохнул пропахший выхлопными газами воздух. Волнения не чувствовал — лишь радость от того, что покинул набитый людьми салон. Всё больше скучал по своему оставшемуся там, в будущем, автомобилю. Испытывал угрызения совести от того, что когда-то ругал своего железного коня за «нескромный аппетит». Представил, как выглядел бы сейчас мой внедорожник в окружении дребезжащих порождений советского автопрома — ухмыльнулся. Но всё же отметил, что с нынешними доходами студента вряд ли потянул бы обслуживание того прожорливого монстра.

В прошлом месяце я дважды прошёл путь от здания больницы до проспекта Гагарина. Именно тот путь, каким сегодня будет идти санитарка — мимо седьмой подстанции. В первый раз я прогулялся, чтобы убедиться: другого пригодного для совершения преступления места, кроме того самого пустыря, на маршруте от проспекта до больницы не было. Ограбить и убить жертву можно было на многих участках того маршрута: оживлённого движения пешеходов я там не заметил — проблемы со свидетелями у преступника не возникло бы. Но другого удобного места, где Горьковский душитель мог бы изнасиловать жертву, кроме пустыря я не обнаружил.

Снова прошёлся по неровному асфальту тротуара, вдоль потрескавшегося белого бетонного забора уже вечером. Чтобы понять, как именно будут освещать путь преступника фонари, и узнать, проникал ли их свет на поросший пожелтевшими сорняками пустырь и на место моей будущей засады. Работающих фонарей на участке между проспектом и больницей увидел всего несколько. Провал в заборе, за которым начинался заваленный строительным мусором и поросший сорной травой участок земли между кустами и подстанцией, так и вовсе освещался ночью лишь луной — ближайший светлый островок заканчивался в пяти метрах от него.

Место для засады на Горьковского душителя я приметил в двадцати метрах от входа на пустырь — за высокими полудикими кустами шиповника. Грязный бетонный забор прикроет меня со спины (кусты не позволят моей фигуре выделяться на его фоне). Надеялся, что седьмого ноября не пойдёт дождь. И что к началу ноября шиповник сохранит хотя бы часть листвы — пусть и увядшей. Тогда меня невозможно будет заметить с дороги, хоть высматривай в упор. А вот дорога и тротуар для меня будут, как на ладони: всего в двух десятках метров от места моей засады находился рабочий фонарь — его свет никому не позволит проскользнуть мимо меня незамеченным.

Уже на подходе к пустырю я скрестил пальцы. Но не потому, что боялся опоздать. До восемнадцати часов оставалось почти двадцать минут (хотя на небе уже угасал закат). Я сомневался, что санитарка любила свою работу так сильно, что помчится на смену за два часа до положенного по расписанию времени. Переживал сейчас по другому поводу. Уж очень удобное я подыскал место для своей засады. Укромное. Теперь боялся, как бы его не посетили в предыдущие дни с целью не поймать маньяка, а «сходить в кустики». Мороза пока не было — неприятные запахи могли сильно осложнить мне «пребывание на посту».

На пустырь я всё же заглянул. Обошёл его вдоль и поперёк (фонаря у меня не было) — едва ли не наощупь убедился, что не опоздал (о бездыханное тело не споткнулся). Запоздало сообразил, что провал в заборе не очень-то и виден вечером с дороги. А значит, что маньяк тоже заранее обследовал этот маршрут и запланировал, где именно расправится со своей жертвой. Вот только он вряд ли будет прятаться в засаде: скорее последует за женщиной от автобусной остановки, чтобы заранее не вспугнуть жертву, выбираясь из кустов. «Нормальные люди вечером по кустам не прячутся, — подумал я. — Только охотники на маньяков… и засранцы».

К месту засады свернул по заранее примеченной тропке — та вела к очередному «окошку» в заборе (прикрытому досками — отодвинуть их я в октябре не смог). Вдоль забора прошёлся к кустам шиповника. Всматривался под ноги, чтобы не вступить в мину биологического происхождения — где-то такая была: об этом говорило моё обоняние. Добрался до облюбованного ещё в прошлом месяце пяточка за кустами, убедился, что там безопасно (даже ветер не приносил сюда неприятные запахи). Выглянул через просвет в кустах — туда, откуда со стороны проспекта Гагарина ждал появления женщины и маньяка. «Фонарь светит, — отметил я. — Замечательно».

От проезжей части проспекта меня отделяли примерно пятьсот метров. Но шума от проносившихся там автомобилей я не слышал. Всего в полукилометре от центральной транспортной артерии города я стоял за кустами в полной тишине. Будто посреди безлюдной степи. Не слышал ни человеческих голосов, ни лая собак. К вечеру смолкли и птицы. А вот насекомые не подавали голосов: не иначе как вымерли от холода. Пар у меня изо рта не шёл. Но ветерок холодными пальцами приглаживал мне волосы, так и норовил забраться за ворот. Я передёрнул плечами, размял пальцы; дождался, когда глаза привыкнут к полумраку.

Снял со свёртка верёвку, гирляндой повесил её на куст. Развернул плед (достал обрез и будёновку) набросил его себе на плечи: предчувствовал, что иначе замёрзну в своём свитере (полосатый свитер я использовал «на все случаи жизни» — в нём я ходил в институт, в нём же отправился охотиться на маньяка). Укороченную с обеих сторон винтовку системы Мосина уложил, как на полку, на ветки шиповника — те прогнулись, но удержали обрез. Повязал на шею белый платок, натянул на голову суконный шлем с коротким козырьком и красной звездой — решил повторить маскировку, что использовал при «охоте на Каннибала».

Вздохнул. Скрестил на груди руки. Приготовился к долгому ожиданию.

* * *

Не стал мудрить со сценарием охоты. Постарался не усложнять себе задачу. Составил план по принципу: «пришёл, увидел, победил». Примерные время и место будущего преступления знал. Поэтому не боялся опоздать. Понимал, что преступник и его жертва появятся со стороны проспекта Гагарина — оттуда, где светил фонарь. Замечу я их заблаговременно. Фото маньяка я в интернете видел. Вот только было это давно. Поэтому сомневался, что узнаю Белезова, когда увижу его «вживую». Лакмусовой бумажкой послужит та самая санитарка. Придётся женщине всё же пережить несколько неприятных мгновений. Я подожду, когда на неё набросится маньяк — только после этого стану действовать.

В идеале было бы подождать, пока санитарка потеряет сознание. И лишь после этого начинать пальбу в её обидчика. Но я так и не воскресил в памяти, когда Горьковский душитель насиловал своих жертв — до или после их смерти (не помнил, чтобы в статьях или интернетовских роликах упоминали подобные подробности). Поэтому опасался пропустить момент, когда женщина лишится сознания навсегда. Потому и затеял вновь маскарад с платком и будёновкой — пусть они станут главными моими приметами, которые запомнит испуганная дамочка. Альтернативу свитеру я не нашёл. А вот штаны я нацепил ещё те, что были на мне во время обезвреживания Каннибала. Не так будет жалко, если сгоряча изорву их о колючие кусты.

Белезов, по моим прикидкам, набросится на санитарку в паре шагов от дыры в заборе — той, через которую узкая тропка вела к пустырю. За пару секунд он её не задушит (шеи маньяк своим жертва не ломал — смотрел женщинам в глаза, «наслаждался» их предсмертным испугом). А там уже подоспею я. Выстрелю мужику в бок (чтобы не задеть санитарку). Потом ещё пару раз — куда посчитаю удобным. Ну, и напоследок — сделаю парочку контрольных выстрелов. Проделаю свою работу на манеру киллеров из девяностых годов. Быстро, кроваво, шумно, но эффективно. Пока слегка помятая Гастролёром женщина оклемается, я уже буду далеко. Вытру с обреза свои отпечатки — брошу его в приоткрытый канализационный люк (видел его сегодня). Вот и весь план.

— Гениально, — пробормотал я.

Шмыгнул носом. Полупустой желудок тоскливо урчал (негромко — с дороги его не услышат). Плед — не пончо: он так и норовил соскользнуть с плеч. Но хорошо защищал от осеннего ветерка спину. Надетые на ноги три пары несколько раз штопаных носков не позволяли зябнуть ногам (новые туфли обувать не стал — натянул старенькие, убогие, но хорошо растоптанные). Отворот будёновки закрывал уши и шею. Я сдвинул рукав, но не сумел рассмотреть положение стрелок на циферблате невзрачных, доставшихся в наследство от Комсомольца часов. Прикинул, что стою в засаде уже около часа (три четверти часа так уж точно!). Сунул в карман озябшие пальцы. Переступил с ноги на ногу. Всё отчётливей замечал, что волнуюсь.

* * *

«Где они?!» — так и хотелось мне воскликнуть. Поправил на плечах плед. Будь у меня фонарь или зажигалка — давно бы посветил ими на циферблат часов (чудилось, что отметку восемь часов вечера стрелки давно миновали). Но выходить к фонарю я не решался: казалось, что стоит мне только «засветиться», как неминуемо спугну свою жертву (что пока ещё считала себя охотником). Горьковский маньяк представлялся мне сейчас эдакой пугливой ланью, которую мог испугать даже треск сломанной ветки.

Мочевой пузырь подсказывал: я проторчал около забора часа полтора, не меньше. Пятки побаливали, точно меня били по ним палкой (тому виной туфли или долгая неподвижность). То и дело поочерёдно приподнимал ноги, сгибал их в коленях — убеждал себя, что коленные суставы пока не окаменели. Волнение сменилось раздражительностью. Уже не размышлял над тем, смогу ли я выстрелить человека. Думал: скорее бы расстрелять этого командировочного гада, да поехать в общагу пить горячий чай с большим (очень большим!) бутербродом.

Шесть человек прошли по дороге, пока я прятался за кустами шиповника. Ни один из них не походил на тех, кого я поджидал. Со стороны больницы к проспекту Гагарина направилась компания из трёх немолодых мужчин (ветерок принёс мне источаемый ими запах пива). В обратную сторону — в разное время проследовали подросток и две женщины, чья молодость пришлась на времена Великой Отечественной войны. Никаких одиноких молодых женщин я из своей засады пока не увидел. И не наблюдал за тем, как ни них набрасывались маньяки.

Услышал со стороны проспекта шаги — на освещённый фонарём островок вышли сразу три женщины. Относительно молодые, со стройными ногами, в не достававших до колен юбках. Вполне подходившие для целей Горьковского душителя кандидатуры. Вот только двигались они в чрезмерном количестве. Мне вдруг представилось, как расстроил этот факт Эдуарда Белезова. Ведь он тоже наверняка заметил дичь и сейчас, без сомнения, с досады покусывал губы, провожая взглядом этот шумный табун из аппетитных молодух.

Женщины прошли мимо ведущей на пустырь дыры в заборе: громко переговариваясь, не таясь — никто не выскочил им навстречу. Заставили меня разочаровано вздохнуть. Проводил их взглядом. Зевнул. Вновь повернулся к островку света под фонарём. Почему-то не сомневался, что женщины направились к больнице. «Заступали на смену?» Я в очередной раз нащупал ложе обреза, лежавшего на ветвях шиповника. Вновь примерился — прикинул, как ловко (и не издав шум) его схвачу. Прежде чем рвану к маньяку.

«Не двигаюсь с места, пока он не начнёт её душить, — повторял в уме сценарий охоты. — Стою за кустами. Только наблюдаю. Идти отсюда до пустыря не больше двадцати секунд. За это время девица не задохнётся: не успеет. И после такого потрясения не сможет меня запомнить… надеюсь. Как только он вцепится ей в шею — срываюсь с места. Иду беззвучно! Чтобы не спугнуть. Но быстро. Выйду из-за кустов у него за спиной. Вряд ли при виде меня он побежит. Но всё же лучше, чтобы он меня не заметил».

Я вновь прикоснулся к обрезу — словно хотел убедиться, что не потерял оружие.

«Издали не стреляю, — думал я. — Подхожу к нему вплотную. Стараюсь зайти со спины. Плохо, конечно, что меня увидит девица. Но к тому времени она от страха уже будет плохо соображать. В спину Белезову стрелять нельзя. Ещё не хватало мне пристрелить двоих одним выстрелом. Резко смещаюсь вбок и выпускаю пулю ему подмышку. В крайнем случае — в почку или в печень. Вторым выстрелом можно продырявить ногу. Должен успеть пустить вторую пулю, пока он сообразит, что происходит».

Нащупал повязанный под подбородком платок.

«Да! — сообразил я. — И морду не забыть прикрыть! Будёновка — это здорово. Но будёновка вместе с повязкой на лице — ещё лучше. Кто его знает, что там за девица попадётся. Может, у неё фотографическая память. Бывают и такие уникумы. Пусть лучше опишет милиционерам пятна на платке, а не мою детскую физиономию. Тем более что она точно увидит, как я буду Гастролёра добивать. Надеюсь, к тому времени тот уже будет корчиться на земле. Главное, чтобы девица потом не увязалась за мной…»

* * *

Услышал стук каблуков, когда уже почти решился выбраться из засады, чтобы выяснить точное время. В удивлении вскинул брови — будто не поверил собственным ушам. Чуть склонил набок голову, сосредоточился на звуках. Те приближались с правильной стороны. И казались реальными — не фантазией. Вгляделся в темноту, различил в полумраке силуэт женщины. Он двигалась ко мне — в направлении больницы. Каблуки стучали громко и часто, словно женщина спешила. Их перестук разрывал тишину, эхом отражался от бетонного забора. Заставил моё сердце увеличить частоту сокращений.

Я провёл языком по губам (те от волнения вдруг пересохли). Напряг зрение, смотрел в полумрак за островком света — вглядывался в сторону проспекта Гагарина. Старался не шмыгать носом и не дышать шумно, боялся спугнуть принимавший всё более чёткие очертания силуэт. Отметил смутно знакомую плавность походки — женщина будто дефилировала по подиуму. Смотрел на приближавшуюся к освещённому фонарём участку тротуара женскую фигуру. Увидел, как блеснули золотыми искрами собранные на затылке женщины то ли в хвост, то ли заплетённые в косу волосы. Вскинул в изумлении брови.

Мой взгляд скользнул по короткой куртке и юбке, задержался на белых коленках. Потом вновь устремился вверх — к лицу женщины. Я моргнул — попытался прогнать наваждение. Сощурил глаза, словно надеялся, что так смогу видеть лучше. Потому что от долгого пребывания в засаде мне мерещилось… странное, невероятное. Невольно затаил дыхание. Едва удержался от того, чтобы протереть глаза руками. Не только походка и наряд женщины показались мне знакомыми. Но и её лицо, которое я хорошо рассмотрел, когда женщина, не дойдя лишь пару шагов до фонарного стола, повернула голову, бросила взгляд на кусты шиповника.

Альбина Нежина.

Свет фонаря придал её лицу болезненный желтоватый оттенок. Но хорошо осветил и скулы, и нос, и подбородок. Увидел я и хитрый прищур глаз Альбины — та словно посмеивалась над моим удивлением.

Это точно была она: я не мог обознаться — не с такого расстояния и не в случае с Королевой. Я часто смотрел на неё в институте. Хорошо запомнил её фигуру — опознал бы её и со спины, безошибочно. Чётко рассмотрел и её сумку, и наряд — тот самый, что я разглядывал сегодня на демонстрации, пока вышагивал в составе колоны студентов.

Узнаваемой походкой Нежина бодро вышагивала в сторону пятой городской больницы.

Я не успел задуматься над тем, зачем и почему она туда шла.

Потому что увидел, как в восьми-десяти метрах за спиной Королевы из мрака беззвучно вынырнула тёмная фигура высокого широкоплечего мужчины.

Глава 22

Я притаился за кустами, смотрел в просветы между ветвей. По-прежнему слышал лишь стук каблуков Нежиной (девушка пересекла освещённый участок тротуара, шагнула в темноту). Но видел, что за Альбиной идёт мужчина — повыше меня теперешнего (на полголовы так уж точно), длиннорукий, с короткой шеей, богатырскими плечами и выпуклым «пивным» животом.

Передвигался мужчина слегка неуклюже, будто переваливался с боку на бок. Но уверенно. И беззвучно, словно был тенью. Не тенью Королевы, а состоящей из сгустившегося мрака сущностью — видимой, но будто бы нереальной. Запоминающаяся походка. Вот только я видел Горьковского душителя лишь на фотографии — да и та была сделана уже в тысяча девятьсот семьдесят пятом году.

Преследователь Нежиной добрался до освещённого участка. Решительно пересёк нечёткую границу между светом и тьмой. И сам стал отбрасывать тень, как обычный человек. Мужчина склонил голову — спрятал в тени лицо. Я видел только заострённый кончик носа и белый пробор в аккуратно уложенных волосах. Мужчина не спешил. Но и не медлил. Словно копировал темп Нежиной — двигался за Королевой след в след.

Фонарь освещал его тёмные волосы, чёрную текстильную куртку (не шуршащий плащ) и серые брюки с идеальными «стрелками». Был ли под курткой пиджак — я не заметил. Свет отразился в глазах мужчины, и заставил блеснуть три белые полосы на кроссовках. «Неужто настоящие „Адидас“?» — промелькнула в моей голове неуместная мысль — тут же развеяла мистику момента.

Мягкие подошвы кроссовок не издавали ни звука. Я вспомнил вдруг, как недавно «разнашивал» туфли — почувствовал в душе укол ревности. Об «адиках» неделю назад при мне упоминал Пашка Могильный: говорил, что непременно раздобудет их для своего свадебного наряда. Я отметил тогда это странное название. Но у меня не возникло понимание, что говорил Паша об адидасовской обуви.

«Могильный собирается быть в кроссовках на свадьбе?» — мысленно удивился я, присматриваясь к обуви на ногах шагавшего следом за Королевой человека. Отметил, что хоть преследователь и ступал в ногу с Нежиной, вот только его шаги были больше — расстояние между мужчиной и Королевой сокращалось. «Белезов? — подумал я. — Горьковский душитель? Точно он?»

Прикоснулся к обрезу винтовки… и тут же одёрнул руку — едва не выругался вслух. Потому что сообразил: ситуация изменилась. Сильно изменилась! И не в лучшую для меня сторону. Понял, что если тип в адиках действительно окажется Гастролёром (а какие тут могли быть сомнения?), то душить он будет не абстрактную санитарку из пятой городской больницы. Он нападёт на Альбину Нежину, мою одногруппницу.

Маньяк попытается убить именно ту девчонку, которая опознает меня, мой свитер и мои брюки, будучи в любом, даже в полуобморочном состоянии. И не спасёт от этого ни платок на моей морде, ни будёновка. Королева узнает Александра Усика — гарантировано. Как узнали бы меня и большинство других студентов-первокурсников горного института, перед которыми я не день и не два мелькал в своём бомжатском наряде.

«Засссссада», — мысленно прошипел я.

Без особого удивления отметил, что не испугался за жизнь Альбины — расстроился из-за того, что Нежина увидит меня с оружием в руках. «Да что ей будет-то? — подумал я. — Испугаться не успеет. Спасу я её — никуда не денусь. Для того и торчу тут, в кустах. Принесла же её нелёгкая!» С досады стиснул челюсти. Ни на миг не отводил взгляда от предполагаемого маньяка.

«Удружила, Нежина!» — подумал я.

Взглянул на затылок и спину мужчины — стащил с головы будёновку. Не видел больше смысла носить на голове этот текстильный шлем. Ведь надевал его лишь ради маскировки. Теперь же он не отвлечёт внимание жертвы Гастролёра от моего лица. Напротив: запомнится ей. Расскажет Нежина о моём странном наряде в милиции. А те уже припомнят странного будёновца, что орудовал в доме Каннибала.

«Ладно…»

Бросил головной убор на ветки поверх обреза; тряхнул плечами — уронил на траву плед. Анализировал ситуацию, перебирал в голове варианты её разрешения. Правильного разрешения — такого, что устроит меня, позволит мне с минимальным риском выполнить поставленную задачу. Вот только все мелькавшие в голове варианты просто кричали мне: не рискуй, пристрели этого маньяка и не парься!

«Ладно», — мысленно повторил я.

Сунул руку в карман — нащупал там кастет. Вставил пальцы в отверстия свинчатки — порадовался, что не выложил её из кармана старых штанов. Хотя и хотел оставить кастет в общежитии — сам не понял, почему передумал. Шагнул вдоль покрытого толстым слоем пыли бетонного забора, смотрел при этом не на руки и не на свинчатку. И не на дорогу, откуда доносился перестук каблуков (я подстраивал свои шаги под отбиваемый ими ритм).

«Как же я не люблю менять планы в последний момент!» — пронеслась в голове мысль.

Я напоминал себе о недопустимости спешки, шёл вдоль забора, всматривался под ноги. Пытался не споткнуться о кочки, не наступать на сухие ветки и не вступить в не переварившиеся остатки чужой трапезы. Падать и шуметь при падении или подворачивать ноги в мои планы не входило. Даже в обновлённые. Как и не думал сегодня спасать от маньяка свою сокурсницу: проще было бы защитить десяток незнакомых санитарок.

«Соберись!»

Свет фонаря остался позади. Примерно в той же стороне на ветвях лежали будёновка и заряженный пятью патронами обрез винтовки. До другого ближайшего работающего фонаря следовало топать ещё минуты три в сторону больницы — он находился далеко за тем пустырём, к которому сейчас направлялись Королева и её преследователь. Но я к нему идти не намеревался.

Вышагивал вдоль забора, старался не скрипеть от досады зубами. Едва отошёл от места своей засады на десяток шагов, как принялся ругать себя за то, что бросился «спасать девицу, вооружившись только дурью и голой жопой». Но возвращаться не думал: лишь прикидывал, что именно мне бы светило за стрельбу в маньяка. В тюрьму за такое не угодил бы (наверное). Но комсомольского значка бы лишился (наверняка).

«А первого мая этот идиот Комсомолец, если вдруг вернётся, взорвёт бомбу, — подумал я. — Не переживёт ведь потерю значка. Вот такие пироги с капустой».

Впереди — всё ещё раздавался перестук каблуков.

«Королева идёт, — мысленно отметил я. — Гастролёр пока не напал». Мои глаза не привыкли к темноте. Я почти ничего не видел на земле, под ногами. Под оформившийся в моём воображении образ «санитарки из пятой городской больницы» никак не подходила Альбина Нежина. Королева вынырнула рядом с моей засадой, как тот чёртик из табакерки. Неожиданно и совершенно неуместно.

Появление Альбины смешало мне все карты, заставило поспешно менять планы. Изредка я бросал взгляды на дорогу. Сквозь ещё не сбросившие листву кусты то и дело различал передвигавшиеся по тротуару человеческие фигуры (скорее угадывал). Замечал тёмное пятно (спину мужчины) и светлое пятнышко (голову Альбины Нежиной). Мне чудилось, что два человеческих силуэта находились уже едва ли не рядом.

«Началось?»

Звуки шагов Альбины Нежиной стихли. Но совсем тихо не стало: шелестел листвой ветер, под моими подошвами хрустела сухая трава. Я приподнял голову. Прислушался. Но не останавливался. Гадал, почему остановилась Королева. Но недолго. Потому что различил то ли скрип, то ли приглушённый визг. Вновь повернул к дороге лицо. Пытался сориентироваться по звукам, как та летучая мышь.

«Где они сейчас?»

Прислушивался, сдерживал так и норовившие сорваться с губ ругательства. Вглядывался сквозь густые кусты, но почти ничего не различал за ними. Луна и звёзды прятались за облаками, как это часто бывало в ноябре. Фонари на этом участке не работали, как это часто бывало в Зареченске. Я не останавливался. Спешил к заколоченной досками дыре в заборе, от которой к дороге сквозь колючие заросли шиповника вела узкая тропа.

Но не бежал, чтобы не шуметь: понимал, что теперь моим главным оружием стала внезапность. Сделал ещё с десяток шагов — нырнул в просвет между кустами. Выбрался на дорогу и тут же посмотрел в сторону пустыря. Взглядом отыскал тёмный силуэт. Не два — один. Сообразил, что мужчина всё же догнал Королеву. Оба остановились — очень близко друг к другу.

«Началось».

Поначалу мне почудилось, что у края тротуара целовалась влюблённая парочка. Нежина стояла, запрокинув голову. Я не разглядел, что делали её руки (гладили партнёру плечи или упирались тому в грудь?). Потому что мужчина склонился над Королевой, спиной заслонил от меня её лицо. Его поза показалась мне неправильной: мужчина не обнимал подругу за талию — его руки сжимали Альбине Нежиной шею.

«Пора», — скомандовал я сам себе.

Направился вдоль бордюра — медленно, чтобы не шаркать ногами. Вновь отметил свою странную реакцию на происходящее. Я не боялся за жизнь Королевы. И не рассердился на маньяка, не бросился на него в лихом порыве выместить «праведный гнев». Я зашагал к мужчине неторопливо, подкрадывался, как охотник к жертве. При этом целился взглядом обидчику Королевы в затылок.

«Тут не промахнёшься», — отметил я.

Сжимал кастет и радовался тому, что мужчина не обманул моих ожиданий — не прошел мимо, набросился на свою жертву. А значит, я ждал не напрасно. Гастролёр появился в положенный день и в правильное время. Как я и рассчитывал. Дело оставалось за малым — обезвредить его (без помощи огнестрельного оружия!). И скоро поеду домой пить чай и есть бутерброды с тем солёным салом, что привёз Славка Аверин.

«Пожрать бы не помешало», — подумал я, вглядываясь в затылок мужчины.

Широкоплечий душитель удачно загораживал меня от Альбины. Я подошёл к парочке почти вплотную, ничем не привлёк к себе их внимание. Уловил в воздухе приятный аромат мужской туалетной воды — он чётко выделялся на фоне духов Нежиной. Услышал хриплое дыхание мужчины, скрип зубов. Заметил, как вздрагивала Королева — девица трепыхалась в руках Гастролёра, будто попавший в паутину мотылёк.

«Давай!»

Сердце всё же предательски дрогнуло.

Я не промедлил, нанёс уже опробованный на голове Каннибала удар.

Мужчина дёрнулся.

Словно зверь, почуявший опасность.

За миг до того, как кастет коснулся его головы.

Покрытый тёмными волосами затылок сместился в сторону. Свинчатка скользнула по черепу, по уху. Кулак умчался вперёд и вверх, растрачивая энергию удара впустую. Я провалился вперёд — локтем врезался мужчине в спину. Но с места того не сдвинул.

Захрипела Королева. Высвободила шею из рук Горьковского душителя; отлетела в сторону, будто выброшенная за ненадобностью вещь. Не устояла на ногах — повалилась на колени, упёрлась ладонями в тротуар, с хрипом втягивая в грудь воздух.

Мужчина обернулся почти мгновенно. До того, как я вновь обрёл равновесие. Повернул ко мне удивлённое лицо (круглое, с похожими по форме на миндальный орех глазами, пухлыми щеками и ямочкой на подбородке). Лишь отдалённо похожий на того Белезова Эдуарда Ивановича, с фотографии семьдесят пятого года.

Он не проронил ни слова.

И не растерялся, в отличие от меня.

Я и глазом не успел моргнуть, как пальцы Горьковского душителя сжали мою шею.

«Не такой уж он и сильный», — промелькнула в голове идиотская мысль. Отметил: моя гортань не раскрошилась, позвоночник не хрустнул. Да и боли я не чувствовал. Мог сопротивляться. Левой рукой попытался отодрать вцепившиеся мне в горло толстые пальцы. Правой — почти без замаха наносил удары.

Свинчатка раз за разом врезалась Гастролёру в рёбра. Куртка смягчала удары, превращала их в толчки — жалкие, бесполезные. Белезов на мои потуги никак не реагировал… почти — лишь улыбался и усиливал хватку. Я пробовал бить ногами — в пах. Но всякий раз попадал по выставленному вперёд толстому бедру.

Чем вновь провоцировал Гастролёра на улыбку — с виду добрую, почти дружелюбную. Белезов не мигая смотрел мне в глаза. Я силился, но не мог отодрать от своей шеи его пальцы. Снова и снова бил кастетом. Мужчина разогнул локти — до его туловища я теперь почти не доставал. А удары по рукам не приносили видимого эффекта.

Пытался достать и до лица душителя. Тщетно. Лишь чиркнул ему пальцем по носу — до глаз не дотянулся. Смотрел на тёмные пятна зрачков Горьковского душителя; понимал, что задыхаюсь. Сосредоточил удары кастетом на левом предплечье маньяка. Словно почувствовал, что именно так заставлю Белезова дать слабину.

Или же я попросту не видел иного выхода. Бил безостановочно. Не жалел силы. Вот только сил у меня изначально было немного. И с каждым мгновением становилось всё меньше. Это понимал я. Это понимал и Эдуард Белезов: его улыбка становилась всё шире, а из приоткрытого рта выглянул кончик языка.

Гастролёр вдруг кивнул головой. Коснулся своей груди подбородком. Ослабил хватку на моей шее. Струя воздуха хлынула в моё горло — едва не захлебнулся ею, закашлял. Пальцы вклинились между шеей и рукой душителя. Я ухватил Белезова за палец — неожиданно легко его отогнул, взял на излом.

Мужчина не вскрикнул. Не среагировал на боль — никак. Но я увидел, как закатились его глаза. Горьковский душитель пошатнулся. И стал заваливаться мне навстречу — словно теперь желал не задушить, а пытался заключить меня в дружеские объятия.

Я отступил в сторону — скорее по привычке, чем из необходимости. Сопроводил падение Белезова ударом кастета по почке: не сразу сообразил, что запоздал с ударом. Смотрел, как ноги маньяка подогнулись. Видел, как мужчина грохнулся на колени, будто собирался молить о прощении.

Пару секунд я рассматривал его похожее на глиняную маску лицо, что находилось на уровне моего живота. Потом Гастролёр всё так же медленно завалился вперёд и вбок; врезался в тротуар плечом, клацнул зубами. И замер, похожий на большую дохлую рыбину.

Мне захотелось пнуть его ногой. Да так, чтобы у этого гадёныша затрещали рёбра. Я всё ещё судорожно вдыхал воздух, потирал пылавшее изнутри горло. Ринулся было к Белезову, но передумал того бить: заметил стоявшую в трёх шагах от меня Альбину Нежину.

Девица замерла у края тротуара, обеими руками сжимала камень — шарообразный и явно тяжёлый, почти в три моих нынешних кулака величиной. Не спешила от него избавляться. Смотрела насторожено, с вызовом, будто собиралась приголубить своим оружием и меня — если только дам ей для этого повод.

Вместо слов поддержки и утешения выдавил из себя лишь невнятные хрипы. Девица пугливо попятилась, но булыжником в меня не швырнула. Зыркала на меня прищуренными глазищами, точно волчица на охотника. Я вновь взглянул на её оружие (вот чем мне нужно было бить Гастролёра!).

Покачал головой, мысленно проклиная идею напасть на Горьковского душителя без огнестрельного оружия — лишь с крохотным куском свинца в руке. «Ну идиот же! И-ди-от! — мысленно воскликнул я. — Именно потому идиоты и дохнут чаще, чем умные!»

Вновь ощупал своё горло, будто проверял: уцелел ли кадык. Глотать слюну всё ещё было больно, но терпимо. Дышалось уже свободно и… как-то радостно: я ощущал себя вынутым в последний момент из петли висельником. И даже мысленно ругал себя едва ли не в шутку.

Сунул кастет в карман, коснулся так и висевшего на моей шее платка. Потеребил его, будто собирался запоздало прикрыть лицо. Распутал чуть дрожащими руками узел, скрутил платок в жгут. Думал при этом об оставленной в кустах шиповника верёвке (и об обрезе — как теперь о нём забудешь).

Не пытался больше заговорить с Королевой — шагнул к Гастролёру. Воспоминания о его крепкой хватке заставляли спешить. Свёл мужчине за спиной руки, уже опробованным на Каннибале способом спутал мужчине кисти рук. Порадовался, что длины свёрнутого платка хватило для моей задумки.

Отметил: не помешало бы спутать ему и ноги — вот только пока не понимал, чем: ремня на брюках Белезова не обнаружил, а превращать в путы свои подтяжки я не горел желанием. Выпрямил спину, провел рукой по лбу — смахнул реальные, а не воображаемые капли пота. Демонстративно выдохнул. Посмотрел на Альбину Нежину.

— Чего стоишь столбом? — прошипел я. — Кхм. Брось уже свой булыжник.

Королева будто не услышала меня.

— Брось, говорю! Больше он тебе не понадобится. Милицию зови. Кхм.

Я вновь потрогал горло.

— З-зачем? — спросила Нежина.

За всё время нашего знакомства она впервые обратилась ко мне с вопросом.

— Сдадим им этого красавца. Не отпускать же его.

Несильно пнул Белезова в бок.

— Кто это?

Королева не торопилась расставаться с камнем.

— Тот, кто пытался тебя задушить, — сказал я. — Ну и меня заодно.

— З-зачем?

— Зачем душил?

Нежина кивнула.

— Это у него нужно спрашивать, — сказал я. — Кхм. Вот пусть милиция и разбирается.

Мои глаза привыкли к темноте. Разглядел на тротуаре женскую сумку. Поднял её, протянул Альбине.

Девица не приняла моё подношение — попятилась.

— А ты здесь что делаешь? — спросила она.

Смотрела то на меня, то на тело Белезова.

Звуки её голоса напомнили мне кошачье мурлыканье.

— Тебя спасаю от хулигана. Разве непонятно?

Я помахал сумкой — там внутри что-то звякнуло.

— Дай сюда!

Нежина уронила камень, выхватила у меня из рук сумку, сунула в неё руку — что-то проверила.

— Разбила, — пробормотала она. — Вот же!..

Топнула с досады ногой. Её куртка и юбка почти сливались с тёмным фоном — дорогой. А вот светлые волосы и ноги выделялись — светлыми пятнами.

— Что там? — спросил я.

— Банку с тормозком грохнула, клуша, — сказала Альбина. — Всю сумку кашей уделала — стирать придётся. До утра теперь голодная сидеть буду.

Почти не видел её лица — лишь некоторые детали: кончик носа, скулы, подбородок. Но мне показалось, что Королева хмурилась. Она и раньше часто хмурилась при виде меня.

— Забудь пока про кашу, — сказал я. — Беги за милицией. Наш душитель вот-вот очнётся. Как мы его успокаивать будем? Снова по голове бить?

— А он… вообще… живой? — спросила Нежина. — Я его не убила?

Говорила она уже почти спокойно.

Мне больше не казалось, что девица вот-вот сорвётся с места и бросится наутёк.

— Дышит пока.

Посмотрел на Гастролёра.

— А даже если бы и убила — не страшно.

— Почему? — спросила Альбина.

— Он-то тебя не по голове гладил. Да и меня тоже. Чуть не придушил, гад!

Я толкнул тело Белезова ногой — не особенно переживал из-за того, что испачкаю ему отутюженные брюки.

— А… зззачем он вообще на меня бросился? — в очередной раз спросила Королева.

— Убить пытался. Разве непонятно?

Нежина потрогала своё горло.

— Что я ему сделала?

Услышал обиду в е голосе.

— Давай, мы не будем это выяснять? — предложил я. — Пусть за нас это сделает милиция. Как считаешь?

— Давай.

— Тогда беги — зови их. Вот ты куда шла?

— В больницу, — ответила Нежина.

— В такое время? Что ты там забыла?

— Работаю я там. Точнее… мама работает. А я её сегодня подменяю.

Королева вдруг ойкнула.

— Времени-то сейчас сколько? — спросила она. — Я же на смену опаздываю!

Оглянулась — бросила взгляд в сторону больницы.

Не стал смотреть на часы — понимал, что ничего не рассмотрю на циферблате.

— Вот и беги на работу, — сказал я. — Оттуда позвонишь в милицию. Пусть приезжают, забирают этого красавца.

— А ты?

Королева подняла лицо. Мне оно сейчас виделось просто светловатым пятном. Увидел, как отразилась в её глазах выглянувшая из-за облаков луна.

— Я здесь их подожду. Постерегу его.

— Ладно.

Альбина набросила на плечо длинные ручки сумки. Сделала шаг — нерешительно. Остановилась.

— Я… быстро.

— И кстати, — сказал я. — Ты где живёшь?

— В смысле? — спросила девушка.

— Далеко отсюда? По какому адресу?

— Здесь, рядом. Красноармейская тридцать шесть, квартира двенадцать. А… зачем тебе мой адрес?

— Так, кое-что проверил, — сказал я. — Беги уже, санитарка из пятой городской больницы! Звони в милицию. И не забудь им сообщить, что он пытался тебя задушить.

— Скажу, — пообещала Королева.

* * *

Дождался, пока силуэт Альбины растворится во тьме, пока отдалится перестук каблуков Нежиной. Лишь тогда сдвинулся с места. Подошёл к лежавшему на тротуаре телу. Нехотя стащил с себя свитер, обмотал им ноги Гастролёра (не решился отстегнуть от своих брюк подтяжки). Очень уж не хотел, чтобы тот вдруг вскочил и пустился в бега. Даже со связанными за спиной руками маньяк мог доставить мне проблемы. Передёрнул плечами, ощутив на спине дуновение прохладного ветерка. Тут же вспомнил об оставшейся за кустами шиповника верёвке: будь она со мной — не пришлось бы снимать свитер.

Ещё подумал о том, что нужно спрятать обрез. Обязательно! И поскорее (мысль о случайно вдруг забредшем сюда патруле дружины на давала мне покоя). Ведь наверняка меня сейчас потащат в отделение милиции — придётся бросить оружие здесь… да и будёновку тоже. Кто его знает, когда смогу сюда вернуться. Хорошо, если завтра вечером: ведь занятия в субботу на военной кафедре никто не отменял. Это сейчас лежащее на ветвях оружие не видно с дороги. А утром на него наверняка наткнётся какой-нибудь спешащий по делам зоркий товарищ. Так что придётся наведаться на место недавней засады — навести там порядок до приезда милиционеров.

Но прежде, чем рвануть к кустам шиповника, я перевернул всё ещё не очнувшегося Гастролёра на спину, пошарил у него в карманах. Обнаружил в куртке несколько сложенных пополам советских банкнот, паспорт, пачку папирос и разную мелочёвку — в том числе коробок со спичками. Спичкам порадовался особенно. Они помогли мне узнать время (почти двадцать часов) и заглянуть в документы Гастролёра. «Белезов Эдуард Иванович» значилось на страничке с чёрно-белой фотографией, лишь отдалённо напоминавшей оригинал. Я вновь чиркну по коробку спичкой — полюбовался на фото. Всё же… похож.

Точно он — Горьковский душитель.

— Пристрелить бы тебя… — пробормотал я.

Вернул в карманы душителя всё, кроме спичек и денег. Покачал головой: из-за Королевы мой план по обезвреживанию Гастролёра трещал по швам. «Принесла же её нелёгкая…» А какой простой выглядела охота на Горьковского душителя изначально! Пять выстрелов — и дело в шляпе. Не нужно было бы светиться перед советской милицией. Не пришлось бы придумывать историю своего появления здесь, около пустыря, для Альбины Нежиной. Всего пять выстрелов! И поехал бы в общежитие есть бутерброды и пить горячий чай. Я вздохнул. При свете горящей спички пересчитал свою добычу.

— Триста семьдесят пять рублей, — произнёс я. — Неплохо! Очень даже неплохо! За маньяка всесоюзного масштаба платят лучше, чем за простого Зареченского каннибала.

Посмотрел на Белезова, помахал купюрами.

— Деньги оставлю себе, — сказал я. — Тебе они больше не понадобятся. А вот мне ещё одежду на зиму нужно купить. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Кстати… об одежде…

Подошёл к мужчине, взглянул на его обувь.

— А вот с кроссовками — облом, — сам себе пожаловался я. — Жаль. Пашке, может, и подойдут. А мне великоваты будут — точно. Всё же сегодня у меня не день, а сплошное разочарование!

Глава 23

«… Когда Альбина побежала вызывать милицию, я увидел дыру в заборе. Заглянул, туда с целью помочиться. Потому что от волнения меня всегда тянет сходить в туалет. По большому я в этот раз не захотел, а только по маленькому. За забором я нашёл верёвку. Длинную и почти чистую — наверное, её бросили там совсем недавно. Обрадовался находке. Вернулся к мужчине, напавшему на нас с Нежиной, связал ему ноги. Потому что не хотел, чтобы он убежал. А потом его ноги привязал к рукам — на всякий случай. Пока дожидался возвращения Альбины — решил попросить у мужика закурить. Но так как тот не мог мне ответить, сам хотел достать у него из бокового кармана пачку папирос и спички…»

— Вы курите, Александр Иванович? — спросил у меня милиционер.

Поднял на меня глаза. «Лукавый» — это определение так и напрашивалось, чтобы описать его взгляд.

Лист бумаги задрожал в руке милиционера.

— Иногда, — ответил я. — Когда волнуюсь.

Скрипнул стулом — придвинулся чуть ближе к столу, чиркнув ножками по полу. Настольная лампа, словно случайно стояла так, чтобы освещать не только лежавшие перед милиционером листы бумаги, но и моё лицо. Приходилось жмурить глаза.

— Ясно.

Капитан милиции, похожий на Виталия Мефодьевича Соломина в роли доктора Ватсона, придвинул ко мне открытую пачку «Примы» и грязную пепельницу.

Я заметил на его пальцах пятна синих чернил.

— Угощайтесь, Александр Иванович, — сказал милиционер.

— Спасибо, — сказал я. — Но пока не хочу. Уже успокоился. Мёрзну только.

Поправил ворот свитера.

— Ну как знаете.

Милиционер вновь взглянул на исписанную моим почерком бумагу.

«… Взять папиросы я не успел, — прочёл он. — Потому что мужчина открыл глаза и стал ругаться. Слова, какими он на меня кричал, повторять не буду. Скажу только, что они были грубыми и непристойными. В ответ я заявил мужчине, что он негодяй и фашист. И что он не должен был нападать на женщину. Потому что это плохой поступок, недостойный советского человека. Мужчина засмеялся и продолжил обзываться. Требовал, чтобы я немедленно освободил его. А если не сделаю этого, обещал пожаловаться на меня в милицию. Я ответил ему, что милиция скоро приедет, и что он сможет жаловаться на меня, сколько захочет. Мужчине мои слова сильно не понравились. Он стал мне угрожать…»

Капитан прервал чтение — сделал глоток воды из гранённого стакана. И вновь, будто невзначай, взглянул на меня. Уголки его губ дрогнули.

Я в очередной раз подумал о том, что мне, как потерпевшему, могли бы в милиции предложить хотя бы горячий сладкий чай, а не только холодную воду.

«… Он грозил, что всё равно найдёт ту девчонку, которую я помешал ему убить, изнасилует её и убьёт. Это он говорил об Альбине Нежиной. Сказал, что милиция его не арестует. Потому что у него никогда не было судимостей. А я и Альбина не сможем доказать, что он собирался кого-то убить. Убеждал меня, что пробудет в милиции самое долгое — до утра. А потом уедет обратно в Горький, где жил и работал. Но через месяц или через полгода, когда мы о нём позабудем, обязательно вернётся в Зареченск. Убьёт Альбину. А потом выследит меня, явится ко мне домой. Зарежет моего отца и братьев. А затем изнасилует и задушит мою мать и сестёр. Сделает это на моих глазах. После чего сломает мне шею…»

Милиционер замолчал. Приподнял брови. Взмахнул кистями рук.

— И что? — спросил он. — Неужели вы не испугались?

— Чего? — не понял я.

— Угроз гражданина Белезова, — пояснил капитан.

— Чего мне их бояться? Я воспитывался в интернате.

Милиционер хмыкнул.

— Елки-моталки, — сказал он. — Не думал, что у подобного обстоятельства могут быть преимущества…

«… Мужчина рассказал мне, что Альбина не первая, на кого он напал. Что он убивает женщин уже на протяжении пяти лет. Всегда выбирал молодых и красивых. Но для моей матери сделает исключение. Сказал, что хорошо научился „заметать следы“. „Осечка“ у него случилась только потому, что раньше он нападал на женщин лишь в своём городе — в Горьком. В Зареченске у него с первого раза не вышло. Сказал, что это не беда, что в следующий раз выберет для „охоты“ место получше. Например: сделает это у меня дома. Он похвастался, что уже изнасиловал и задушил восемнадцать женщин. Заявил, что мои родственники помогут ему „открыть второй десяток“. Он так и сказал: „открыть“. Не знаю, что он имел в виду…»

— Он… правда, всё это говорил? — спросил милиционер.

— Конечно, — ответил я. — Стал бы я врать!..

Капитал взял сигарету, закурил.

«… Я сказал мужчине, что не боюсь его страшилок, что ему не удастся меня запугать. Рассказал, что тоже прочел много книг. Читал там о таком, что ему и не снилось. Мужчина надо мной посмеялся. Сказал, что я не похож на человека, который умеет читать. И что я нигде не прочитаю ничего похожего на то, что мог бы мне рассказать он. Стал выдумывать истории о каких-то женщинах, которых он „выслеживал“ так же, как Альбину. И доказывал, что всех их убил. Душил и смотрел им в глаза. Любовался „ужасом в их глазах“, наблюдал за тем, как „человеческую оболочку покидала жизнь“ — он так и сказал, не я сам это придумал! Мне показалось, что он сумасшедший. Или хороший актёр. Потому что говорил он очень убедительно…»

Милиционер затянулся дымом, задержал дыхание. Смотрел на меня, прищурив правый глаз. Будто пытался прочесть на моём лице: правду я написал, или наговаривал на гостя из Горького.

— А что?! — сказал я. — Он точно… какой-то странный!

Покрутил пальцем у виска.

«… Я обозвал мужчину лгуном и сумасшедшим. Сказал, что его наверняка скоро упрячут в сумасшедший дом, если он и милиционерам будет рассказывать ту же ерунду, что и мне. Мужчина снова посмеялся надо мной. Сказал, что милиции он ничего подобного не скажет. А будет говорить, что это мы с Альбиной напали на него с целью ограбления. Заявит, что мы отобрали у него кучу денег. И что это нас посадят в тюрьму, а не его. Сказал, что он умеет разговаривать с представителями правоохранительных органов. Он не выглядит преступником — его считают образцовым гражданином. Он убил почти два десятка человек, но ни разу не попадал в число подозреваемых. Потому что знает, как работают милиционеры…»

— Он представился милиционером? — спросил капитан.

— Нет. Только говорил, что знает, как вы работаете. И поэтому никогда не попадётся.

Капитал недоверчиво улыбнулся — ну вылитый доктор Ватсон!

— Предусмотреть всё невозможно, — сказал он. — Если бы Белезов совершил преступление восемнадцать раз, то обязательно бы на чём-то прокололся. В горьковской милиции тоже не глупые люди работают. Уж можете мне поверить, Александр Иванович.

— Я ему примерно то же самое говорил!

— А он что?

— Там… дальше… я написал.

«… Он сказал, что за его преступления уже осудили двоих мужчин — мужа его первой жертвы и какого-то сантехника, отсидевшего раньше срок в тюрьме за изнасилование. Похвастался, что даже присутствовал на судебных заседаниях. Смотрел, как прокурор доказывал его невиновность — обвинял в его преступлениях других людей. Признался, что получал от этого почти такое же удовольствие, как и от убийств. Уверял меня, что всех своих жертв помнит по именам и в лицо. И часто их вспоминает, когда приходит в свой гараж. Там он поставил старинный дубовый шкаф — хранит в нём взятые с тел убитых им женщин „сувениры“. Сказал, что у Альбины хотел забрать сумочку. Обязательно возьмёт её, но позже — когда вернётся в Зареченск…»

Капитан хмыкнул.

— Елки-моталки, вот прямо так и признался, где хранит вещи своих жертв? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Сказал. Но, может, и обманул. Я не знаю.

Милиционер ухмыльнулся.

— А где этот его гараж находится, он не сообщил?

Я помотал головой.

— Не говорил. В Горьком, наверное. А что, у него может быть несколько гаражей?

— Да пожалуй, что нет, — сказал капитан — теперь уже задумчиво.

Он отложил в сторону лист, взял следующий: писал я размашисто — исчиркал пять страниц.

Милиционер вернулся к чтению.

«… Пока я ждал милицию, мужчина продолжал меня запугивать, говорил о всяких ужасных вещах. Рассказывал, как, якобы, убивал женщин. Там — в Горьком. Подробно, словно он действительно видел, как убивали людей или читал о таком в книгах. Я ему, конечно, не поверил. Попросил его замолчать. Объяснил ему, что советский человек не должен говорить о таких ужасных вещах: у нас в стране такого не могло происходить — такое бывает только в капиталистических странах. Но мужчина меня не послушал. Продолжал меня запугивать. Тогда мне пришлось завязать ему платком рот. Случилось это перед возвращением Альбины Нежиной. Ну а потом уже приехала милицейская машина…»

Капитан замолчал, словно о чём-то задумался. Постучал пальцем по столу.

Я наблюдал за тем, как он хмурил брови и покусывал губы. Украдкой взглянул на часы — прикинул, успею ли вернуться до закрытия общежития.

Милиционер покачал головой. Затушил в пепельнице сигарету — будто поставил жирную точку в своих размышлениях.

— Хочешь сказать… милиция приехала позже твоей подруги? — спросил он.

— Мы с Альбиной ещё ждали их минут десять, — сказал я.

Стрельнул взглядом в строгое лицо Феликса Дзержинского, что смотрело на меня с портрета на стене. Отметил, что не очень-то «железный» Феликс походил на нашего преподавателя математики. Если только бородкой — да и то: лишь очень отдалённо.

— Даже так? Долго ждали? Десять минут?

— Да, — сказал я. — Может, и чуть дольше.

— Хм. Это много.

Капитан взглянул на зажатый в руке лист, будто раздумывал над тем, что только что прочёл. Выводы не озвучил. Вздохнул. Решительно отодвинул прочие листы в сторону. Последний — уложил на их место. Потянулся к кувшину, плеснул в стакан воду. И, словно бы случайно, пролил воду на стол — на заключительную страницу моего сочинения.

— Елки-моталки.

Милиционер взглянул на меня. Постучал пальцем по мокрой бумаге.

— Это надо бы переписать, — сказал он.

Я кивнул.

— Ладно.

— И… не нужно уточнять, кто и когда явился на место происшествия, — сказал капитан. — Такие подробности никому не интересны. Просто напишите, что вернулась ваша подруга, и приехали милиционеры. Кто и в каком порядке — это лишние подробности. Понимаете меня?

— Да.

— А вот о… якобы убитых Белезовым женщинам напишите подробнее, Александр Иванович. Все эти его рассказы, конечно, похожи на плохой киношный сценарий, но… Передам ваш рассказ коллегам в Горький — авось им пригодится.

— Я мало что запомнил…

— Вот что запомнили — то и пишите, — сказал милиционер. — В этом случае ненужных деталей быть не может. Придумывал свои рассказы Белезов или говорил правду — будем разбираться. Точнее, там, в Горьком, разберутся. А наше дело предоставить им информацию. Как можно больше информации. Так что пишите, Александр Иванович. Всё, что вспомните. Не нужно экономить бумагу.

* * *

Советским правоохранительным органам я пересказал все подробности о Горьковском душителе, какие вспомнил (в моём пересказе они выглядели сумбурными, отрывочными — в том же виде хранились в моей памяти). Фиксировал свои воспоминания на бумаге и не переставал радоваться тому факту, что Белезов очнулся до возвращения Королевы и до появления милиции. Угрожать мне Гастролёр действительно пытался — не убийством, а милицией. Но подробностями из своей биографии делиться не спешил. А мне это не было нужно: со мною ими поделились создатели тех роликов о маньяке, что я смотрел в интернете, и написавшие о нём статьи журналисты (вырезки из газет хранила в своей папке Людмила Сергеевна Гомонова).

Главный упор в своих рассказах я делал на содержимое того самого дубового шкафа в гараже Горьковского душителя. Шкаф действительно существовал (так утверждали в газетах — тогда, в девяностых). Свою коллекцию, по словам журналистов, Белезов стал складывать в него едва ли не после первого же убийства. По количеству вещей в той коллекции потом и прикинули число жертв маньяка — оно превышало то, в котором Горьковский душитель сознался. Содержимое шкафа было единственным известным мне доказательством причастности Эдуарда Белезова к убийствам женщин. Дальнейшая судьба маньяка зависела от того, передадут ли мои рассказы горьковским милиционерам, и захотят ли те проверить правдивость моих слов.

Пока же выходило так, что противовесом к моим словам и рассказу Альбины Нежиной были жалобы на нас примерного гражданина из города Горький Эдуарда Ивановича Белезова. Тот утверждал, что пострадал от действий зареченских грабителей и хулиганов (седьмого ноября, в День Великой Октябрьской социалистической революции!). Показывал ссадину на голове — жаловался на жуткие боли (об этом мне рассказал капитан). Кричал о пропаже крупной суммы денег. Мы же с Альбиной возмущённо отвергали обвинения в грабеже. Показывали следы от пальцев мужчины на своих шеях — доказывали, что не могли заполучить их «случайно». Объясняли: будь мы грабителями — разве стали бы вызывать милицию?

* * *

Оставленные руками Горьковского душителя гематомы заметили в воскресенье и Слава с Пашкой. Они по уже сложившейся традиции явились в общежитие пораньше: собирались навестить в первом корпусе девчонок. Аверин устроил мне настоящий допрос. Заставлял признаться, кто именно меня «обидел». Говорил, что я не должен никого бояться, что они с Могильным «кому угодно за меня голову оторвут». Паша стоял за его спиной — активно поддакивал, обещал обрушить на головы моих обидчиков гром и молнии.

В мои путаные рассказы о том, что я столкнулся в пятницу вечером с преступником и пытался задержать его до появления милиции, парни не поверили. С нескрываемым сомнением взглянули на мои тонкие руки, когда я описывал процесс борьбы с напавшим на женщину хулиганом. Заявили, что у меня плохо получается «сочинять враки». И что настоящему комсомольцу не к лицу обманывать товарищей. Небось, наслушались подобных речей от Светы Пимочкиной: речи о том, как должны себя вести «настоящие» комсомольцы — это в её стиле.

Парни обиделись на то, что я не выдал им имена истязавших меня хулиганов. Славка прочёл мне лекцию на тему того, что человек не должен терпеть издевательства от других людей. Тем более, в нашей стране, где все упорно трудятся над созданием настоящего коммунистического общества. И что если я не хочу обращаться в милицию, то мог бы пожаловаться Славе и Паше. Ведь они мои друзья. А друзья для того и существуют — чтобы в трудную минуту подставить плечо помощи. Я даже растрогался от его речи. И вновь почувствовал голод.

Уплетал за обе щёки принесённых Авериным из дома копчёных карасей, когда в комнату вломилась Пимочкина. Парни всё же отомстили мне за «недоверие» — сообщили о моих «увечьях» комсоргу. Светка бросилась ко мне. Румяная от негодования и испуга. Принялась подсчитывать мои конечности, искать на мне следы жутких побоев, о которых услышала от моих соседей. Заметила гематомы на шее — воскликнула, подобно раненному зверю. Повернула меня «на свет». Закудахтала, как та наседка над яйцами.

Пришлось и ей повторить историю о встрече с бандитом, истязавшим несчастную женщину. Описал свои пятничные похождения эмоционально, в красках. Старался избегать вранья — обходился частичным изложением реальных событий. Почти не удивился тому, что Пимочкина мне не поверила. Выслушал её угрозы разобрать случай с моим «избиением» на встрече с комсомольским активом. И заверения в том, что она «приложит все усилия» для того, чтобы моих обидчиков исключили из комсомола.

* * *

«Наезды» на меня продолжились в понедельник, перед началом занятий. Только в этот раз меня отчитывали не соседи по комнате и не обиженная моим «недоверием» комсорг (вчера с огромным трудом выпроводил Свету Пимочкину из комнаты — подальше от копчёных карасей). Едва я вслед за Славой и Пашей подошёл к аудитории, как в мой рукав вцепились женские пальцы, грубо и уверенно потянули меня прочь от дверей — к повороту коридора, заполненного шумными студентами.

— Пойдём-ка со мной, Усик! — заявила Альбина Нежина.

Она впервые заговорила со мной в институте.

Не успел этому удивиться, как почувствовал, что меня ухватили и за другую руку — Пимочкина.

— Куда это ты его тащишь? — воскликнула она.

— Светлана, отстань! — сказала Королева. — Нам с Усиком нужно поговорить.

Комсорг не выпустила мою руку, хотя Нежина тянула всё же сильнее — ноги Пимочкиной скользили по плиткам пола.

— Не о чем ему с тобой разговаривать! — сказала Света. — Лекция скоро начнётся!

Она сообразила, что проигрывает Нежиной в «перетягивании Усика» — кончик её носа побелел: Пимочкина разозлилась.

— Оставь нас, Светлана! — повторила Королева. — Мы успеем.

— Что это ты собираешься успеть?! — спросила комсорг.

Ни Света, ни Альбина не смотрели на меня — будто бы увлечённо перетягивали канат, а не разрывали меня на части (в самом прямом смысле).

— Успеем всё, что нам надо успеть! — заявила Нежина. — Наши с Усиком дела тебя не касаются!

— Ещё как касаются! — сказала Пимочкина. — Не может у вас быть никаких дел!

— Света, нам с Альбиной, действительно, нужно поговорить, — сказал я.

Старался говорить спокойно и максимально вежливо.

Эффект от моих слов был сравним с пощёчиной.

Комсорг выпустила мою руку — ошарашенно отшатнулась. Смотрела на меня недоверчиво… словно не могла поверить в моё предательство.

Её глаза вдруг покраснели — в них блеснула влага.

— Ну и ладно! — сказала комсорг.

Резко отвернулась и поспешила в аудиторию.

— Пошли!

Нежина дёрнула меня за руку. Повела к повороту.

Как только мы свернули за угол — Королева толкнула меня в грудь, прижала лопатками к стене.

— Почему ты врал в милиции?! — сказала она.

Старалась говорить тихо, но у неё плохо получалось сдерживать эмоции.

Я посмотрел в её глаза. Зелёные. Никогда раньше не видел их так близко.

— О чём ты говоришь?

— Ты соврал милиционерам, что следил за мной. Что подкараулил меня у подъезда и пошёл за мной следом. Ведь это враньё — такого не могло быть!

— Почему ты так решила?

— Ты даже не знал, где я живу! Я сказала тебе свой адрес уже там, около того забора! Ты специально спросил, где я живу — чтобы обмануть милиционеров?

Она смяла рубаху на моей груди, будто собирала за грудки приподнять меня над полом.

— Что ты выдумываешь? — спросил я.

— Почему ты их обманул?! — сказала Альбина. — Как ты вообще там, на пути к больнице, очутился?

Голос Нежиной сейчас походил не на мурлыканье, а на рычание.

Я с удовольствием вдыхал запах её духов — тех самых, аромат которых в пятницу смешался с душком туалетной воды Горьковского душителя. Рассматривал лицо девушки. Пытался понять, почему настолько по-разному воспринимаю её и ту же Пимочкину. Почему близость со Светой казалась мне неприемлемым извращением. А вот на Королеву я реагировал, как на красивую молодую женщину — не как на ребёнка. Высвободил взгляд из плена зелёных глаз, опустил его ниже — посмотрел на губы Королевы. Улыбнулся, представив реакцию Нежиной на мой неожиданный поцелуй. Едва сдержал желание проверить: не ошибся ли.

— Давно знаю твой адрес, — соврал я. — А тебя спросил, потому что сомневался, скажешь ли ты мне правду.

— С чего это мне было врать?

Пожал плечами.

— Женщины часто лгут.

— Что ты несёшь, Усик?! — сказала Альбина. — Не заговаривай мне зубы!

Вновь прижала меня к стене — руками.

— Так почему ты врал в милиции?

— Где ты увидела враньё? Я следил за твоим подъездом. Ждал когда к тебе придёт наш завкафедрой, и когда ты пойдешь к нему…

— Кто придёт? — переспросила Нежина.

Её руки выпустили мою рубашку.

— Заведующий кафедрой горного дела в нашем институте, — сказал я. — Этот… как его…

— Роман Георгиевич?

— Он самый.

Я поправил одежду. Заметил, что за выходные Альбина обзавелась очередным новым нарядом — с высоким воротом, скрывавшим гематомы на её шее. Вспомнил, как в сентябре девчонки из нашей группы пытались ей подражать — являлись в обновлённых нарядах ежедневно. Вот только быстро «сдулись». И втихомолку завидовали Королеве. «Где только деньги берёт на одежду? — подумал я. — Обычные студенты даже плащ себе купить не могут. А она едва ли не ежедневно одёжку меняет».

Нежина нахмурилась.

— Почему он должен был ко мне зайти? — спросила она.

Королева оставалась симпатичной, даже когда злилась.

Давно признался сам себе, что мне нравилось на неё смотреть — и на лицо, и на фигуру.

— Потому что у вас роман, — заявил я. — Об этом весь институт знает.

— Чтооо?!

В голосе Нежиной прозвучали гневные ноты, брови Королевы взлетели едва ли не на середину лба — Альбина очень правдоподобно изобразила удивление.

— Хотел сам в этом убедиться, — сказал я. — Ждал: он к тебе явится, или ты к нему побежишь. Ты вышла из дома — пошёл за тобой. Чтобы узнать, где вы с ним встречаетесь.

— С кем?

Мне показалось, что Альбина слегка перестаралась, выказывая непонимание.

— С этим… с Романом Георгиевичем, — сказал я.

Нежина отступила от меня на шаг.

Усмехнулась — недоверчиво.

— Усик, ты сумасшедший? — спросила она. — Что ты несёшь?!

Пожал плечами.

— Ты спросила, почему я за тобой следил — я тебе ответил. Чего тебе, Нежина, ещё от меня надо?

— Я хочу знать правду! — сказала Альбина.

— Вот и я её хотел узнать. Потому и торчал около твоего дома.

— Что именно ты хотел знать?

— Есть что-то между тобой и… этим… — сказал я. — Или в институте врут.

— Кто врёт, Усик? — спросила Альбина. — Кто обо мне такое говорил?

— Да все… почти.

— Все?

Нежина прищурила глаза.

— Усик, скажи, что ты всё это только что сам выдумал, — велела она.

Промолчал.

— Я угадала? Ведь это же… глупость!

— Почему же глупость? Я и сам видел, как ты вместе с нашим завкафедры в институт на такси приезжала. Хочешь сказать, не было такого?

Королева побледнела, чем подтвердила эффективность выбранной мною тактики оправданий. Всегда знал, что лучшая защита — это нападение. И часто своим знанием пользовался. Там, рядом со связанным Гастролёром решил, что буду давить Королеве на «больной мозоль» (перескажу слухи о её романе с нашим завкафедрой) — если она станет «выяснять правду». Ведь в человеческую подлость поверить проще, чем в чужие бескорыстные поступки. Вот пусть и считает, что я задумывал «пакость» — крепче будет спать. А наши с ней отношения это «знание» не испортит: сложно испортить то, чего нет и не было.

— Приезжала, — сказала Альбина. — Что в этом… такого?

— Слушай, Нежина, — сказал я. — Ты хотела знать, зачем мне понадобилось за тобой следить — я ответил. Чего ещё ты добиваешься?

— Хочу услышать правду! Ведь ты в милиции говорил другое!

— Говорил. Там я сказал, что влюблён в тебя. Потому и шёл за тобой в пятницу вечером. Так? Или ты бы предпочла, чтобы я им рассказал о Романе Георгиевиче?

— При чём здесь Роман Георгиевич?

— Думаешь, не причём?

— Конечно!

— Люди не хотят верить в правду. Так же, как и ты, Нежина. В ложь им поверить гораздо проще.

— Так ты мне солгал?!

— Нежина, — сказал я, — не морочь мне голову. Чего пристала? При чём здесь наш заведующий кафедрой, или не при чём — сейчас не время это выяснять. Тебе так не кажется? Да и не буду я перед тобой отчитываться! Как будто мне больше делать нечего. Мне учиться нужно. Поняла? Ты на часы смотрела? Скоро прозвучит звонок. Пора идти на лекцию. Физик не пускает в аудиторию опоздавших. Так что отстань от меня, Нежина. Дай пройти!

Глава 24

Короткая беседа с Альбиной Нежиной, что состоялась в понедельник перед лекцией, имела после несколько продолжений. Вот только Королева больше не выпытывала у меня информацию в институте на глазах у сокурсников — делала это при наших встречах в милиции, куда нас с ней вызывали едва ли не раз в три дня. Я чётко придерживался своей версии: признавался Альбине, что хотел хайпануть перед одногруппниками — обнародовать подробности её рома с заведующим кафедрой горного дела. Доказывал, что лишь по этой причине оказался рядом с ней во время нападения Белезова. Моё признание легло в хорошо подготовленную почву: Королева стала игнорировать моё присутствие не только в институте, но и во время «бесед» в милиции.

Занесла меня в свой «чёрный список» и Света Пимочкина. После того, как я не принял её помощь тогда, перед лекцией по физике. Посчитала мой поступок предательством (эти её слова пересказал мне Пашка Могильный). Комсорг не разговаривала со мной до выходных. Чем меня совсем не расстроила. Но осчастливила Славу Аверина — староста возвращался из первого корпуса счастливый и весёлый. Вот только то его счастье продлилось недолго. В субботу Пимочкина вновь заявилась ко мне с пакетом пирожков в руках. Я не ожидал от неё подобной хитрости — не спрятался вовремя на спортивной площадке около школы. Чем порадовал не только комсорга, но и вахтёршу. Та радовалась приходу Пимочкиной больше меня: ведь я каждые выходные оставлял на вахте часть Светиных подарков.

* * *

В милицию меня вызывали до самой зимы. Поначалу встречал там Альбину Нежину. Потом являлся «на беседы» в одиночку. Едва ли не каждый раз меня допрашивали разные люди: советские правоохранители передавали меня из рук в руки, словно никому не нужную вещь. Да и тон, каким вели со мной разговоры, раз от раза менялся. То меня едва ли не прямо обвиняли в нападении на гостя города («Признавайтесь, Усик, куда дели награбленное?»). То сочувствовали моей «несчастной любви» («Гражданке Нежиной повезло, что у неё нашёлся такой преданный поклонник»). Спрашивали, куда дел кастет. «Какой кастет? — твердил я. — Не было никакого кастета. Альбине померещилось со страху. Да и темно там было».

О нападении на нас Белезова меня расспрашивали только в первые дни. Версия ограбления тоже продержалась недолго. Потом милиционеры переключились на выяснение подробностей моего разговора с Гастролёром. Хотя поначалу и ставили под сомнение мои рассказы. Засыпали меня вопросами, точно пытались поймать на противоречиях. Вновь и вновь требовали подробно записывать всю «информацию, полученную от гражданина Белезова». В лицо лампой больше не светили — угощали сладким чаем и печеньем. Мне даже стали нравиться эти встречи с милиционерами: стал их воспринимать, как походы в кафе. Потому расстроился, когда они вдруг прекратились. С первого декабря милиционеры обо мне на время позабыли.

* * *

На пустырь около седьмой подстанции я вернулся в начале декабря. Не решился явиться за спрятанными там вещами раньше. Особенно пока меня обвиняли в ограблении. Шутки шутками, но того и гляди, нагрянули бы в общежитие с обыском — искать отнятые у гражданина Белезова миллионы. А вместо денег обнаружили бы под моей кроватью разработку генерал-майора Мосина, укороченную неизвестным умельцем. Объясняй потом, зачем мне понадобилось хранить в чемодане огнестрельное оружие. Да и где я взял тот обрез — об этом тоже никому не хотел бы рассказывать.

Почти месяц я откладывал поездку к седьмой подстанции. И переживал, что кто-то наткнётся на припрятанные мной вещички. За обрез (отпечатки пальцев я с него стёр) не волновался. Боялся, что сопрут деньги. Триста семьдесят пять рублей! Восемь моих нынешних стипендий — вот чем были для теперешнего меня те деньги. Такая материальная помощь мне бы сейчас не помешала. Она тем более придётся кстати в нынешних обстоятельствах, когда я влачил существование в облике нищего студента. Эти деньги пусть и не сделают из меня советского миллионера. Но помогут лучше обустроиться в нынешнем времени.

Зареченск на карте Советского Союза располагался южнее того же Череповца. Но в СССР мало мест, где в декабре было бы комфортно разгуливать по улице зимой в свитере. Зареченск — не одно из них. Ближе к декабрю я подумывал даже достать из шкафа поеденное молью старое пальто Комсомольца — сомневаюсь, что выглядел бы в нём хуже, чем в старом свитере. Однако не придумал, чем заменю туфли «на тонкой подошве». Да и уши прикрыть теперь было нечем — на пустыре осталась и будёновка. Лишь мысль о том, что скоро обзаведусь деньгами на обновки, слегка согревала — помогала переносить осенний холод.

В субботу шестого декабря я всё же отправился за своим кладом. Радостно воскликнул, когда нашёл его нетронутым. В спешном порядке перепрятал деньги Гастролёра к себе в карман. Плед с будёновкой и обрезом перевязал привезённой из общежития верёвкой. Я долго думал, не избавиться ли от оружия. Но пришёл к выводу, что обрез пока полежит в моём чемодане: выбросить хорошую вещь легко и недолго. А вот попробуй потом отыскать ей замену… которая мне вполне могла понадобиться: ведь уже двум маньякам наступил на хвост… и собирался зимой поохотиться на третьего.

* * *

В магазин за одеждой я отправился, когда получил декабрьскую стипендию. Светить свои капиталы я не решился. Поэтому одолжил сто рублей на одежду у родителей Паши Могильного. Сам я с ними не общался — Пашка стал нашим посредником. Обещал вернуть Могильным всю сумму до лета, хоть Пашин отец и утверждал, что могу «не торопиться». Засветил перед парнями и «собственную сотню» — утверждал, что отложил её из стипендий (чем повысил в глазах Могильного свою платежеспособность).

В компании Славки и Паши отправился в магазин мужской одежды тратить свои огромные капиталы (двести рублей!). Прислушался к советам парней — приобрёл себе серое пальто и зимние ботинки. При покупке головного убора долго сомневался — уж очень меня смущала советская мода. Пашка всё же уговорил меня купить шапку из кроличьей шкуры (настоящую ушанку!). А Аверин едва ли насильно всучил (тоже «в долг» до лета) десять рублей — чтобы я приобрёл новый свитер на замену прежнему.

Мой обновившийся гардероб первой оценила вахтёрша — заявила, что я больше не «Санька Усик», а самый настоящий Александр Иванович. При виде меня восторженно заблестели глаза и у Светы Пимочкиной. Многие мои одногруппники, при виде нарядного меня, одобрительно кивали головами. Не среагировала на мой обновившийся облик лишь Королева: Альбина по-прежнему смотрела «сквозь меня». Ну и я сам не пришел от нового наряда в восторг, сколько ни рассматривал своё отражение в зеркале.

Смотрел на шапку, на пальто — вспоминал свои прошлые наряды (из будущего). И кожаные пальто, что я носил в девяностые годы. И модные когда-то шапки с изображением белого найковского «глиста» вместо кокарды. Помнил, как замечательно на мне прошлом (высоком, широкоплечем красавце) смотрелись не только дорогие брендовые вещи, но и рабочая спецодежда. Не выудил из памяти ни единого воспоминания о том, чтобы хоть когда-то выглядел столь же нелепо, как в этой мохнатой шапке-ушанке.

* * *

Уже в начале декабря я знал, что получу большинство зачётов «автоматом». Не мудрено: лишившись интернета, я развлекался чтением учебной литературы и зубрёжкой конспектов (никогда бы раньше не подумал, что опущусь до подобного). Мог бы получить заранее и вожделенное «отлично» по истории КПСС, но перестарался: преподаватель не скрывал своего восхищения моими частыми выступлениями с трибуны в аудитории — заявил, что не откажет себе в удовольствии «насладиться моим ответом» на экзамене. Должно быть, ещё никто из студентов не относился к его предмету столь же серьёзно, как я. Немка тоже восторгалась моими достижениями: всего за пару месяцев я обогнал в уровне знания немецкого языка едва ли не половину своих одногруппников.

И только на практических занятиях по высшей математике Феликс не уставал осыпать меня угрозами. Виктор Феликсович Попеленский на занятиях развлекал себя и студентов обсуждением умственных способностей «этого бэздаря Усика». А ещё он узнал о моём походе к его коллегам на кафедру. И долго возмущался моим поступком, приравнивая его к предательству и государственной измене. «Нет, вы только подумайте! — восклицал он. — Этот бэздать ходил жаловаться на меня! Он! На меня!» Феликс разгневанно теребил бороду и в красках описывал картины того, как я вскоре буду умолять его проставить мне «зачёт»; а он непременно припомнит мне этот «подлый рейд на кафедру» и мои «лживые речи» перед его коллегами.

— Не переживай, Санёк, — успокаивал меня после «вышки» Слава Аверин. — Всё будет нормально. Эээ… дождёмся зачёта. Может, и одумается Феликс — нам ничего не придётся делать. Ну а если не возьмётся за ум…

Они вновь переглядывались с Пашей Могильным — парни чему-то улыбались (по-прежнему не спешили посвятить меня в свои планы относительно Феликса).

— Нет, ты не волнуйся, Сашок, — говорил Могильный, похлопывал меня по плечу. — Будет тебе зачёт по вышке. Попеленский тебе его обязательно поставит. Мы со Славкой об этом позаботимся.

* * *

Больше двух недель советская милиция меня не беспокоила. Словно дело Горьковского душителя спустили на тормозах, а Усика и Нежину вычеркнули и из списка подозреваемых, и из перечня свидетелей преступления. Сперва я радовался — потом насторожился. Даже стал придумывать повод наведаться в отделение милиции. Хотел встретиться там с кем-либо из общавшихся со мной ранее милиционеров и поинтересоваться у них судьбой Эдуарда Белезова. Уж очень мне не нравились мысли о том, что Гастролёра могли отпустить, позволить ему вернуться к прежним «развлечениям».

За свою безопасность я не переживал… больше, чем до встречи с Эдуардом Белезовым. И без того с нехорошим предчувствием ожидал двадцать пятое января следующего года, когда по моим прикидкам могло произойти множество разных событий, вплоть до возвращения в прежнее тело настоящего Александра Усика — Комсомольца. Считал: одной угрозой больше, одной меньше — не имело для меня особого значения. Потому при мысли о новой встрече с Белезовым я не просыпался в холодном поту. А вот за Альбину Нежину я всё же волновался: Гастролёр не походил на всепрощенца.

Это и стало одним из поводов сохранить обрез — те пять патронов, что я вновь завернул в платок, могли пригодиться мне при поездке в Горький. Паспорт гражданина Эдуарда Ивановича Белезова (с зелёной обложкой и гербом СССР на ней) я в руках тогда подержал. И даже полистал — не только из праздного любопытства. Не позабыл я взглянуть и на адрес прописки Гастролёра. Потому имел представление, где именно буду искать Горьковского душителя… в случае необходимости. А необходимость поездки в замечательный город Горький появится у меня, если узнаю, что советские милиционеры не упрятали Гастролёра за решётку.

Но всё же надеялся на то, что милиция не махнула рукой на мои показания. Ведь я преподнёс им маньяка едва ли не на блюдечке с голубой каёмочкой. Рассуждая логически, раскрытие преступлений серийного маньяка могло обернуться для правоохранителей настоящим звездопадом на погоны — для всех причастных и не очень. А проверить информацию о запертых в горьковском гараже уликах было совсем не сложно. Это не за вооружённой бандой охотиться. Горьковская милиция обязана была проверить полученную от меня наводку. Если, конечно, зареченские коллеги не поленились им её передать.

* * *

Зареченские милиционеры не поленились — об этом я догадался утром пятнадцатого декабря, в понедельник. Когда к началу лекции по физике в аудиторию вошла делегация представительных мужчин (все с наборами орденских планок на левой стороне одежды). Двое пришли в солидных костюмах и при галстуках. Третий мужчина щеголял фуражкой на голове и полковничьими звёздами на милицейских погонах. Следом за мужчинами, будто тени, переступили порог вечно нахмуренная секретарь комсомольской организации Зареченского горного института и радостно сверкавшая глазами Света Пимочкина (а я-то гадал, куда подевалась комсорг, и почему она не явилась на физику).

Секретарь уловила от своих спутников сигнал — метнулась к преподавателю, что-то зашептала тому, кивая в сторону заполненных студентами рядов. Профессор поначалу нахмурился. Но потом удивлённо повёл бровью, бросил взгляд в аудиторию — точно мне промеж глаз (не иначе как имел в коллекции своих наград и достижений значок ворошиловского стрелка). Кивнул — то ли мне, то ли гостям. Шагнул в сторону, будто уступил место около трибуны. Солидные гости никак не отреагировали на действия физика — дождались пояснений его действиям от секретаря комсомольской организации института. Между собой они не переговаривались, словно роли и дальнейшие действия обсудили заранее.

Я встретился взглядами с Пимочкиной. Света смотрела на меня с нескрываемым восторгом и искренним обожанием. Будто бы я только что осыпал её деньгами и лепестками роз, а ещё сделал ей предложение сочетаться со мной узами брака («брак» — слово-то какое неприятное!). Комсорг ни на мгновение не убирала со своего лица счастливую улыбку. Замерла чуть в стороне от мужчин, будто слегка тех побаивалась. Не обращала внимания ни на своих молчаливых спутников, ни на общение секретаря комсомольской организации с профессором. Не смотрела ни на кого, кроме меня. Заставила заподозрить, что компания «важных людей» явилась в аудиторию если не только по мою душу, то и по мою в том числе.

Вперёд шагнул мужчина в гражданском костюме, на груди которого помимо орденских планок красовалась звезда Героя Советского Союза. Рядом с кафедрой он смотрелся органично, будто зачитывал с неё лекции едва ли не ежедневно. Поздоровался со студентами — коротко, но приветливо. Он сдержано улыбался, источал уверенность в своих силах и словах. Глядя на него хотелось затаить дыхание, замереть и втянуть живот. Я почувствовал в душе укол зависти: сколько ни тренировался, никогда не производил на аудиторию такое сильное и положительное впечатление за столь короткий промежуток времени. Удивился, что такой талантливый кадр всё ещё обитал в Зареченске, а не отправился покорять столицу.

Герой Советского Союза обратился к студентам с речью — не очень длинной, но бодрой и увлекательной. И явно не написанной заранее. Я давно и безошибочно отличал «прочитанные по бумажке» тексты от даже самых «гладких» и удачных экспромтов. Говорил ветеран войны негромко. С воодушевлением, с неподдельным «блеском в глазах». Но в тишине аудитории (мне почудилось, что студенты старались даже тише дышать) я отчётливо слышал каждое произнесённое им слово. Смотрел Герою в лицо, не отвлекался на восторженные взгляды Пимочкиной. Заслушался — наслаждался работой Мастера, сплетавшего эпичное полотно из ставших уже за осень привычными для меня актуальных советских тем.

Рассказывал ветеран о «смельчаках, стоявших у истоков советского государства»; о «простых рабочих и крестьянах, отстоявших свою свободу»; о героизме советских граждан во время Великой Отечественной войны. Вскользь, будто что-то малозначительное, упомянул о своих прошлых подвигах. Удачно приплёл к теме выступления грядущий юбилей Ленина и достижения героев-космонавтов. Воздал обязательную хвалу коммунистической партии и советским вождям. Не обошёл стороной «успешное преодоление трудностей на пути строительства коммунизма» ведомыми партией советскими людьми. И лишь после выполнения «обязательной программы» свернул к «архиважной» роли комсомола в воспитании современной молодёжи.

Герой Советского Союза сказал, что «счастлив сознавать: комсомольцы с достоинством несут поднятое их прадедами красное знамя». Заявил, что не сомневается: «зараза капитализма», сколько бы ни пыталась, не сможет прижиться среди советских студентов, которые продолжают верить в идеалы коммунизма и всегда готовы протянуть нуждающимся «руку помощи», а не показать «капиталистический оскал». Поделился радостью от того, что у поколений, «добывших Победу над фашизмом» и «самоотверженным трудом восстановивших после войны Советский Союз из руин», выросла достойная смена. «Я горд, — сказал он, — что в нынешние времена могу встретить не только героев прошлого, но и нынешних — таких, как настоящий комсомолец Александр Усик».

После его слов по аудитории прокатился хруст шейных позвонков: лица студентов повернулись в мою сторону. И даже мне захотелось обернуться, чтобы отыскать взглядом того самого «настоящего комсомольца». По залу, точно шум ветра, пронеслись шепотки. Которые тут же смолкли, когда отмеченный Звездой Героя ветеран отошёл в сторону, и ему на смену к кафедре шагнул милиционер. Полковник милиции строгим взглядом хлестнул по головам студентов — добился тишины. Велел мне встать, спуститься к кафедре. Я молча исполнил его распоряжение. Короткими рублеными фразами полковник сообщил, что за помощь в задержании преступника «гражданин Усик Александр Иванович награждается благодарственным письмом».

«А письмо для Нежиной зажали, — подумал я. — Небось, решили: ей хватит и того, что осталась жива».

* * *

— Так я же вам рассказывал! — твердил я.

Говорил это в ответ на претензии Аверина и Могильного. Парни оттеснили от меня во время перемены прочих любопытных. И устроили мне допрос: выясняли подробности моего «подвига».

— Увидел преступника, — говорил я. — Вступил с ним в схватку. На моём месте так поступил бы каждый из вас! Разве не так? Бандит стал меня душить. Помните следы? Я показывал вам. На шее. Вот! А вы говорили, что я врал. Ведь рассказывал же?! Рассказывал.

— Ну а потом-то что было? — спросила Оля Фролович.

— Потом появились милиционеры, — ответил я. — Спасли меня и арестовали преступника. Моя милиция меня бережёт.

Развёл руками.

— Вот, собственно, и всё.

* * *

В день моего награждения Света Пимочкина сказала, что я обязан «вставить благодарственное письмо в рамочку» и повесить его на стену над кроватью — «чтобы все видели». В ответ на мои попытки уклониться от её требования заявила, что «сама всё сделает». И действительно: вечером она пришла в третий корпус с новенькой деревянной рамкой. Случилось это незадолго до того, как Паша и Слава надели повязки дружинников и отправились патрулировать улицы.

Вернулись парни ночью — я спал.

Утром они пересказали мне уже облетевшую город новость: в парке около Нижних прудов нашли мёртвую женщину.

— Опять… как тогда… — сказал Слава Аверин.

Женщину, по его словам, убили ударом по голове. А рядом с ней в кустах нашли и орудие преступления — «обыкновенный» молоток.

«Вот и второе убийство, — подумал я, почувствовав укол совести, словно мог, но не захотел предотвратить смерть женщины. — Следующая на очереди — Света Пимочкина».

* * *

Ночью с восемнадцатого на девятнадцатое декабря выпал первый снег. Падали не редкие снежинки — случился настоящий снегопад. Природа словно напомнила мне: снега этой зимой будет необычайно много, а до двадцать пятого января осталось чуть больше месяца.

Глава 25

Зачётная неделя прошла именно так, как я и ожидал. В моей зачётке появились первые записи. Проблема возникла только на высшей математике: звали её Попеленский Виктор Феликсович, или просто Феликс. Козлобородый доцент торжественно объявил, что мне нечего делать в горном институте; что для такого «бэздаря», как я, самое место в училище, а лучше — в рядах советской армии. Феликс сказал, что мне не следует и пытаться сдать зимнюю сессию. А раз уж я возомнил себя «героем и борцом с преступностью», то он благословляет меня на учёбу в школе милиции — я ему ещё «спасибо» за это скажу.

— Не расстраивайся, Санёк, — сказал Аверин. — Не захотел Феликс по-хорошему… — всё равно поставит.

* * *

В пятницу двадцать четвёртого декабря, поздно вечером, Пашка и Слава собирались в очередной рейд по заснеженному городу — распугивать хулиганов. Хотя по моим прикидкам парни сегодня должны были отдыхать. Но Аверин и Могильный не разъехались по домам — задержались в общежитии. И даже не пошли в первый корпус, как обычно (девчонки, похоже, их там не ждали). В ответ на мои вопросы парни загадочно улыбались. Вместо того чтобы спешить к родителям, стрескали две трети приготовленного мной ужина. Поглядывали на часы, будто чего-то дожидались. Ровно в двадцать три часа Паша и Слава кивнули друг другу, достали из карманов красные повязки.

— Эээ… одевайся, Санёк, — сказал староста. — Сегодня пойдёшь с нами.

— Зачем? — спросил я.

Отложил в сторону почти заученную наизусть книгу Николая Островского — всю прочую художественную литературу вернул перед экзаменами в библиотеку, чтобы уберечь себя от соблазна предпочесть развлекательное чтиво учебникам и конспектам.

— Зачёт по вышке получать будешь, — ответил Аверин. — Я же обещал, что поможем тебе. Пришло время. Так что обязательно прихвати зачётку.

— Зачёт? Ночью?

— Ночью, ночью, — сказал Паша. — Самое время для такого важного дела. Нет, посмотрите на него: он ещё с нами спорит!

— Не спорю, — заверил я. — Одеваюсь. Надо, так надо.

Наряжались дружинники в этот раз, словно отправлялись на свидание. Отутюжили брюки, надели пиджаки и галстуки. Могильный даже брызнул на себя одеколоном и уложил расчёской рыжие волосы (соорудил ровный белый пробор… поверх которого нахлобучил шапку). Я заподозрил, глядя на их начищенные ботинки, что парни меня разыгрывали, обманом завлекали на предновогоднюю вечеринку. Но спорить не стал. Потому что вопрос с Феликсом действительно нужно было решать, чтобы получить допуск к экзаменам. Выбирать наряд мне не приходилось — собрался быстро. Вздохнул: предчувствовал, что завтра во время занятий на военной кафедре буду зевать и тереть глаза. Подумал: «Переживу. Не в первый раз».

* * *

Под ногами хрустел снег. Во дворах домов, что соседствовали с общежитиями, всего за несколько дней скопились сугробы — глубиной едва ли не мне по колено. То здесь, то там свет фонарей выхватывал из темноты мрачные фигуры снеговиков, явно слепленных студентами, а не школьниками: соорудить подобных гигантов пионерам было бы не по силам. Я шёл следом за соседями по комнате — не спрашивал, куда они меня вели. Но те явно были не в поиске: шагали уверенно и целенаправленно (не озирались по сторонам в надежде заприметить нарушителей общественного порядка, словно вовсе не для этого нацепили красные повязки и значки с надписью «дружина»).

Заподозрил бы, что парни вели меня к магазинам, если бы мы шли этим маршрутом в иное время. Но в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году в Зареченске советские люди не подозревали о том, что магазины могут работать круглосуточно. Ближайшие к общежитиям горного института продуктовые работали до девятнадцати часов. Существовали и дежурные магазины — в тех персонал трудился до полуночи (Паша и Слава водили туда девчонок пить молочные коктейли). Но единственный, о котором я знал, находился не в той стороне, куда мы направлялись, а в противоположной, в двух автобусных остановках от института.

И всё же парни уверенно вышагивали к вмещавшему в себе множество магазинчиков (с отдельными входами) зданию. Или к скверу, что располагался неподалёку от него. Свозь тонкую снежную завесу я разглядывал тёмные надписи: «Гастроном», «Булочная», «Вино-Табак», «Культтовары», «Кожгалантерея», «Детский мир». Поднял воротник пальто, чтобы уберечь шею от встреч со снежинками. Староста остановился — я едва не клюнул носом в его спину. Могильный сделал ещё два шага в направлении присыпанных снегом лавочек и тоже замер. Одёрнул рукав, повернул циферблат наручных часов к фонарю.

— Половина двенадцатого, — сказал он. — Придётся подождать.

— Схожу, разведаю обстановку, — сказал Аверин.

Паша покачал головой.

— Вместе пойдём, — сказал он. — Зря, что ли, я наряжался? Посмотрим, кто там сегодня поёт. Может, послушаем. Двадцать минут у нас точно есть.

— А Усик?

Пашка придирчиво осмотрел мой наряд.

На его лице я прочёл оценку моей внешности — не слишком высокую.

— С нами пойдёт, — сказал он. — Не бросать же его тут одного.

Усмехнулся.

— Очень уж у него подозрительный вид, — добавил Могильный, — того и гляди заберут нашего борца с преступностью в отделение милиции.

— Куда мы пойдём? — спросил я.

— Туда.

Слава указал рукой на дверь под слабо освещённой фонарём надписью «Ресторан „Заречье“». Рядом с ней на улице курили и о чём-то разговаривали четверо мужчин — должно быть, вышли «проветриться». Я сдержал разочарованный вздох: чего-то подобного я от парней и ожидал. Подумал о том, что внутри ресторана нас наверняка ожидала компания девчонок: вероятно, что Могильный пригласил сюда Олю Фролович, а Слава — Свету Пимочкину; не обойдётся вечер и без третьего мушкетёра в юбке — Нади Бобровой. Мысленно прикинул сумму лежавшей в моём кармане наличности. Заранее с ней попрощался.

— Может… не надо?

— Эээ… чего ты испугался, Санёк? — спросил Аверин. — Неужели никогда не был в ресторане?

Могильный похлопал меня по плечу.

— Всё нормально, Санёк, — сказал Слава. — Выпьем по чашке чая. Я угощаю. Покажем тебе, как культурно отдыхают советские граждане.

— Если найдём, где приткнуться, — сказал Пашка. — Не забывайте, парни, что сегодня пятница. А в субботу большинство советских трудящихся будут отдыхать от строительства коммунизма — отсыпаться.

* * *

В нос мне ударила сложная смесь ароматов, в которой я сумел выделить лишь запахи свежего пива и табачного дыма (вентиляция ресторана сегодня не справлялась со своими обязанностями). По ушам мне хлестнули звуки музыки. Мелодия показалась знакомой; хотя я не сообразил, где и когда её слышал. После уличного полумрака от яркого света на глаза навернулись слёзы. Я заморгал, привыкая к освещению. Не сразу заметил рванувшего к нам стройного черноусого мужчину в костюме официанта, с галстуком бабочкой у воротника. Тот поднял руки, выставил перед собой ладони.

— Простите, граждане, мест нет, — сказал он.

Стал у нас на пути, загородил проход в зал.

Пашка и Слава остановились.

Замер рядом с ними и я.

Моргал, рассматривал просторный зал, заполненный нарядными людьми, заставленный сверкавшими белизной скатертей столами. «Столпотворение», — отметил я. Похожие толпы наблюдал в девяностых годах на городских рынках и на молодёжных дискотеках, где люди наступали друг другу на ноги и тёрлись друг о друга бёдрами. Да и шум стоял похожий: мужские и женские голоса здесь, как и там, силились перекричать соседей по столу и громкую музыку. Мне показалось, что гулявшие сейчас в ресторане люди уже встречали Новый год — на несколько дней раньше, чем большинство жителей СССР. В зале блестела мишура, позвякивала посуда, звучали тосты.

— Я же говорил, — сказал Могильный.

— Спокойно, — произнёс Слава.

Аверин выпятил нижнюю челюсть, распрямил спину. Поправил шапку, стряхнул с пальто подтаявшие снежинки. Решительно шагнул к усатому — словно маршировал по плацу. На простого студента он сейчас не походил — больше на солдата (всё же строевая подготовка позволяла визуально отличать военных людей от гражданских, даже когда первые маскировались под вторых). Вячеслав состроил грозную мину, смерил работника ресторана строгим взглядом (явно копировал мимику какого-то из своих бывших командиров). Постучал пальцем по красной повязке на своём рукаве.

— Народная дружина, — сказал он. — Поступил сигнал. Пришли с проверкой.

Замолчал, будто полагал, что выдал работнику ресторана даже больше информации, чем следовало. Прижал руку к пояснице — в том месте, где под пальто могла скрываться кобура. Прожигал взглядом переносицу украшенного чёрной бабочкой мужчины.

— Какой сигнал? — спросил усатый. — У нас всё нормально. Мы никого не вызывали.

Говорил он вежливо, но уверенно.

— Сигнал поступил не от вас, — заявил Слава. — Нужно проверить. Не задерживайте.

Раньше не замечал у Аверина актёрских способностей — но сейчас даже в моих глазах Славка выглядел настоящим представителем закона «при исполнении». Я невольно подумал, что горный инженер из старосты получится средний. А вот в Комитете государственной безопасности он быстро бы пошёл расти в чинах.

— Что проверить? — уже не столь уверенно спросил усатый.

Аверин вынул из кармана удостоверение. Но не показал его работнику ресторана — постучал корочкой по своей ладони. Словно раздумывал: дать «халдею» по морде, или достать наган.

— Нужно, — сказал он.

Работник ресторана нахмурился…

И вдруг задержался взглядом за мой рукав.

— Втроём? — спросил он.

Аверин проследил направление его взгляда.

— Коллеги, подождите меня на улице, — сказал нам Слава. — Я один проверю. Если сигнал подтвердится — вызывайте милицейский наряд. С собаками!

Усатый приподнял брови.

— С какими собаками? — спросил он.

На Пашкином лице отразился похожий вопрос, но Могильный промолчал.

Я с интересом наблюдал за отголосками внутренней борьбы должностных инструкций и гражданского долга, что отражались на лице работника ресторана. Испуга в глазах усатого не увидел. Тот не чувствовал себя в чем-либо виноватым. Но он пытался сообразить, за чем мог не уследить.

— Один заходит и проверяет… сигнал, — произнёс, наконец, мужчина. — Остальные ждут снаружи.

— Я отмечу в отчёте ваше желание сотрудничать, — дежурно пообещал Аверин.

Усатый кивнул, посторонился.

Слава прошёл мимо него в зал — походкой грозного блюстителя порядка.

Мы с Могильным повернулись к веселью спиной и вышли на холод.

* * *

— Куда пошёл Слава? — спросил я.

Игра парней в таинственность меня нервировала.

— Скоро узнаешь, — сказал Могильный.

* * *

Мы с Пашей отошли от двери ресторана на два десятка метров. Остановились на краю созданного фонарём островка света. Скрипели снегом — пританцовывали на холоде. Стряхивали с одежды снежинки, тёплым дыханием отогревали свои озябшие пальцы. Заснеженная улица навевала нам воспоминания. Мне вспоминалось моё житьё в Череповце и два года, проведённые в Костомукше (вот где снега зимой всегда было много). О чем размышлял Павел, я мог только догадываться (о женщинах, конечно же — от каких других мыслей на лице молодого парня могла появиться вот такая мечтательная улыбка?).

Дважды у нас пытались «стрельнуть» папироску (даже ночью около ресторана прохаживались люди) — не подозрительные личности, а вполне приличные на вид советские граждане. То и дело к ресторану подъезжали автомобили с «шашечками» — увозили-привозили клиентов. На наших глазах в «Заречье» ввалилась шумная компания. Мы с Могильным переглянулись, усмехнулись — предвкушали, как опоздавших на начало веселья мужчин и женщин выставят на холод. Но те не вернулась на мороз, как я ожидал. Из-за чего я заподозрил наличие в ресторане некоего «фейсконтроля». Или же вход туда сегодня был платным — неофициально.

Паша посматривал на часы. Со стороны казалось, что он явился на свидание: одетый в костюм, румяный, с мечтательной улыбкой на лице. Для полного соответствия образу ему недоставало лишь букета цветов. Но в декабре с цветами дела в Зареченске обстояли, мягко говоря, «не очень». Пашка утверждал, что можно было «достать» гвоздики, но цены на них, как он говорил, «кусались». Сам он цветы зимой Фролович не дарил — предпочитал «ставить гирьки на чаши её весов» при помощи конфет и билетов в кино. «Двадцать минут у нас точно есть», — вспомнил я произнесённые им недавно слова, поинтересовался у Могильного, чего мы ждём.

— Славу, кого же ещё, — ответил Пашка.

— А зачем он пошёл в ресторан?

— На разведку.

— А…

— Без трёх минут уже, — перебил меня Могильный. — Что-то он задерживается. Небось, музыку там слушает. Или с дамочками выплясывает. Видел, какие там уже все… весёлые?

Паша покачал головой.

— Нет, сегодня точно не мой день, — сказал он. — Только напрасно французскую туалетную воду перевёл. А там каждая капля знаешь, сколько стоит? На те деньги можно было бы флакон обычного одеколона купить!

— Думал, нас в ресторане дожидаются Фролович и Пимочкина, — признался я. — Решил, что вы меня сюда выманили, чтобы «проводить старый год».

Могильный ухмыльнулся.

— Ну, ты даёшь, Сашок! — сказал он. — Ты цены-то в «Заречье» видел? С нашей стипендией там делать нечего. Её хватит только на один вечер в ресторане, а это получится лишь одна гирька — не выгодно.

Ударил ладонью меня по плечу.

— Потом весь месяц придётся Ольге стихи читать или вместе с ней звёздами любоваться. Никаких походов в кино, никаких молочных коктейлей. «Заречье» в нашем случае — не вариант.

Паша моргнул — сбросил с ресниц снежинки.

— Я летом жениться собираюсь, — заявил он. — Поэтому пока обойдусь без ресторанов. Если только сам туда загляну. В этом случае можно и экономить: скромно посидеть, музыку послушать…

Он мечтательно закатил глаза.

— И никто при этом не подумает, что ты жмот. Кроме официантов, разумеется. Но их мысли меня не волнуют. Без моих денег не обеднеют. Они за смену знаешь, сколько зарабатывают? Почти нашу месячную стипуху! Я тут…

Могильный собирался было поделиться со мной не иначе как своими подсчётами заработков зареченских официантов (я давно заметил, что Паша имел представление, сколько денег получали представители самых разных профессий: то была одна из любимых его тем для разговоров). Он махнул рукой — указал на надпись «Заречье». Но вдруг отвлёкся. Потому что из ресторана вышел Слава Аверин. Староста замер, отыскал нас взглядом. Потом поправил шапку и шарф, торопливо зашагал в нашу сторону. Фонарь заставил заблестеть мех на его шапке, осветил Славкино раскрасневшееся лицо.

Аверин подошёл к нам, улыбнулся.

— Всё нормально, — сказал он. — Расплачивается.

— Так время уже! — заявил Паша. — Полночь! Он раньше не задерживался.

Староста развёл руками.

— Ты видел, сколько там сегодня народу? — спросил он. — До официантов не докричаться.

Паша покачал головой.

— Никто не хочет работать, — пробормотал он.

Сунул руки в карманы, втянул голову — спрятал под шарфом подбородок.

— Кого мы ждём? — спросил я.

— Сейчас узнаешь, — сказал Могильный.

Ногой сбил верхушку ближайшего сугроба.

— Увидишь, — пообещал Слава.

Он повернулся: стал в пол-оборота к входу в ресторан — в то самое мгновение, когда дверь «Заречья» снова приоткрылась. На улицу из помещения вывалили полупрозрачные клубы то ли пара, то ли табачного дыма; шагнул через порог невысокий мужчина в коротком пальто и норковой шапке. Слава и Паша при виде него переглянулись. Могильный ухмыльнулся. Мужчина постоял около входа, озираясь по сторонам (взглянул он и на небо, будто собирался отыскать там путеводную звезду). Скользнул по нам равнодушным взглядом, поправил воротник и чинно зашагал мимо тёмных витрин магазинов.

Фонарь ненадолго осветил лицо мужчины — подтвердил мои догадки (когда версия с вечеринкой отвалилась, ей на смену пришла другая). Мне трудно было бы не узнать эту жидкую козлиную бородку, что иногда уже виделась мне во снах. Да и профиль мужчины прочно запечатлелся в моей памяти. Потому что я давно мечтал врезать по нему если не кулаком, то хотя бы щёлкнуть по этому носу деревянной ученической линейкой. А уж походку мужчины я точно не мог спутать ни с чьей другой: парни из моей группы часто её копировали, когда хотели изобразить моего обожаемого преподавателя — Попеленского Виктора Феликсовича.

— Вот, значит, кого мы тут поджидаем, — сказал я.

Пашка и Слава хором хмыкнули.

— И что мы будем с ним делать? — спросил я. — Шапку у него отберём? Или до полусмерти забьём ногами?

— Сильно он тебя достал, — сказал Паша.

— Зачёт будешь получать, — сообщил Аверин.

— Интересно, каким образом?

— Сейчас поймёшь, — пообещал староста. — Идите за мной. Не отставайте.

Слава склонил голову, точно прятал лицо от снежинок, зашагал к Феликсу.

Пашка ухватил меня за рукав — потянул следом за старостой.

Попеленский уже отошёл от нас шагов на пятьдесят — проходил мимо вывески «Вино-Табак». Доцент не торопился. Но и не вертел головой, подобно праздному гуляке. Не замечал рванувшего к нему Славу Аверина. Я представлял наш дальнейший маршрут: Феликс направлялся к общежитиям (он проживал на первом этаже второго корпуса — один). Попеленский горделиво вышагивал, не глядя по сторонам. Словно шёл не по тёмной заснеженной улице, а по коридорам горного института — чувствовал на себе взгляды студентов.

Впрочем, несколько взглядов Виктор Феликсович действительно мог почувствовать — мой, Пашкин и взгляд Аверина. Расстояние между старостой и преподавателем высшей математики стремительно сокращалось. Мы за Славой едва поспевали. Если бы не красная повязка дружинника на его руке, то Вячеслав походил бы сейчас на бандита. А больше — на эдакого гангстера в строгом костюме из голливудских фильмов (автомат Томсона, шляпа вместо шапки и большая сигара хорошо бы дополнили этот образ).

— Он каждую пятницу приходит в «Заречье», — рассказывал Могильный. — Ровно в двадцать один ноль ноль.

Каждое предложение Пашка «выдавал» мне на выдохе, на ходу — делал между ними паузы.

— Всегда заказывает водку, — говорил он. — Триста грамм. Стакан сока. Томатного. Салат «Столичный». Пельмени со сметаной. И берёт три куска хлеба. Белого. Больше ничего. Так всегда. Мы проверяли.

Правая нога Могильного резко поехала в сторону.

— …!

Я едва успел придержать Пашку за локоть — не позволил парню распластаться на снегу.

— Нам об этом мужики с четвёртого курса рассказали, — сказал Могильный. — Утверждали, что в любое время года и в любую погоду Феликса всегда можно найти в «Заречье». С девяти вечера. В полночь он уходит из ресторана. И в четверть первого проходит через вахту. По нему в пятницу часы сверять можно.

— Что это даёт? — спросил я.

Пашка взглянул на меня, как на слабоумного.

— Он за три часа выпивает триста грамм водки!

Я кивнул.

— Понятно.

Хотя на самом деле «понятно» мне стало далеко не всё.

— Славка уже подходит, — сказал Павел. — Поднажмём.

Мы ускорились — догоняли старосту. Тот оторвался от нас на пару десятков шагов, успел едва ли не поравняться с доцентом. За день дорогу вдоль витрин хорошо утоптали — местами и «раскатали». Вечером снежинки припорошили землю, спрятали под тонким слоем снега дорожки льда. Я интуитивно чувствовал опасные места (сказался опыт пожившего на Севере человека). А вот Пашка снова едва не упал, когда пытался вписаться в поворот — я успел подставить ему плечо.

На звуки нашего топота не обернулись ни Попеленский, ни Аверин. Услышали его или нет — я не понял. Смотрел на то, как староста заложил дугу, силясь обогнуть возникшее на его пути препятствие — Феликса. Но Слава будто бы немного не рассчитал траекторию: локтем ударил по плечу доцента. Студент и преподаватель внешне казались в одной весовой категории. Вот только их внешность оказалась обманчива. Слава при столкновении пошатнулся. А вот Виктор Феликсович Попеленский отлетел к стене здания, повалился в сугроб.

— Гражданин! — взревел голос Аверина. — Что вы себе позволяете?!

Слава ощупывал себя, будто пытался найти на теле раны. Грозно хмурился (в стекле витрины отразилось его лицо). Обернулся к нам, махнул рукой.

— Мужики! — прокричал он. — Сюда! На меня напали!

— Что случилось?! — в тон Славке прокричал Могильный.

Я придерживал Пашу за плечо, помог ему дошагать до Аверина. Могильный тихо цедил свозь зубы обещания непременно («завтра же!») купить себе новые ботинки, потому что «ходить на коньках» он «не привык» («я же не эскимос!»). Лишь поравнявшись с Авериным, Паша замолчал. Мы смотрели, как староста поправил повязку (будто нарочно привлекал к ней внимание Феликса), склонился над ошалело вращавшим глазами доцентом. Не подавал вида, что узнал в «нарушителе» своего институтского преподавателя.

— Гражданин! — вещал Слава. — Нападение на добровольца народной дружины закон приравнивает к нападению на должностное лицо при исполнении обязанностей! Гражданин! Вы нарушили сразу три статьи уголовного кодекса РСФСР! Нет, четыре! В частности, статью восемь «совершение преступления умышленно»! Статью двенадцать!..

Староста обрушил на Феликса мешанину из номеров то ли вымышленных, то ли реальных статей уголовного кодекса. Склонялся на Попеленским всё ниже, будто намеревался не только забросать того обвинениями, но и судить, немедленно огласить приговор и привести тот в исполнение — немедленно. Примерно таким же образом я, в бытность студентом (в девяностых годах), будил ночью своих приятелей и требовал у тех немедленно рассказать, где они спрятали «ключи от танка».

— Я случайно, — бормотал доцент.

Он жмурился от яркого света фонаря, светившего за спиной Аверина, прикрывал глаза рукой.

— Простите, товарищ… — тараторил Феликс. — Гражданин… Я… Как же это? Я не хотел… Я… Не знаю, как так получилось…

— Виктор Феликсович! — вдруг воскликнул Слава.

Повернулся к нам.

— Паша, помоги.

Парни ухватили доцента за руки, резким рывком подняли того с земли — будто бы выдернули из грядки репу. Попеленский не сразу, но всё же разогнул колени. Он стал на ноги сперва нетвёрдо и неуверенно, явно собираясь при малейшей угрозе вновь плюхнулся на заснеженный тротуар. В его растрепавшейся бороде запутались снежинки. Шапка математика осталась на земле — маскировалась под сугроб. Хорошо заметная проплешина в волосах доцента влажно блестела.

— Как же вы так, Виктор Феликсович? — говорил Слава. — Осторожнее нужно ходить. Время-то позднее. А если бы вы бросились не на меня, а на милиционера? Или на бандита? В такое время кого угодно можно встретить. Могут и молотком по голове приголубить…

Славка заботливо нахлобучил Папеленскому на голову норковую шапку, сейчас походившую на снежный ком. Феликс не сопротивлялся. Вглядывался в лица дружинников. Вздрагивал, когда Могильный и Аверин в четыре руки стряхивали с его одежды снег. Я наблюдал со стороны. Не вмешивался. Молчал. Намерения дружинников стали мне понятны. И я не мешал им: полагал, что Слава и Паша лучше меня представляли, как лучше подрулить к доценту с «предложением». Видел, что испуг в глазах Феликса уступил место удивлению.

— Аверин? Могильный?

Доцент говорил неуверенно, чуть дрожащим голосом.

— Это мы, Виктор Феликсович, — сказал Пашка. — Представляете, как вам повезло?

— П…почему?

— А если бы вы набросились на других дружинников? — спросил староста. — Представляете, что было бы тогда?

— Я?

— Ну не мы же! — заявил Слава. — Тогда бы вас точно повели в отделение. Правильно говорю, Паша?

— Абсолютно.

— Зачем… в отделение? — спросил доцент.

Он устремлял взгляд то на лицо Аверина, то заглядывал в глаза Пашке.

— Ну как же… Ууу!

Слава скривил губы, помахал перед своим носом рукой.

— Всё понятно, Виктор Феликсович! — сказал он. — Вот, значит, в чём дело!

— В чём? — переспросил Феликс.

— Да вы пьяны! — заявил Слава. — Признавайтесь, сколько выпили? Пол-литра водки? Больше?

Попеленский отпрянул от него — едва ни врезался спиной в стеклянную витрину.

Воскликнул:

— Да я!.. Чуть-чуть! Какие пол-литра?!

Его голос сорвался на жалобный писк.

— Нет, Виктор Феликсович, — сказал Могильный. — От «чуть-чуть» люди обычно так не раскачиваются. И не бросаются ночью на дружинников.

— Пол-литра, не меньше, — заключил Аверин.

— Нет! — настаивал доцент. — Сейчас была зачётная неделя, вы же знаете!..

— Знаем, Виктор Феликсович.

— Конечно.

— Это от усталости!.. — сказал Попеленский. — Шатает… слегка.

— Мы всё понимаем, Виктор Феликсович! — заверил Аверин.

— Конечно, понимаем, — сказал Пашка. — Вам повезло, что вы… устали во время нашего дежурства. Только представьте, что случилось бы, повстречай вы не таких понимающих людей, как мы.

— Что… случилось бы? — спросил Феликс.

— Ооо!.. — протянул Могильный.

— Сперва, вас доставили бы в ближайшее отделение милиции, — сообщил Слава. — Составили бы протокол задержания. Там упомянули бы ваше недостойное советского гражданина поведение…

— Да я только!..

— Мы всё прекрасно понимаем, Виктор Феликсович! — прервал возражения доцента Павел. — Вы сами спросили, что было бы, если бы сегодня около сквера дежурили не мы.

— … Ещё написали бы о нападении на добровольцев народной дружины…

— Я не…

— А после, либо оформили бы протокол задержания, либо отправили бы в вытрезвитель.

— Куда?! — выдохнул доцент.

Слава снова помахал перед своим лицом рукой.

— Тут я не уверен, — признался он. — Это нужно уточнять у милиционеров. Но точно: или заперли бы вас в камере, или отправили бы в вытрезвитель — одно из двух.

— А на работу бы вам послали «письмо счастья» — это без сомнения, — сказал Паша.

— Что… пошлют? — поникшим голосом спросил Попеленский.

— Ничего не пошлют, — сказал Аверин. — Говорю же: повезло вам, что повстречали именно нас.

— Правда?

— Конечно! — заверил Могильный.

Я наблюдал за устроенной парнями разводкой — словно вернулся в девяностые года. Тогда патрулировавшие город милиционеры вот так же приставали по вечерам к подвыпившим прохожим, «сшибая» с тех «малую денежку». Никто не возмущался: признавали за стражами порядка право на подобный заработок. Бывало, люди в форме и с автоматами обчищали и мои карманы — когда забывал побриться и прихватить с собой паспорт. «Дело житейское», — как сказал бы мой любимый мультгерой.

— Кстати, о зачётной неделе… — вдруг словно спохватился Аверин.

Он повернулся ко мне.

— Санёк, давай зачётку и ручку, — велел он.

Я выполнил его распоряжение.

Слава показал мою зачётную книжку Попеленскому.

— Как хорошо, что мы вас встретили, Виктор Феликсович! — сказал он. — Нужно проставить ещё один зачёт. И вашу подпись.

— К…какой зачёт?

— Самый обычный, — сказал Могильный. — Вы сегодня позабыли это сделать. Нет, понимаю: у вас был трудный день, вы устали. Но нам с коллегами кажется, что вы уже слегка отдохнули.

— Вот, возьмите, Виктор Феликсович.

Славка всучил Попеленскому ручку.

Феликс непонимающе хлопал глазами, смотрел на лица парней, на зачётку… поднял взгляд на меня.

— Усик?!

— Вечер добрый, Виктор Феликсович, — произнёс я максимально вежливо.

— Нужно проставить Саньку зачёт, — напомнил Аверин. — Паша, подвинься: заслоняешь свет. Пишите, Виктор Феликсович, пишите. Поторопитесь. Холодно сегодня. Паста в ручке может замёрзнуть.

— Не буду! — заявил вдруг Феликс.

Он встрепенулся, расправил плечи — оттолкнул от себя Славкину руку, что держала мою зачётку. Горделиво приподнял подбородок, точно киношный советский партизан на допросе в гестапо. Его шапка накренилась — это придало доценту лихой, дерзкий вид.

— То, что вы от меня требуете — злоупотребление должностными обязанностями! — заявил Попеленский. — Я раньше подобным не занимался. И не собираюсь этого делать — никогда!

К последнему слову доцент добавил жест — взмахнул оттопыренным указательным пальцем.

Пашка всплеснул руками.

— Не преувеличивайте, Виктор Феликсович, — сказал Аверин. — Вы можете принимать зачёты в любое время, хоть ночью. Вот как сейчас. Если это и злоупотребление — то только временем и здоровьем.

Он поправил на голове доцента головой убор.

— А вот закрывать глаза на такие вопиющие правонарушения, как нападение на добровольцев народной дружины — настоящее преступление, — сказал Слава. — Пойти на него мы собирались лишь ради вас…

Покачал головой.

Я не видел выражение его лица. Но почти не сомневался, что Аверин вновь изобразил строгого представителя закона. Потому что Попеленский снова побледнел.

— Эээ… но мы ведь можем и выполнить… свои «должностные обязанности», — сказал староста. — Доставим вас в отделение, составим протокол… Вы уже бывали в камере предварительного заключения, Виктор Феликсович? Нет? А в вытрезвителе? Тоже не были? Этой ночью у вас состоится интересное и познавательное предновогоднее приключение! Не обещаю, что оно вам понравится. Но вам точно будет, что вспомнить!

Он похлопал доцента по плечу — повторил излюбленный жест Могильного.

— Оно может повториться и в следующую ночь с пятницы на субботу, — сказал Слава. — А потом снова и снова. Еженедельно! Потому что территорию возле ресторана «Заречье» теперь патрулируем мы. И мы знаем, что вы уже не первый год еженедельно посещаете этот ресторан. Если не избавитесь от такой привычки, Виктор Феликсович, то КПЗ и вытрезвитель скоро станут для вас родным домом…

После каждой Славкиной фразу Феликс едва заметно вздрагивал, будто получал слабенькие пощёчины.

— Хххорошо! — воскликнул он, после слов Аверина о «родном доме». — Дддавайте зззачётку.

Мне в лицо Попеленский не взглянул.

Я наблюдал за тем, как доцент замёрзшими пальцами листал страницы.

Феликс подышал на шарик ручки, чиркнул в моей зачётной книжке.

— Вввот.

Он протянул зачётку Аверину.

— Спасибо вам огромное, Виктор Феликсович! — сказал староста. — С наступающим вас Новым годом! Если вам что-то понадобится — обращайтесь: помните, что мы по вечерам… поблизости.

Слава указал рукой в сторону сквера.

Феликс вздохнул.

— Я могу идти? — спросил он.

— Разумеется! — сказал Аверин. — И не забудьте отметить зачёт Усика в ведомости… Виктор Феликсович.

— Не забуду.

Славка протянул мне зачётку.

* * *

— Ну, вот и всё, — сказал староста, когда почти протрезвевший Попеленский отошёл от нас на два десятка шагов. — Хвостов ни у кого из нас не осталось. Мы молодцы.

— Молодцы, — согласился я.

— С учёбой в этом году покончено, — заявил Паша Могильный. — Об экзаменах мы будем думать уже в следующем. Теперь можно спокойно готовиться к встрече Нового года.

Глава 26

Я хорошо запомнил ту новогоднюю фотографию, где Комсомолец стоял в своей дурацкой будёновке на фоне ёлки рядом со Светой Пимочкиной, Пашей Могильным, Славой Авериным и Надей Бобровой. Процентов на девяносто был уверен, что фотографировались тогда студенты не в общежитии горного института. Потому что помнил: видел на новогоднем фото не только людей и ёлку, но и вполне приличную по нынешним временам мебель — не убогие общажные кровати и шкафы. Фон, что был за спинами студентов, сохранился в моей памяти лишь в виде отдельных образов: светлые стены, стеклянные дверцы шкафов, посуда, полки с книгами, пузатая ваза и… большеглазая тряпичная кукла.

Не спрашивал у Людмилы Сергеевны Гомоновой, где именно её сестра встречала ставший для неё последним Новый год. Потому что не предполагал, что подобное знание мне пригодится. Но даже теперь почти не сомневался: сделали фото не в комнате общежития (уж точно, фотографировались студенты не в нашей комнате и не у девчонок, где мы отмечали день рождения Ольги Фролович). Тем удивительней было слышать слова Пашки Могильного о том, что мы будем накрывать новогодний стол в первом корпусе. Отметил, что в нынешней реальности события пошли не по прежнему пути, где Комсомолец в будёновке фотографировался на фоне наряженной ёлки.

Планировать новогодний стол мы начали только в воскресенье двадцать восьмого декабря. Зареченские аборигены на выходных съездили домой, оклемались там от ужасов зачётной недели (из всех первокурсников горного института я единственный, кто не мандражировал перед сессией — только злился на Феликса). Об экзаменах старались пока не думать (они будут аж в следующем году!). А вот о предстоящем празднике вспомнили. Делегация девчонок явилась к нам в комнату (пришли не только Света и Оля — впервые нас посетила Надя Боброва), где мы посовещались и решили: первое отдельное от родителей празднование Нового года — важное событие. Решили отметить его с размахом (сброситься по пять рублей!).

При нынешних ценах на спиртное пять рублей «с носа» не показались мне «размахом». Если только парни не собирались пить дешёвый портвейн или закусывать «Столичную» хлебом и килькой. Но я своё мнение приберёг: придерживался образа бедного советского студента. Лишь ненавязчиво подкорректировал меню праздничного стола, привязал его к Пашкиным обещаниям. Могильный прихвастнул, что достанет прибалтийские шпроты; знает, где на рынке продаются «нормальные», а не синюшные курицы; пообещал раздобыть для праздничного стола хорошие шоколадные конфеты и мандарины; купить консервированный горошек для салата «Столичный». Пашкин выбор салата поддержали все — единогласно.

Я сообразил, когда подсчитывали стоимость продуктов, почему салат «Оливье» (или его аналог — «Столичный») советские граждане сейчас считали «особенным» салатом, едва ли не блюдом богачей. Всё дело оказалось в том, что его ингредиенты приходилось покупать, а не брать из погреба или с огорода, как для того же винегрета. В Зареченске «свойские» продукты были у многих (особенно — у тех, кто проживал в «частном секторе»). Покупки продуктов для салата в магазине горожане считали неоправданными расходами (консервированный горошек, яйца, майонез, курица или колбаса — на всё приходилось тратить деньги: на зареченских грядках эти продукты не росли), старались избегать подобных трат.

Общими силами мы распределили обязанности при подготовке к празднику. Пашу Могильного единогласно назначили ответственным за «добычу» дефицитов, к которым перед Новым годом относились не только шпроты и шоколадные конфеты «Белочка», но и банки с зелёным горошком (мандарины так и вовсе можно было раздобыть только на рынке, но Паша заверил: «знает места» — купит их «дешевле и не хуже»). Славке Аверину перепала «охота на птицу» — Паша описал ему, где на городском рынке можно приобрести хорошую курицу: именно запечённую в духовке курицу мы решили сделать главным блюдом стола. Девчонкам досталась «готовка». Меня же с подачи Пимочкиной сделали их помощником — товарищем «принеси-подай».

* * *

В понедельник я после занятий отправился по магазинам на поиски яиц и майонеза. «Квест» оказался непростым и небыстрым. В преддверии Нового года прилавки советских магазинов пустели с невероятной скоростью — складывалось впечатление, что граждане готовились не к празднику, а к затяжной войне: запасались продуктами, словно на годы вперёд. Повсюду, где ещё можно было прикупить что-либо годное для новогоднего стола, собирались длинные очереди. И по закону подлости самые длинные стояли там, где продавались значившиеся в моём списке продукты. Причём, удача от меня в этот день не просто отвернулась — повернулась ко мне задом: несколько раз прямо передо мной заканчивался майонез (отстоял за ним три очереди), за яйцами пришлось ехать едва ли не на другой конец города.

Радовало, что зимой не приходилось опасаться за сохранность продуктов. Отсутствие в комнатах общежития холодильников компенсировала минусовая температура на улице. К зиме корпуса общежития превратились в подобие новогодних ёлок. Вот только походили на те не цветом — количеством «игрушек»: едва ли не на каждом подоконнике красовались деревянные ящики или сумки, где студенты хранили продукты. Были подобные и в нашей комнате. Там мы прятали привезённые парнями из дома съестные припасы. Туда же складывали ингредиенты для новогодних блюд. Пашка Могильный не сплоховал: к вечеру понедельника сдержал все обещания. Привёз он килограмм «Белочки» и для меня. Попросил его не афишировать перед девчонками мою покупку. Заверил помрачневшего Аверина, что «это подарок не для Пимочкиной».

* * *

Во вторник днём моя роль в предпраздничной подготовке вдруг изменилась. Из «жалкого» «принеси-подай» я превратился в «важного человека» — в самого настоящего шеф-повара. Случилось такое не по моему желанию. Но когда у всех прочих опустились руки, я привычно водрузил ответственность на свои плечи. Удружил мне этим нежеланным преображением наш староста. Утром он отправился на городской рынок за «самой большой новогодней птицей». С задачей Аверин справился… почти. Привёз действительно немаленькую птичью тушу — килограмма на три. Вот только Славка достал из своей сумки не курицу.

— Что это? — спросила у него Оля Фролович, оказавшаяся в это самое время в нашей комнате.

— Самая большая из всех, что были, — бодро отрапортовал Аверин.

Он похлопал по местами мохнатой тушке рукой — предлагал нам «заценить» его добычу (словно привёз птицу не с рынка, а выследил её и поймал в лесу или у водоёма).

— Слава, — сказал Могильный, — это не курица.

Староста опустил взгляд на мёртвую птицу.

Я почувствовал исходивший от трупа птицы запах сгоревшего кератина. Продавцы поленились птичьи перья выщипать — попытались их сжечь. Вот только и это дело не довели до конца. Здесь и там из слегка обожжённой кожи торчали либо оплавленные, либо вполне себе целые перья. Тому, кто возьмётся за приготовление нормального блюда из этого мёртвого существа, отметил я, придётся немало потрудиться, вручную выдёргивая пёрышки.

— Это утка, — просветил его Паша.

Аверин пожал плечами. Пашины слова не произвели на него впечатления. Он продолжал с недоумением смотреть на наши лица.

— Какая разница, — сказал он. — Зато большая!

— Не маленькая, — согласился Могильный. — Но это… УТКА!

— Ну, утка, — сказал Слава, всё ещё не понимая, чем не угодила его покупка Пашке и почему так удивлённо посматривали на него девчонки. — Что с того? Два крыла, две ноги, жопа в перьях… Перья общипать — и будет нормальной! Курица… утка… какая разница?

Я улыбнулся.

Пашка покачал головой.

Света Пимочкина и Оля Фролович шумно вздохнули.

— Есть разница! — ответили они хором.

— И ещё какая, — добавил Могильный.

Слава посмотрел на меня в поиске поддержки — не часто такое случалось.

Поэтому я не промолчал.

— Утку сложнее приготовить…

— Сложнее?! — перебила меня Фролович.

Она подпёрла бока кулаками — гневно сверкнула глазищами.

Заставила меня вспомнить бывшую тёщу. Та тоже любила вот так же раздувать ноздри, метать из-под бровей «громы и молнии» — по поводу и без. При разводе, расставанию со «второй мамой» я особенно радовался: споры с ней больше не могли обернуться домашним скандалом (я с того дня с ней вообще не спорил: не тратил на это время — посылал «больше не вторую маму» «далеко и надолго»).

Смотрел сейчас на Ольгу Фролович и думал о том, что семейная жизнь Пашки Могильного будет не безоблачной.

— Её нельзя нормально приготовить! — заявила Ольга. — Как её не запекай — мясо получится сухим и жёстким, как деревяшка! Потому они и лежат в магазинах никому не нужные! Кто её будет есть?! Только ты? Сможешь приготовить утку так, что она стала съедобной? Я — нет. И Света тоже не сумеет. Моя мама — и та отказывалась такую птицу запекать. Тут надо быть… настоящим поваром — опытным, с образованием! Возможно, и есть какие-то хитрости для её приготовления — мне они не известны. А ты их знаешь?!

Слава не мигая смотрел на покрытое веснушками Олино лицо — виновато. До него начинало доходить, что с покупкой он лопухнулся. Вот только я сомневался, что Аверин признает ошибку — был уверен, что староста будет с пеной у рта отстаивать свою правоту.

— А ещё… — добавила Фролович, — а ещё она воняет! Вот!

Топнула ногой — словно поставила точку.

— И что теперь делать? — спросил Вячеслав.

Удивил он этим вопросом не только меня, но и Пашку: тот уже настраивался разруливать спор между своей подругой и приятелем.

— Курицу покупать! — ответила Ольга.

Староста опустил плечи.

— Опять на рынок? — простонал он.

— Не нужно никакой курицы, — сказал я. — Обойдёмся и уткой. Так будет даже интереснее. Курица — не новогодний продукт. А вот в обычные дни вы редко попробуете утиное мясо. Запеку вам утку так, что пальчики будете облизывать. В следующем году умолять станете, чтобы я сделал это снова. Разбрасываетесь тут продуктами, совсем с ума сошли! Не советские люди, а какие-то… буржуи. Занимайтесь салатами, девочки. Готовку мяса предоставьте мужчине. Не женское это дело — приготовление птицы.

— Мужчина — это ты, что ли? — спросила Фролович.

Я на её провокацию не поддался: промолчал.

— Саша, ты… хорошо готовишь? — спросила Света Пимочкина.

— Ха, картошку лучше, чем Санёк, никто не умеет жарить! — поддержал меня Аверин.

— Нет, думаешь, у тебя получится? — поинтересовался Паша.

Теперь всё смотрели не на Аверина. И не на дохлую утку. Рассматривали меня. Слава — с надеждой во взгляде (после вчерашней прогулки по магазинам я представлял, как ему не хотелось возвращаться на рынок). Света взирала на меня, как фанатка на объект своего поклонения. Пашка радовался, что ему не пришлось участвовать в скандале. Оля Фролович отнеслась к моим словам скептически, но молчала (наверняка, потому что хлопоты с уткой не взвалили на её плечи).

— Спокойно, девочки и мальчики, — ответил я. — С уткой разберусь. Не маленький. И не рукожопый. Да и талантами меня бо… природа не обделила. Так что расслабьтесь.

Ухмыльнулся.

— А будете себя хорошо вести — разрешу вам понаблюдать за работой Мастера.

— Хвастун ты, Усик, — заявила Фролович.

Пашка молча похлопал меня по плечу.

— Ты молодец, Санёк, — сказал Аверин.

— Ты не перестаёшь меня приятно удивлять, Саша, — сообщила комсорг.

А я подумал: «Сам себя иногда удивляю».

Пожалел о том, что в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году не мог воспользоваться интернетом. Подсмотрел бы там пару советов на тему: как следует запекать утку. Потому что сам я её никогда не готовил.

* * *

Приготовлением уток я в прошлой жизни не занимался (да и вообще нечасто готовил — предпочитал оплачивать услуги профессиональных поваров в ресторанах). Но не раз сопровождал начальство на утиную охоту. А там, изображал внимательного и благодарного слушателя: подвыпившие руководители не только травили охотничьи байки, но и хвастались «лучшими» способами приготовления дичи (в том числе и уток). Не помнил сейчас все их советы. Из этих часто полуфантастических рассказов я для себя сделал главный вывод: чтобы дичь получилась мало-мальски съедобной, её следовало правильно замариновать.

Этим я и занялся. Сегодня же. Потому что утке следовало хотя бы ночь пролежать в маринаде (тридцать первое декабря уже завтра). Мысленно прикинул, что именно я мог использовать в качестве маринада. И первым делом подумал о майонезе. Но его покупку тридцатого декабря признал делом нереальным (купленные для салата банки «Провансаля» использовать не решился). Решил воспользоваться советом депутата городского совета Череповца — тот убеждал моего непосредственного начальника (хорошенько «приняв на грудь») что лучшего маринада, чем маринад из пива, трудно и представить.

Представить покупку «Жигулёвского» в предновогодний день я сумел — отправил за пивом проштрафившегося Аверина. А сам пошарил в комнате по закромам в поисках специй. Со специями в советских магазинах было бедственное положение — в этом я давно убедился. О большинстве названий из будущего здесь даже не слышали. Про другие слыхали, но вживую не видели. Всё, что я сумел раздобыть в магазинах — это красный и чёрный перец, лавровый лист. Да ещё Пашка привёз из дома сушёный укроп и листья петрушки. Я разложил перед собой на столе все эти богатства и покачал головой.

В задуманном мной маринаде большая часть из моего запаса специй стали бы всего лишь мусором. Хотя… лишними специи не будут — потом, при запекании. Для маринада я отложил в сторону только лавровый лист (десяток штук). А ещё стащил из Пашкиных запасов два мандарина — парни прибьют меня, если узнают, куда я их потратил (подумал, что апельсины для моей цели были бы лучшим вариантом). Процессом «размягчения» утиного мяса будут в маринаде заниматься пивные дрожжи (так утверждал депутат). Лавровый лист и мандарины улучшат запах блюда (добавлю-ка я и перец горошком — хуже не станет).

Выщипывать перья пришлось мне самому. Заподозрил, что девчонки и Паша потому и сбежали из комнаты — испугались торчавшего из утиного зада хохолка. Удалял перья без пинцета (откуда подобная роскошь у студента?). И не пользовался огнём: некстати вспомнил рассказы о том, что перегретая кожа птицы в духовке начнёт быстро готовиться — мясо не будет за ней успевать. В итоге кожица подгорит. А я не хотел, чтобы моё блюдо утратило товарный вид. Ведь о вкусе ещё можно было поспорить (доказывать, что именно так и задумывал). А вот горелая утка будет именно горелой, а не румяной.

Славка вернулся так быстро, словно не бегал в магазин, а отнял у кого-то «Жигулёвское» здесь, в общежитии. Его же я отправил на поиски посудины, где стану замачивать птицу. Спина Аверина мелькнула в дверном проёме — и вскоре староста снова там появился, уже с эмалированной миской в руках. Сперва я хотел забраковать его находку. Потому что не смогу «утопить» в миске птицу полностью. Но передумал. Решил, что утиную спину мариновать и не нужно: жир с неё стечёт, а мяса на ней почти нет. Уложил утку в миску — кивнул головой. Грудка и ноги будут в маринаде. Ну а больше в этой птице есть и нечего.

Пожалел о том, что сейчас в магазинах днём с огнём не сыскать соевый соус (его депутат советовал добавить к пиву). «Нет, так нет», — решил я. Сыпанул в таз с уткой пять столовых ложек соли, раскрошил туда же горсть лавровых листьев (в маринаде они не дадут столько горечи, как в том же супе). Немного поколебался… но всё же бросил в таз перец (авось и от него будет толк). На глазах у Аверина разрезал мандарины, выдавил из них на утку сок, бросил ошмётки долек к птице вместе с цедрой. И всё это щедро залил «Жигулёвским» пивом. Перемешал, чтобы маринад попал внутрь тушки. Склонился над тазом, вдохнул аромат получившейся смеси.

— Неплохо, — сказал я.

Славка тоже вытянул шею. Принюхался. Но не сообщил, понравился ли запах моего фруктового алкогольного коктейля.

— Получится? — поинтересовался он.

Посмотрел на меня.

— Всё будет, как в лучших домах Парижа и Лондона, — заверил я. — Утка в тазике. Мокнет в маринаде. Всё, как и положено!

Заметил, что мои слова старосту не убедили.

Спросил:

— Она же водоплавающая?

— Эээ… да, — неуверенно ответил Аверин.

Я надавил пальцем на утиную спину — попытался утопить её в пиве. Но птичья туша упрямо поднималась на поверхность.

Махнул рукой: решил, что мясо пропитается и так. Набросил на таз полотенце.

— Вот пусть и плавает до утра, — сказал я.

Глава 27

Тридцать первого декабря наши планы на празднование Нового года резко изменились. Потому что после консультации по физике (экзамен по этому предмету назначили на пятое января — хорошо, что не на второе или не на первое) Надя Боброва сообщила нам, что в новогоднюю ночь её дом будет пустовать. Большой дом с просторной гостиной. Надиного папу в понедельник отправили в командировку, а Надина мама и дед решили праздновать вместе с семьёй старшей дочери. Этими обстоятельствами мы решили воспользоваться. Пусть и не сразу. Убедили нас сменить место празднования слова Могильного. «Там даже ёлка есть!» — сказал Паша.

«Вот и стало понятно, откуда на фотографии появились книжные полки, ваза и кукла», — подумал я (почти не сомневался, что в доме Бобровых увижу знакомый по изображению на старом фото интерьер). — «Значит, я не сделал ничего, что смогло бы помешать той фотографии измениться». Из этого следовало, что и в этой реальности Света Пимочкина должна была погибнуть от руки маньяка (от его молотка). Если, конечно в том, в другом прошлом, её не убил кто-то из троицы: Комсомолец, Каннибал, Гастролёр (я всё же надеялся, что Эдуард Белезов отправился в Горький с наручниками на руках).

Двадцать пятого января Пимочкина должна была очутиться в Пушкинском парке. Так я решил. Потому что лишь в этом случае я знал, где и когда буду поджидать очередного маньяка (того, что убивал молотком). Ведь если я помешаю Светлане отправиться в парк, это почти наверняка приведёт к гибели другой женщины. И совсем не факт, что за той, другой, убийца последует к памятнику. Или что маньяк не перенесёт охоту на другой день, потому что двадцать пятого января не заприметит подходящую жертву. Эта смерть женщины могла быть уже полностью на моей совести: ведь привели бы к ней именно мои действия.

Потому я не планировал пока вносить изменения в будущее — в то, что касалось Пимочкиной. Где-то в промежутке между тридцать первым декабря и двадцать пятым января Комсомолец и комсорг поссорились. Вот и я надеялся в этот промежуток времени Свету от себя отвадить. Чуть позже. Но уже сейчас меня радовало: одно отличие на будущем новогоднем фото будет. В этом я теперь не сомневался. Потому что не возьму с собой на празднование Нового года головной убор со звездой. «Фото, может, и появится, — думал я. — И Светины приятели на нём окажутся в том же составе. Вот только оно всё же станет другим. Александр Усик на нём будет стоять без будёновки».

* * *

Мы вызвали такси, чтобы доставить домой к Наде Бобровой продукты. Признали, что с сумками в руках добираться через полгорода на заполненных пассажирами зареченских автобусах — не лучший вариант. Потому что в этом случае неподъёмные ноши пришлось бы тащить на себе и девчонкам (против этого выступил Паша — чем заработал ещё одну гирьку на правильную сторону весов Оли Фролович). Я не возражал против того, чтобы использовать наших подруг комсомолок в качестве тягловой силы (да и Аверин помалкивал). Но всё же понимал, что кому-то из нас тогда достанется тазик с уткой — слабо представлял, как мы смогли бы провезти его в набитом людьми салоне автобуса.

Для вызова такси воспользовались телефоном вахтёров. Нарядные, с горой тряпичных сумок и тазиком, где плавала утка, собрались у входа в третий корпус. К общежитию солидно, но не беззвучно подъехал автомобиль ГАЗ-21 (Волга) светло-голубовато-серого цвета с «шашечками» (мне сразу вспомнился фильм «Бриллиантовая рука»). Мы погрузили в машину свои вещички… и столкнулись с новой проблемой: водитель согласился разместить в салоне только четверых пассажиров. Больше и не влезло бы в салон: едва поместился у девчонок на коленях таз с уткой (таксист взглянул на него неодобрительно, но промолчал). Решили, что двум студентам придётся добираться пешком.

Оля Фролович заявила, что Пашка в Надином доме понадобится «немедленно» — намекнула, что наше со Славкой присутствие там пока необязательно (хотя я мог бы сослаться на необходимость готовить утку, но не стал этого делать: предпочёл, чтобы все сегодняшние труды «принеси-подай» достались Могильному). А вот Аверин попытался оспорить Пашкину незаменимость. Но замолчал, когда Света Пимочкина вознамерилась составить мне компанию в поездке до Надиного микрорайона. Хотя и попытался заикнуться, что хотел бы ехать с комсоргом вместо меня. Вот только и эту его идею девчонки (и поддакивавший им Могильный) не одобрили. В итоге, мы со старостой тряслись в общественном транспорте на пару — не самое лучшее развлечение.

* * *

Воспользоваться подсказками всезнающего таксиста мы с Авериным не могли. Пришлось побродить: выбрались из автобуса на одну автобусную остановку раньше, чем следовало. Выяснили мы ещё свой будущий маршрут ещё около общежития — у Нади Бобровой. Но, как скоро оказалось, расспрашивали её плохо. Ладно, хоть знали точный адрес — могли обращаться за помощью к прохожим. Хотя было приятно брести по заснеженным улицам, дышать свежим прохладным воздухом (минус пять градусов по Цельсию у меня язык не поворачивался назвать «морозом») после почти часовой тряски в душном салоне.

Что такое полярная ночь в Зареченске не представляли. Здесь не Череповец и тем более не Костомукша. Но и в этих широтах в конце декабря темнело рано. Небо над нашими головами уже раскраснелось закатом, когда мы с Авериным выбрались на автобусной остановке. Здесь и там зажглись фонари. Но на каждом втором фонарном столбе лампы не загорелись. В этом я всегда видел отличительную особенность Зареченска: два в одном — вечная экономия ламп накаливания и электричества. Указал старосте на уходившую к многоэтажным домам улицу: Надя утверждала, что переходить через проспект нам не придётся.

Дом Бобровых с виду не сильно отличался от дома Пимочкиных или от жилища Рихарда Жидкова. Прятался он за крашеным деревянным забором, поглядывал на улицу глазами-окнами. И тоже располагался на длинной узкой улочке, тянувшейся по самому краю городской застройки между заснеженными полями и невзрачными пятиэтажками. Я приоткрыл калитку, промедлил: прислушивался, не раздастся ли собачий лай. Нетерпеливый Аверин подтолкнул меня в спину. Четвероногого охранника мы во дворе не встретили. Зато увидели бегавшего от летней кухни к крыльцу дома раскрасневшегося Могильного.

— Нет, вы где пропадали?! — воскликнул Пашка.

Он замер посреди двора со стопкой тарелок в руках.

— Чего это я должен тут за всех отдуваться?! — спросил Могильный. — Ну-ка, мужики, впрягайтесь тоже! Небось, специально еле плелись, чтобы всё работу спихнуть на меня!

Мы с Авериным усмехнулись.

— Я прав?

— Как ты мог такое подумать? — возмутился я, продолжая улыбаться.

— Всё с вами ясно, — сказал Могильный. — Не стойте — помогайте! Давай, давай Слава, не криви морду. А ты, Сашок, чего смотришь? Утку ты когда запекать будешь?

* * *

Уткой решил заняться немедленно. Потому что не хотел оказаться в рабстве у комсомолок. Девчонки не стеснялись. Припахали Могильного и Аверина к переноске мебели, мытью посуды, протиранию бокалов и прочей не всегда мужской работе. Сами уселись вокруг стола: нарезали салаты, делали бутерброды, фаршировали печёночным паштетом разрезанные пополам варёные белки яиц. Пытались подыскать дело и мне. Но я горделиво приподнял подбородок и с тазиком в руках (там всё ещё в пиве плескалась утка) удалился в летнюю кухню.

Кухня, хоть и называлась летней, но еду готовили в ней круглогодично. Плита («Газоаппарат», Москва) на четыре конфорки, покрытые толстым слоем жира и копоти, соединялась с красным газовым баллоном. Подобно крохотным дровам на ней валялись не полностью сгоревшие спички — часть спичек почти вросли в слой жира, но некоторые выглядели так, словно зажигали их вчера-сегодня. Я окинул взглядом чудо советской промышленности — покачал головой.

Водрузил по центру шаткого кухонного столика миску с уткой. Потянул за большую ручку (скривился от громкого скрипа), заглянул за белую дверку духовки. Тут же выпрямился и приоткрыл форточку — заранее.

— М-да, — произнёс я. — Делааа. Но… могло быть и хуже.

Огляделся по сторонам.

Добавил:

— Вот такие пирожки с капустой.

* * *

Утку я фаршировать пока не стал — решил, что ей нужно хорошо пропечься изнутри. Затолкал в тушку немного лаврового листа и несколько долек пропитанных пивом мандарин. Пошарил по шкафчикам — наткнулся на пакетики со специями (всё тот же перец и лавровый лист). Не удержался, слегка посыпал кожу птицы смесью чёрного и красного перца, хотя и понимал, что смысла от моего действия почти не было. Разжёг в духовке огонь. Хмыкнул, сообразив, что у меня сейчас как раз тот случай, когда температура запекания измерялась не в градусах, а в выражениях: «слабый огонь», «средний» или «сильный». Поставил утку запекаться на «слабый»: чтобы не сгорела кожа — моё блюдо не утратило товарный вид.

* * *

— Ну что там, Санёк? — спросил Аверин.

Он уже в третий раз приходил на кухню, подливал мне в стакан креплёное вино — дешёвый даже по нынешним временам и понятиям портвейн — чтобы «размяться» и «согреться». При Славке я делал из стакана небольшой глоток (показательно). Когда Аверин уходил — сливал остатки мерзкой бормотухи в старенькую кастрюлю (прятал её в шкафу). Пить спиртное сегодня я не собирался: уж очень быстро мой нынешний организм прекращал сопротивляться опьянению. Как и не хотел об этом заявлять во всеуслышание.

— Скоро буду фаршировать, — ответил я. — Минут через пятнадцать.

— И всё?

— Нет. Потом — поставлю на дожарку.

— Что-то ты долго возишься, — заявил Слава.

— Быстро только кошки рождаются, — сказал я. — Времени до Нового года ещё прилично. Успею.

* * *

Птичью тушку я нафаршировал яблоками и полежавшими сутки в пиве дольками мандарина (заблаговременно вычерпал ложкой собравшуюся внутри птицы мерзкую красноватую жидкость и слил с противня в миску утиный жир). Предварительно поджарил фруктовую смесь на плите (слегка — чтобы кусочки яблок не превратились в кашу), посыпал перцем, солью, подсластил; а ещё высыпал на кусочки яблок и мандариновые дольки найденный среди специй хозяев дома пакетик перетёртой с сахаром корицы. Ну и сбрызнул всё это (для аромата) очередной порцией Славкиного портвейна. Запах от смеси шёл замечательный — он просто обязан был заглушить неприятный «природный» запах утки.

Отправил птицу в духовку — чуть увеличил огонь, сделал его «средним». Внешне утка выглядела уже вполне съедобной. Но я решил не рисковать, подержать птицу в духовке ещё с полчаса: пусть яблоки в её брюхе немного пропитаются жиром, а мясо пропахнет корично-винным ароматом. Теперь мне оставалось лишь изредка поворачивать птицу, чтобы её кожа не подгорала. В честь такого дела я всё же сделал глоток из стакана, но остаток напитка решительно слил в кастрюлю. Судя по скопившемуся там объёму, Аверин за полтора часа израсходовал на меня почти пол-литра креплёного вина — я уже должен был блаженно улыбаться и держаться за стену, чтобы не грохнуться спьяну на грязный пол кухни.

Успел разок развернуть в духовке противень с уткой, когда вновь прибежал Аверин. Вот только в этот раз Слава пришёл без бутылки или стакана. И не для того, чтобы развлечь меня разговорами. Староста отряхнул рядом с порогом ноги от снега, взглянул на духовку, откуда доносилось шипение утиного жира, принюхался. Если он и выпил столько же креплёного вина, сколько приносил мне, то на его внешний вид и поведение спиртное не повлияло: выглядел он трезвым, пусть и слегка взъерошенным. Аверин сказал, что запах у утки «уже достойный». Заявил: Пашка и девчонки «ещё спасибо скажут», что он не принёс с рынка курицу. Вновь заверил, что верит в мой кулинарный талант. Сообщил, что я должен срочно зайти в дом.

— Зачем? — спросил я.

Присоединяться к компании студентов я не спешил. Потому что помнил золотое правило: кто везёт, на том и едут. Пока я «занимался уткой», перекинуть на меня другие обязанности не смогут. Сам я не собирался впрягаться в организационный процесс. Потому что «надавить авторитетом» мог только на парней (ну и на Свету Пимочкину). А вот Оля Фролович и Надя Боброва не стали бы прислушиваться к моим советам. Вот пусть сами и «везут». Компания в доме Бобровых собралась большая. А незавершённых дел перед Новым годом осталось не так уж и много. Справятся. Как говорил один мой бывший подчинённый: «Я работаю в аккурат на свою зарплату — ни больше, ни меньше». Хватит мне и возни с уткой.

— Эээ… девчонки решили сфотографироваться около ёлки, — сказал Вячеслав. — Вместе с нами. Пока… у нас от еды не раздулись животы. Брось пока свою утку, Санёк. Никто её не утащит. Сфоткаемся пару раз и вернёмся к своим делам. Меня вон тоже заставили уголь для печи таскать. До следующего года руки не отмою.

Славка показал мне свои ладони.

Я не стал их разглядывать. Вновь сунул нос в духовку. Утка пока не подгорала — обещала дождаться моего возвращения.

— Ладно, — ответил Аверину. — Пару свободных минут у меня есть.

Подумал: «Вот и новогодняя фотография. На фоне ёлки. С той же компанией. События повторяются. Посмотрим, что будет дальше».

* * *

— Слава, ну где вы ходите?! — воскликнула Оля Фролович, едва мы со старостой перешагнули порог дома. — Сюда идите! Ждём только вас.

Я скользнул взглядом по знакомой вазе, книжным полкам и тряпичной кукле — по тем самым, что были на фото в папке Людмилы Сергеевны (запомнились они мне именно такими, пусть и в чёрно-белом виде). Они доказывали, что в ТОТ раз Света Пимочкина фотографировалась именно здесь. А значит, её будущее я если уже и изменил, то не сильно. Потому что комсорг будет встречать Новый год в той же компании (Фролович не было на новогоднем фото, но я не сомневался, что именно Оля делала тот снимок). «А после праздника она поссорится и со мной, — подумал я. — Как с Комсомольцем. Насиловать никого не буду, но повод для ссоры обязательно придумаю. Дурное дело не хитрое».

Вслед за Славой Авериным проследовал к ёлке. Нарядная ёлка стояла в этой комнате ещё до нашего прихода (и до приезда сюда на такси первой партии студентов). А вот шкафы бумажным серпантином украсили позже — наверняка постарался Паша Могильный. Отметил я, и что обстановка в комнате за время моего часового отсутствия преобразилась — появился не только серпантин. Переместился на середину зала стол-книжка (память напомнила, какой он тяжеленный: мы с отцом в конце восьмидесятых перед каждым праздником раскладывали дома такой же). На белой скатерти стола уже стояли тарелки и чашки (сервиз), лежали приборы. Но пустовали пока места для салатниц и для блюда с уткой.

Пашка, Света и Надя уже выстроились перед ёлкой.

— Слава, становись вот здесь.

Федорович раздвинула Пимочкину и Боброву — затолкала в пространство между ними старосту.

— Я стану рядом с Пашей, — сказала она.

Повернулась ко мне.

— А Усик нас сфотографирует, — заявила Ольга.

Протянула мне новенький фотоаппарат.

— Я всё настроила, — сказала Фролович. — Тебе осталось только посмотреть в окошко, настроить резкость…

Покрутила объектив.

— Вот так.

Ткнула в фотоаппарат пальцем.

— И нажать вот сюда, — сказала Оля. — Ничего сложного. Даже ты должен справиться.

Не поддался на её подначку — просто кивнул. Взвесил фотоаппарат в руке — тяжёлый: не китайская мыльница. Давно не держал в руках подобную технику — с тех пор, как обзавёлся смартфоном с камерой. Когда-то у меня тоже был «Зенит» (когда учился в старших классах). Только поновее — в плане года выпуска и модели. Я сам его купил на заработанные продажей в школе фотографий голливудских актёров деньги. Вот только, то был «Зенит-ЕТ», если мне не изменяла память, с объективом «Гелиос»… что-то там: из головы вылетело, какой был у объектива цифровой номер.

— Не урони фотоаппарат, Усик! — сказала Фролович. — Твоей стипендии не хватит, чтобы купить мне новый!

Я снова промолчал — и вновь посочувствовал Пашке: ведь он всерьёз намеревался на Ольге жениться.

— Скажешь, как будете готовы, — сказал я.

Ольга поправила на подругах серпантин, пригладила рукой рыжую чёлку Могильного.

— Давай, — скомандовала она. — На счёт три.

— Три, — тут же сказал я.

Не обратил внимания на возмущённый крик Оли Фролович. Прикрыл свою ухмылку рукой (что держала фотоаппарат). Дождался всё же, когда на лицах девчонок расцветут улыбки. Сделал один за другим три кадра. Порадовался полузабытым ощущениям — когда ты смотришь на объект съёмки в крохотное окошко, а не на большой экран. Обратил внимание на то, что ни ваза, ни кукла в кадр не попали: группа студентов на два шага сдвинулась в сторону, сравнительно с тем снимком, что я видел в папке своей бывшей институтской кураторши. Да и стояли тогда комсомольцы в ином порядке.

— Хватит, Усик! — сказала Фролович. — Прекрати щёлкать! У меня только одна плёнка!

Рванула ко мне, забрала фотоаппарат.

— Иди к ёлке, — пробурчала она, внимательно осматривая побывавшую в моих руках технику на предмет поломок и царапин. — Сфотографирую и тебя вместе со всеми.

— Подождите! — воскликнула Пимочкина. — Чуть не забыла!

Выставила перед собой руки, призывая меня остановиться.

— Оля, не фотогравируй пока, — попросила комсорг. — Сейчас вернусь.

Пимочкина выбежала из комнаты.

Ольга пожала плечами, отвечая на наши вопросительные взгляды. Опустила глаза на аппарат; что-то проверила, протёрла видоискатель. Я не задержался рядом со столом. Прошёл к ёлке, занял в строю фотомоделей место Фролович — рядом с Пашей Могильным. Отметил, что на фото (на том, что осталось в будущем — в папке Людмилы Сергеевны) Комсомолец и могильный тоже стояли рядом. Вот только там Александр Усик стоял не на краю шеренги. Хотя… все остальные стояли в этом же порядке, кроме Пимочкиной. И если сейчас Света встанет не рядом с Авериным… тогда попадут в кадр ваза и кукла.

Комсорг вернулась в комнату. В прежнем наряде, с той же гирляндой из бумажного серпантина на шее. Я силился понять, что именно в ней изменилось. Не заметил, чтобы она переоделась или поправила причёску (укладка её волос тоже не претерпела изменений). Но Света улыбалась, буквально светилась — словно от свалившегося на неё счастья. Сверкала глазами, будто фонариками елочной гирлянды. Торжественным шагом пересекла комнату, пряча за спиной руки. Смотрела мне в глаза — точно, как во время того награждения, когда мне вручили благодарственное письмо за «помощь в задержании преступника».

— Товарищи комсомольцы! — сказала она торжественным официальным тоном. — Надеюсь, все ещё помнят, как награждали Сашу Усика — тогда, пред физикой?

Она пробежалась взглядом по нашим лицам.

— Напомню тем, кто позабыл: его тогда назвали не просто героем. А настоящим комсомольцем!

Пимочкина снова улыбнулась.

— Вот я и подумала, — сказала она, — что хотела бы сфотографироваться перед ёлкой не с дедом Морозом, и даже не с известным космонавтом. А с Настоящим Комсомольцем — таким, как наш товарищ Александр Усик.

Лицо комсорга стало серьёзным.

— Я долго думала над тем, как должен выглядеть на фотографии Настоящий Комсомолец: ведь не с наградой же в руках ему быть на снимке.

Пожала плечами.

— Потом вспомнила о Сашкином кумире — о Павке Корчагине. Ведь ты же, Саша, стараешься с него брать пример?

Не позволила мне вставить слово.

— Можешь не отвечать: это и так понятно. А Павка, как вы все наверно помните по фильму, часто появлялся… с будёновкой на голове.

Света достала из-за спины руку.

— Вот, — сказала она.

Показала нам зажатый в ней новенький суконный шлем со складывающимися бортами и большой красной звездой над козырьком — почти точную копию той будёновки, что лежала на дне моего чемодана.

— Помню, помню, — сказала Светлана, — что мы договаривались не дарить друг другу подарки! Это и не подарок. Точно вам говорю.

Она нежно погладила ткань будёновки.

— Я просто хочу… — продолжила Пимочкина. — Нет, я уверенна!.. что Саша на новогоднем фото должен быть похожим на Павку Корчагина. На Павку из фильма! Потому что они оба — Настоящие Комсомольцы.

Пимочкина шагнула ко мне. Натянула мне на голову чуть тесноватый головной убор. Отстегнула на нём борта — превратила шлем в подобие того, в котором снимался в фильме «Как закалялась сталь» Василий Семёнович Лановой. Чуть отклонилась — придирчиво осмотрела ею самой же сооружённую композицию. Потёрла звезду, будто надеялась, что ткань заблестит. На миг мне почудилось, что комсорг меня сейчас поцелует. Должно быть, такое померещилось не мне одному. Потому что Ольга Фролович вдруг громко закашляла — своим кряхтением разогнала ту мечтательную пелену, что заволокла глаза Пимочкиной.

— Света, становись на место, — сказала Фролович.

— Я — рядом с Сашей, — заявила комсорг.

Шагнула в строй, развернулась, прижалась ко мне тёплым плечом.

— Фотографируй, — сказала она.

«Будёновка на мне всё же будет, — подумал я. — Это не Комсомолец начудил со своим нарядом — Пимочкина ему удружила. А теперь и мне. Или в тот раз было по-другому?»

Фролович заглянула в видоискатель.

— На счёт три вылетит птичка, — сообщила она.

«И кукла теперь в кадр тоже попадёт, — мысленно добавил я. — На снимке не изменится ни-че-го».

Глава 28

За новогодний стол мы уселись в десять часов вечера. Потому что в десять минут одиннадцатого начинался новый музыкальный фильм «Похищение». Первую серию (согласно телепрограмме, которую прихватил с собой Пашка Могильный) обещали показать перед полуночью — вторую после. Студенты ожидали премьеры нового советского фильма с нетерпением, делились сведениями о том, кто именно в нём снимался. Со слов Фролович я узнал, что увижу сегодня на экране Михаила Пуговкина, Олега Анофриева, Савелия Краморова, Евгения Стеблова. Стоявший в доме Бобровых телевизор («Рекорд-А» — такой же я видел в актовом зале общежития) стал ещё одним поводом перенести сюда празднование из общежития.

Меню мы согласовали ещё в общаге. Потому меня не слишком удивил и впечатлил расставленный на столе набор блюд. Но любопытно было видеть способ подачи. Шпроты девчонки сразу разложили на куски хлеба. Салат «Столичный» превратился в «Оливье»: вместо курицы в него добавили колбасу. Варёные яйца нафаршировали печенью трески (я почему-то под «печенью» подразумевал говяжью или свиную — в крайнем случае, куриную). Заинтересовал меня и салат из плавленого сыра (видел, как Пимочкина натирала сырки на тёрке): сыр смешали с чесноком и майонезом (не понял, почему эту смесь для намазывания на хлеб девчонки обозвали салатом и оставили в вазочке, а не поделили порционно — на хлеб).

Главное место на столе заняли бутылки со спиртным (никакого портвейна — «Советское шампанское» и «Столичная») и блюдо с уткой. Птица получилась у меня вполне аппетитной на вид, с румяной блестящей кожей (смазал её жиром). Украсил утку нарезанными яблоками (Надя Боброва достала их из погреба целую корзину — к столу) и дольками мандаринов (мандарины мне не понравились — кислые). Когда я вошёл со своим кулинарным шедевром в комнату, меня встретили аплодисментами. Я поправил на руке полотенце (изображал официанта), приподнял будёновку, раскланялся. Собственноручно установил блюдо с птицей в центре столешницы. Занял место между Бобровой и Пимочкиной и объявил, что подготовка к празднованию завершена.

Как раз в этот момент на экране телевизора появилось изображение листа отрывного календаря с датой «двадцать третье декабря», мультяшное изображение города, по экрану заскользили большие круглые снежинки. Зазвучала тихая музыка (динамики телевизора слегка хрипели). Голос диктора объявил: «Эта невероятная история началась за неделю до нового года…». Студенты позабыли об утке, повернули лица к телевизору. Наблюдали за тем, как лист календаря превратился в бумажный самолётик (или это была бумажная птица?) и закружил по экрану. Музыка вдруг сменилась пожарной сиреной — в фильме. А мультяшная картинка превратилась в пожарную машину. «Похищение» — промелькнуло название фильма.

— Начинается, — сказал Пашка Могильный. — Это дело нужно отметить.

На экране сменялись титры, зазвучала бодрая мелодия. Пашка открыл шампанское: лихо, с хлопком, но не пролил ни капли (чем наверняка поставил на правильную сторону воображаемых весов Оли Фролович очередную гирьку). Плеснул пузырящийся напиток в бокалы (не в стаканы!). А на экране тем временем появились наряженные в военную форму Анофриев, Краморов и Стеблов. Девчонки вновь отвернулись к телевизору — каждая отпустила в адрес актёров несколько фраз. И если слова Пимочкиной и Бобрович звучали восторженно, то Оля Фролович прошлась по внешности артистов (показавшихся мне непривычно молодыми) не самыми хвалебными комментариями. И словно невзначай прикоснулась к руке Могильного.

Пашка поднял бокал.

— Давайте поднимем первый бокал за нас, — сказал он. — За то, чтобы мы не только в следующем году, но и всегда были такими же весёлыми и дружными…

— А ещё молодыми и красивыми, — поддакнула Фролович.

Горделиво приподняла подбородок, словно демонстрировала свой присыпанный веснушками профиль всем, кто сидел за столом.

Павел поддержал её слова улыбкой.

— И всегда при этом оставались настоящими комсомольцами! — добавила Света Пимочкина.

* * *

Громче всех нахваливал утку Слава Аверин. Жевал мясо с таким показным удовольствием, что ни у кого язык не повернулся сказать, что курица на новогоднем столе смотрелась бы лучше. Я в душе не согласился со словами старосты: пробовал я птицу и вкуснее. Но вида не показывал — молча кивал, нюхая и пробуя утиное мясо. Всем своим видом старался донести мысль: «Именно так я и задумывал. Всё получилось согласно рецепту. Ну а кому утка не нравится — тот не разбирается в хорошей кухне». К похвалам Аверина присоединилась Света Пимочкина. Пашка Могильный и Надя Боброва молча терзали в тарелках утиные плечи. Фролович заявила: «Ничего так. Есть можно». После Олиных слов я… выдохнул: решил, что в новой жизни я как повар состоялся.

«Похищение» оказался музыкальным фильмом — по задумке напоминавшим «Старые песни о главном». На экране то и дело мелькали лица советских звёзд (и мелких звёздочек) кино и эстрады, среди которых я мало кого узнавал. Но появлялись и знакомые мне личности — те же Зыкина, Магомаев и Пьеха. Под популярные сейчас песни и не редкие тосты мы проводили старый год. С уткой расправились быстро, что меня порадовало: будто я удачно замёл следы преступления. За первой бутылкой шампанского выстрелила пробкой вторая — в этот раз она в Пашкиных руках брызнула пеной. Роль тамады взял на себя Могильный — мы с Авериным не мешали ему зарабатывать «гирьки». А где-то посреди первой серии Пимочкина вспомнила о гитаре.

— Саша мог бы нам сыграть, — сказала она.

«… Две копейки, две копейки — был бы счастлив человек…» — пел в это время на экране телевизора Андрей Миронов, помахивая зажатой в руке кожаной перчаткой.

— Эээ… как-то мы не подумали об этом, — ответил Аверин.

Вот только его слова прозвучали неискренне.

Почувствовал это и Могильный — поддержал приятеля.

— Я не захотел тащить инструмент по холоду, — сказал он. — Да и хватит нам сегодня музыки. Досмотрим фильм — включим проигрыватель. Вот он стоит. Нет, жаль, что у Надиных родителей нет магнитофона. Но пластинок, смотрю, целая гора. Да и ты, как я знаю, кое-что прихватила. Так что скучать не будем. А Сашок… да, жалко, конечно, что он не сыграет: песни Высоцкого в его исполнении неплохо звучат.

Паша взглянул на меня.

— Нет, если бы ты, Сашок, попросил — я бы, конечно, прихватил инструмент. Но…

Он развёл руками.

— Да ладно, — сказал я. — Знаете же, что я не люблю устраивать концерты. Так что я только рад, что испанка осталась в общаге. Давайте лучше телевизор послушаем.

Могильный отсалютовал мне бокалом.

— Я знал, что ты не обидишься.

Он постучал ножом по краю тарелки — привлёк внимание Ольги Фролович и Нади Бобровой, смотревших выступление Андрея Миронова.

— Предлагаю тост! — сказал Паша. — Давайте выпьем за дружбу и понимание!

* * *

Тему экзаменов подняли за столом за четверть часа до наступления Нового года. Когда на экране телевизора незнакомые мне (но наверняка известные большинству прочих советских телезрителей) артисты пели с бокалами в руках — завершалась первая серия «Похищения». Мысли о приближавшемся тысяча девятьсот семидесятом подтолкнули студентов к размышлениям о будущем. О самом ближайшем будущем — пятого января нам предстояло сдавать экзамен по физике, самый «страшный» из тех, что ожидали первокурсников горного факультета во время зимней сессии. Но беседы об экзамене прервала тревожная мелодия, резко отличавшаяся от звучавшей в «Похищении» музыки.

«Внимание, говорит Москва, — раздался в динамике телевизора голос диктора. — Работают все радиостанции Советского Союза, центральное телевидение. Новогоднее поздравление Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза, Президиума Верховного Совета СССР, Совета министров СССР советскому народу. Дорогие товарищи, друзья, завершается год тысяча девятьсот шестьдесят девятый. С хорошим, добрым чувством советский народ провожает его. Это был год вдохновенного труда и творческих свершений. Наша Родина уверенно идёт вперёд по пути строительства коммунизма, освещенного идеями великого Ленина. Советский народ успешно выполнил основные задания четвёртого года пятилетки…»

Мы вслушивались в слова диктора. Внимательно, словно тот мог нам сообщить нечто важное. Лица сидевших за столом студентов казались мне не по-новогоднему серьёзными. Я же слегка недоумевал от того, что на экране не появилось с детства знакомое лицо Леонида Ильича Брежнева. Почему-то смутно помнил, что генсек поздравлял жителей Советского Союза с Новым годом. Или это делал не Брежнев, а Горбачёв? Детские воспоминания могли меня и обмануть. Вот выступления Горбачёва я помнил отчётливо. И Ельцина («Дорогие россияне…») — тоже. При Брежневе я был ещё маленьким (в прошлой жизни). Но и тогда вместе с родителями встречал Новый год рядом с телевизором (смотрел «Карнавальную ночь», «Иронию судьбы»).

«…Наш новогодний тост, — завершал своё выступление диктор, — за великий советский народ, за Коммунистическую партию, за нашу любимую социалистическую Родину! С Новым годом, с новым счастьем, дорогие товарищи!» Под бой курантов мы встали со своих мест. Подняли бокалы, подсчитывали вслух: «один», «два»… На лицах студентов засверкали улыбки. Сейчас я вновь отчётливо понял, что передо мной вчерашние дети. Увидел в глазах девчонок и парней восторженный блеск — как у тех детишек, что спешат по утрам к ёлке за подарками. Тоже не сдержал улыбку — печальную: почувствовал себя вдруг древним существом, едва ли не сверстником динозавров. «Двенадцатый» «удар» кремлёвских курантов прозвучал под звон бокалов.

— С Новым годом!! — сказал я. — Ура!

— Урааа!!! — хором ответили на мой призыв мужские и женские голоса.

Я улыбался — наблюдал за тем, как раскрасневшиеся от спиртного девчонки расцеловывали парней в щёки (к моей щеке прикоснулись лишь губы комсорга). Ощутил на плече похлопывание Могильного, отсалютовал Аверину. Пригубил шампанское — поставил наполовину полный бокал на скатерть. Напомнил себе о том, что в нынешнем теле выпивоха из меня никудышный. И что если не желаю в первый же час нового года сползти под стол и там захрапеть — не должен налегать на спиртное. Придвинул к себе бутылку минеральной воды. Взглядом нашёл стоявшую в углу комнаты большую кадку с финиковой пальмой: именно с этим растением я собирался сегодня делиться содержимым своего бокала.

В руках студентов заискрились бенгальские огни.

«С Новым годом, Димочка, — мысленно поздравил я сам себя. — С вновь наступившим тысяча девятьсот семидесятым годом!»

* * *

Вторую серию фильма я досматривал в гордом одиночестве, подкладывая себе в тарелку фаршированные куриные яйца (печень трески мне понравилась больше, чем утиное мясо) и попивая из стакана солоноватую минеральную воду. Место в центре стола к тому времени уже пустовало: утиные кости лежали на тарелках, а блюдо с потемневшими кусками яблок уступило место хрустальной вазе с мандаринами. Мои сегодняшние «собутыльники» перебрались ближе к ёлке — танцевали под звучавшие из телевизионных динамиков песни. Девчонки иногда подпевали киношным артистам.

Света Пимочкина не раз пыталась вытащить из-за стола и меня. Но я упорно игнорировал «быстрые» танцы. И по-братски делил с Авериным право танцевать с комсоргом «медляки». Причём, согласен был уступить это право Славке навечно. Вот только Пимочкину моё согласие не интересовало. Светлана покорно соглашалась на «приглашения» старосты. Но каждый второй медленный танец ловко ускользала от Аверина и бежала ко мне — Славке приходилось довольствоваться другими партнёршами (танцевал он не только со Светой и Надей Бобровой — дважды «отбирал» Ольгу у Могильного).

Первую бутылку «Столичной» Павел и Вячеслав распили на пару. Я от «беленькой» отказался, сославшись на «слабый организм». Парни постарались меня переубедить — даже попытались «взять на слабо». Но я лишь улыбался в ответ на их подначки, вспоминал о том, как раньше сам любил спаивать других на студенческих вечеринках (сам тогда был способен выпить едва ли не ведро водки). Распечатали вторую тару с водкой — у Паши и Ольги состоялся короткий, но «строгий» разговор. Могильный тут же отодвинул до краёв заполненную рюмку и отправился во двор «проветриться».

Пару раз заметил, как сидевшая по левую руку от меня Боброва «путала» бокалы — выпивала моё шампанское. И поначалу испугался за её здоровье. Но спиртное на Надежду словно не действовало. Боброва твёрдо стояла на ногах, говорила чётко — не «заплетающимся» языком. Да и выплясывала она у ёлки бойко — так любой хмель мог из головы выветриться. Потому я мысленно извинился перед пальмой: придётся растению и в новогоднюю ночь обойтись без спиртного. Молча менял местами свой наполненный Авериным бокал на пустую Надину тару. Боброва не жаловалась — словно не замечала подмены.

«Не заставляю её пить, — сказал я сам себе. — Но и не мешаю. Пусть девчонка оторвётся. Ведь только ей утром не придётся никуда ехать. Успеет отоспаться до возвращения матери».

Но потом я заметил интересную деталь. Аверин всё чаще возвращался за праздничный стол, пока я танцевал с комсоргом. Отклонял Надины приглашения на танец: изображал усталость. Вот только он словно позабыл, где сидел изначально. Усаживался на место Пимочкиной — переставил туда свою рюмку. С интересом посматривал на экран телевизора (тот работал без звука: после окончания фильма мы танцевали под музыку, что лилась из проигрывателя). Не пил. Но всё же временами подливал водку… в мой бокал с шампанским. В тот самый бокал, что я после «подсовывал» Бобровой.

«Вот, гадёныш!» — подумал я. Но без злобы. Потому что прекрасно понимал причину Славкиных махинаций. И был бы рад Аверину помочь: сам устал от назойливого внимания Пимочкиной. Вот только не хотел испортить студентам праздник ссорами и обидами. Хотя идею старосты я оценил. Потому что пляски и пустые разговоры мне поднадоели. Я отыскал взглядом накрытый пледом диван. Решил, что он вполне сгодится для отдыха «перебравшего» Саши Усика. Вот только переберусь на него позже, ближе к окончанию вечеринки. Потому что спать пока не хотел, а долго изображать спящего не сумею.

* * *

— Мальчики и девочки, — сказала Фролович, когда доиграла очередная пластинка. — А не пора ли нам перекусить?

Она указала на стол.

— Вон, сколько ещё всего осталось, — сообщила она. — А мы с прошлого года почти ничего не ели. Не знаю, как вы, а лично я проголодалась. Кто со мной?

«С ней», ожидаемо, оказался Пашка Могильный. Он приобнял Ольгу за плечи (та и не подумала отбиваться от его объятий), проводил девушку к столу. Поддержала подругу и Света Пимочкина (комсорг шумно дышала после очередного энергичного танца). Я и так сидел за столом. Только Надя Боброва разочаровано вздохнула — я заметил, что она уже несколько минут сверлила взглядом Аверина: дожидалась подходящей музыки, чтобы снова пригласить того на танец.

Староста вскинул руки.

— Поддерживаю предложение, — заявил он. — Самое время перекусить.

Я придвинул к себе пустой бокал (Надин), пошарил взглядом по сторонам… в поисках пульта от телевизора. Но вскоре вспомнил, где (и когда) нахожусь — поздравил себя с очередной стадией опьянения. Те крохотные и редкие глотки шампанского (разбавленного водкой), что я делал больше демонстративно, чем по желанию, уже сказались на моих способностях здраво мыслить. Заметил, что улыбаюсь всё чаще. И всё больше — без повода. Приметил и довольную ухмылку на лице Аверина.

«Чему ты радуешься, засранец? — мысленно спросил я, будто подозревал Славку в способностях к телепатии. — Если напьюсь… тут такое представление начнётся! Если, конечно, в этом теле буду столь же активен, как в прошлом. Что не факт, разумеется…»

Уже испытывал желание перебраться на диван. Но всё же решил повременить с этим. Заметил, что другие тоже зевали, хоть и пытались это скрыть. За зачётную неделю студенты растратили много энергии, в том числе и нервной. Что сказывалось на самочувствии первокурсников в новогоднюю ночь. Праздничный запал угасал — не я один уже испытывал желание сменить вертикальное положение на горизонтальное. Понял это, когда Фролович поинтересовалась у Светы, как и когда та собиралась ехать домой.

Я посмотрел на часы — до возобновления работы общественного транспорта (первые автобусы выйдут на маршрут в четыре часа) оставалось десять минут.

— На автобусе поеду, на чём же ещё, — сказала Пимочкина. — Обещала маме, что вернусь в шесть.

— Понятно, что не на такси, — сказала Фролович. — Я тоже скоро буду собираться. До автобусной остановки дойдём вместе. А дальше? Нам с тобой сейчас не по пути. Меня Паша до дома проводит… Ведь проводишь, Паша?

Уже потиравший сонные глаза Могильный встрепенулся.

— Разумеется! — сказал он.

— Меня Паша до порога родителей доведёт, — повторила Ольга. — А тебя кто?

Она взглянула на Аверина, повела бровью — призывая того «не спать».

Староста торопливо дожевал, кивнул.

— Конечно, — сказал он. — Я поеду со Светой!

Пимочкина нахмурилась… и посмотрела на меня.

Я зевнул, прикрыл рот ладонью.

— Не нужно со мной никому ехать, — заявила комсорг. — Уже немаленькая. Сама дорогу найду. Не впервые буду возвращаться домой поздно.

Я проигнорировал её намёк, сделал вид, что проголодался: присматривался к остаткам новогодних блюд.

— Будешь идти одна? — сказала Фролович. — По тёмным улицам? Совсем с ума сошла? Или это тебе шампанское в голову ударило?

Света пожала плечами, горделиво приподняла подбородок.

— При чём здесь шампанское? — сказала она. — Я похожа на пьяную? Думаешь, я могла опьянеть от двух бокалов? Ладно — от трёх? Да и улицы… не такие уж они и тёмные. В Зареченске есть уличное освещение, между прочим. Так что не заблужусь.

— И не боишься? — спросила Ольга.

Положила руку Паше на плечо.

— Чего? Темноты?

Комсорг усмехнулась.

— Темноты и я не боюсь, — сказала Фролович. — А если пристанет кто-то?

— Кто? — сказала Света. — Хулиганы?

— Бандиты, например.

— Оля, перестань!

Пимочкина махнула рукой.

— Мы в Советском Союзе живём, — сказала она, — а не в какой-то там Америке. И сейчас не послевоенные годы. Всех фашистских недобитков давно переловили. К тому же, у нас есть милиция и народная дружина. Даже если кто-то пьяный ко мне и пристанет, крикну — вмиг отправятся в вытрезвитель.

Света пожала плечами.

— Да и вообще. Сегодня у всех советских людей хорошее настроение, подруга: новый год наступил. Так что даже пьяные сегодня будут меня с праздником поздравлять, а не навязывать свою компанию. Можете за меня не переживать. И провожать меня не нужно — не утруждайтесь.

Она вновь стрельнула в меня взглядом.

Фролович положила себе и Пашке в тарелки салат «Оливье».

— Те женщины тоже жили в Советском Союзе, — произнесла она. — Между прочим. И они тоже считали, что за них не нужно переживать.

Подняла глаза на подругу.

— Какие женщины? — спросила Света.

Все посмотрели на Фролович — я воспользовался моментом: плеснул себе в бокал вместо шампанского минеральную воду.

— Те, которых убили молотком, — ответила Ольга, поковыряла вилкой салат. — И не просто убили… Помнишь, Паша и Слава рассказывали?

Теперь на Ольгу смотрел и я.

— Думаешь… такое может случиться снова? — сказала Пимочкина.

Фролович повела плечом.

Её жест намекал: она ни в чём не уверена — «может да, может нет».

— Преступника пока не поймали, — сказала Оля. — Иначе мы бы уже об этом знали. Дружинники — так точно.

Она указала на Пашу и Славу.

— А где две, подруга, там и… Слава, наливай шампанское!

Фролович протянула Аверину пустой бокал.

Староста потянулся за бутылкой.

— Лично я ходить по тёмным улицам в одиночку не собираюсь, — сказала Ольга, наблюдая за тем, как лилось в бокал игристое вино. — И тебе, Светочка, не советую. Живёшь ты на другом конце города…

Она выразительно приподняла брови.

— И что с того? — сказала Пимочкина.

— Думай сама.

Ольга сделала глоток из бокала, не дожидаясь очередного тоста.

— Зато нашей Наде сегодня повезло, — сказала Фролович. — Ехать ей никуда не придётся: она уже дома. Когда мы все станем трястись в автобусах, она будет нежиться в постели. Десятый сон досмотрит, пока мы доберёмся до своих кроватей.

Рассматривала пузырившийся в её бокале напиток.

— Надя не станет искать себе провожатых, — сказала Ольга, — и переживать, что кто-то в тёмном переулке ударит её по голове молоточком.

Вздохнула и добавила:

— Завидую.

Взгляды студентов устремились к Бобровой (мой тоже).

У той раскраснелись, словно от духоты, щёки и уши.

— А я бы и не стала никого искать! — заявила Надежда. — Сама бы доехала куда угодно. Обошлась бы без провожатых.

Она взглянула на Славу. Поджала губы, бросила на скатерть вилку. Сделала большой глоток из недавно наполненного Авериным бокала. Я лишь сейчас заметил в её глазах пьяный блеск. Отметил, что Надя выпила больше не только других девчонок. Прикинул, что с учётом водки, подлитой в вино старостой, Боброва перещеголяла в объёмах выпитого спиртного и парней. И уж точно никто кроме неё не смешивал водку с шампанским (себя я не считал — теми граммами, что употребил я, можно было пренебречь).

— Ну, конечно Наденька, — сказала Фролович. — Ты же у нас спортсменка, призёр чемпионатов города. Штанги поднимаешь — больше меня весом. Думаешь, тебе это поможет? Ты не мужчина. Считаешь, что в одиночку справишься с любым бандитом?

Надя скривила губы.

— А кто тебе сказал, что я поехала бы одна? — спросила она.

— Так ты сама…

— Нееет.

Боброва помахала указательным пальцем. Всё же мне зря казалось, что алкоголь её не берёт. «Нужно было поить пальму», — подумал я.

— Я сказала, что справилась бы без провожатых, — сказала Надя. — Без всяких там…

Стрельнула глазами в старосту.

— Но я бы поехала не одна.

Боброва продолжала ухмыляться.

— А с кем? — поинтересовалась Пимочкина.

Её локоть будто бы случайно прижался к моей руке. Я поднял руку (разорвал контакт): собирался поправить будёновку. Но вдруг вспомнил, что та отправилась на диван раньше меня.

— Сейчас я вас с ним познакомлю, — заявила Боброва.

Она резко вскочила со стула — задела бедром край стола. Зазвенели тарелки; опрокинулись мой и Надин бокалы, залили шампанским и минеральной водой скатерть. Надежда этого словно не заметила — с ухмылкой на лице рванула прочь из комнаты. Я поспешно отодвинулся от края столешницы, чтобы образовавшийся на скатерти коктейль не намочил мне брюки. Взял из рук Светы Пимочкиной полотенце, промокнул им лужу на столе. Заметил, как первокурсники переглянулись.

— Бобровой больше не наливать, — тихо произнесла Ольга.

Староста кивнул.

— Куда она побежала? — спросила Пимочкина.

— Знакомить нас с кем-то будет, — сказал Могильный.

— С кем? — сказала Света.

— Надеюсь, она не приведёт в дом собаку, — пробормотала Федорович. — Терпеть их не могу. Только блох нам здесь и не хватало.

Она хмуро взглянула на Аверина, будто в странном поведении Нади винила его.

Староста пожал плечами — словно ответил: «Я тут ни при чём».

— Так… вроде нет у них собаки, — сказал Могильный.

Я справился с потопом на столе. Поставил свою тарелку поверх сложенного в четыре слоя полотенца. Подумал о том, что пора перебираться на диван. Светины намёки мне не понравились: провожать её я не собирался — рассчитывал делегировать эту обязанность Аверину. Да и не хотел я пока уходить. Планировал вздремнуть на Надином диване часов пять-шесть. И лишь потом, уже днём, побреду к автобусной остановке, чтобы поехать в общагу. Я подцепил вилкой с блюда фаршированное яйцо. Поискал взглядом бутылку с минеральной водой. Услышал скрип половиц, возвестивший о возвращении Бобровой.

Надежда вернулась в гостиную без собаки — одна. Но с всё той же пьяной ухмылкой на лице. Вышагивала гордо, «от бедра» — выпячивала грудь. Я отметил, что у неё неплохая фигура. Широковатые, на мой взгляд, плечи. Но в остальном занятия спортом неплохо сказались на её «формах». Представил, как выгляжу сейчас на её фоне — мелкий, тщедушный… жалкий. Подумал о том, что прошлый «двухметровый я» стал бы для Нади неплохой парой. Никогда не понимал, здоровяков, что предпочитали крутить романы с девицами вдвое ниже себя. Боброва подошла к столу, вскинула руку… и направила дуло револьвера на лицо Аверина.

* * *

Слава отшатнулся — стремительно ушёл с линии выстрела. Но едва не свалился при этом со стула. Его манёвр выглядел нелепо. Вот только он не заставил меня улыбнуться. Я заметил, как побледнели лица Пимочкиной и Фролович. Никак не среагировал кашель захлебнувшегося шампанским Могильного. Смотрел на чёрный револьвер; на женский палец, что касался спускового крючка. Напрягся, готовясь вцепиться в сжимавшую серебристую рукоять руку — поменял положение ног: выбрал удобную точку опоры. Заметил, что чёрное дуло повернулось — снова указало на Аверина. Услышал звонкий смех Нади Бобровой.

— Чего вы так испугались? — спросила Надежда.

Помахала оружием.

— Убери его! — скомандовал Аверин.

Он вскочил со стула.

Дуло револьвера вновь прочертило в воздухе дугу — Славка отшатнулся.

Я уловил знакомый запах оружейной смазки.

— Чего вы так на меня смотрите? — сказала Боброва. — Он ведь не заряжен. Патроны дедушка хранит отдельно. Я ведь не дура, чтобы стрелять.

Она хмыкнула.

— Видели бы вы сейчас свои лица!

Староста решился — шагнул к Наде, отобрал у неё оружие: девушка не сопротивлялась.

— Вот с этим я бы и пошла по тёмным улицам, — сказала она. — Это не какой-то там молоток. Бандиты сами будут убегать от меня, когда его увидят. Дед прячет пистолет под замком в своём сундуке. Но я знаю, где ключ. И видела, где лежат патроны. Как вам такой провожатый?

Боброва подпёрла руками бока — выглядела иллюстрацией к выражению «коня на скаку остановит». К ней вновь вернулось хорошее настроение. Пимочкина и Фролович одновременно выдохнули, когда оружие перекочевало в руки старосты. Я потянулся за минералкой — налил себе полный стакан, и тут же опустошил его до дна. Могильный прекратил кашлять, утёр с глаз слёзы. Надя уселась рядом со мной; заглянула в свой пустой бокал, свела брови, точно пыталась вспомнить: было ли в нём что-то перед её уходом. Аверин вертел в руках оружие — заглядывал в пустой барабан.

— Это не пистолет, а револьвер, — проворчал Слава. — Наган.

Надя на его слова не отреагировала.

— Это дедушкин пистолет, — сказала она. — Наградной. Он ещё в молодости его получил, когда жил в Сибири. Сражался там с бандитами.

Аверин посмотрел на рукоять — наверняка не просто серебристую, а с серебряными накладками. Приблизил её к глазам. «Г.В. Боброву. За беспощадную борьбу с к-р. От П.П.О.Г.П.У.З.С.К. 21.04.34 г.», — прочёл он вслух.

— Что такое «к-р»? — спросил Слава.

Надя пожала плечами.

— Контрреволюция, — сказал я.

— За беспощадную борьбу с контрреволюцией, — повторил Аверин.

Снова посмотрел на наган: уже не просто с интересом — с уважением.

— Санёк, — сказал он. — Может, ты и дальше расшифруешь?

Протянул револьвер мне.

Я посмотрел на гравировку.

— От Полномочного Представителя Объединённого Государственного Политического Управления…

Десяток секунд подумал.

— … Западно-Сибирского Края, — сказал я. — Наверное, как-то так.

Вернул оружие Аверину.

Староста провернул барабан; убедился, что в том нет патронов; заглянул в ствол револьвера.

— Почистить бы надо, — произнёс он.

— Дедушка его иногда чистит, — заверила Боброва. — Я видела.

— Спрячь, — сказал Слава.

Он протянул револьвер Наде.

Та не стала спорить — послушно встала и унесла наган из комнаты.

— Напугала меня… дура, — тихо сказала ей вслед Федорович.

Допила из бокала шампанское.

— Мальчики, — сказала Ольга, — убирайте со стола спиртное. Всё. И шампанское тоже. Нам ещё не хватало тут стрельбу устроить.

Толкнула в бок Пашу.

Могильный послушно вскочил — кинулся выполнять её распоряжение.

— Света, иди, ставь чайник.

Фролович вздохнула.

— Будем пить чай и есть торт — не зря же мы его покупали, — сказала она. — У нас останется почти час, чтобы потанцевать. И чтобы протрезветь. Не переживай, подруга: явишься домой к шести — успеешь.

Глава 29

Я задержался за столом — чтобы не выделяться из компании. И чтобы попробовать торт. Вполне обычный — бисквитный. Он меня не восхитил и не разочаровал: к сладкому я был равнодушен ещё в прошлой жизни. А вот чай со смородиновыми листьями оценил (его запах мне напомнил тот, что исходил от чая в доме Рихарда Жидкова — Зареченского каннибала). Уже во время чаепития я демонстративно зевал, и клевал носом в стол. Мои старания заметили: Пимочкина спросила, хорошо ли я себя чувствовал. Ответил ей, что устал. Заметил, как переглянулись Паша и Слава.

От горячего чая я действительно расслабился. Веки потяжелели — подумал о том, что при моём реальном возрасте следовало ложиться спать вовремя, соблюдать режим. Сказывалась и привычка по ночам спать, а не зубрить конспекты или до утра болтать — как поступали всю прошедшую зачётную неделю мои соседи по комнате. Выплясывать у ёлки я не имел желания. Поковырял немного торт — отставил его в сторону. Подумал: «Жаль, что не осталось фаршированных яиц». Советская печень трески уже стала для меня настоящим открытием в новом году. Сделал зарубку в памяти: поинтересоваться стоимостью этой консервы.

Вновь зазвучали знакомые мне песни: поставили Светину пластинку — ту самую, где было много «медляков». Поймал на себе взгляд Пимочкиной. Заметил его и Аверин. «Да ну вас нафиг, детишки, — подумал я. — Утомили ваши любовные игрища дедушку Диму. Совет вам да любовь. А от меня отстаньте. Не нравятся мне лолитки. Даже семнадцатилетние. И ничего не могу с этим поделать. Хотя… есть в этом правиле исключение. Вот с Королевой я бы потанцевал…» Изобразил, что попытался выбраться из-за стола, но не сумел встать со стула. Нарочно задел локтем вилку — сбросил её на пол (опрокинуть бокал не решился: пожалел хрупкую посудину).

Мои потуги достигли цели. Их оценили и Пимочкина, и Аверин. Быть может, мои барахтанья увидел и кто-то ещё, но кроме Славы и Светы на них никто не среагировал. Комсорг и староста рванули с танцпола ко мне: я накренился — изобразил неминуемое падение под стол. Я столько раз в прошлой жизни наблюдал за «победой алкоголя», что теперь очень правдоподобно изображал её признаки. Бросил взгляд на циферблат часов. До запланированного завершения новогодней вечеринки оставалось без малого тридцать минут. Мне следовало провести их, лёжа «в отключке» на диване, чтобы уклониться от очередной поездки на улицу Александра Ульянова.

Почувствовал, как меня подхватили под руки. Встревоженный голос Пимочкиной поинтересовался моим самочувствием. «Блевать будешь, Санёк?» — спросил Аверин. Заверил их, что «я в полном порядке», но «сильно устал». Пообещал, что немного отдохну и обязательно пойду танцевать. Постарался не давить весом на комсорга — опирался на руку старосты. Моя голова безвольно болталась на тонкой шее, точно маятник от часов. Услышал за спиной смешки Оли Фролович. Позволил довести себя до дивана. Вздрогнул, когда Слава предложил вывести меня на улицу «подышать». Мысленно поблагодарил Светлану, которая отвергла это предложение.

«С таким отношением к спиртному мне в этой жизни многого не достичь», — подумал я, прижимаясь щекой к пыльному пледу. Помнил: все, кто уклонялись от пьянок, выглядели для начальства подозрительными и не вызывали доверия. Так что мне либо вновь придётся гробить здоровье, либо стоит забыть о высоких постах. Впрочем, сейчас не время об этом думать. Главным для меня сейчас было понять: дотерпит ли мой мочевой пузырь, пока студенты разъедутся по домам, или мне придётся изобразить внезапно протрезвевшего и рвануть на улицу. Потому что «удобства» у Бобровых располагались не в доме, а во дворе — тот самый «туалет, типа сортир».

* * *

Поначалу я считал, что не усну под громкую музыку. Но потом выяснил, что ошибся. За что мне нравились современные электропроигрыватели грампластинок — так это за то, что их просто слушали, а не чувствовали: мощные басы не сотрясали пол и стены. Студенты плясали возле ёлки, я дремал на диване (даже если и храпел, то музыка заглушала мои «потуги») — друг другу мы почти не мешали. Пару раз ко мне подходила Пимочкина, справлялась о моём самочувствии. В полудрёме я правдоподобно изображал пьяного: отвечал неразборчиво, постанывал и улыбался. В какой-то момент дремота сменилась глубоким сном. Я не запомнил, когда смолкла музыка. И как студенты собирались по домам и прощались с хозяйкой дома — тоже не слышал. Проснулся от того, что меня толкали в плечо, а голос Славы Аверина приговаривал: «Давай, Санёк, открывай глаза!»

* * *

— Вставай, Санёк! — говорил староста. — Открой глаза! Нужно встать!

Я приподнял веки — увидел над собой лицо Аверина. Какое-то время соображал: вижу я сон или уже не сплю. Взглянул на полок, на стены, на ёлку. Вспомнил, где и почему находился. Вновь взглянул на Славу. Спросонья не сразу сообразил, почему у того изменилась причёска: поначалу принял за волосы Вячеслава его шапку. Староста стоял около меня в верхней одежде — румяный, серьёзный. Толкал меня в плечо (сквозь ткань рубахи я чувствовал исходивший от его руки холод). Повторял, словно мантру: «Вставай, Санёк. Вставай». На Славкиной шапке и пальто поблёскивали капли влаги, совсем недавно бывшие снежинками.

— Что случилось? — произнёс я, едва ворочая языком.

Говорил медленно и неразборчиво. Забыл, что нужно притворяться пьяным (вспомнил об этом, когда уже задал вопрос). Но спросонья я обычно на трезвого и не походил.

— Ничего не случилось, — ответил Аверин. — Холодно здесь. Вставай. Отведу тебя в спальню.

Я заметил на себе колючий плед. Не вспомнил, кто и когда меня им накрыл. Хотя и подозревал, что без участия Пимочкиной это дело не обошлось: сомневался, что другим было до меня дело.

— Где все? — спросил я.

Вспомнилось вдруг помятое лицо ещё не протрезвевшего Жени Лукашина из «Иронии судьбы, или с лёгким паром!» — попытался придать своему лицу похожее выражение.

— Праздник закончился, — сказал староста. — Все разъехались по домам.

— А… ты?

— Я перчатки забыл — пришлось вернуться.

Слава помахал чёрной перчаткой — точно, как Андрей Миронов в «Похищении». «… Две копейки, две копейки — был бы счастлив человек…», — прозвучали в моей голове слова из песни Миронова.

— А… танцевать не будем? — спросил я.

Скривил губы — изобразил обиду.

Староста усмехнулся.

— Проспал ты, Санёк, танцы, — сказал он. — В другой раз станцуешь.

— Хочу сейчас.

Я постарался, чтобы мои слова прозвучали неуверенно. Нахмурился: пытался сообразить, с какой целью всё ещё притворялся пьяным. Ведь Пимочкина уже ушла — провожать её не придётся. Думалось пока с большим трудом. Поэтому было легко изображать опьянение. А вот вставать с дивана не хотелось. Я бы сейчас снова завалился спать, если бы ни Славкины уговоры и не урчание в животе (кишечник сообщал о том, что придётся не только вставать, но и выходить на улицу).

— Эээ… поздно уже для танцев, — сказал Аверин. — Тебе нужно лечь в кровать. Здесь, на диване, тебе будет неудобно. Давай, помогу тебе дойти до спальни.

«Отвали от меня», — так и просилась на язык фраза. Но я не озвучил её. С непонятным даже для самого себя упрямством продолжал ломать комедию: изображал пьяного.

Староста потянул меня за руку, заставил сесть. Пружины дивана застонали — вторили моему недовольству. Я мысленно возмутился Славкиной назойливостью. Но вслух возмущаться не стал. Решил не спорить с Авериным: переберусь, раз уж он настаивает, на кровать. Лишь бы Славка скорее ушёл. Чтобы я спокойно прогулялся до туалета, не опасаясь попасться на глаза Свете Пимочкиной. Ведь та наверняка дожидалась своего провожатого на улице. Небось, она и напомнила Аверину о перчатках.

Слава рывком поставил меня на ноги.

— Давай, Санёк, — сказал он. — Двигай ногами. На руках я тебя не донесу.

— Спать хочу, — заявил я.

Говорил это искренне — даже зевнул в подтверждение своих слов.

— Сейчас уляжешься. Потерпи немного.

Аверин приобнял меня за плечи — направил к выходу из комнаты. Я с удивлением заметил, что праздничного стола в гостиной уже нет. Точнее, он остался здесь, но стоял около стены в сложенном виде, напоминал широкую и узкую тумбу — подставку для горшков с цветами. Комната теперь казалась непривычно просторной и полупустой. О недавнем праздновании напоминал лишь бумажный серпантин на шкафах и позабытая около дивана пустая бутылка из-под «Столичной». «Я точно уснул, — промелькнула мысль. — Потому что не помню, кто и когда убирал со стола. Вот такие пирожки с капустой. В старом теле я бы под громкую музыку не сомкнул глаз».

— Молодец, Санёк, немного правее бери, — направлял меня Аверин. — Поворачивай. Вот так. Не ударься о дверь. Осторожно: порог.

Я словно бы невзначай взглянул на часы. Начало шестого. Подумал: «Не успеет Света добраться к шести часам до своего дома. Тут на автобусе ехать час, не меньше. А то и все полтора». Снова зевнул. Проспал минут сорок. Выспаться не успел. А вот проснуться теперь было сложно. В голове смешались обрывки недавнего сна, ни к месту всплывавшие воспоминания из прошлой и нынешней жизни, желание завалиться спать (всё равно, где — хоть на кровати, хоть на том же диване) и понимание того, что скоро придётся выбираться на холод (фаршированные куриные яйца вступили в конфронтацию с тортом — предлагали тому «выйти»).

Пол подо мной пошатывался, будто палуба корабля (или мне это чудилось?). Рвотных позывов не ощущал, но чувствовал болезненные уколы в наполненном мочевом пузыре. По коже пробегали волны холода — так и хотелось спрятаться под тёплым одеялом, уложить голову на подушку. Меня штормило, словно от настоящего опьянения. Ноги казались непослушными, ватными — так и норовили подогнуться. Несколько раз я покачнулся. От ударов о стену спасали Славкины руки. Они сжимали мои плечи. Староста повторял: «Молодец, Санёк. Чуть-чуть осталось идти». Вёл меня по плохо освещённому коридору мимо мрачных шкафов и тёмных окон.

— Всё, — заявил Аверин. — Пришли.

Развернул меня лицом к двустворчатой двери.

— Стой.

— Стою.

— Молодец, — похвалил меня староста, потянул за дверную ручку.

Металлические петли едва слышно скрипнули.

— Переступай порог, — прошептал Слава у самого моего уха.

Он приоткрыл дверь (ровно настолько, чтобы я сумел протиснуться в комнату). Подтолкнул меня в спину — сам при этом спрятался за створкой. Придерживал меня за воротник, чтобы я не ввалился в спальню кубарем.

— Молодец, — шепнул Аверин. — Иди к кровати.

Снова скрип петель — закрывшаяся дверь подтолкнула меня в спину, заставила сделать шаг вперёд. Я удержал равновесие (успел немного оклематься после вынужденного пробуждения, пока шёл по коридору), хотя всё же нелепо взмахнул руками. Почувствовал запах женских духов (смутно знакомых) и едва уловимый душок нафталина. Увидел зашторенное окно (проникавший через приоткрытую форточку ветерок раскачивал края штор). Мазнул взглядом по разобранной постели на большой пружинной кровати (похожей на мою общажную). Взглянул на яркое пятно настольной лампы.

И только потом посмотрел на Надю. Боброва стояла рядом громоздкой тумбой, поверх которой блестело большое трёхстворчатое зеркало («трельяж» — всплыло в памяти название). Босая. В светлой ситцевой комбинации, едва не достававшей девушке до колен. Смотрела на своё отражение. И словно не замечала моего присутствия. Она наглаживала руками своё тело — прикасалась ладонями к груди, потом опускала руки на живот, ощупывала бёдра. Чуть поворачивала голову то в одну, то в другую сторону — будто рассматривала себя сперва правым, потом левым глазом. Настольная лампа отражалась в зеркале.

А ещё я там видел Надино лицо. Мне почудились в его чертах обида и недоумение. Будто девушка силилась что-то понять, но никак не могла этого сделать. Я невольно пробежался глазами по едва прикрытому невесомой тканью женскому телу. Снова отметил мускулистые руки и плечи девушки (почти не уступавшие мышечной массой мом теперешним). Задержался взглядом на ягодицах (всё же занятия спортом хорошо оттачивали форму женского тела). Отметил и складки на боках, совсем не портившие общее впечатление. Перебрался взглядом на Надино отражение — на плотно обтянутую комбинацией грудь.

Боброва (та, что в зеркале) взглянула на меня. Задумчиво — словно не на человека, а на предмет. Женщины так обычно смотрели не на посторонних мужчин в своей спальне, а на деревья или облака. Не завизжала, не потребовала, чтобы я срочно убрался из спальни. Я даже поначалу усомнился: понимала ли она, что именно (точнее: кого) видела. Свет настольной лампы жёлтыми точками отражался в её глазах. Которые смотрели на меня пристально, не мигая. Ладони Бобровой продолжали скользить по ситцевой ткани. А напомаженные губы девушки вдруг плаксиво задрожали, как у обиженного ребёнка.

— Скажи, Усик, разве я уродина? — спросила Надя.

Прикрыла руками грудь.

— Разве я страшилище какое? — спросила она.

Не поворачивала в мою сторону лицо — продолжала смотреть на моё отражение.

— Ведь всё же у меня на месте. Не хуже, чем у других.

Втянула живот — провела по нему ладонью.

— Что со мной не так, Усик? — спросила Надя. — Ты тоже считаешь меня некрасивой?

Увидел, как напряглись мышцы на её бёдрах (прикинул, с каким «весом» Боброва выполняла в тренажёрном зале «приседания»). Не заметил на ногах девушки ни малейшего намёка на варикоз. Не увидел и «эффект апельсиновой корки» (вот они — преимущества молодости). Снова уставился на женские ягодицы (взгляд туда скользнул словно невзначай). Затем поднялся глазами по спине к плечам. Взгляд переместился на женскую грудь. Я почувствовал, как в моём юном теле забурлила кровь. Она радостно устремилась в направлении паха. Организм позабыл о сонливости. И наплевал на мои старческие принципы.

— Не считаю, — сказал я.

Язык едва шевелился: пересохло во рту.

— Так почему он меня не замечает?! — спросила Боброва.

Встретился с ней взглядом.

Подумал: «Да она в стельку пьяная!»

В подтверждение моей догадки девушка пошатнулась.

— Аверин? — спросил я.

Фамилия старосты напомнила мне о споре фаршированных яиц и торта.

Невольно сжал ягодицы: испугался, что проигравший в споре сбежит.

— Ну а кто же ещё? — сказала Надя.

— Потому что наш староста — дурак.

Надя нахмурилась.

— Не говори так!

И тут же мечтательно улыбнулась.

— Он хороший! — сказала Боброва. — И красивый — не то, что ты.

Томно вздохнула.

Но я уже проснулся и протрезвел — на меня её томность впечатления не произвела: я мысленно уже бежал через двор.

Сказал:

— Согласен. Я не красавец.

Бросил взгляд через плечо.

— Да и вообще… я ухожу.

Развернулся и покинул спальню. Оставил Надю Боброву вздыхать в одиночестве.

* * *

Туалет около дома Бобровых отличался от того, что я посещал в колхозе, только количеством посадочных мест. Да ещё тем, что газету «Труд» здесь заменили «Правдой». Я снял с гвоздя газетный обрезок — повертел его в руках. Вновь задумался над тем, куда исчезала поступавшая в Зареченск «вагонами» туалетная бумага. А заодно прикинул: не будет ли считаться подобное использование напечатанных в «Правде» портретов партийных вождей преступлением против советской власти. Рисковать не стал. Как порядочный гражданин, старался выбирать клочки бумаги без картинок — только с текстом. Да и то — не «использовал» кричащие заголовки: надеялся, что мелкий шрифт на моей коже разобрать будет сложнее.

* * *

Десятиминутка в неотапливаемой уборной прогнала сон. В дом я возвращался бодрым и замёрзшим. Шёл через двор торопливо. Дыханием отогревал руки. Ругал себя за то, что отправился в туалет без пальто — сказалась расслабленность студента, привыкшего к комфорту советского общежития. Шагнул через порог дома — направился не к дивану, а на поиски холодильника. Перед новым годом я в холодильник Бобровых не заглядывал. Но приметил направление, в котором девчонки уносили готовые салаты. Потому путь к еде отыскал быстро, не заплутал в тёмных проходных комнатах.

Холодильник «Минск-1» выглядел новым, но непривычно маленьким. Я уже не помнил, какой аппарат стоял на кухне моих родителей, когда я был ребёнком. Допускал, что тот тоже не отличался высотой и объёмом. Но ведь и я тогда не был двухметровым — холодильник запомнился мне не низким. В прошлой взрослой жизни я привык к высоким монстрам, помещавшим в себе ассортимент небольшого продуктового магазинчика. Подбирал их под свой рост и аппетиты. В этой — видел шедевр советских инженеров впервые. Это если не считать тех монстров, что рычали в продовольственных магазинах.

Взял с полки салатницу — перекладывать «Оливье» в тарелку поленился. Подивился, что так много приготовленных для новогоднего стола блюд остались несъеденными. Но не расстроился этому факту — напротив, порадовался, что не останусь без завтрака. По-прежнему не собирался уезжать утром: не видел надобности так рано возвращаться в общежитие. Меня там никто не ждал. И ничто: ни оливье, ни шпроты, ни остатки торта. Ближайшие планы у меня были лишь на второе число. А первое утро нового года я решил провести в доме Бобровых — рядом с этим замечательным холодильником.

Вернулся в гостиную — поставил на диван салатницу. Попытался оживить телевизор. Думал воскресить давнюю привычку завтракать перед телевизионным экраном. Вот только чёрно-белый монстр не признал меня за хозяина — отказался повиноваться. Я предвидел, что он не покажет мне голливудский фильм. Но отказ показывать даже советские новогодние концерты стал неожиданным. Либо руки у меня всё же росли не из правильного места, либо нынешнее телевидение работало не круглосуточно. Я не сумел отыскать ни одного, даже «вражеского» канала. Решил, что это неспроста — что телевизор намекал мне: не засиживайся, ложись спать.

Едва я вернулся на диван и сунул ложку в салатницу, как с улицы донеслись голоса. Прислушался: разговаривали во дворе. О чём говорили, не услышал. Но мне почудилось, что я узнал голос Светы Пимочкиной. Вторил ей мужской голос. Вот только кому он принадлежал, я мог лишь догадываться (кто отправился провожать комсорга?). Голоса приближались. Когда источники звуков поравнялись с окном за моей спиной, сомнений не осталось: вернулась Пимочкина. Решил не изображать спящего. Гадал, зачем явилась Светлана (что стряслось, или что она позабыла в доме). Ковырялся в салате — вылавливал зелёный горошек.

Вскоре услышал стук каблуков и скрип половиц. Вместе с холодным воздухом в гостиную ворвалась комсорг — решительно и отчаянно, будто собиралась вступить в последний бой. Света не вошла, а вбежала в комнату. Раскрасневшаяся на морозе; в чуть съехавшей набок шапке; с побелевшим кончиком носа, напомнившим мне о её сестре (той, из будущего) Людмиле Сергеевне Гомоновой — он лучше любых слов говорил: Пимочкина сердилась. Я отправил в рот очередную ложку салата; наблюдал за тем, как Светлана обшаривала взглядом комнату. Краем глаза заметил Аверина. Слава не спешил входить в комнату — замер в дверном проёме.

— Где она?! — спросила комсорг.

От звуков её голоса задрожали стекла серванта.

Пимочкина впилась мне в лицо строгим взглядом.

Ложка замерла — не добралась до моего рта.

— Кто? — спросил я.

— Надя Боброва! Кто же ещё?! Где она?!

Света не кричала… но говорила очень громко. Хмурила брови. Смотрела на меня, не мигая (ну точно, как моя бывшая жена — когда пребывала в гневе). Плотно сжимала губы. Белое пятнышко на кончике её носа увеличилось — «осветлило» и крылья носа, и носовую перегородку (или это обморожение?). Раньше оно никогда не становилось настолько большим (ни на носу у Светланы, ни на лице у Людмилы Сергеевны — её младшей сестры). Света сжимала-разжимала упакованные в вязаные варежки кулаки. Стояла на месте, но доски пола под ней не переставали постанывать.

— Спит… наверное, — сказал я.

Пожал плечами.

— Я проснулся… вас нет, — сообщил я. — Все разъехались — меня оставили здесь. Одного. Но… если Надя не ушла с вами… значит она где-то в доме. В спальне посмотри. Где-то там… наверное.

Ложкой с салатом указал на дверной проём, где маячил староста.

— В спальне? — переспросила Света.

Буравила моё лицо взглядом.

— А где ещё ей быть? — сказал я.

Повернулся к Аверину.

— Что случилось-то? — спросил я. — Может, объясните мне?

Пимочкина ничего не стала объяснять. Рванула прочь из комнаты. Слава прислонился спиной к стене — ушёл с её пути. Но тут же поспешил за комсоргом. Скрип половиц указывал направление их движения. Я покачал головой. Посмотрел на тёмный экран телевизора. Вставать с дивана не захотел. Но и аппетит пропал. Я уронил в салат вилку, поставил салатницу на пол — рядом с пустой бутылкой. Стянул с себя брюки — ужаснулся тому, во что они превратились (я действительно плохо соображал перед сном, раз завалился на диван в одежде). Накинул колючий плед на плечи, прикрыл им голые ноги. Прислушивался к доносившимся из коридора звукам.

— Спит! — сообщил голос Пимочкиной.

Голос старосты ответил — тихо, я не разобрал ни слова.

— Дурацкие у тебя шутки, Аверин! — сказала комсорг. — Нашёл время шутить. Ведь знала, что ты говорил ерунду! Но всё равно помчалась сюда. Тебе должно быть стыдно!

Я вновь не расслышал Славкины слова.

— Всё, прекращай, Вячеслав! — потребовала Пимочкина. — Из-за твоих выдумок я теперь вовремя не явлюсь домой! Огромное тебе спасибо!

Я разобрал лишь слово «такси», из всего, что говорил староста.

— Не нужно никакого такси, — сказала Света. — Всё равно опоздаю. На полчаса или на час — это уже не важно: всё равно придётся выслушивать мамины нотации.

Скрипнули дверные петли.

— Ладно, пошли. Ну не убьют же меня родители.

Услышал, как захлопнули входную дверь. Пимочкина и Аверин ушли — со мной снова не попрощались. Под тяжестью их тел застонали доски крыльца. Я слушал топот каблуков во дворе, поскрипывание снега (вздрогнул, плотнее закутался в плед). Слышал голоса, что постепенно отдалялись от окна. Подумал о том, что в печь не мешало бы подбросить угля (Аверин вчера показал, как это правильно делать). Вот только я поленился вставать и выходить из комнаты. Вспомнил о толстом одеяле, что приметил на Надиной кровати (наверняка — пуховом). Вздохнул и растянулся на диване. Дал себе обещание проснуться в полдень.

* * *

Уже начинал дремать, когда вдруг представил, что бы случилось, если бы сегодня на моём месте был настоящий Александр Усик. Подумал: «Ведь наверняка бы споили парня, испортили бы ему праздник!» Причём, выпал бы Комсомолец из студенческой компании задолго до полуночи — ему хватило бы и того портвейна, который я сливал в кастрюлю. Слава Аверин обеспечил бы себе на всю новогоднюю ночь внимание Пимочкиной. Света не отвлекалась бы на его конкурента: Усик преспокойно бы пролежал всю ночь на диване… Или не всю ночь? Или Комсомолец мог не вовремя проснуться?

Я вообразил сцену, где Аверин будит и поднимает с дивана Комсомольца, как недавно меня. И отводит в спальню Нади Бобровой — пьяного, плохо соображающего. При мысли об этом пропала сонливость — я открыл глаза, уставился в потолок. Вспомнил, как бурлила в моём новом теле кровь при виде полуобнажённого женского тела. Молодость, гормоны. Вот только я ощущал то бурление на трезвую голову. И давно уже не был в душе пылким безрассудным юнцом. В прошлой жизни повидал множество голых баб… — я, но не Комсомолец. Но всё же сомневался, чем бы завершился тот поход к Наде, будь я не сонным, а пьяным.

— Какие могли быть варианты? — пробормотал я.

Потёрся щекой о колючий плед, стал мысленно перебирать ответы на свой вопрос. Мне не верилось, что Саша Усик (настоящий — не я) смог бы просто развернуться у порога Надиной спальни и вернуться на диван. Уж он-то наверняка бы не посчитал Боброву ребёнком. И заценил бы её почти неприкрытые прелести, как подобало взрослому половозрелому мужчине. Если бы их увидел, а не выполнил спросонья указания старосты — не завалился бы на кровать. Пимочкина бы ворвалась в спальню и застала там спящую парочку. Или увидела бы, как Боброва прогоняет ничего не соображающего Александра Усика.

А если бы Комсомолец не лёг? И не ушёл, как я? Что если бы посчитал Надины слова за приглашение? Ринулся бы навстречу вожделенному женскому телу. Случилась бы та самая попытка изнасилования? Меня терзали сомнения в том, что Боброва встретила бы Комсомольца с распростёртыми объятиями. Славку Аверина — возможно. Но Сашу Усика она бы приголубила кулаком в глаз — почти наверняка. А Комсомолец? Сумел бы он совладать с Надей? В этом я тоже сомневался. Не чувствовал себя силачом. И помнил, что Боброва — не хрупкая пугливая девица. Кто кого мог бы изнасиловать — дискуссионный вопрос.

Попытался вспомнить, видел ли в холодильнике или рядом с ним бутылки с минеральной водой: пересохло в горле. Я уселся, продолжал кутаться в плед. Но не отправился на поиски воды. А мысленно прикинул, какие сцены могла застать в доме внезапно вернувшаяся комсорг Пимочкина. Сжимавших друг друга в объятиях Комсомольца и Боброву? Увидела бы погром в Надиной спальне и следы побоев на лице Усика? Застала бы спавшую бок о бок на кровати парочку? Какие из этих вариантов Пимочкина посчитала бы «аморальным поведением»? Она обиделась бы на то, что Усик предпочёл другую?

— Вот так и теряют комсомольские значки, — пробормотал я.

Свесил с дивана ноги.

— А Славка — гадёныш, — сказал я уже чуть громче.

Покачал головой.

— М-да. Наш староста либо полный урод… либо совсем головой не думал, когда затевал такую подставу. Нашёлся тут Отелло на мою голову.

Вздохнул.

«Интересно, а шампанское ещё осталось? — подумал я. — После всех этих шекспировских страстей без снотворного не усну. Но… сойдёт и стакан портвейна или сто грамм водки».

* * *

Проснулся я вскоре после полудня. Плотно позавтракал, рассовал по карманам мандарины (моему организму витамины пригодятся). Грустно было расставаться с салатами. Но собрал в кулак силу воли — закрыл холодильник. Посмотрел в зеркало на своё отражение: растрёпанные волосы, опухшее лицо, мятую одежду. Махнул рукой: решил, что в автобусе днём будут ехать такие же, как и я — уставшие от празднования Нового года люди. Надя меня не провожала: спала. Не будил её. Предпочёл рыться в холодильнике без присмотра хозяйки дома. Не видел смысла извещать Боброву о том, что ухожу. Да и пусть проспится до возвращения матери и героического деда.

В общежитии обнаружил непривычную тишину: часть студентов разъехались по домам, а те, кто отмечал праздник в общаге, ещё спали. Поздравил вахтёршу — угостил женщину мандаринами. Не отказался — выпили с вахтёршей по чашке чая; с аппетитом проглотил рулет с маком, точно ничего не ел с прошлого года (сам себе удивлялся: как в меня помещалось столько еды). Добрался до своей комнаты и повалился на кровать, словно вернулся с разгрузки вагонов. До вечера я только и делал, что ворочался с боку на бок, да подъедал оставленные соседями по комнате продукты. Но утром проснулся бодрым и свежим. И даже соизволил побриться.

Потому что на сегодня, второго января, я запланировал поход в гости. Для этого и просил Пашу Могильного купить килограмм конфет. Погладил рубашку и брюки, воспользовался вонючим Славкиным одеколоном (поверил словам Аверина, что этот запах сейчас — последний писк советской моды). Взглянул на своё отражение (отметил, что занятия на турниках не прошли даром — я чуть раздался в плечах, да и руки больше не выглядели макаронинами). Проверил умение улыбаться, поправил на груди комсомольский значок. Решил, что красавцем я всё ещё не стал, но уже походил на порядочного советского гражданина.

До двадцать пятого января оставалось чуть меньше месяца. Ждал этого дня с непонятным мне самому волнением. Будто я раньше не встречался с маньяками. Или же предчувствовал, что встреча с убийцей Светы Пимочкиной — это именно то, ради чего я проживал сейчас чужую жизнь. А потому решил пожить немного и «для себя»: прояснить, давно мучивший меня вопрос. Маньяки и прочие прелести советского настоящего подождут. Сегодня я собирался навестить Альбину Нежину. Хорошо запомнил её адрес: улица Красноармейская тридцать шесть, квартира двенадцать. И не беда, что Королева меня в гости не приглашала.

Подмигнул своему отражению.

— Неплохо выглядишь, Дима, — сказал я. — Не так неотразимо, как раньше. Но тоже ничего. Чистый, опрятный. Хоть и мелкий. Ну а вообще: внешность — ерунда. Главное, Димочка, что человек ты хороший. Был и остался. Даже несмотря на то, что ты теперь… не Дима, а Саша.

Глава 30

На улицу Красноармейская я приехал впервые. Хотя и бывал уже поблизости — на улице Александра Ульянова и около седьмой подстанции. Не забредал я сюда и в прошлой жизни, хотя тогда я заглядывал разок в гости к Пимочкиным (в тот раз, когда помогал своей кураторше нести продукты). Но всё же дом Королевы не показался незнакомым: обычная пятиэтажка, каких в Зареченске и в других районах было множество. Те же тощие тополя под окнами. Присыпанные снегом скамейки около подъездов. Мне вдруг стало интересно: а выглядела ли эта пятиэтажка новой хотя бы в год постройки, или её уже сдавали в эксплуатацию такой серой и невзрачной.

Не заметил во дворе припаркованных автомобилей. Не увидел и вездесущих старушек: те выберутся из своих жилищ на улицу весной — займут посты около подъездов (сейчас они, наверняка, дежурили у окон квартир — сканировали окрестности внимательными взглядами). А вот детворе дома не сиделось. Детишки возились в сугробах, дружными усилиями возводили снежную крепость (нечасто в Зареченске такое увидишь: гораздо чаще здесь зимой вместо снега были грязь и лужи). Солнечный диск отражался в окнах, слепил мне глаза. По вытоптанной в сугробах тропке я свернул к дому. Прикидывал в уме подъезд, где буду искать квартиру Нежиной.

Тридцать шестая квартира — третий подъезд, второй этаж. Ведь если мне не изменяла память, то в этих пятиэтажках на каждую лестничную площадку смотрели по три двери — так было в тех хрущовках, где я бывал в прошлой жизни. Дом Королевы не стал исключением. Я подошёл к обшарпанной двери подъезда, повертел головой в поисках камер видеонаблюдения. Усмехнулся, вспомнив, какой сейчас год. С интересом взглянул на необычный доводчик на двери — толстую ржавую пружину. «Дешево и сердито, — подумал я. — Совсем сердито. И очень уж дёшево». «Доводчик» громко хлопнул дверью за моей спиной.

В воздухе подъезда я уловил коктейль запахов. Тут был и аромат жареной курицы, и душок хлорки, и даже попахивало плесенью… но не мочой: мода писать на лестничных пролётах в Зареченске появилась (появится?) в конце перестройки — ближе к девяностым годам (так утверждали местные). Я отряхнул с ботинок снег, зашагал по ступеням, разглядывая потрескавшуюся местами краску на стенах. Встретил среди трещин несколько интересных надписей. Но не прочёл никакой антисоветчины. Лозунг «Слава КПСС» тоже не заметил. Не увидел и популярные в моей прежней юности слова (даже то, что состояло из трёх букв).

Рассматривал перила, деревянные двери (не обитые даже дерматином, как в доме из моего детства). Не увидел ни видеокамер, ни даже примитивных дверных глазков (хотя мне казалось, что те врезали в двери со времён царя Гороха). Представил, как смотрелась бы среди всех этих архаизмов обычная металлическая дверь, что ставили в своих квартирах простые граждане из будущего. А если воткнуть сюда домофон и дешёвенький китайский видеозвонок? Подумал: «Нет, звонок пришлось бы убрать. Потому что пол Зареченска пришло бы опробовать работу иноземной диковинки».

К квартире Нежиной я подошёл с улыбкой на лице: представлял очередь к подъезду с «чудесами из будущего» — не меньше, чем к тому мавзолею Ленина в Москве. И удивление на лицах горожан, общавшихся с жильцами квартиры посредством китайского изделия. Замер, уставился на дверь — искал не видеозвонок, а хотя бы обычный. Но кнопки дверного звонка не увидел. Или не замечал. Пошарил взглядом по стене около соседних квартир — там кнопок тоже не обнаружил. «А ты говоришь: камеры…» — сам себе мысленно сказал я. Решительно забарабанил по деревянной поверхности костяшками пальцев.

* * *

Долго ломиться в дверь мне не пришлось: та внезапно распахнулась (я не услышал ни грохота запор, ни позвякивания цепочки).

— Пионер! — воскликнул мужской голос.

Мне почудилось, что я стоял около зеркала и смотрел на своё отражение. Но только не на нынешнее отражение, а на то, каким оно могло стать лет через двадцать. Если я прекращу заниматься спортом, стану беспробудно пить и лет пять проведу в местах лишения свободы. Мужчина дохнул мне в лицо свежим перегаром, икнул. Я отметил, что он примерно моего роста; такой же широкоплечий и мускулистый. С той же причёской, что была у меня утром, сразу после пробуждения; и с тёмной, но не густой щетиной на щеках и подбородке. Мужчина поправил лямки грязной майки, подтянул штаны (классические треники со смотревшими вперёд и в сторону коленками).

— Чё надо, пионер? — спросил он. — К Альбинке, что ль, пришёл?

Он не разглядывал моё лицо — прожигал взглядом бумажный пакет с конфетами.

— Не пионер, — сказал я. — Комсомолец.

— Без разницы.

— Наверное, — согласился я.

Разглядывал синюшные рисунки на плечах мужчины, явно нанесённые не в модных тату салонах. Картинки на белой коже не выглядели творениями гениальных художников. И не несли в себе понятной для меня информации — никогда не интересовался тюремной символикой. Но вот в том, что они не юношеское баловство — тоже не сомневался: уж очень часто я видел похожие картинки на руках «уважаемых людей» в будущем. Подобные тату ясно говорили: их носитель не работал в милиции и не являлся верным и идейным проводником партийной линии. Мужчина усмехнулся — блеснул золотой коронкой.

— Чего застыл, пионер? — сказал он. — Говори, чего надо. Не трать моё время.

— Явился к Альбине Нежиной с поручением от пионерской организации города Нью-Йорка, — отрапортовал я. — У вас продаётся славянский шкаф?

Мужчина приподнял брови — показал тонкие синие ниточки вен над глазами.

— Чего? — переспросил он.

— Я спросил: Альбина дома?

— Так бы и сказал.

Мужчина придержал сползавшие на бёдра штаны.

— Альбина! — крикнул он.

Не спускал с меня глаз. Смотрел на меня пристально, будто подозревал, что я воспользуюсь его секундной невнимательностью — очищу ему карманы. Разглядывал мою одежду, туфли, комсомольский значок. Не выпускал из виду и мой пакет. Не иначе как заподозрил, что там я прятал нечто интересное. «Учуял конфеты?» — промелькнула в моей голове догадка. Но я тут же отмёл её: не походил этот мужик с серыми мешками под глазами на сладкоежку — скорее на алкоголика со стажем. Пакет с конфетами я всё же сжал покрепче: почему-то считал его едва ли не пропуском в квартиру Королевы.

Мужчина вдруг посторонился.

— Входи, пионер, — предложил он.

И тут же пригвоздил меня к порогу вопросом:

— Трояк до зарплаты не займёшь?

— Не займу, — заверил я.

Обошёлся без раздумий.

Мужчина почесал затылок. Смотрел мне в лицо, будто пытался понять: правду ли я ему сказал. Напряжённая «работа мысли» заставила его хмуриться, сделала его физиономию похожей на лицо обиженного младенца. Я улыбнулся — не зря перед выходом из общаги отрабатывал «открытую» улыбку. Словно сообщал этим мужику, что я и не собирался лгать, но и одалживать ему деньги — тоже не буду. Вспомнил о приглашении. Перешагнул порог, пока мужчина не передумал. Вдохнул табачный дым (тот клубился в воздухе квартиры, подобно туману над болотом). Замер посреди тесной прихожей, соображая, куда приткнуть свою обувь.

— Сан Саныч, где ты там пропал?

Я повернулся на звуки голоса — в сторону кухни. Встретился взглядом с лысым толстяком в тельняшке. Тот сидел на табурете перед столом, занимая едва ли не половину кухонного пространства, пыхтел папиросой. Я отметил синеву рисунков на его руках, пробежался взглядом по расставленным на столешнице закускам (солёные огурцы, хлеб, рыбные консервы) и по пустым бутылкам на полу. Подумал: «А туда ли я попал?» Квартира Королевы представлялась мне иначе. Уж очень часто я слышал разговоры первокурсниц о «богатствах» Нежиной — ожидал увидеть у Альбины дома мраморные полы и позолоченную лепнину на потолке.

— Ща иду! — отозвался мужик в майке. — Тут к моей дочурке пионер пришёл.

Он повернулся ко мне.

— Вон её комната.

Мужик указал на дверь.

— Дома она, не ссы, пионер. Только что своей адской машинкой грохотала… О! Снова начала. Стучись. Сам. Некогда мне тебе сопли вытирать: меня человек ждёт.

Он снова взглянул на пакет с конфетами, хмыкнул и, шаркая ногами, поспешил на кухню.

— М-да, — произнёс я.

Повесил на крючок пальто, сбросил ботинки. Взглянул на потёртый коврик под ногами, на изорванные пожелтевшие обои на стенах. Пробежался взглядом по шкафу с треснувшим зеркалом и по-стариковски подогнутыми ножками. Посмотрел на вмятины на дверях (двери словно пережили нападение врагов), на сваленную горой в углу старую обувь, на лампу у потолка (заподозрил, что свет в прихожую проводили наспех, как во времянку). Вновь подумал о том, что Королева меня обманула: сказала чужой адрес. Уж очень не вязался вид этой квартиры со знакомым мне образом всегда модно, аккуратно, с иголочки одетой Альбины Нежиной.

«Вон её комната», — вспомнились слова татуированного мужика, что уже позабыл обо мне, вернулся к приятелю на кухню, откуда до меня доносились голоса и звяканье стаканов. Я пригладил волосы, поправил заправленную в брюки рубашку. Подошёл к двери, всё ещё раздумывая по верному ли адресу явился (та ли здесь проживала Альбина?). Услышал звучавшие в комнате пощёлкивания. Печатали на машинке? Подобные звуки раньше слышал только в фильмах; сам я «вживую» с пишущими машинками не сталкивался: даже в девяностых тексты набирал уже на клавиатуре компьютера. Решительно постучал в дверь, отрезая себе пути к отступлению.

В комнате Нежиной воцарилась тишина (мужчины, продолжавшие на кухне праздновать, не умолкали).

Загрохотали запоры (отодвинули шпингалет?).

Дверь распахнулась, я увидел Королеву — с распущенными волосами, в длинном (почти «в пол») пятнистом байковом халате и в самых обычных по нынешним временам тапочках.

— Что надо?! — грозно спросила она.

И лишь потом меня узнала.

— Усик?

— Усик, Усик, — сказал я. — Привет, Нежина. С Новым годом тебя. Держи подарок.

Сунул девушке в руки пакет с конфетами. Та приняла подарок: сработал эффект неожиданности. Пока Альбина не опомнилась, я прошмыгнул мимо неё в комнату. Не для того я проехал через полгорода, чтобы меня сразу отправили восвояси. А Королева вполне могла так поступить — не сомневался в этом. Потому я сразу же задействовал наглость и вломился к Нежиной без приглашения. Ведь у меня замечательный, «железный» повод войти: пришёл поздравить, принёс подарок. Будут ли меня чем-либо угощать (помимо ругани) — то вопрос спорный. Но выставить меня теперь за дверь стало непросто: я прошмыгнул по узкому проходу, уселся на стул.

Тесная комнатушка — девять-десять квадратных метров. Стандартная железная кровать, накрытая покрывалом. Большая подушка в изголовье, установленная пирамидой (сразу же вспомнил, как точно также заправляли кровати в моём детстве — в детском саду). Ковра на стене над кроватью не увидел, но он там раньше висел (на это намекал характерный след на обоях). Узкий проход между шкафами, письменным столом и кроватью вёл к окну. Его перегораживал деревянный стул (и я на нём). Но главными достопримечательностями комнаты были чёрно-белые фотографии на стенах и портативная печатная машинка «Москва» на столе.

— Уютно тут у тебя, — сказал я.

Причём, не солгал: в комнате Королевы действительно чувствовался домашний уют (хоть она и выглядела простовато, если не бедновато), здесь не царили нищета и хаос, которые я видел в прихожей и в кухне. Пробежался взглядом по фотографиям. Увидел там одних и тех же людей, среди которых знакомыми показались лишь двое — заведующий кафедрой горного дела из нашего института (но только молодой, если не сказать: юный) и очень походившая на Альбину Нежину женщина (точно не Альбина — наверное, её мама). Третий человек с фотокарточек остался мной неузнанным, хотя встречался в подборке Королевы чаще других.

— Усик! — воскликнула Альбина. — Ты что творишь?!

Но дверь прикрыла.

— Ты зачем пришёл? — спросила она.

Я отметил, что этот вопрос она задала уже тише — не попыталась воздействовать на меня криком.

Не стал клоунадничать.

— Пришёл поздравить тебя с Новым годом, — сказал я. — И ещё: чтобы извиниться перед тобой за то, что наговорил тебе в институте. Прости.

Альбина прижимала к груди пакет с конфетами; но мне казалось, что она уже позабыла о моём подарке.

— За что?

— За мои слова о тебе и о нашем заведующим кафедрой, — сказал я.

— О Романе Георгиевиче?

Нежина приподняла брови.

Невольно залюбовался её волосами — гладкими, блестящими, как в той рекламе. Погладил их взглядом — «до самых кончиков». Понял вдруг, что современные причёски мне совершенно не нравились. Для меня они словно попахивали нафталином, как вещи из старого бабушкиного сундука (или как пальто Комсомольца). А Королева со своей длинной косой всегда выделялась на фоне полчища девиц со схожими стрижками. Альбина казалась мне едва ли не пришелицей из другого мира (или из другого времени). Да и этот её всегда хитрый (даже когда строгий) взгляд пробирал до мурашек — приятных, волнительных.

— Да, — сказал я. — Подумал вдруг, что мне не всё равно: злишься ты не меня или нет. Решил, что обязательно должен перед тобой извиниться. Вот такие пироги с капустой.

Я пожал плечами.

— На самом деле я не думал и не думаю, что у вас с Романом Георгиевичем роман. Видел вас выходящими из такси — вы не показались мне парой. Ходя первокурсники о ваших «близких» отношениях действительно шепчутся. Есть такое дело. Но они сплетничают о вас от зависти и из вредности.

Договорил — почувствовал, как полегчало на душе. Раньше много раз говорил людям гадости (и которые они заслуживали, и незаслуженные). Но за те слова Королеве мне отчего-то было особенно стыдно, будто я отругал ребёнка или забрал монету у нищего. Нежина смотрела мне в глаза — раздражённо, с нескрываемым нетерпением. Не заметил, чтобы мои слова её растрогали. Королева словно ждала, что я вот-вот уйду, оставлю её в покое. Но я пока не собирался делать ничего подобного. Уж точно не до того, как выясню, что хотел. Ведь просто извиниться мог бы и в институте — в понедельник перед экзаменом, к примеру.

— Это всё? — спросила Альбина.

Я кивнул, опустил взгляд на её голые лодыжки — чуть полноватые, на мой взгляд, но симпатичные.

— Больше мне извиняться не за что.

— А это что такое?

Нежина посмотрела на мой подарок.

— Конфеты, — сказал я. — «Белочка». Ничего лучше для подарка не придумал.

— И что мне с ними делать?

— Странный вопрос.

Я усмехнулся и добавил:

— Конфеты едят. Можно с чаем.

Альбина подошла ко мне — сунула пакет с конфетами мне в руки.

— Забери, — сказала она. — Я не нуждаюсь в твоих подачках. И в подарках — тоже.

Тут же попятилась: точно опасалась, что схвачу её за полы халата. Скривила губы, выражая презрение. Я и сам вдруг почувствовал себя гадким — эдаким улыбчивым старичком-злодеем, завлекавшим детишек в свои сети конфетами. «А ведь и правда, — подумал я. — И спрятавшийся за маской юноши старик, и выглядевший со стороны взрослым ребёнок, и даже конфеты — всё в наличии». Усмехнулся — усмешки получилась скорее печальная, чем весёлая. Бросил пакет с конфетами на кровать. Избавился от него, точно от чего-то мерзкого, постыдного. И тут же удивился собственному поведению и мыслям.

— Да что с тобой, Нежина?

Облокотился о стол — столешница под моим весом застонала. Напомнил себе, что явился сюда не соблазнять Королеву. Крутить романы с семнадцатилетними девчонками всё ещё не входило в мои планы (даже если те выглядели, как Альбина Нежина). Смотреть на Королеву было приятно — словно на актрису в фильме, на танцовщицу на сцене, на фотомодель в глянцевом журнале. Но это вовсе не значило, что воспылал к девчонке чувствами, или сходил с ума от страсти. В ближайшие дни я не собирался сходить с ума. Да и вообще… не собирался. Пылким и наивным юношей я только выглядел.

— Нежина, ты почему такая дикая? — спросил я. — Откуда в тебе столько… яда? С первого сентября гадаю, чем успел тебя обидеть. Не подскажешь?

Смотрел в хитро, но не по-доброму сощуренные зелёные глаза девушки. Видел в них отражения своего лица. Всё ещё непривычно было считать то лицо своим.

— Не помню, чтобы оскорбительно отзывался о тебе, Нежина. Или чтобы тебя ударил или обокрал. Не припоминаю ничего подобного.

Пожал плечами.

— Ты скажи, Нежина, — попросил я, — напомни, если о чём-то позабыл. Но это твоё… пренебрежительное отношение к моей персоне начинает подбешивать. Так что отвечай, не молчи.

Отметил, что не вижу на лице Королевы следов косметики — ни теней, ни «стрелок», ни помады, без которых не обходилась та же Пимочкина. Но при этом Альбина нисколько не отличалось от той, какую я обычно видел в институте. Либо она вообще не накладывала на себя «боевую раскраску» даже для походов на учёбу, либо делала это так, что почти не меняла свои природные черты. Я вспомнил, как едва ли не пугался, разглядывая свою бывшую жену по утрам (умытой) — не потому, что та становилась страшной, а потому что совершенно не походила на себя «привычную», точно снимала маску.

— Ничего ты мне не сделал, Усик, — сказала Альбина. — Ни-че-го.

Выдержала паузу — позволила мне немного обдумать её слова.

— Доволен? — спросила она. — Я ответила на твой вопрос. Теперь уходи.

— И не подумаю.

Я демонстративно откинулся на спинку стула: показал, что задержусь здесь надолго — если понадобится. На всякий случай спрятал под стул ноги (сообразил вдруг, что не проверил свои носки на предмет появившихся за время поездки в автобусе дыр — иногда зимние ботинки устраивали мне такие подлянки). Не отводил взгляда от глаз девушки. Всем своим видом демонстрировал решимость. Это мне обычно неплохо удавалось. Потому что хороший руководитель не имел права демонстрировать подчинённым нерешительность. А я в прошлом долго работал над тем, что бы выглядеть не просто хорошим, а идеальным «босом». Постучал пальцем по столу.

— Я жду ответа, Нежина, — сказал я. — Ведь ничего в этой жизни не происходит без причины. И если уж ты полгода демонстрируешь мне своё презрение — будь любезна, объяснись. Я хотел бы понять, чем заслужил такое отношение к себе.

Развёл руками.

— Ведь интересно же.

— Что тебе интересно? — спросила Альбина.

Приподняла подбородок — продемонстрировала мне шею.

Снова убедился, что Королева… действительно, была красивой картинкой.

— Хочу понять, — сказал я, — из-за чего ты меня невзлюбила. Ну же, Нежина! Давай начнём новый год по-новому — если не как друзья, то хотя бы без недомолвок.

Альбина устало вздохнула.

Увидел, как приподнялась и опустилась её грудь — стал немного понимать мотивы того старичка-злодея с конфетами.

— Послушай, Усик, — сказала Королева. — Шёл бы ты… домой. По-хорошему. Не до тебя мне сейчас. И не до твоих вопросов. Я совершенно не настроена сегодня с тобой откровенничать. Поговорим в другой раз. Когда-нибудь. Не теперь. Разве не видишь? Я занята. Мне не до твоих глупостей.

Она кивнула на печатную машинку и на сложенные стопкой на столе уже отпечатанные листы.

Усмехнулся — вспомнил, как точно так же изображал усталость и занятость «важным делом» во время частых домашних разборок.

— Послушай, Нежина, — ответил я. — Обязательно пойду. Но только чуть позже.

Задержал на своём лице улыбку — как мне казалось, открытую и дружелюбную.

Королева не поспешила мне на неё ответить (даже примитивным хмыканьем). Проигнорировала мои старания наладить диалог. Скрестила на груди руки — будто отгородилась ими от меня.

— Ты очень не вовремя пришёл, Усик, — сказала Альбина. — Мешаешь мне работать.

Взглянул на торчавший из печатной машинки лист бумаги. Там пока красовались лишь три строки.

«Море больше не сливалось с небом, — прочёл я. — И звезды теперь не казались самыми яркими огнями. Свой небесный трон вернула избавившаяся от плена облаков луна. Она нависала над различимым теперь горизонтом, отражаясь в барханах волн…»

«Не похоже на подготовку к экзаменам, — промелькнула в голове мысль. — Уж точно это не конспекты по физике или по истории КПСС».

— Я ждал четыре месяца, Нежина, — сказал я. — Терпеливо ждал. Но ты так и не соизволила объясниться. Только воротила от меня лицо. А это несправедливо — обижать человека плохим к нему отношением, и не говорить ему, по какой причине это делаешь. Не находишь?

Альбина не ответила — лишь плотно сжала губы.

Развёл руками.

— Так что можешь звать на помощь, Нежина, — сказал я. — Или сразу вызывай милицию. Иначе я, пока не получу на свой вопрос ответ, не сдвинусь с места. Буду сидеть у тебя в комнате хоть до завтра. А может и до понедельника. Потому что до экзамена я совершенно свободен.

Альбина набрала в лёгкие воздух.

«Неужто действительно завопит?» — подумал я.

Но Королева не закричала — она, скорее, зашипела.

— Ты хочешь знать, почему я тебя ненавижу? — спросила она.

Я кивнул — молча ждал продолжения.

— Потому что ты такой же, как он!

Нежина указала рукой на стену — в сторону кухни, откуда доносились пьяные мужские голоса.

* * *

— Ты возненавидела меня за то, что я похож на твоего отца? — переспросил я.

Говорил медленно, тщательно выговаривая каждое слово. Весь тот замок из догадок и предположений, что я успел выстроить в голове, рухнул после странных слов девушки. А ведь сколько всего успел выдумать! Какие чёткие версии выстроил! Почти уговорил себя извиниться и за поступки прежнего Александра Усика. Но все те логические доводы, что приводил сам себе, оказались ненужными. Потому что они не объясняли того, о чём сообщила Альбина Нежина. Я нахмурился — вглядывался в лицо Альбины, пытаясь понять: шутила она, или говорила серьёзно.

— Он не мой отец! — сказала Нежина.

Её глаза гневно сверкнули, губы задрожали — кулаки сжались.

— Хорошо, — сказал я. — Спрошу по-другому. Считаешь, что я похож на твоего отчима?

— Он мне не отчим! — сказала Альбина.

Вздрогнула всем телом, будто от омерзения.

— Он живёт с моей матерью. Но мне он — никто!

Я сделал руками примирительный жест — призвал Королеву успокоиться.

— Замечательно. Великолепно. Но… я-то здесь причём?

Покрутил в воздухе указательным пальцем.

— Не улавливаю связи.

— Ты похож на него! — сказала Альбина.

— Ну… не знаю.

Я повертел головой в поисках зеркала. Не нашёл его. Заподозрил, что зеркало спрятали внутри шкафа (не может быть, чтобы его не было в комнате девочки). Воскресил в памяти облик татуированного мужика, что впустил меня в квартиру. Невысокий, не красавец. Но и без пивного животика. Мысленно сверил его с изображением Комсомольца. Не близнецы — точно. Тем более что я уже не носил эти дурацкие майки — прикупил себе нормальные футболки. Но… признал, что отдалённое сходство между нами всё же было. Сам себе мысленно возразил: «Все люди друг на друга похожи: две руки, две ноги, два глаза…»

— Ты возненавидела меня за мнимую схожесть с этим… товарищем? — спросил я.

Повторил жест Королевы — показал на стену.

— Ты не просто похож на него внешне, — заявила Альбина. — У вас даже одинаковые имена! И он тоже детдомовский, как и ты. И такой же… такой…

— Какой? — спросил я.

Едва сдержался — не выругался вслух. И даже не закатил глаза. Продолжал смотреть Альбине Нежиной в лицо. Силился понять: сказала ли девушка правду, или пыталась сейчас от меня отделаться наспех придуманной отговоркой — как я от неё тогда, в институте. Отметил, что вот теперь моя улыбка точно выглядела глупой. Но ничего не мог с этим поделать. Заявление Нежиной не просто сбило меня с толку. Оно мне вновь напомнило о «загадочной женской натуре», над пониманием которой я бился и в прошлой жизни, но мало в этом преуспел. Мне вдруг действительно стало смешно.

Я со второго сентября гадал, чем именно Комсомолец насолил Королеве. Устроил настоящее расследование. Засыпал наводящими вопросами всех, кто мог что-либо знать об их взаимоотношениях в прошлом. Вывернул себе наизнанку мозг, стараясь вообразить тяжесть проступка Александра Усика и те последствия, к каким мог тот проступок привести в будущем. Прикидывал, как именно должен был поступить, чтобы загладить перед Королевой вину Усика. Хотел выровнять отношения с Нежиной не только потому, что она мне нравилась — привык гасить даже скрытые конфликты в коллективе.

— Такой же мерзкий! — сказала Королева.

— Я?

— Да, ты!

Но вот такого поворота я точно не ожидал.

«Это уже попахивает дискриминацией», — подумал я.

Популярное словечко из будущего даже в моих мыслях прозвучало странно — не по-советски.

— Да что ты вообще обо мне знаешь? — спросил я. — Ведь мы с тобой никогда не общались.

Всё же сумел прогнать со своего лица улыбку.

Спросил:

— Ты решила, что раз мне повезло вырасти в интернате, и меня назвали Александром, то я… «мерзкий»? Серьёзно? Только поэтому?

— Только поэтому, — повторила мои слова Королева.

Стояла, скрестив на груди руки. Смотрела на меня, не мигая. Мне очень захотелось обозвать её «дурой». Но я сдержался. Не в последнюю очередь потому, что сам себя мерзким не считал. Я бывал наглым, грубым… даже подлым — отдавал себе в этом отчёт. Мерзкие — это змеи и слизни. Даже Каннибала и Гастролёра я бы таким словом не назвал, потому что всегда правильно использовал определения. И хорошо понимал, что называть меня «мерзким» у Нежиной не было никаких оснований. С удивлением отметил, что обиделся — будто действительно был семнадцатилетним. Отголоски эмоций настоящего Саши Усика?

Встал со стула.

— Спасибо, — сказал я. — Узнал, что хотел.

Усмехнулся, покачал головой.

— Рад, что ты мне всё объяснила. Правда, рад. С Новым годом… Альбина.

Дернулся, чтобы похлопать Королеву по плечу — как любил поступать Паша Могильный (перенял у него эту раздражавшую меня самого привычку). Но заметил, что Альбина вздрогнула. Сделала она это точно не от испуга: понял по её взгляду. Из брезгливости? «Вот такие пирожки с капустой, — мысленно произнёс я. — Мерзкий ты тип, Димочка. Вот так вот: получай. Это то единственное, о чём умолчала твоя бывшая жена при расставании. Хотя мне казалось, что выплеснула она на меня даже больше, чем хотела». Жестом велел Нежиной оставаться на месте (хотя та и не собиралась никуда идти).

— Не провожай меня, — сказал я. — Сам найду выход.

* * *

Я ушёл.

Королева не сказала мне вслед ни слова.

Глава 31

Вспомнил о фильме «Лучше не бывает», когда ехал в переполненном пассажирами автобусе. Там главного героя (которого играл Джек Николсон) спросили, как он «сумел познать женскую душу». Тот ответил: «Взял мужчину, лишил его разума и чувства долга». «Вот уж действительно, — размышлял я, разглядывая сидевших и стоявших в салоне женщин. — Мужчинам не дано разобраться в том хаосе, что творился в головах женщин». Мне пока не удавалось понять женскую логику, разобраться в их образе мышления. Хотя считал себя неглупым и знающим человеком.

Мог соблазнить женщину, обидеть её или развеселить. Но не понимал их и чётко не представлял, откуда берутся их часто бредовые идеи. «Век живи — век учись, Димочка, — думал я. — Проживёшь два века — проучишься вдвое дольше. Но не факт, что далеко продвинешься в изучении психологии противоположного пола: вряд ли это вообще возможно». Прикинул, сколько сейчас в Советском Союзе проживало выпускников школ-интернатов с именем Александр. Усмехнулся, представив, скольких людей должна была ненавидеть Альбина Нежина. И даже посочувствовал ей.

«Бывает же такое, — думал я. — Правильно мужик сказал: лишённые разума…» Вошёл в общагу — порадовался, что вернулся от Нежиной до темноты. Переоделся, сходил на спортплощадку к школе. Физические упражнения пришлись как нельзя кстати: взбодрили меня, очистили голову от философских рассуждений о «природе женской психики». На Королеву я не злился. К вечеру вообще перестал о ней думать: вернулся к «своим баранам». Лишь уяснил сегодня, что Альбина Нежина — обычный человек; что она всего лишь наивная девчонка, живущая в мире собственных фантазий.

* * *

К экзамену по физике я почти не готовился — только пролистал в воскресенье вечером лекции. Ничего нового в своих записях не нашёл. Всё, что изучал в прошлой жизни, вспоминалось легко. А временами всплывали и такие знания, о которых я либо напрочь забыл… либо они достались мне в наследство от прошлого владельца тела. Хотя о прошлом Комсомольца я так ничего и не вспомнил. Не воскресил в памяти ни то, что мог читать о нём в записях Людмилы Сергеевны, не выудил из мозга воспоминания самого Александра Усика. Я так и не представлял, как именно Комсомолец очутился в школе-интернате, знал ли тот что-то о своих родителях, и были ли у него друзья — в той, в его прошлой жизни.

Вот у меня пока сдружиться с кем-либо не получалось. Да и в прошлой жизни я скорее сотрудничал, а не дружил с людьми. С Пашей и Славой поддерживал хорошие отношения, но не более того. Празднование Нового года показало, что Аверина и Могильного мне было рано записывать в друзья (если только в приятели). А кроме них я в общежитии почти ни с кем не общался (разве что с вахтёршами — по вечерам спускался к ним пить чай). Потому проводил выходные перед экзаменом в тишине и одиночестве. Не появилась даже Пимочкина с пирожками. Но я по этому поводу не расстроился. Да и заметил этот факт не без чужой помощи. Напомнила мне о нём в воскресенье дежурившая на вахте женщина: она осталась в субботу без привычного угощения.

* * *

В выходные я выбирался из постели уже засветло. Ни в субботу, ни в воскресенье утром никуда не спешил. За двое суток лишь дважды выходил из общежития — прогулялся до спортплощадки. Не пропускал занятия на турниках и зимой: это было тем немногим, что я внёс в обязательный распорядок дня. На уроках по физкультуре я теперь если чем-то и отличался от других, то только невысоким ростом. Знатным игроком в волейбол или баскетбол не стал. Зато выполнял большее количество подтягиваний на турнике чем любой другой первокурсник с нашей кафедры (не в последнюю очередь, из-за своего малого веса).

* * *

В понедельник будильник затрезвонил в нашей комнате необычайно рано — на рассвете (в такое время мы в прошлый раз вставали только перед той памятной поездкой в колхоз). Случилось это не потому, что мы решили лишний раз проштудировать лекции. И не для того, чтобы мы совершили утреннюю пробежку. А из-за Славы Аверина: староста отправился в институт пораньше (почти за два часа до начала экзамена). Заодно повёл туда и нас с Пашей — заставил плестись вслед за ним по ещё тёмным улицам. Всё потому что они с Могильным в конце прошлого года разработали стратегию, как сдать экзамены без заучивания конспектов.

Идея принадлежала Пашке.

Но воплотить её в жизнь Могильный предложил Вячеславу.

— Эээ… сам-то ты почему так не проскочишь? — спросил тогда у приятеля Аверин.

Паша в ответ пожал плечами.

— Нет, я-то тут причём? — сказал он. — Кто я вообще такой? Ты у нас староста. Это твоя обязанность — помогать преподавателям. А я на тройку сдам без всяких хитростей — можешь за меня не переживать.

Славка поразмыслил над его словами.

— Давай попробуем, — согласился он.

В институт Аверин поступил после армии. И после госпиталя, где лечил полученное во время службы ранение. Вот только он не сдавал вступительные экзамены, в отличие от того же Могильного. С Даманского Слава вернулся в статусе героя. В Зареченский горный институт его приняли с распростёртыми объятиями — не посмотрели на то, что из всей школьной программы Вячеслав помнил разве что таблицу умножения. За месяцы учёбы знаний у Аверина почти не прибавилось: деятельности в качестве старосты группы и добровольца народной дружины он уделял времени больше, чем учёбе.

Уже во время зачётной недели Слава признался нам с Пашей, что «почувствовал всю шаткость своего положения». Зачёты и допуск к экзаменам он получил — больше в счёт былых заслуг и из-за внимания к его персоне со стороны руководства института. Но перед экзаменами всё больше мандражировал, будто предчувствовал недоброе. Он заявил, что почти ничего не понимает в той же физике — и вообще путал её с историей КПСС. Потому перед Новым годом Могильный и подбросил ему идею: предложил выяснить у старшекурсников, чем можно «подмазать» преподавателей.

— Предлагаешь дать им взятку? — спросил Аверин.

— Нет, ты не о том подумал, Слава, — сказал Павел.

— Да неужели?

— Ты помнишь, что нам рассказывали о преподавателе физики?

— Что каждый пятый у него при первой сдаче получает «неуд»?

— Что он обожает, когда его стол во время экзамена покрыт красной скатертью, — сказал Могильный.

— Эээ…

— А ещё он любит курить во время экзамена, пить газированную воду и читать «Футбол-Хоккей», — добавил Паша. — Улавливаешь мою мысль?

Пашкину мысль Аверин уловил. Признал её «мудрой». Решил, что «будет глупо не попробовать». И в воскресенье вечером (четвёртого января) он явился в общежитие с новенькой красной скатертью, с ярко-зелёным сифоном для газировки и с газетами (купил не только «Футбол-Хоккей», но и «Советский спорт»). Всё это добро мы в понедельник понесли в институт — явились туда одними из первых. Староста умудрился раздобыть ключ от аудитории, где будет проходить экзамен. Подготовил её к появлению преподавателей. Вышел из аудитории взволнованный, но довольный, словно уже получил в зачётку желанную запись.

— Готово, — сообщил он.

Уселся на широкий подоконник рядом с нами — ждать начала экзамена.

* * *

Нежина со мной сегодня снова не поздоровалась.

Королева кивнула Славе и Паше, поприветствовала Пимочкину, Фролович и Боброву.

Меня Альбина словно не заметила.

* * *

Первый экзамен в новой жизни не казался мне чем-то особенным. Я не испытывал перед ним волнения: в высоком уровне своих знаний не сомневался (если не сдам я — не сдаст никто из нашей группы), хитрых вопросов профессора не боялся. С физиком у меня сложились если и не прекрасные, то «ровные» отношения. С Феликса тот пример не брал: без повода ко мне на занятиях не придирался. Я вёл себя с ним подчёркнуто уважительно (как и с остальными преподавателями — даже с Попеленским). Так что рассчитывал получить на экзамене справедливую оценку своих знаний. Такой могла стать только «отлично»: я не отказался от идеи заработать повышенную стипендию, чем бы ни завершилась для меня встреча с маньяком в Пушкинском парке.

* * *

Сдавать физику в первых рядах никто не рвался. Не хотели идти раньше других даже те, кто рассчитывал получить хорошие оценки. Студенты побаивались предстоящего действа, предпочитали услышать от других отзывы об экзамене, чтобы подготовиться к возможным неожиданностям. С высоты своего опыта я видел их ошибку. И не собирался её повторять. Не сомневался, что Славкины приготовления хорошо повлияли на утренний настрой профессора. А человек в хорошем настроении не станет портить его и другим. Особенно — без веской причины. Причины испортить мне утро я не видел. Потому преспокойно вошёл в аудиторию в составе первой группы из пятерых первокурсников.

Красная скатерть на столе смотрелась бодро и празднично. Стоявший на ней зелёный сифон напомнил о ёлке и о новогоднем застолье. Клубы табачного дыма неторопливо поднимались к потолку, превращались там в полупрозрачный шлейф и устремлялись к открытой форточке. Профессор курил папиросу, листал газету. Он поднял на нас рассеянный взгляд, молча указал на кучку листов бумаги — экзаменационные «билеты». Сидевший рядом с ним молодой доцент разразился приветственной и ободряющей речью в наш адрес. Профессор не взглянул в его сторону, будто доцент был всего лишь привычным предметом мебели. Постучал по столу — показал, куда нам сложить зачётки. Вновь уткнулся в газетную страницу.

Я пропустил к преподавательскому столу самых нетерпеливых. Те потели от волнения, шумно пыхтели, копались в стопке билетов, словно подозревали: простейшие вопросы спрятаны внизу кучи. Мне вспомнилось, что я когда-то поступал так же — когда сдавал первые сессии. Потом попривык к экзаменам. И волновался разве что на защите дипломной работы (да и то, не сильно: не сомневался, что сделал и сделаю всё правильно). Повода переживать сейчас по-прежнему не видел. Как и смысла искать «лёгкий билет»: ни один из экзаменационных вопросов не вызывал у меня затруднений. Доцент ехидно усмехался, наблюдая за нами. Профессор затушил сигарету, перевернул страницу. Краем глаза проследил за тем, как я снял со стопки верхний лист.

— Готов отвечать, — заявил я.

— Даже не посмотришь на вопросы? — спросил доцент.

Профессор поднял на меня глаза.

— Билет номер девять, — сказал я. — Вопросы помню. Как и ответы.

— Присаживайтесь, студент… Усик.

Преподаватель указал на стул, отодвинул газету в сторону. Посмотрел мне в глаза. Кивнул — не мне, а каким-то своим мыслям.

— Что-то мне подсказывает, что мы начнём день с хорошей отметки, — сказал он.

Профессор снова закурил, встал из-за стола, с пепельницей в руках подошёл к окну.

— Рассказывайте, студент Усик.

* * *

С зачёткой в руке я вышел из аудитории. С удовольствием вдохнул непропитанный табачным дымом воздух. Не ощущал ни особой радости, ни облегчения — лишь удовлетворение от хорошо проделанной работы. Удивился воцарившейся при моём появлении тишине. Увидел, как на меня устремились больше двух десятков взглядов — все заполнившие коридор нарядные студенты повернули ко мне свои взволнованные лица. Почудилось, что первокурсники при виде меня затаили дыхание, будто распознали во мне предвестника неприятностей. У всех в глазах читался вопрос: «Ну как?» Первой его озвучила Света Пимочкина. Она подбежала ко мне, вцепилась холодными пальцами в мой локоть. Протянул ей зачётку. Комсорг чуть дрожащей рукой раскрыла корочки.

— Отлично! — громко объявила она.

Не заметил в её взгляде зависти — лишь восторг.

По коридору пронеслись вздохи и шепотки.

Света смотрела на меня восторженно, широко открытыми глазами.

— Я верила в тебя, Саша! — заявила она.

С подоконника спрыгнули на пол Могильный и Аверин.

— Рассказывай, Санёк, что там, — потребовал староста.

Я в общих чертах обрисовал студентам то, что произошло со мной в кабинете. Заявил, что билет мне достался простой — потому я и решил отвечать без подготовки. Дополнительных вопросов мне задали лишь парочку — совсем элементарных. Профессора больше волновали прочитанные в газетах новости, чем мои ответы по предмету. Сообщил, что преподаватели пока пребывали в хорошем настроении (не позабыл похвалить Славкины старания). Сказал, что когда я ответил на все вопросы, профессор затушил папиросу, снова уткнулся в газету и почти не следил за происходящим в аудитории. А молодой доцент, словно нарочно снял очки — будто давал карт-бланш на списывание.

— Так что пока, — заверил я, — легко можно пользоваться любыми шпорами.

Не удивился, когда Пашка Могильный и Оля Фролович заявили: пойдут на экзамен во второй пятёрке.

* * *

Я не остался в институте — отправился в общежитие готовить обед. О результатах экзамена мне ближе к вечеру сообщил Слава Аверин. Он только перешагнул порог комнаты — я увидел по его довольной физиономии, что афера со скатертью и сифоном удалась. Староста сообщил, что Могильный и Фролович получили на экзамене четвёрки. Не повезло Наде Бобровой: её отправили на пересдачу. Неудачников (от слова «неудовлетворительно»), как Боброва, в нашей группе набралось шесть человек — профессор подтвердил ходившие о нём среди студентов слухи: поставил на экзамене «неуд» каждому пятому. А вот «отлично», кроме меня, получили только комсорг и Королева.

* * *

Над сковородкой всё ещё поднимался пар: я пожарил картошку в аккурат к возвращению из института своих соседей по комнате (Пашка и Слава решили не ехать сегодня домой — готовиться к следующим экзаменам в общежитии). Парни выполнили привычную процедуру — показали мне, что вымыли руки, прежде чем уселись за стол. Сделали это уже по привычке, а не по моему требованию. Большой деревянной ложкой накладывали картошку к себе в тарелки (я отучил их от обычая ковырять вилками в сковороде). Запахи жареного лука, перца и чеснока заставляли наши животы петь хвалебные оды моему кулинарному искусству.

Причём мой желудок урчал едва ли не громче других, будто и не заметил тех трёх бутербродов с салом, что получил от меня всего лишь час назад. Я ел картошку и слушал болтовню Аверина. Староста рассказывал, как вошёл в аудиторию самым последним: специально дождался, пока завершится сдача. Спросил, понравилось ли преподавателям, как он подготовил аудиторию к экзамену. Поинтересовался, есть ли у тех пожелания перед следующим экзаменом: ведь через год нам снова сдавать физику. Профессор заверил его, что «всё замечательно». А доцент предложил выбрать билет.

— Эээ… я, как ты и говорил, Санёк, изобразил дурачка, — говорил Слава. — Открыл зачётку, положил её перед профессором. Говорю: мол, хорошо же всё устроил! А… пятёрка мне и не нужна. Тройки хватит!

Он прервал рассказ — отправил в рот очередную порцию картошки. Мне вспомнилось, как я сдавал сессии в прошлой жизни. Как приезжал на очередной экзамен сразу после ночной смены (работал во вневедомственной охране) и вот так же раскрывал перед преподавателями зачётку — сообщал, что «тройки хватит». Не все экзаменаторы велись на такой развод. Но на «серьёзные» экзамены я подобным образом и не являлся — готовился к ним основательно. А для сдачи непрофильных предметов (той же философии или БЖД) хватало наглости и уверенного взгляда — на крайний случай годилось «приду в другой раз»: преподы его ненавидели.

— И что он тебе поставил? — спросил я.

Чувствовал: неспроста Слава выдерживал паузу. Он явно получил в зачётку не «удовлетворительно», собирался прихвастнуть этим. По довольному лицу старосты понял, что не ошибся. Поймал себя на мысли, что выслушивал Вячеслава, словно своего сына — взрослого на вид, но всегда «маленького» для меня. Подумал, что действительно воспринимал Могильного и Аверина как больших детей. Пусть они и выглядели здоровенными детинами, но для меня оставались всего лишь юнцами. Да и я парням давно не казался «пацаном из детдома» — в общежитии я занял вакантное место если не их «родителя», то уж точно — «воспитателя».

— Профессор мне говорит: «Вы уверены, студент Аверин, что знаете мой предмет удовлетворительно?» — сказал Слава. — И смотрит на меня так хитро, будто поиздеваться надо мной решил. Ну вот, думаю, зря я в воскресенье с самого утра к ларьку за газетами бегал…

Вячеслав не договорил — он замолчал, взглянул поверх моего плеча. В этом же направлении смотрел и Пашка Могильный. Я обернулся: услышал, как скрипнули дверные петли. В комнату не вошла — ворвалась Пимочкина. Комсорг мазнула глазами по комнате, заметила нас. Шагнула к столу. Сфокусировала взгляд на моём лице. Отметил, что вошла она без верхней одежды — в юбке и блузе. Но пришла с улицы: на волосах Пимочкиной блестели капли влаги — растаявшие снежинки. Света хмурила брови, тяжело дышала (будто не шла — бежала на шестой этаж). От неё привычно пахло духами. Об её настроении чётко говорил побелевший кончик носа.

— Саша! — воскликнула она. — Скажи, что это неправда!

Я положил вилку: за годы семейной жизни научился предвидеть скандалы. В Светином голосе мне послышались не только гневные, но и плаксивые нотки. Примерно таким тоном обычно говорили люди, считавшие себя незаменимыми, когда узнавали о своём увольнении. Похожим образом возмущались и возомнившие себя законными жёнами любовницы, которым указывали на дверь. Уволить Пимочкину я не мог — делать своей любовницей не собирался. Поэтому искренне удивился её словам. А ещё тому, как крепко Светлана вцепилась мне в плечо — будто боялась, что я отвернусь от неё или попытаюсь сбежать, увильнуть от ответа.

— Что именно? — спросил я.

Сквозь ткань футболки почувствовал холод, что шёл от пальцев комсорга.

— Ведь не было же никакого договора?! — сказала Пимочкина. — Скажи мне, Саша, что его не было!

Она трясла меня за плечо, заставляла кивать головой.

Пришлось высвободиться из её захвата.

— Не было чего? — сказал я.

— Так это правда?!

Света сжала кулаки — спрятала внутри них большие пальцы.

Я повернулся к парням.

— Вы понимаете, о чём она говорит?

— Света, что случилось? — спросил староста.

— Нет, я конечно догадываюсь…

Пимочкина не позволила Пашке договорить. Она прижала кулаки к груди. Широко открыла глаза.

— Правда, — выдохнула она. — Саша, как ты мог?!

На шаг попятилась к двери.

— Ты объяснишь нам, что стряслось? — сказал я.

Развернулся к Пимочкиной: устал смотреть через плечо. Посмотрел на её ноги — точнее, на её тапочки. В них она бежала по сугробам?

— Как ты получил у Феликса зачёт? — спросила комсорг.

Словно обвиняла меня.

Я пожал плечами.

— Парни помогли.

Кивнул на соседей по комнате. Те перестали жевать, молчали. Могильный не вставлял в разговор свои излюбленные шутки, Аверин не пытался переключить Светино внимание на себя. Оба этих факта настораживали — в сумме так и вовсе едва ли не пугали. Как и побелевший кончик носа Пимочкиной. Света скандалила редко, но… очень бурно — головная боль после такого представления была гарантирована. Я вертел головой, разглядывая лица студентов. Чувствовал себя глупым и недогадливым: мне казалось, что только я пока не понимал, чего добивалась своим внезапным визитом комсорг.

А она явно пришла не просто поболтать. Об этом говорил и её тон, и взгляд девушки, и чуть дрожавшие губы Пимочкиной. Да и то, что Света примчалась из первого корпуса без пальто (в тапочках по снегу!) — выглядело странным и пока не объяснимым для меня явлением. Как и сам визит: Могильный и Аверин сегодня сами намеревались наведаться в гости к Свете и Оле (ну и к Бобровой, куда же без неё). Парни сейчас точно догадывались о его цели. Им она тоже не нравилась. Ведь неспроста же Слава и Пашка выглядели бледными и испуганными, будто подростки, которых родители застали за рукоблудием.

— Мне сказали, что вы с Авериным договорились…

Пимочкина указала на старосту.

Тот отшатнулся, вздрогнул, будто на него направили не палец, а дуло пистолета.

— … Договорились, — продолжила комсорг, — что он поможет тебе получить зачёт, а ты в обмен поклянёшься… откажешься…

Света вдруг всхлипнула.

— … Откажешься от меня! — выпалила она.

В её глазах заблестела влага.

— Это правда? — спросила Пимочкина. — Саша! Отвечай!

Она махнула кулаками.

Я хмыкнул: сообразил, в чём дело — что так впечатлило и расстроило комсорга.

Но успокаивать Свету не собирался.

— Враньё, — сказал я. — Всё было совсем не так.

— Было?!

Две капли-слезы наперегонки устремились по щекам Пимочкиной к подбородку.

— Было, — сказал я. — Слава мне помог.

«Получи фашист гранату, — подумал я. — Это тебе, Аверин, ответочка за ту подставу на Новый год».

— Вот только я ни в чём не клялся.

— Нет? — переспросила Света.

Мотнула головой — слёзы сорвались с её щёк, упали на паркет.

— Нет, — сказал я. — Потому что не было необходимости клясться. Аверин и без моих клятв знает, что я не собирался и не собираюсь с кем-либо встречаться до окончания института. Ни с кем. Тебе я об этом тоже говорил. Помнишь? Что в моих словах показалось тебе непонятным?

Пожал плечами.

— Ни с кем! — повторил я. — Это значит, что и с тобой встречаться не буду. Слава об этом знает; Паша об этом знает; ты тоже об этом слышала; Надя Боброва и та, наверняка, в курсе. Все знают. Что я. Ни с кем. Встречаться. Не буду. С тобой — тоже не стану. Вот и все мои обещания.

Видел, как вздрагивала от моих слов Пимочкина. Словно я не говорил, а бил её по щекам. Слёзы бежали по лицу комсорга одна за другой — превратились в тонкие извилистые струйки. Света заглядывала мне в глаза. Будто собака, которую хозяин привязал к дереву в лесу: всё ещё не верила, что он её бросит. Белое пятнышко на носу девушки порозовело. В устремлённом на меня взгляде не осталось и тени гнева или злости — только тоска и обида. Я выстаивал в воображении мощную стену, разделявшую меня и Пимочкину. Прятал за ней свои эмоции. Оставался внешне спокойным: хороший начальник, как и хирург, должен уметь делать людям больно.

«А ты скотина, Димочка, — мысленно сказал я сам себе. — Ведь так называла тебя жена? Признай: не очень-то она и преувеличивала. Радует только, что ты всё ещё не получаешь удовольствие от вот таких своих выходок. Значит, что-то человеческое в тебе всё же осталось. Как ни странно». Смотрел Свете в лицо — не отводил взгляд. Очень надеялся, что Пимочкина читала в моих глазах: я спокоен, честен и… настоящий подонок. Не дал девчонке повода заподозрить, что я попросту делал то, что «нужно» и «правильно». Выжал из себя самодовольную улыбку — словно сделал контрольный выстрел.

Света всхлипнул, прижала к губам ладонь. Пошатнулась. Аверин вскочил со стула, шагнул было к комсоргу. Но Пимочкина попятилась от него, жестом попросила Славу не приближаться к ней. Сквозь пелену слёз смотрела на меня. Я повернулся к столу, взял вилку. Проигнорировал осуждающий взгляд Могильного. «Нравится тебе, Димочка, быть скотиной или нет — неважно, — подумал я. — В той реальности Комсомолец и комсорг поссорились после Нового года. Должны поссориться и теперь. Чтобы всё пока шло своим чередом. Двадцать пятого января Пимочкина обязана явиться в Пушкинский парк. Только в этом случае я смогу её спасти».

Я не решился вновь взглянуть Свете в глаза — неторопливо жевал картошку. Чувствовал при этом себя относительно нормально — как и подобало злодею. Потому что со временем мне стало проще совершать плохие (для других) поступки… ведь регулярно практиковался в этом. На предыдущих местах работы я часто «обижал» людей. Это начальник мог себе позволить быть «белым и пушистым». Потому что всю грязную работу за него делали заместители. Я генеральным побыл лишь пару лет. А вот в замах ходил очень долго.

Комсорг сверлила мне взглядом спину. Но после моего короткого монолога не сказала ни слова, лишь всхлипывала. Я мысленно досчитал до десяти — до того, как раздались её шаги. Раскладывал на куске хлеба сало и слушал слова, что кричал Светлане вслед Слава Аверин. Я не обернулся, чтобы проводить Пимочкину даже взглядом. Потому что не хотел дать девчонке надежду на то, что я её обманул. Света ушла. Славка бросился за ней следом. Он призывал девушку остановиться, успокоиться, обещал «всё объяснить»…

— Нет, такого я точно не хотел, — произнёс Могильный.

— Это ты рассказал Фролович о нашем договоре? — спросил я.

Паша кивнул. Отодвинул от себя тарелку.

— Она обещала не рассказывать Светке!

— И ты поверил?

Могильный вздохнул, пожал плечами.

— Славка меня убьёт, — сказал он.

— Ну… проблем ты ему подбросил.

— А тебе?

— Переживу, — сказал я. — Запомни, Паша, а лучше запиши: женщины умеют хранить секреты только в сказках. Но и там их для этого превращают в спящих красавиц.

Не стал дожидаться, когда вернётся Аверин. Отправил проштрафившегося Могильного мыть посуду и завалился на кровать. На сытый желудок «Лекции по истории КПСС» сработали безотказно. К Славкиному возвращению я уже преспокойно спал. Сквозь сон, слышал, как ругались соседи по комнате. Пашка извинялся. Я отметил, не открывая глаза, что вечером Аверин и Могильный всё же отправились в первый корпус. Но очень скоро парни вернулись в комнату.

Или мне показалось, что это случилось скоро? Взглянул на часы. Не показалось.

Пашка объявил, что девчонки отменили вечеринку по случаю сдачи первого экзамена. Сообщил, что Света пока не успокоилась — рыдает.

— Рыдает — это хорошо, — сказал я.

Зевнул.

— И что в этом хорошего? — спросил Аверин.

Славка выглядел подавленным, растерянным.

«Выплеснет через слёзы эмоции — успокоится: с женщинами всегда так, — подумал я. — И не наделает глупостей».

А вслух сказал:

— Поплачет — меньше пописает.

— Злой ты, Санёк, — сказал Славка.

— С чего это я злой?

— Зачем ты с ней… так?

— Так надо было, Слава, — сказал я. — Ради тебя старался. Отныне ты можешь спать спокойно: Пимочкина теперь в мою сторону даже не посмотрит.

Глава 32

Шестого января парни снова наведывались в первый корпус. Вернулись оттуда поздно вечером — в хорошем настроении и с новостями. Поведали мне, что страсти в комнате девчонок поулеглись. Света Пимочкина, по словам Пашки, успокоилась, иногда улыбалась (Славка старался вовсю — плясал вокруг комсорга, как скоморох). Вот только больше не требовала привести к ним в гости Сашу Усика. Более того: даже попросила не упоминать при ней вслух моё имя.

«Мудрое решение, — подумал я. — С глаз долой — из сердца вон». Лучше бы Пимочкина на Славку обратила внимание: клин нужно вышибать клином. Я не понимал, когда Света успела в меня влюбиться. Видел, что нравлюсь ей, но… Ведь ничего же для этого не делал! Наоборот: всячески её игнорировал. Да и на Алена Делона я сейчас не походил. Разве что на Делона в подростковом возрасте. Ведь мог же француз в юности быть гадким утёнком? Странные всё же существа эти женщины.

В первый корпус я идти и не собирался. Я и раньше к девчонкам в гости ходил едва ли не «из-под палки». Не любил слушать болтовню Фролович и томные вздохи Бобровой. Да и чувствовать на себе восторженные взгляды Пимочкиной тоже надоело. Общаться с вахтёршами мне было проще и интереснее, чем с комсомолками. Обсуждать успехи детей и внуков женщин доставляло мне больше удовольствия, чем терпеть девичьи россказни. Я не виделся с комсоргом до среды — пока мы не отправились в институт на консультацию перед экзаменом.

Девчонки к нам по пути не присоединились. Пашку и Славу этот факт не удивил: должно быть, они знали о нём заранее. Да и в институте Могильный и Аверин лишь ненадолго меня покинули — перекинулись с Фролович и Пимочкиной парой фраз. Попытался объяснить парням, что не возражаю, если они предпочтут общество девчонок моему. Но те заявили, что меня «не бросят». Хотя сами то и дело стреляли взглядами в сторону Светы и Оли. А вот комсорг на меня не смотрела — в точности копировала поведение Альбины Нежиной.

* * *

Сложностей со сдачей экзаменов я не испытывал. Хотя не зубрил конспекты ночи напролёт, как поступал во время сессии Пашка Могильный (но только потому, что от нечего делать я выучил их заранее). Как за телевизионным сериалом наблюдал за тем, как готовился к экзаменам наш староста. Слава Аверин шел к закрытию сессии проторенным курсом: выспрашивал старшекурсников о предпочтениях преподавателей, «расстилал красные дорожки» перед профессорами и доцентами. И его метод срабатывал. Славка уверенно пополнял зачётки надписями «хорошо» и не переставал удивляться собственной удачливости.

* * *

Последним экзаменом в зимнюю сессию нам поставили историю КПСС. Вечером перед экзаменом я выслушивал недовольное Пашино ворчание. Тот жаловался, что его, без нескольких лет горного инженера, заставляли учить ненужную дребедень. Спрашивал меня, как может «этот предмет» пригодиться ему в будущем. Почти не слушал мои объяснения. Ведь он расстраивался в первую очередь потому, что Оля Фролович в этот вечер закрыла для него вход в свою комнату. Девчонки дружно готовились к завтрашнему экзамену. И даже выпросили через Пашку мой любимый учебник-снотворное.

* * *

Мы пришли в институт одними из первых, словно занимали очередь. Аверин вновь раздобыл ключ от аудитории — принялся раскладывать заранее заготовленные артефакты. Могильный разложил на подоконнике конспекты, продолжал их штудировать. Перед историей КПСС мои соседи по комнате волновались не меньше, чем перед физикой. Пашка переживал, что его предыдущие старания по сохранению стипендии в прежнем размере пойдут прахом из-за «никчёмной истории». Слава перебирал вслух все странности в поведении преподавателя; гадал, правильно ли подготовил к его появлению кабинет.

Фролович, Пимочкина и Боброва явились в учебный корпус за полчаса до начала экзамена. Они показались мне бледными, уставшими. Поздоровались с Пашкой и Славой — моё присутствие проигнорировали все трое (даже Надя Боброва). Вручили мои «Лекции по истории КПСС» Могильному (не мне). Рядом с нашей компанией они не задержались, но и ушли недалеко. Девчонки заняли место около окна (в двух шагах от нас, но не с нами), взволнованно, с дрожью в голосе обсуждали грядущий экзамен. Но они замолчали, когда за моей спиной раздался голос Альбины Нежиной.

— Здравствуй, Саша.

Я обернулся. Встретился взглядом с хитро прищуренными глазами Королевы. Кивнул.

— Здравствуй, Альбина, — сказал я.

Нежина проследовала дальше в сопровождении вновь обновившегося квартета воздыхателей. Студенты посторонились, привычно уступили её маленькому отряду место около окна — ближайшего к двери аудитории. Я проводил взглядом стройную фигуру Королевы, почувствовал на себе удивлённые взгляды одногруппников. Заметил, как побелел кончик носа у Светы Пимочкиной. Комсорг смотрела на Нежину злобно, едва ли не с ненавистью. Потом всё же осмелилась открыто взглянуть и на меня — впервые с того дня, когда выбежала из моей комнаты в слезах. Сделал вид, что не заметил этого.

— Нет, вы тоже слышали? — сказал Могильный. — Она поздоровалась с Сашком? Или мне показалось?

Посмотрел он не на меня — на Славку.

Тот пожал плечами.

— Эээ… что это было, Санёк? — спросил Аверин. — Вы с Королевой помирились?

«Сам бы хотел понять», — подумал я.

Но вслух сказал:

— Мы с ней и не ссорились.

* * *

На экзамен я пошёл в первой пятёрке — по уже сложившейся традиции. Никто не попытался занять моё место: ждали, что уже через десяток минут выслушают мои впечатления о сданном экзамене и экзаменаторах. Не сомневался, что получу «отлично». Преподаватель тоже был уверен, что поставит мне пятёрку. Но всё же он позволил мне выбрать билет. И тут же приготовился слушать мой ответ (неужто уже знал, что я не брал время для подготовки и на трёх предыдущих экзаменах?). Не стал его разочаровывать. Вдохнул полной грудью. Устремил взгляд на вождя революции, что лукаво посматривал на меня с портрета над преподавательским столом.

Все те часы, что я нагонял сон чтением «Лекций» не прошли даром. Хотя я и не подозревал, что заучил предмет настолько хорошо: ответы на вопросы отскакивали от моих зубов — с дословными цитатами партийных руководителей. Доцент, похоже, не представлял, что к подготовке к экзамену по его предмету кто-либо отнесётся так серьёзно — внимал мне, приоткрыв рот (с похожим восторгом на меня раньше смотрела лишь Света Пимочкина). Я говорил бойко. Мне не приходилось ни задумываться, ни вспоминать. Слова лились легко, будто я не отвечал экзамен, а зачитывал хорошо заученную речь перед избирателями.

Я рассказывал об истории Коммунистической партии, а думал об Альбине Нежиной. Точнее, пытался понять, почему вдруг изменилось её поведение. А главное — что значили произошедшие в поведении Королевы изменения для меня. Пытался понять: стали эти изменения следствием моих действий, или же произошло нечто, о чём мне пока только предстояло узнать. Не очень к месту ввернул в свой экзаменационный ответ длинную цитату из речи Брежнева, зачитанной Леонидом Ильичом на прошлом съезде партии (видел её первого января на клочке газеты «Правда»). Воскресил в памяти обтянутые тканью ягодицы Королевы…

* * *

— … Нельзя научиться решать свои задачи новыми приёмами сегодня, если нам вчерашний опыт не открыл глаза на неправильность старых приёмов, — закончил я выступление всплывшей в памяти фразой Владимира Ильича Ленина.

Умолк. Тишину аудитории нарушали лишь доносившиеся из коридора голоса студентов и проникавший через форточку шум улицы. Я откашлялся, вопросительно приподнял брови — намекнул доценту, что «кино закончилось». Услышал за спиной недовольное ворчание студентов (уловил в их голосах нотки зависти). Преподаватель вышел из оцепенения, провёл рукой по глазам (мне почудилось, что он смахнул слёзы). А потом зааплодировал — каждый его удар походил на взрыв петарды: доцент выплеснул через рукоплескание накопившиеся за время моего выступления эмоции.

Я видел, что преподаватель попытался заговорить, но (из-за переполнивших его чувств?) не смог выдавить ни слова. Мой взгляд скользнул по его лицу, пробежался по залысинам вождя на портрете, добрался до циферблата часов. «Сорок семь минут! — удивился я. — Вот это я разошёлся!» Фантазировал на тему отношений с Нежиной три четверти часа. «Тебе пора завести женщину, Димочка, — подумал я. — Не обязательно комсомолку. Сгодится и коммунистка». Наблюдал за тем, как доцент всё так же молча протянул руку к моей зачётке, написал в ней «отлично», поставил размашистую подпись.

«А вот и повышенная стипендия, — мысленно отметил я. — Поздравляю тебя… студент Усик».

* * *

В прошлой жизни я ни одну сессию не закрыл на «отлично». Да и без троек закончил только первый курс. Потому что со второго года обучения в институте навалились заботы о хлебе насущном. Родителям месяцами не платили зарплату — они не могли финансировать все мои «хочу». А мои запросы росли день ото дня. Гулянки, девочки — всё это требовало немалых финансовых затрат. Приходилось крутиться-вертеться. Учёбе уделял ровно столько времени, чтобы не выперли из института. Статус отличника теперь стал для меня новшеством. В прошлом я никогда не считал себя «ботаником». Хотя и не появлялся в списках на отчисление.

Стипендии отличника и троечника в девяностых годах отличались (будут отличаться?) незначительно. Что той, что другой не хватало и на дневную норму продуктов. Прожить на стипендию не представлялось возможным. Да и высшее образование тогда ценилось всё меньше. Потому я не видел смысла стремиться к получению красного диплома. Готовился лишь к «главным» экзаменам — тем, из-за не сдачи которых мог попрощаться со студенческим билетом. Но их всегда сдавал на «отлично» (раз уж готовился к ним). По остальным предметам получал («автоматом» или при помощи наглости) тройки — как говорится: на халяву и уксус сладкий.

Я не бросил в прошлом учёбу лишь потому, что видел на примере приятелей отца, какие возможности может дать хорошая должность на предприятии. И ещё на первом курсе поставил себе цель «забраться повыше». В этой же, новой жизни, я долгоиграющих целей перед собой ещё не ставил. Учёба пока была для меня лишь способом заработка. Потому что стипендия была сравнима с зарплатами на предприятиях. А работка не пыльная — ходи себе на лекции, да почитывай конспекты. До двадцать пятого января я не заморачивался с иными целями, кроме спасения Пимочкиной. Лишь подготовил для них почву в виде повышенной стипендии.

* * *

Из нашей группы закончили с одними лишь «отлично» в зачётке только я и Альбина Нежина — Пимочкина умудрилась схлопотать «хорошо» на истории КПСС. Славка Аверин тоже «оступился» на последнем экзамене — доцент внял его просьбе и поставил ему «удовлетворительно» (что старосту не слишком и расстроило). А вот Пашка Могильный добился своей цели: сохранил стипендию в прежнем размере. На повышенную он не замахивался изначально. Поэтому вернулся в общагу из института весёлым и довольным.

На радостях он поделился со мной новостью о том, что Ольга пригласила его к себе в гости. Девушка хотела во время каникул познакомить Пашу со своими родителями. А тридцатого января Мигильный собирался сделать Фролович предложение. Почему именно тридцатого января — он и сам не понимал. Но планировал определиться со своим будущим уже во время зимних каникул. В Ольгином согласии выйти за него замуж, Паша не сомневался. Но он пока терялся в догадках на счёт даты свадьбы.

После экзамена по истории КПСС мои соседи по комнате задержались в общежитии: собирались в комнате девчонок отметить сдачу своей первой сессии. Меня они тоже пригласили на вечеринку, но… неохотно. Слава Аверин высказал надежду, что девчонки не воспротивятся моему появлению в их комнате. А Паша Могильный предложил «замолвить за меня словечко» перед комсоргом. Но я заверил парней, что устал после экзамена и никуда идти не намерен. Выдержал их вялые уговоры — пожелал парням хорошо повеселиться.

* * *

Слава и Паша разъехались по домам в субботу днём — семнадцатого января. Оставили мне гору продуктов, пожелали не скучать на каникулах. Заглянуть ко мне в общежитие до возобновления учёбы не пообещали. Сообщили, что вернутся первого февраля. Так что комната на две недели поступала в моё полное распоряжение. Случись такое в девяностых — я был бы на седьмом небе от счастья (уже в день отъезда парней привёл бы туда подружку). Но в этой жизни я мог на каникулах разве что читать в одиночестве «Как закалялась сталь».

Потому что не собирался, как Паша, кому-либо «делать предложение». А то предложение, которое я сделал бы той же Королеве, в нынешние времена называли «аморальным поведением». И карали за него если не исключением из института, то изъятием комсомольского билета. В канун Дня студента, когда в своё тело мог вернуться его бывший владелец (я всё чаще задумывался над такой возможностью), расставаться с комсомольским значком я не хотел. Потому что это имело все шансы закончиться первомайским взрывом.

* * *

Неделя после отъезда парней выдалась скучной и спокойной. Я занимался на спортплощадке около школы. Наведывался по вечерам в комнатушку вахтёров — гонял чаи с её обитательницами (Пимочкина нас на каникулах пирожками не баловала). Потом допоздна читал всякую ерунду — лишь бы не погружаться в размышления о будущем: не любил напрягать мозг понапрасну. Ну и смотрел эротические сны с участием Альбины Нежиной (это для меня уже стало привычным явлением).

О том, что буду делать после поездки в Пушкинский парк на встречу с Пимочкиной и маньяком, я намеренно не думал. Мысленно очертил границу: жизнь до двадцать пятого января и после. Ту, что «до», старался заполнить (расщедрился даже на поход в тир). А вот обо всём, что «после» — задумаюсь, когда вернусь из парка в общежитие. Быть может, вновь наведаюсь в гости к Королеве, попробую разгадать причину изменений в её поведении (до двадцать пятого января думал об этом чаще, чем о «маньяке с молотком»).

Очередного воскресения ждал с нетерпением. Словно соскучился по встречам с маньяками, мечтал пощекотать себе нервы новым опасным приключением. «Или хочу вновь увидеть комсорга?» — думал я. Признавался себе в том, что всё же скучал по Пимочкиной. Я редко видел Свету во сне (в эротических снах — ни разу!). Но всё же привык к её назойливому вниманию (и к пирожкам с ливером — тоже). И даже с удовольствием повидался бы с ней. Но к Славке её не ревновал, потому что так и не разглядел в Пимочкиной женщину.

Чем ближе был День студента, тем чаще я прокручивал в мыслях всё то, что помнил о смерти старшей сестры моей институтской кураторши. Почему-то в мыслях называл погибшую именно так — не ассоциировал образ погибшей девушки с той Светой Пимочкиной, которую теперь знал лично. И всё больше волновался: не изменил ли я будущее настолько, что изменил дату или время встречи комсорга с её убийцей. Ведь так и осталось неизвестным, почему поздно вечером двадцать пятого января Света очутилась в Пушкинском парке.

Людмила Сергеевна утверждала: её старшая сестра не сказала родителям, куда и зачем пошла. Но Гомонова помнила, что Света вечером была задумчива, в хорошем настроении. И даже улыбалась, что редко случалось после её возвращения из общежития на каникулы. Ушла Светлана Пимочкина из дома тайком, в начале одиннадцатого. Людмила Сергеевна тогда ещё не спала, но скрыла от родителей поздний поход сестры, о чём позже жалела. О том, что Светы нет в её комнате, родители узнали только утром — перед уходом на работу.

В субботу, за день до Дня студента, я вновь и вновь пытался представить, что именно заставило (заставит?) Свету Пимочкину уйти поздно вечером из дома. Чему комсорг могла бы сейчас улыбнуться? Я лишь догадывался, как она поживала после нашего с ней «того самого» разговора — из тех фраз, которыми обменивались Слава и Паша. Мне парни о Пимочкиной не рассказывали — я о ней не расспрашивал. Понятия не имел, как далеко продвинулся Аверин на пути завоевания её руки и сердца (добрался ли до первого поцелуя?).

Семнадцатилетняя девица в моём представлении могла сбежать вечером от родителей лишь по одной причине: спешила на встречу с объектом своего обожания. Вот только в этот раз объект (под ним я всё ещё подразумевал себя — не Аверина) не спешил с ней увидеться (так она думала: я не собирался извещать её о своих планах на завтра). Да и в том, в другом варианте нынешнего Дня студента, вряд ли её позвал на свидание лишённый комсомольского билета Саша Усик — если только не с целью проломить ей череп.

«А если всё же тогда она рванула на встречу с Комсомольцем?» — думал я. Меня терзали сомнения, что Пимочкина могла сейчас «загадочно» улыбаться вечером по иному поводу — не при мысли о свидании со мной. И сам себе отвечал: «Тогда завтра я её не увижу». Потому что в этот раз Саша Усик её туда не позовёт. Ведь если в той реальности Пимочкину убил Комсомолец (Людмила Сергеевна склонялась именно к этому выводу), то настоящий «маньяк с молотком» в Пушкинский парк завтра не явится.

* * *

Двадцать пятого января я не пропустил занятия на спортивной площадке. И даже пошёл «погонять чаи» с вахтёршей — вот только заглянул в коморку к женщине раньше, чем обычно. Вернулся к себе в комнату в хорошем настроении, но непривычно взволнованным. Переоделся в чистое бельё, натянул отглаженные брюки и рубашку. Была у меня мысль надеть старые вещички Комсомольца (очень уж не хотел бы испачкать новое пальто кровью — всё равно чьей). Но посчитал, что если завтра вернусь, то смогу в будущем обновить гардероб. А если вдруг… вернусь уже не я, то в чём он станет ходить — меня не волновало.

Не мог избавиться от мысли, что время моего пребывания в теле Александра Усика ограничено сегодняшним днём. Не представлял, откуда взялась и на чём основывалась эта догадка. Но то и дело мусолил её в голове: прикидывал, что не допустил всех тех неприятностей, о которых читал в папках Людмилы Сергеевны Гомоновой. Осталось только спасти её сестру и обезвредить «маньяка с молотком» — на этом моя «полезность» в теле Комсомольца исчерпывалась. А значит, тело вновь могло вернуться к прежнему владельцу. Ведь никто не обещал, что я получу его в вечное владение. Непонятно как получил его. И точно так же мог с ним расстаться.

«И всё же нужно было съездить к Королеве, — думал я, спускаясь по ступеням в третьем корпусе общежития. — Мозги девчонке я пудрить, конечно, не стал бы — не сейчас. Просто бы поболтали… наверное. Ну, или хоть чаем бы меня угостила. Хотя мои конфеты, наверняка, давно слопала». Сообщил вахтёрше, что вернусь «попозже». Не сомневался: женщина впустит меня в корпус в любое время. Ещё засветло явился на автобусную остановку. Порадовался, что нет мороза — навскидку, градусов пять ниже нуля — в парке не замёрзну. Нужный мне автобус подъехал буквально тотчас же — не прождал его и минуты. Я посчитал этот факт хорошей приметой.

Глава 33

Пушкинский парк в тысяча девятьсот семидесятом году показался мне едва ли ни родным местом. Он в точности походил на себя из будущего. Все те же узкие извилистые аллеи, по которым я прогуливался в девяностых (и позже — под руку с Людмилой Сергеевной). Та же тишина: с наступлением темноты умолкли даже птицы. Похожие деревья (сейчас голые, лишь припорошенные снегом): возможно, предки тех, кого я видел в другие времена, или же попросту их размеры не изменились со временем. «Или твой рост, Димочка изменился, — напомнил я сам себе. — И смотришь ты теперь на парк не с прежней двухметровой высоты».

Шёл по безлюдному парку, всё больше недоумевая по поводу того, что именно сегодня понадобится здесь Свете Пимочкиной. Не видел ни парочек, что могли бы сейчас прогуливаться в полумраке (исправные фонари в этом времени были редким явлением не только в парках). Ни мамаш с колясками (те если и бродили здесь, то при свете дня). Не заметил и патрулей народной дружины (вот уж кому тут было самое место), которым здесь следовало оберегать подобных мне редких прохожих от хулиганов (и от маньяков). Не встретил и собачников (сейчас домашних псов в Зареченске проживало в десятки раз меньше, чем будет их тут лет через тридцать).

Шёл я налегке — без чемодана и прочих вещиц, что обычно прихватывал с собой на свидания с маньяками. Кутался в новое пальто, на котором пестрел позабытым Авериным в общежитии шарф (шарф будет его взносом в дело спасения комсорга). В кроличьей шапке — не в будёновке. В этот раз я решил не надевать свой супергеройский костюм, оставил оба суконных шлема в общежитии (старый спрятал в чемодан, а подарок Пимочкиной хранил на видном месте в шкафу). Так же как и не взял с собой обрез — если сегодня в своё тело вернётся настоящий Комсомолец, то ему не придётся объяснять, почему он прогуливался по парку с огнестрельным оружием.

План засады я составил ещё в прошлом году — с того времени он не претерпел изменений. Я не ходил на рекогносцировку, как перед охотой на Горьковского душителя. Потому что знал: памятник Александру Сергеевичу Пушкину стоял на том же месте, что и в будущем. А что бы ни росло вокруг него в этом времени — на мою задумку это почти не повлияет. Потому что лучшего места для засады, чем притаиться за памятником я не представлял. Разве что выстроил бы избу из снега, затаился в ней. Но не видел смысла в подобном строительстве: сгодится и каменный постамент с бюстом Великого поэта.

Пимочкину убили (попытаются убить) рядом с памятником. Об этом говорила Людмила Сергеевна. И даже показывала мне точное место, где нашли тело её сестры. Следователь, что вёл дело об убийстве Пимочкиной, утверждал, что Света умерла именно там. Её убили одним ударом — на снегу осталась лужа крови (и молоток). Снегопада в тот день не было (в этом я пока убеждался) — следы почти не замело: ни следов волочения, ни «кровавой дорожки» тогда не нашли. Либо маньяк в тот раз действительно допустил ошибку (не рассчитал силу удара). Либо Светлану Пимочкину и не собирались насиловать — только убить (Комсомолец?).

Кудрявая голова поэта возвышалась над утоптанной тропой-тротуаром в том самом месте, где я и рассчитывал её обнаружить. В окружении выглядывавших из сугробов скамеек (в этом времени их на зиму из парка не убирали). Всё же Людмила Сергеевна меня не обманула: с двадцать пятого января тысяча девятьсот семидесятого года и до моей последней встречи с Гомоновой в Пушкинском парке мало что изменилось — не сменил прописку и памятник. Я кивнул Пушкину, словно старому приятелю. Не обиделся, что Александр Сергеевич мой жест проигнорировал: в этом времени моё присутствие игнорировали всё чаще — я стал к этому привыкать.

Около памятника увидел небольшую почти очищенную от снега площадку. Дворник убрал с неё сугробы либо утром, либо днём. Но к вечеру площадку перед бюстом Пушкина всё же припорошило — ровно настолько, чтобы каждый, проходивший по ней, оставлял там свои следы. «Маньяку тут будет удобно расправиться со Светой Пимочкиной, — подумал я. — Не придётся убивать её на узкой тропинке». Если комсоргу назначили встречу у памятника, то томиться в ожидании она будет именно на этой площадке: более удобного места я поблизости не видел. Неподалёку от каменного поэта даже светил фонарь!

Я вновь усомнился, что Света могла прийти сюда просто на вечернюю прогулку. Нынешний Пушкинский парк — не самое приятное время для отдыха одиноких комсомолок. Такой вывод я сделал, глядя на окутанные полумраком аллеи. Приходить сюда вечером следовало либо для того, чтобы выгулять собаку (лучше — бойцовской породы, с которой не так страшно было бы девицам вышагивать мимо тёмных деревьев), либо на встречу с любовником (тут некому будет уличить молодёжь в аморальном поведении). «А ещё здесь неплохо охотиться на маньяков, — подумал я. — Стоило всё же прихватить обрез — на всякий случай».

Прикинул, что свет фонаря едва дотягивался до памятника — пространство за Пушкиным окутывал полумрак. Этим обстоятельством я и собирался воспользоваться. Я и раньше планировал использовать для засады место за постаментом. Теперь же убедился: оно действительно идеально подходило для моей цели. Со светлого островка около памятника что-либо рассмотреть в темноте не получится (если не буду мельтешить на фоне снежного покрова). А вот для меня площадка под фонарём будет, как на ладони. Главное, чтобы моё место засады не приглянулось и маньяку. Но я всё же думал, что тот не станет прятаться — изобразит случайного прохожего.

Я взглянул на часы. Людмила Сергеевна говорила, что Света покинула дом в начале одиннадцатого. Идти от её дома до парка — минут сорок. Получалось, что до появления Пимочкиной мне куковать наедине с памятником ещё несколько часов. «Ты ждал этого дня почти пять месяцев, — сказал я сам себе. — Подождёшь и ещё несколько часиков. Свежий воздух, пусть и излишне прохладный — пойдёт тебе на пользу, Димочка. Прочистит тебе мозги. Чтобы в следующий раз ты не умничал, а всё же прихватил с собой нормальное оружие — не только эту никчёмную железку. Если какой-нибудь следующий раз для тебя всё же будет».

Сунул руку в карман, нащупал кастет. Испытывал его на маньяках уже дважды. Но результаты испытаний не радовали — пятьдесят на пятьдесят: Каннибала вырубил, Гастролёра лишь оцарапал. «Во второй раз помешала случайность, — оправдывал я эффективность свинчатки. — Кто же знал, что он не вовремя дёрнется?» Я поправил Славкин шарф, огляделся. На аллеях парка никого не заметил. Хотя кого я мог увидеть, стоя под фонарём? Прогулочным шагом направился мимо памятника. Отходил подальше от освещённого участка. Не спешил пока прятаться за постамент — выжидал, когда глаза привыкнут к темноте.

* * *

На месте я не стоял — неторопливо бродил, прислушиваясь к ночным звукам и вглядываясь в полумрак. Лишь дважды я заметил на аллеях прохожих: две группы людей проследовали в направлении ближайшей автобусной остановки (меня не увидели) — не таились, разрывали тишину громкими голосами. Никаких признаков присутствия маньяка не обнаружил. Хотя тот, если и находился уже в парке, то наверняка, подобно мне не маячил на освещённых участках (я бы на его месте поджидал жертв не в самом парке, а на входе в него). Изредка я чиркал спичками (заслоняя собой огоньки), посматривал на циферблат наручных часов.

Вернулся к памятнику в половине одиннадцатого — если в этой реальности всё пошло прежним путём, то Света Пимочкина уже направлялась в мою сторону. Подошёл к постаменту, умудрившись не ступить на ярко освещённый участок. Спрятался за памятником — высокие сугробы с трёх сторон заслонили меня от любопытных и случайных взглядов. Пальцы в ботинках превращались в ледышки, не смотря на едва ли не нулевую температуру и предусмотрительно надетые в три слоя носки. Я разминал их — ускорял кровоток (но старался не скрипеть при этом снегом). Прикинул: мне предстояло прятаться в засаде около часа.

* * *

Раньше не считал Пушкинский парк столь безлюдным местом. Или же я попросту не приходил сюда зимними вечерами, как и подавляющее большинство жителей Зареченска. Я простоял за постаментом больше получаса — по освещённой площадке возле памятника не прошёл ни один человек. Люди здесь ночью не ходили, потому что им тут попросту нечего было делать в воскресенье вечером. Если и срезали путь, то делали это не рядом с каменным Пушкиным — по другим аллеям, где я и видел сегодня две шумные компании. Идти вглубь парка зимней ночью не имело смысла. Меня всё больше удивляло, почему маньяк решил поохотиться именно здесь.

Я подышал на озябшие руки — выпустил изо рта похожие на табачный дым клубы пара. Подумал: «Он бы ещё ночью на кладбище молодых девиц искал. Больной придурок. Мёрзни тут теперь из-за него». Я всё меньше верил, что чей-то извращённый разум мог догадаться поджидать женщин в ночном зимнем парке. Это всё равно, что ловить рыбу в бачке унитаза — может и удобно, но бесполезно. Если только маньяк не знал наверняка, что его жертва сюда явиться. А ещё он примерно представлял, когда именно она это сделает. Я считал такое возможным, только в том случае, если сам убийца Свету сюда и заманил.

Вариант с участием Комсомольца мне казался всё более реалистичным. Ведь Усик легко мог завлечь в парк влюблённую в него Пимочкину. У Александра был явный повод злиться на комсорга (быть может, ещё и на Аверина). А первого мая на праздничной демонстрации парень доказал, что способен убить человека. «Так мне можно было сегодня и не дёргаться?» — промелькнула в голове мысль. Если Комсомолец подделал почерк маньяка (Слава Аверин подробно излагал на одной из вечеринок, как «маньяк с молотком», по его мнению, убивал своих жертв), то я помёрзну до полуночи и преспокойно вернусь в общежитие.

«А маньяк останется на свободе, — подумал я. — Настоящий маньяк, не Усик. Тот, что снова убьёт женщину восьмого марта». Попытался понять — расстроюсь или огорчусь такому повороту. Ведь он гарантировал моё сегодняшнее возвращение в общежитие. Но я не пришёл к однозначному решению. Быть может, уже только своим попаданием в тело Комсомольца я спас Свету — ведь сам её убивать точно не собирался. Да и не заманивал её в парк. А значит, Светлана Пимочкина сегодня здесь не появится. Вот только тогда выходило… что до международного женского дня «маньяк с молотком» не понесёт наказания.

* * *

Пимочкина пришла.

* * *

Я заметил женскую фигуру в знакомой рыжей шапке, когда она уже подходила к памятнику. За полчаса до полуночи. Обзор на парковые аллеи из-за постамента почти полностью отсутствовал. Поэтому я часто замирал — прислушивался. Сперва услышал, как хрустел под сапогами девушки снег. Насторожился, сунул руку в карман, где лежал кастет. И только потом увидел Свету. Её лицо разглядел не сразу. Но рассмотрел её одежду. Да и суетливую походку Пимочкиной сложно было не узнать. Девушка торопливо прошла в центр освещённого фонарём островка, остановилась, завертела головой.

«Кого-то ждёт», — отметил я. Памятник Великому поэту комсорга не заинтересовал. Девушка лишь пару раз задела его взглядом. Она всматривалась в другую сторону. Из засады за постаментом я видел её профиль (очень даже симпатичный: не зря им любовался Слава Аверин). Девушка тянула короткую шею — смотрела в том направлении, откуда пришла. Помахивала варежками, пританцовывала на месте (скрипела снегом): то ли замёрзла, то ли не могла спокойно стоять от нетерпения. Света показалась мне взволнованной, но не испуганной. Снежинки блестели на её меховой шапке и на пальто.

Усомнился, что по пути в парк Пимочкина думала о маньяках. Застывшая на её лице мечтательная улыбка намекала: девушка предвкушала приятное событие — вовсе не удар молотком по голове. Почувствовал укол ревности. И тут же прислушался к своим чувствам. Нет, влюблённости в комсорга я в себе не обнаружил; и всё ещё не смотрел на Пимочкину, как на половозрелую женщину. Но тот взгляд, которым девушка всматривалась в темноту, мне не понравился. Потому что с таким радостным нетерпением Света дожидалась точно не меня. «А это уже жадность, Димочка, — подумал я. — И сам не ам, и другому не дам. Угомонись».

Сообразил вдруг, что ревную неизвестного товарища к Светлане не как её бывший возлюбленный. А как строгий папаша. Словно она если и не моя дочурка, то точно — любимая племянница. И я собирался строго присматривать за её ухажёрами (Слава Аверин — не в счёт: ещё один племянничек). Не позволю её обижать (и уж тем более — бить по голове молотком). Я придвинулся ближе к постаменту, постарался слиться с ним в единую тень. Следил за Светиным лицом: именно по его выражению хотел заранее узнать о том, что приближался посторонний. Или же понять, что она заметила того, кто заманил её поздно вечером в безлюдный парк.

Вместе с Пимочкиной дожидаться завершения вечера стало не столь одиноко (пусть девушка и не подозревала о моём присутствии, но я-то её видел). И тревожно. Потому что само Светино появление у памятника Пушкину намекало: события того, частично известного мне будущего, повторялись в точности. Старшая сестра Людмилы Сергеевны Гомоновой явилась в то же время и в то же место, где и когда она погибла в другой реальности, пока остававшейся будущим. «Чужим будущим, — мысленно произнёс я. — Наше будущее станет иным. А любитель махать молотком составит в тюрьме компанию Каннибалу и Гастролёру».

Пимочкину убили до полуночи, вспомнил я. Значит, убийца вот-вот появится. Комсомолец уже здесь. Но без молотка. Да и нападать я на Свету не собирался. Уже в начале первого её нашли рядом с памятником (в той, пока не состоявшейся реальности) с проломленной головой. Если события повторялись, то у убийцы оставалось всё меньше времени. Всё меньше времени на разговоры — чтобы убить Свету ему тогда хватило одного удара. Я с сомнением посмотрел на меховую шапку девушки. Заподозрил, что били Пимочкину всё же по непокрытой голове. «Кто, интересно, нашёл Свету мёртвой? — подумал я. — Какого безумца понесло сюда в такое время?»

Не успел подобрать ответы на свои вопросы. Потому что заметил: поведение Пимочкиной изменилось. Комсорг перестала приплясывать, сделала шаг в направлении, откуда недавно явилась. Лёгкий порыв ветра будто щёткой прошёлся по памятнику, смахнул с того снег. Превратившиеся в крохотные льдинки снежинки полупрозрачной пеленой отгородили от меня Свету, заблестели в свете фонаря. Порция холодных и колючих ледяных крошек просыпалась мне на голову и на плечи. Я не отряхнулся: не выдал своё присутствие. Увидел, как Пимочкина варежкой заслонила от снега лицо. Но не отвернулась — всматривалась в полумрак.

«Кого-то заметила?» — подумал я. Наблюдал за тем, как комсорг чуть склонила на бок голову, точно силилась разобрать, кого именно видела — не узнавала шагавшего к ней человека. Или же удивилась его появлению: ждала другого. Я сдержал желание взглянуть на часы: без помощи спичек положение стрелок на циферблате не увижу. По ощущениям, до окончания Дня студента оставалось минут пятнадцать, вряд ли больше. Свету найдут около памятника примерно через полчаса — согласно прошлому сценарию событий. А значит, тот, кто приближался к ней и станет убийцей. «Мог бы стать, — вновь подкорректировал я собственные рассуждения. — Но не станет».

— Где Саша? — громко спросила Пимочкина.

Я пока не видел, к кому Света обратилась с вопросом. Но не усомнился: «Саша» — это она говорила обо мне. Я бесшумно усмехнулся — скорее иронично, чем весело. Потому что сообразил, что не ошибался в предположениях. Поздним холодным вечером в воскресенье комсорг могла тайком сбежать лишь по одной причине — потому что надеялась на встречу со мной. Как бы ни выказывала в мой адрес равнодушие, но Света по-прежнему питала ко мне пылкие чувства. И кто-то этой её слабостью воспользовался. Кто-то, кто хорошо понимал, чем именно мог заманить Свету в безлюдный парк ночью.

«В тот раз так же было? — подумал я. — Или приманка изменилась?» Промолчала ли Пимочкина в этот раз? Или похвасталась младшей сестрёнке, что рванула на свиданье с парнем? Назвала ли моё имя? Вопросы роились в голове. И ни один не улучшал мне настроение — напротив, они загоняли его под плинтус. Потому что я вдруг осознал: что в прошлый, что в этот раз именно Космомолец был идеальным подозреваемым в убийстве Пимочкиной. Тогда его уберегла от обвинений скрытность влюблённой в него Светланы. Или же комсорг побоялась (постеснялась?) говорить, на встречу с кем пошла. Случилось ли так и теперь?

— А… Саша когда придёт? — вновь спросила Пимочкина.

Она не кричала, но в тишине парка её голос прозвучал громко. И его наверняка услышали. Но тот, к кому Света обращалась, не торопился с ответом. И не спешил подходить к девушке, будто проверял: дожидалась ли та обещанного свидания в одиночестве. Утром Светина младшая сестра скажет родителям, что та отправилась на свиданку с Сашей Усиком. Потом об этом сообщат милиции. Вахтёрша признается, что я ушёл из общежития ещё днём и вернулся… если вернулся. Найдутся и те, кто вспомнят, как видели меня в автобусе. Кто-то расскажет милиционерам, где именно я выбрался из переполненного салона. Потом найдут и следы засады за памятником…

«Ты просто мечта, а не подозреваемый в преступлении, Димочка», — поздравил я сам себя. Отметил, что даже семнадцатилетний Усик в той реальности не сумел нырнуть в дерьмо так же глубоко, как это сделал я. Мне оставалось только позволить Пимочкиной умереть. И там уже не докажу, кто именно держал в руке молоток. Не поможет никакое красноречие, и не пригодятся никакие благодарственные письма от советской милиции. Потому что более удобного подозреваемого, чем я, представить теперь трудно. Да и никому не нужно будет это делать. Ведь у меня был и мотив (она меня, якобы, бросила), и возможность совершить преступление.

«Вот такие пирожки с капустой, — мысленно произнёс я, достал из кармана кастет, надел его на руку. — Ave, Caesar, morituri te salutant. Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя». Уже не в первый раз за вечер пожалел о том, что не прихватил с собой обрез. Речь сейчас шла уже не только о комсомольском значке. И дожидаться момента, пока убийца продемонстрирует Пимочкиной свои намерения, я больше не собирался. Плевать на комсомольский билет и на обвинения в хулиганстве и в нанесении тяжких телесных повреждений. В этот раз мне следовало нападать первым. Потому что я не мог дожидаться того единственного смертельного удара.

Я в любом случае оказывался «плохим», а потому больше не видел смысла играть в прятки. «Теперь важно, чтобы не оказался ещё и мертвым, — подумал я. — Молоток может опуститься и на твою голову, Димочка. Это станет для тебя не только неприятным, но и очень болезненным событием. Причем, твоя разбитая башка не убережёт и Пимочкину. Так что… ты уж постарайся снова не наделать глупостей». Я вдруг сообразил, что Комсомолец наградил меня не только способностями к музыке и к математике. Но и привнёс в мою голову хаос: раньше я никогда не допускал столько ошибок в своих действиях, как в предыдущие пять месяцев.

Вышел из-за памятника. С кастетом в руке (не прятал его, но и не выставлял напоказ). Неспешно обогнул постамент, направился к Пимочкиной. Мои коленные суставы будто окаменели от долгого стояния — я передвигался на прямых ногах, как на ходулях. Хруст снега выдал моё приближение. Света обернулась. И первым делом испуганно отшатнулась (от меня — не от своего будущего убийцы!). Желтая лампа фонаря (не энергосберегающая — обычная «лампочка Ильича») отразилась в её глазах. А шапка из рыжего меха заблестела, словно украшенная мелкими драгоценными камнями.

— Саша?! — воскликнула Пимочкина. — Ты напугал меня! Я не заметила, как ты подошёл. Так и подумала, что вы меня разыграли!

Она улыбнулась. Фонарь светил ей в лицо — позволил мне увидеть улыбку и порозовевшие от холода Светины щёки. Рукой в варежке девушка поправила шарф, так и норовивший прикрыть её подбородок. Следила за моим передвижением — не моргая, выжидающе, широко открыв глаза. Но я не стал ей ничего говорить. Во взгляде комсорга я не заметил ни настороженности, ни испуга. Света смотрела на меня подобно ребёнку, что надеялся получить подарок. И не ждала неприятностей. Ни от меня, ни от замершего на границе освещённого островка человека — к тому она и вовсе повернулась спиной.

Я обошел Светлану. Встал между ней и человеком, что в отличие от Пимочкиной моему появлению явно не обрадовался. Рассматривал тёмную фигуру — скорее угадывал, нежели видел на той мелкие детали одежды. Отметил, неестественное положение правой руки человека. Его натянутую «на глаза» шапку, прятавшую лицо в густой тени. Подумал, что это серое короткое пальто я раньше не видел. Даже при плохом освещении оно выглядело невзрачным, поношенным. И без сомнения жало своему хозяину в плечах. Его будто потому и надели: такое не жаль было испачкать… даже чужой кровью.

— Брось молоток, Боброва, — сказал я. — Бросай его и уходи. Пока Пимочкина не поняла, зачем ты её сюда заманила. Со Светой ты, может, и справилась бы. Но не со мной.

Я показал надетый на пальцы кастет — так, чтобы мой жест не увидела комсорг.

— Уходи по-хорошему, Надя. Не заставляй прогонять тебя силой. Зря ты всё это затеяла.

— Зря?!

Боброва шагнула вперёд (хрустнула льдинка под её сапогом) — всего на полшага. Но этого хватило, чтобы жёлтый свет фонаря позволил мне увидеть ухмылку на лице девушки. «Она пьяна?» — промелькнула мысль. Подобный взгляд я заметил у Нади в новогоднюю ночь (не в спальне, когда девушка рассматривала своё отражение, а когда она целила из револьвера в старосту нашей группы). Надя расправила плечи — услышал треск ниток на её пальто. «Крупная девчонка», — отметил я. Невольно выставил вперёд левую ногу, слово собирался встать в боксёрскую стойку. Боброва приподняла подбородок, фыркнула. Вновь скривила губы.

— Это ты сюда напрасно явился, Усик, — сказала Надя.

Её тихий грудной голос звучал ровно, спокойно.

Я не услышал в нем истеричных ноток.

— Светка получит, что заслужила, — продолжила Боброва.

Она приподняла руку, достала спрятанный в рукаве молоток.

— Ведь я говорила ей не морочить Славику голову, — сказала Надежда.

Посмотрела поверх моего плеча — на Свету Пимочкину. Никогда раньше не видел в Надином взгляде столько ненависти. Боброва в прошлом казалась мне образцом спокойствия и терпеливости — не мог и вспомнить, чтобы она в гневе повышала голос. Я захотел обернуться, но не решился выпустить Надю из поля зрения. Лишь повёл плечами — проверил, насколько пальто сковывало мои движения. Сообразил, что в зимней одежде не проявлю невиданную ловкость, если Боброва вдруг бросится на меня с молотком. Но толстая ткань пальто наверняка смягчит удар, когда подставлю под него защищённую рукавом руку.

— А она меня не послушала, — заявила Надя.

Покачала головой.

Я не заметил в её взгляде ни растерянности, ни нерешительности.

— Вот, почему она сразу меня не послушалась, Усик?

Прикинул расстояние между мной и Надей — примерно пять шагов по хорошо утоптанному снежному покрову. Никакого снегопада сегодня не случилось, как и обещала Людмила Сергеевна Гомонова. Наши следы не припорошит снегом до утра. И точно он не присыплет их до того момента, когда мимо памятника Пушкину в начале первого пройдут те самые неведомые «прохожие», что обнаружили безжизненное тело Пимочкиной в том, пока ещё не свершившемся будущем. Свежие сугробы не накроют и кровь, если та сейчас прольётся (если я позволю Наде Бобровой её пролить).

— Ведь он ей не нужен! — сказала Надежда. — Она только морочила Славику голову. И мешала мне. Разве не так? Вон как примчалась сюда на твой зов! А я ведь знала, что так и будет! Она влюблена в тебя, Усик — не в него.

Тёмное полотно неба сегодня оставалось без серых разводов облаков. Это я заметил ещё, когда прятался за каменным постаментом. Увидел яркий лунный диск над Светиной головой — когда минуту назад проходил мимо Пимочкиной (полнолуние было лишь пару дней назад). Но сейчас я не обращал внимания на небо — смотрел Бобровой в глаза. Видел там очертания своей фигуры и яркие пятна фонаря. Те не мигали: Надя не моргала. Рассматривал в больших зрачках девушки своё крохотное отражение. Но следил я и за правой рукой Нади — той, что сжимала деревянную рукоять молотка.

— Так почему она не оставила Славу в покое? — спросила Надя. — Я ведь просила её. Просила тебя?!

Последнюю фразу она прокричала: адресовала её не мне.

— Брось молоток и уходи, — повторил я.

Нападать на Боброву не видел смысла. Осенью женщин насиловала и убивала точно не она. Поэтому пока я не мог Наде ничего предъявить. Мог бы избить на глазах у Пимочкиной её подругу (для Светы мой поступок выглядел бы именно так), схлопотать статью за хулиганство и нанесение побоев: не сомневался, что комсорг свидетельствовала бы против меня. Провинностей у Нади перед законом не было — до нанесения того единственного смертельного удара. Её не посадят в тюрьму только за появление в Пушкинском парке с молотком в руках. А доводить дело до удара по голове Пимочкиной я не собирался (да и не докажу потом, что убила Светлану Боброва — не я).

Надя усмехнулась.

— Нееет, — протянула она. — Никуда я не уйду. Пока не пристукну эту гадину.

Она указала рукой мимо меня — туда, где стояла Света. Вновь затрещали нитки на её пальто. Тускло блеснул железный боёк молотка.

— Надя, о чём ты говоришь? — раздался за моей спиной голос Пимочкиной.

Я услышал позади себя хруст снега.

— Стой на месте, Света!

Поднял руку — ту самую, в которой сжимал кастет. Вновь продемонстрировал его Бобровой; при этом показал своё оружие и комсоргу. Не обернулся. Хотя очень хотел это сделать. Но сдержал свой порыв. Не отводил взгляд от раскрасневшегося лица Бобровой. Новый порыв ветра стряхнул на нас снежную перхоть с каменной головы поэта. Припорошил мелкими льдинками мою шапку, посыпал будто бриллиантовой пылью Надино пальто. Мой резкий приказ подействовал: скрип шагов стих. А может, Пимочкину остановил вид свинчатки в моей руке. Если она вообще обратила на неё внимание.

— Брось молоток, — вновь сказал я Наде. — Справиться со мной он тебе не поможет — даже не надейся. К Свете я тебя не подпущу. Или сомневаешься?

Боброва смерила меня взглядом — пренебрежительным, насмешливым.

Демонстративно пожала плечами.

— Да пожалуйста, — сказала она.

Швырнула молоток мне под ноги. Не метнула его мне в лицо или в грудь — выбросила инструмент, как ненужную вещь. Тут же сунула руку в карман пальто. И вынула револьвер — тот самый чёрный наган с серебряными накладками на рукояти, которым хвасталась перед нами в новогоднюю ночь. «Г.В. Боброву. За беспощадную борьбу с к-р. От П.П.О.Г.П.У.З.С.К. 21.04.34 г.» — всплыла в моей памяти картинка с памятной гравировкой на серебристом фоне. Кончик револьверного ствола прочертил дугу в воздухе. И вздрогнул. Резкий хлопок ударил по моим барабанным перепонкам.

Я пошатнулся, будто меня толкнули в грудь. Взмахнул неуклюже руками: вдруг утратил равновесие. Скользнул подошвами ботинок по утоптанному тротуару. Ноги рванули вперёд, но остальные части моего тела за ними не последовали: на мгновение замерли и тут же устремились к земле, лишившись точки опоры. Мелькнули перед глазами дуло нагана, Надино лицо, желтоватый лунный диск. Замельтешили в воздухе передо мной похожие на светлячков яркие точки. Заметил я и стоявшую в трёх шагах позади меня Свету — когда врезался ягодицами в покрытый плотным слоем снега тротуар.

Тело среагировало на падение болью. Но боль появилась не в области копчика — в груди. Воздух с резким шипением вырвался из моих ноздрей. Я клацнул зубами чудом не прикусил язык. Упёрся в снег ладонью — не повалился на спину. Рассмотрел лежавший на тротуаре в паре шагов от меня молоток. Не разглядывал его долго — тут же отыскал взглядом Боброву. Увидел, как Надина рука направила дуло револьвера поверх меня (на Пимочкину), и как её палец нажал на спусковой крючок. Вот только звук выстрела я не услышал. «Почистить бы надо», — вспомнил слова Аверина.

Не дожидался, пока Боброва устранит неисправность в револьвере — перекатился на бок, рывком поднялся на ноги. Вздрогнул от резкой боли в груди; поморщился, услышав треск разорвавшихся ниток на своём пальто. И вновь заглянул в дуло нагана. Теперь оно смотрело мне в переносицу. Не играл с ним в гляделки — шагнул ему навстречу. Накрыл револьвер ладонью, отвёл его ствол вниз и в сторону от своего лица. И тут же ударил Боброву в челюсть. Свинчатка врезалась в человеческую кость. Надина голова запрокинулась. Бить по ней второй раз я не стал: смотрел, как бесчувственное тело повалилось на землю.

«Молодец, Димочка, — подумал я. — Настоящий комсомолец. Вырубил с первого удара. Девушку. Свинцовым кастетом». Пнул выпавший из руки Надежды наган — отбросил его в сугроб. Склонился над Бобровой. Не искал на её шее толчкообразные колебания стенок артерий. Перевернул тело девушки на живот, стащил с себя шарф. Отработанными на маньяках движениями связал Наде за спиной руки. Спешил: с каждым мгновением я чувствовал всё меньше сил и желания с Бобровой бороться. Должно быть, навалился тот самый «отходняк», что наступал не только после пьянки, но и после сильного волнения и тяжёлой работы.

А ещё вернулась уже подзабытая за почти пять месяцев жизни в молодом теле сердечная боль. «Неужто я так перенервничал?» — промелькнула в голове мысль. Опустился на колени: почувствовал головокружение. Повернулся к Пимочкиной. Света сейчас походила на памятник Пушкину — такая же неподвижная. Прижимала к груди варежки, смотрела на меня и на тело Бобровой, приоткрыв рот. Увидел у ног комсорга знакомую шапку — не сразу сообразил, что это моя: не понял, когда её потерял. Мысленно махнул на неё рукой. И тут же махнул рукой уже по-настоящему: Светлане — привлёк её внимание.

— Дай мне свой шарф, — скомандовал я.

Звуки моего голоса вывели Пимочкину из оцепенения.

Девушка на шаг попятилась.

— Зззачем? — спросила она.

— Ноги ей свяжу.

— Зззачем? — повторила Света.

— Чтобы не убежала, когда очнётся, — сказал я. — Нет у меня желания бегать за ней по парку. Да и сил… не осталось.

Проскрипел зубами: головокружение и боль в груди с каждым мгновением усиливались. «Пять месяцев отдыхал от них — отдых подошёл к концу: пора вспомнить былые развлечения, Димочка». Я хмыкнул своим мыслям, проверил узел на руках Бобровой. Земля снова попыталась выскользнуть из-под моих ног — я пошатнулся. Опёрся ладонью о Надину ягодицу, чтобы не упасть. «Тебе бы только баб щупать», — упрекнул сам себя. Не улыбнулся собственной шутке. И не сменил положение левой руки. С правой руки стряхнул ненужный теперь кастет, протянул её в направлении Пимочкиной.

— Шарф давай! — повторил я.

На этот раз комсорг послушалась: торопливо стащила с себя шарф, протянула его мне.

— А… почему Надя в тебя стреляла? — спросила Пимочкина.

— У неё спросишь.

Я обмотал Светиным шарфом ноги Бобровой. И лишь после этого позволил себе сесть — на тротуар. Перевёл дыхание. Посмотрел на циферблат часов — поднёс его к лицу. Сквозь сгустившийся перед глазами туман не без труда разглядел положение стрелок. Начало первого. Почувствовал, что мои губы изогнулись в глуповатой улыбке. Подумал: «У меня получилось. На День студента Пимочкина не умерла». Ветер приятно холодил непокрытую голову. Я продолжал улыбаться — смотрел на прятавшуюся за полупрозрачной пеленой фигуру комсорга. «И где там эти „случайные прохожие“? — промелькнула в моей голове мысль. — Пора бы им появиться. Вызовут милицию».

— Саша, у тебя кровь, — сказала Светлана.

— Знаю.

Я посмотрел на скопившуюся радом со мной красную лужу. Та казалась неестественно тёмной на фоне белого снега. Блестела: отражала свет фонаря. «Прилично набежало, — отметил я. — Метко попала. Ворошиловский стрелок». Сидеть становилось всё труднее: сил оставалось всё меньше. Тротуар наклонялся. Я упёрся в него ладонью, мешал ему приблизиться к моей голове. Но сил противиться падению не осталось. Не справился с гравитацией. Рука согнулась в локте — моё плечо устремилось к скрывавшему асфальт снежному слою. Боли от удара не почувствовал: она растворилась в той, что обжигала грудь.

— Помогите! — закричала (где-то вдали) Света Пимочкина.

На её зов откликнулась трель милицейского свистка.

«Так бы и сказали: „патруль“, — подумал я. — А то… „случайные прохожие“…»

Глава 34

Я спал. И видел сон, в котором, будто наяву, вновь оказался в Пушкинском парке. Не ночью, а днём (снег серебрился под ногами и на деревьях, заставлял меня жмурить глаза). Да ещё и будучи самим собой (высоким, но уже не юным), а не Александром Усиком. Я окинул рассеянным взглядом памятник (порадовался встрече с ним, словно со старым знакомым). Побрёл по аллеям. Смотрел на новенькие фонарные столбы, на скульптуры из снега (ничего подобного в тысяча девятьсот семидесятом году здесь не видел). Разглядывал парк и людей. Всё вокруг казалось смутно знакомым, но… уже непривычным.

Я не увидел на прохожих в парке ни одной шапки из меха. Зато замечал на их одежде логотипы известных брендов. Навстречу мне шли подростки с телефонами в руках (с пирсингом на лице и с голыми щиколотками) — они говорили вслух, будто диктовали тексты мемуаров. Молодые мамашки катили по тротуару коляски, умудряясь при этом заглядывать в смартфоны. Собачники вели на поводках питомцев. Чувствовал боль в груди — там, куда попала револьверная пуля. Но раны на груди не обнаружил. И это было ещё одним подтверждением догадки о том, что всё вокруг меня в этом парке — лишь сновидение.

Помнил, как дожидался Свету Пимочкину около памятника поэту, как поскользнулся и упал после выстрела, как разоружил и связал Надю Боброву. Произошло это там: в реальном мире, не во сне. Не сомневался: Света Пимочкина не погибла от удара молотком. Я слышал, как она звала на помощь. И помнил её слова: «Саша, у тебя кровь». Или это случилось в другой реальности? А я вернулся в тот мир, где до тысяча девятьсот семьдесят пятого года бесчинствовал Горьковский душитель, в почтенном возрасте умер на свободе Зареченский каннибал, а комсорг Света Пимочкина всё же погибла двадцать пятого января?

Посмотрел на часы. Не на те, что достались от Комсомольца, а на подарок мне «настоящему» от Главы Республики Карелия. Взглянул на время и на дату. Двадцать пятое января, полчаса после полудня. В этот день и примерно в этот час Людмила Сергеевна Гомонова ежегодно приносила к памятнику Пушкина гвоздики — в память о погибшей сестре. Сунул руку в карман, повинуюсь полузабытой привычке, достал смартфон. Палец пробежался по экрану — отыскал знакомые номера. Младший сын на вызов не ответил. Вместо голоса старшего я услышал женский: тот уведомил, что я могу оставить голосовое сообщение.

Сон стал бы приятным, если бы в нём я снова услышал голоса своих мальчиков. Но даже во сне мои сыновья не стремились к общению с родителем. «Очень правдоподобно, — отметил я. — Всё, как в реальности — в той, в прошлой». Спрятал телефон, разочаровано вздохнул. Пнул небольшую льдинку. Та бесшумно врезалась в сугроб. Боль в груди всё усиливалась — добавляла сновидению реалистичности. Прижал руку к груди (по привычке). Впереди увидел каменную голову Пушкина. Сообразил, что вновь приближался к площадке около памятника. Не заметил, как обошёл Пушкинский парк по малому кругу.

Цветов около памятника я не увидел. Ни тех, что мог принести сюда я, ни гвоздик Людмилы Сергеевны. В прошлом (или в будущем) Гомонова никогда не опаздывала — приходила в парк ровно в полдень. А около памятника появлялись гвоздики. Каждый год. Теперь их не было. Я прижимал к груди ладонь, словно мог так успокоить боль. Оттягивал ворот куртки: мне казалось, что тот меня душил. Напоминал себе, что Света Пимочкина не умерла — во всяком случае, не двадцать пятого января тысяча девятьсот семидесятого года. Двадцать шестого января того же года я точно видел её живой.

«А вот выжил ли тогда Александр Усик?» — промелькнул в голове вопрос я. Вспомнил ту лужу крови, что видел рядом с собой на снегу. Ощутил слабость в ногах, пошатнулся. Звучавшие в Пушкинском парке голоса вдруг растворились в протяжном звоне, что нарастал у меня в голове. «А в тот раз мне казалось, что я оглох…» Я противился головокружению. Но устоять на ногах не сумел. Увидел, как мне на помощь поспешили прохожие. Почувствовал, как руки незнакомой женщины и подростка пытались удержать меня от падения — они лишь смягчили его. Я прижался виском к снегу. И подумал: «Я снова позабыл про таблетки»…

* * *

Открыл глаза — будто резко вынырнул из тёмной бездны. Зажмурился от света (в первое мгновение он показался мне невыносимо ярким). Почувствовал запах карболовой кислоты. И тут же ощутил боль в груди (неприятную, но терпимую). Моргнул — избавился от мутной завесы из слёз. Увидел, покрытую сеточкой трещин светло-серую поверхность (потолок?). Перевёл взгляд на лицо склонившейся надо мной женщины. Отметил, что вижу не Свету Пимочкину. И не Надю Боброву. Но этот шрам, что белел у женщины под носом (как от заячьей губы), я уже видел раньше — без сомнения. «Меня зовут Даша», — всплыли в моей памяти слова.

— Ну и напугал ты нас, парень, — сказала женщина тем же голосом, который только что прозвучал в моих воспоминаниях. — Но теперь всё будет хорошо. Спи, будёновец. Выздоравливай.

Я послушно сомкнул веки.

Но не провалился обратно в бездну — окунулся в дремоту.

* * *

Проснулся от неприятного жжения в груди. Оно усилилось — разбудило меня. Жжение не походило на привычную сердечную боль. Но отогнало сон. Заставило меня вынырнуть из тревожных сновидений. Почувствовал, что лежу на твёрдой слегка влажной поверхности (местами она холодила кожу). Темнота и тишина — вот что я увидел и услышал поначалу. Но вскоре разобрал тихие шорохи (вдалеке, будто в другой комнате), а тьму вокруг меня слегка развеял похожий на туман желтоватый свет (проникал из окна?).

Я различил над собой потолок; нашёл глазами полосу, где тот встречался со стеной. Прошёлся взглядом по границе стены и потолка. Заметил по левую сторону от себя тёмный силуэт (штатив для вливаний?). Вдохнул витавший в воздухе неприятный запах карболки (не хлорка). Ощутил покалывание в левом предплечье, будто там стоял венозный катетер (не раз испытывал похожие ощущения). Пошевелился, но руку приподнять не успел: её тут же прижали к кровати — решительно, безапелляционно.

— Лежи спокойно, Усик, — услышал я тихий голос Альбины Нежиной (?). — Не дёргайся.

Повернул голову (мышцы шеи послушались моего приказа, пусть и неохотно). Не услышал скрип пружин (так среагировала бы на моё движение кровать в общежитии). Увидел сидевшую на стуле рядом с моей кроватью Королеву — чётко различил на фоне стены её фигуру. Узнал Нежину сразу, пусть и едва видел в полумраке её лицо. Отметил, что на голове Альбины белела косынка, на плечах — медицинский халат. Видеть Королеву в таком наряде мне не приходилось. Но я признал, что даже в нём она выглядела превосходно.

— Что ты здесь делаешь? — сказал я.

— Тише ты! — прошипела Альбина. — Работаю я тут. Забыл?

Её тёплая ладонь по-прежнему давила на мою руку.

— Где — тут? — спросил я.

Вновь напряг мышцы шеи. Но не приподнялся (жжение в груди не советовало этого делать). Осторожно, без резких движений повертел головой. Пробежался взглядом по тёмной комнате (чем дальше от двери — тем гуще тьма). Обзор у меня был неважный. Я только и разглядел: светлые стены и потолок, дверь с узким окошком (откуда и проникал свет), стойку для вливаний с бутылкой-набалдашником и сидевшую на фоне стены Королеву. Узнал больничную палату: повидал подобных немало.

— В больнице, — сказала Нежина. — В пятой городской.

— Как…

Я замолчал. Потому что вспомнил темные аллеи Пушкинского парка, прижимавшую к груди варежки Свету Пимочкину, лежавшую на земле Надю Боброву, смотревший мне дулом в грудь наган. Как наяву вновь услышал выстрел, Светин крик «помогите» и трель милицейского свистка. А вот после свистка… Что было потом? Я действительно видел ту женщину со шрамом на губе? Или вообразил её в бреду? И почему именно её — запуганную жертву из подвала Зареченского каннибала?

— Давно я здесь?

— Третьи сутки пошли, — сказала Альбина.

Чуть отодвинулась — я перестал чувствовать прикосновение её ладони.

— Серьёзно?

— Везунчик ты, Усик, — сообщила Нежина.

Девушка встала со стула — бесшумно, будто боялась кого-то потревожить.

— Почему?

— Никто не верил, что ты выживешь, — сказала Альбина. — Видел бы ты, как мы… как Пимочкина тут рыдала!

Она вздохнула. Края халата на её груди слегка разошлись, но Королева не обратила на это внимание. А вот я — заинтересовался. Пожалел, что в палате почти темно. Невольно подался вперёд, заинтересовавшись открывшимся моему взору зрелищем. Но едва не застонал: побеспокоил рану — мне на грудь словно плеснули раскалённым свинцом. Сжал челюсти, заскрипел зубами. Интерес к женскому телу на порядок ослаб. Но не исчез совсем. А это говорило о том, что моё тело передумало умирать.

— Её папаша поставил на уши всю больницу, — сказала Нежина. — Слышала: он грозил главврача со свету сжить, если тот тебя не спасёт. Мне девчонки-фельдшера об этом рассказали — они врать не будут. Хотела бы я посмотреть ту сцену своими глазами.

Королева улыбнулась.

Не часто я видел её улыбку: при мне Нежина раньше почти не улыбалась.

— Тебя доставили сюда в смену Дарьи Степановны Кировой, — сказала Альбина. — Не представляешь, как тебе повезло.

Нежина покачала головой.

— Это была её первая смена после больничного. Дарьи Степановны не было на работе четыре месяца. Вышла — и привезли тебя.

Она поправила свой головной убор.

— Говорю же: везунчик ты, Усик.

Я приподнял голову — взглянул туда, где горела огнём рана на моей груди.

Сказал:

— Не вижу особого везения.

— Это потому что ты не знаешь, кто такая Дарья Степановна Кирова, — ответила Альбина. — Кирова — наша знаменитость, наш талисман. Она шесть лет проработала в пятой городской больнице. И в её смену здесь ещё никто не умирал.

Нежина приподняла брови (лампы, что горели в больничном коридоре, через стекло в двери осветили её лицо).

— Понимаешь? — сказала она. — Ни один человек! За шесть лет! Светкин отец так застращал главврача, что тот уговорил Дарью Степановну оставаться в больнице, пока ты не пойдёшь на поправку.

Королева запахнула на груди халат.

— Пойду, позову её, — сказала Альбина. — Кирова просила сообщить, когда ты проснёшься. Только на этом условии и разрешила мне побыть рядом с тобой.

Нежина взглянула на меня — строго: её взгляд призвал «не делать глупостей». Поправила одеяло на моих ногах, расправила на нём складки. Похожим на кошачье мурлыканье шёпотом велела лежать спокойно, не пытаться вставать и «не дёргать рукой». Поймал себя на мысли, что разговор с Королевой походил на сон: уж очень слабо верилось, что такое могло происходить наяву. Альбина беззвучно скользнула к выходу. Передвигалась она плавно, будто танцовщица. Приоткрыла дверь, юркнула через узкую щель в коридор.

Я расслабился, позволил своему затылку вновь погрузиться в подушку. Уставился в потолок. Вдыхал больничные запахи, прислушивался к шорохам (различал чьё-то дыхание, приглушённые стенами и расстоянием голоса). Трещин на побелке сейчас не видел. Но помнил, что они там есть. Или мне они тоже привиделись? И они, и лицо той женщины со шрамом на губе, которую я уже встречал раньше (в погребе Рихарда Жидкова, Зареченского каннибала)? Я зевнул. Подумал, что сейчас плохо отличал сны от реальности.

Боль в груди не исчезла — лишь слегка притупилась. Неприятная, но терпимая. Она беспокоила, но не отвлекала меня от размышлений. Я разглядывал сгустившиеся у потолка тени. Перед мысленным взором вновь прокручивал и встречу с Надей Бобровой в Пушкинском парке. Думал о том, как всё же плохо я понимал женщин. И ещё радовался, что двадцать пятое января тысяча девятьсот семидесятого года теперь осталось позади не только для меня «прошлого», но для меня «нынешнего».

Вспомнил слова Королевы о том, что «Пимочкина рыдала». «Рыдала — это хорошо, — подумал я. — Это значит, что Света пережила эту злополучную дату». И Александр Усик не вернулся в своё тело — я получил шанс предотвратить как минимум ещё одно убийство. «Какое сейчас число?» — спросил сам себя. Если верить словам Нежиной, я находился в больнице уже третьи сутки. Сколько ещё тут пробуду? День? Неделю? Скоро начнётся учёба в университете… (нет, пока Зареченский горный — ещё институт). Осталось пять дней каникул.

И чуть больше месяца предстояло ждать очередного нападения «маньяка с молотком». Убийца нападёт снова — в этом я не сомневался. Потому что Боброва не убивала осенью тех женщин. Я сам видел, что в момент сентябрьского убийства Надя отдыхала после сбора урожая капусты — в домике рядом с колхозными полями (так же, как и Александр Усик). Настоящий «маньяк с молотком» оставался на свободе. Он вновь изнасилует и убьёт женщину утром восьмого марта неподалёку от шахты «Юбилейная». Если я позволю ему это сделать.

* * *

Бывшая пленница Зареченского каннибала здесь, в больнице, мне не приснилась. В этом я убедился, когда Альбина Нежина привела ко мне в палату врача — ту самую «Дашу». Узнал её. Хотя с нашей предыдущей встречи Дарья Степановна Кирова сильно изменилась — в лучшую сторону. Она выглядела лет на тридцать-тридцать пять. Невысокая и хрупкая женщина — даже в сравнении с Альбиной. Кирова вошла в палату неторопливо, прихрамывая. Выглядела сонной, но заговорила бодрым тоном.

Она больше не походила на испуганного зверька. Исчез из её глаз безумный блеск. Тёмные волосы женщины стали короче, ран на губах Кировой я не заметил (видел только тот белый шрам около носа). Изменился и её взгляд. Мне он показался спокойным, доброжелательным, чуть усталым. Дарья Степановна поинтересовалась моим самочувствием. Тем самым голосом, которым там, в подвале повторяла: «Не надо. Пожалуйста, не надо…». Вот только изменились его интонации. Как и обстоятельства, при которых я его слышал.

Кирова деловито рассматривала мои глаза, нащупала на запястье пульс. Вела себя, как обычный опытный, уверенный в своих навыках и знаниях врач, осматривавший пациента. А не как бывшая пленница маньяка, узнавшая своего спасителя. Что меня безумно порадовало. Ни словом, ни взглядом Кирова не показала, что узнала во мне «того парня в будёновке». Она в общих словах поведала об операции (пуля Бобровой задела сердце), сообщила, что «главная опасность позади». Проинформировала о дальнейшем лечении.

Её спокойный тон убаюкивал, заставлял меня зевать. Я рассматривал лицо Дарьи Степановны — не заметил, как из палаты ушла Нежина. Слушал рекомендации врача, молча кивал. Чувствовал, как наливались тяжестью мои веки — всё трудней становилось держать их приподнятыми. Не стал противиться сонливости. Внял словам Дарьи Степановны — закрыл глаза. Голос Кировой отдалился. Я прислушивался к нему, погружаясь в дремоту. И уже сквозь сон почувствовал, как женская рука заботливо убрала с моего лба холодную и влажную от пота чёлку.

* * *

Утром Дарья Степановна в моей палате не появилась. Осматривал меня другой врач. Он обрадовал меня сообщением, что пролежу в больнице как минимум три недели. «Ну а как вы хотели, батенька? — сказал розовощёкий доктор. — Надеялись со свежим шрамом на сердце вот так быстро вскочить с кровати и пуститься в пляс? Даже не надейтесь. Побудете у нас недельки три. И это в лучшем случае. Больше спите. И время пролетит незаметно». Я воспользовался его советом — только и делал, что спал. Как и два моих соседа по палате, которых едва ли не в один день со мной перевели в хирургию.

Не увидел я Дарью Степановну Кирову и на следующий день. Моим лечением занимался всё тот же мужичок с пухлыми щеками, что присвоил мне имя «батенька». Зато появилась молодая женщина следователь. Под присмотром строгой медсестры засыпала меня вопросами. Старалась говорить тихо, елейным голосом (точно придерживалась чьей-то строгой инструкции). Отвечал ей коротко, будто из последних сил — изображал немощного больного. Понял со слов девицы, что Надя Боброва «раскололась по полной программе» — призналась во всех своих грехах: и в том, что стреляла в меня, и в желании убить Свету Пимочкину.

Боброва заявила на допросе, что солгала Свете о том, что это я в Пушкинском парке назначил Пимочкиной свидание. Но сказала: меня она в парк не приглашала. И вот эти её слова я назвал ложью и провокацией. Потому что моя версия звучала иначе. Я настаивал на том, что Надя позвала в парк и меня. Вот только мне она назначила встречу с Пимочкиной не на половину одиннадцатого ночи — на двадцать один час. И я почти три часа бродил в одиночестве по парку, «смиренно» надеясь, что Света не забыла обо мне, а опаздывала. Следователь поинтересовалась, почему я так долго ждал, почему не ушёл.

— Потому что мне очень нужно было с ней поговорить, — ответил я.

Не знаю, как именно эти мои слова просочились за пределы палаты, но уже на следующий день мне напомнила о них Пимочкина, когда явилась меня проведать.

— О чём ты тогда хотел со мной поговорить, Саша? — спросила она.

Её слова не застали меня врасплох.

Потому что в больнице у меня было достаточно времени, чтобы придумать правдоподобное объяснение своему согласию на встречу со Светой в парке.

— Я хотел попросить у тебя прощения.

— За что? — сказала Пимочкина. — За тот твой спор с Авериным?

— Нет, — сказал я. — За то, что обманул тебя.

— Когда?

Глаза комсорга всё ещё радостно блестели (как и комсомольский значок на её груди). Они изучали моё лицо — внимательно, с интересом. Девушка улыбалась. Она не скрывала, что была рада меня видеть. Наивно, без стеснения показывала взглядом, мимикой и жестами, как ей приятно находиться рядом со мной — даже здесь, в больничной палате. Я вдыхал смешавшийся в воздухе с запахом карболки аромат её духов. Заставлял себя выдерживать её взгляд. Видел, что Света не ожидала подвоха.

— Я обманывал, когда утверждал, что не стану ни с кем встречаться, пока не закончу институт.

Улыбка исчезла с лица девушки.

— В этом я и собирался тебе признаться… тогда.

Света смотрела мне в глаза.

Я усомнился, что мой взгляд показался ей взглядом влюблённого в неё пылкого юноши.

Пимочкина выпрямила спину — будто отшатнулась.

— Ты любишь другую, — сказала она.

Я промолчал: предоставил возможность поработать женской фантазии.

По Светиной мимике понял, что её воображение прекрасно справилось с задачей.

— Кого? — спросила Пимочкина. — Я её знаю?

Правильную кандидатуру на роль своей возлюбленной я не придумал — собирался оставить её личность скрытой за вуалью таинственности. Не в последнюю очередь потому, что никому не желал зла: ни Пимочкиной, которая всё не могла совладать со своей влюблённостью, ни той неведомой даже мне самому женщине, свои вымышленные чувства к которой решил сделать поводом для встречи с комсоргом в Пушкинском парке. Света истолковала моё молчание по-своему.

— Значит, знаю, — сказала она.

Отвела взгляд в сторону.

Я заметил, как блеснули в её глазах слёзы обиды.

— Королева, — едва слышно произнесла Пимочкина. — Ты любишь Королеву.

Комсорг не спрашивала — она утверждала.

Конец второй части.

Ссылка на следующую часть: (https://author.today/reader/254692/2289074).

Если история о Комсомольце развлекла Вас, не забудьте нажать на сердечко («нравится»).

Content

Андрей Федин
Комсомолец
Часть 2

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34