Андрей Федин

Комсомолец

Часть 3

Глава 35

Советская больница оказалась не столь ужасна, как мне представлялось раньше. Почему-то ожидал увидеть в ней полную разруху. Но очутился примерно в тех же условиях, в каких восстанавливался после операции в двухтысячных (тогда две недели провёл в хирургическом отделении). Меня поначалу напрягало отсутствие тех же одноразовых шприцев. Но потом усомнился — применяли ли их сейчас в Европе. И отличаются ли нынешние платные клиники Западной Европы от советских больниц чем-либо, кроме сервиса. Но если и отличались, то для меня, простого советского студента, эти отличия были всего лишь забавной информацией.

Проблем с вещами я не испытывал. Благодаря Пимочкиной. Прежде чем на меня обиделась, Света вручила мне купленное её родителями бельё. Рассказала, что мама запретила ей ехать в общежитие за моими вещами (у меня при этих словах усилилась боль в груди: представил реакцию комсорга на обрез в моём чемодане). Но родители Пимочкиной согласились с мнение дочери о том, что мне понадобится в больнице чистая одежда. А так как после признания Бобровой считали меня Светиным спасителем — не пожадничали, купили ворох мужских трусов и маек. Они же подарили мне полосатую пижаму — чтобы я в больнице не выделялся.

С соседями по палате мне повезло. Оба мужика оказались неразговорчивыми, с расспросами не лезли, не донимали рассказами. Всё больше спали. Даже днём то со стороны одного соседа, то от кровати другого доносилось похрапывание. И оба потом жаловались врачу, что плохо спят ночью. Рана на груди заживала. Побаливала, но я привык к подобным ощущениям (уже достиг в прошлой жизни возраста, когда постоянно что-либо болело). И мучился в больнице не от боли, а от скуки. С тоской вспоминал ноутбуки и смартфоны будущего. Здесь, в палате, их отчасти заменяли советские газеты (моим соседям их приносили ежедневно).

Вновь нанесла визит ко мне в больничную палату следователь. Обрадовался её визиту: всё ж какое-то разнообразие в общении. При виде людей в погонах моё сердце не сжималось в испуге. А следователь показалась мне женщиной интересной. Я с показной охотой отвечал на её вопросы, мимоходом забрасывая дамочку комплиментами. Понимал, что выгляжу для неё сопливым мальчишкой. Но я и не ставил перед собой цель вскружить служительнице закона голову — просто развлекался. Точно так же, как при общении с медсёстрами и санитарками: допускал лёгкий флирт и шуточки, поднимавшие и мне, и женщинам настроение.

Вслед за следователем заглянула в хирургическое отделение и Даша — Дарья Степановна Кирова. Показалась мне похожей на каплю ртути: ни мгновения не стояла на месте спокойно. Пришла под вечер, вручила мне пачку печенья «Юбилейное» и яблоко (похожее на то, какие мы ели у Бобровых). Заявила, что часто проведывает «своих бывших подопечных». Расспросила меня о самочувствии — что говорил о моём состоянии лечащий врач, не поинтересовалась. В этот раз она показалась мне весёлой и жизнерадостной. Ни словом не обмолвилась о встрече со мной в погребе Зареченского каннибала.

* * *

После той ночи, когда я очнулся в палате, Королева меня пока не проведывала. Я вглядывался в лица санитарок хирургического отделения: надеялся увидеть хитрых прищур глаз Нежиной. Рассмотрел много симпатичных мордашек. Но незнакомых. Пока разыскивал Королеву, перезнакомился со всеми санитарками и медсёстрами в отделении. А с некоторыми и пофлиртовал — полушутя. Не решился подмигивать только старшей медсестре: уж очень та грозно на меня зыркала (да и выглядела она постарше моего реального возраста — годилась мне если не в матери, то в старшие сёстры).

Поинтересовался, когда Альбина Нежина заступит на смену — у её коллег. Благодаря необычной для нынешних времён причёске девушки, описать её внешность не составило труда — сообразили, о ком я спрашивал даже те, кто не знал Нежину по имени. Узнал, что Королева в больнице не работала (официально). Хотя девушку тут знали многие, если не все. Потому что здесь трудилась её мама. Но не в хирургическом отделении, а в терапии. И чаще всего Нежина-старшая работала в ночные смены (причины этому называли разные, часто противоречившие друг другу). Альбина иногда подменяла мать — с разрешения заведующего отделением.

Наслушался я и о причинах этих «подмен».

— А вот как поколотит Тамарку сожитель, так дочка вместо неё и приходит, — сообщила мне словоохотливая санитарка, намывая в нашей палате пол.

Она же мне рассказала, что «сожитель» регулярно поколачивал Тамару Нежину. Что «живут они не расписанные». Что сошлась мать Альбины с «этим бандитом» два года назад — через три года после того, как пропал без вести её «законный» муж, отец Альбины.

— Не могла подобрать себе нормального мужика — работящего, — говорила женщина. — Ведь симпатичная же баба! Даже сейчас, в свои сорок. Знал бы ты, сколько за ней мужиков пытались ухаживать! Так нет, приютила у себя этого алкаша и душегуба. Да ещё и позволяет ему над собой издеваться!..

По словам санитарки, мать Альбины ни разу не жаловалась на буйного сожителя в милицию. Всем говорила, что получала травмы случайно, по собственной невнимательности. Хотя «вся больница знала», что «лупасил» Тамару «этот её уголовник».

— Как напьётся, так обязательно врежет ей, — просвещала меня санитарка. — А пьёт он часто. Вот и ходит Тамарка с опухшей рожей. Пудрит лицо — прячет побои. Будто все вокруг слепые — пудрой многого не спрячешь. Ну а когда ей совсем уж… сильно достаётся, то отправляет вместо себя на смену Альбинку.

По словам санитарки, Нежина-старшая давно и стойко терпела пьяные выходки своего сожителя. Никому не жаловалась. Не обращалась за помощью к милиционерам. Потому что «влюблена в него, дура»; боялась, что «тот снова попадёт в тюрьму».

— А по мне, так туда ему и дорога, — завершила рассказ санитарка.

Я посчитал не лучшей идеей бегать по вечерам в терапевтическое отделение на поиски Королевы. Да и не видел смысла навязывать Альбине своё общество. Особенно здесь, где проблемы её семьи обсуждал едва ли не весь персонал. Но снова отметил (как и при визите к Нежиной), что сложившиеся у меня в голове представления о Королеве никак не вязались с тем, что я слышал о её семье в больнице и видел у Альбины дома. Очень уж не стыковался образ Альбины Нежиной той информации, что я раздобыл вне институтских стен. Модные наряды Королевы никак не соответствовали видимому благосостоянию её семьи.

* * *

Вслед за следователем вновь появилась Пимочкина. Случилось это в субботу днём, тридцать первого января. Света вошла серьёзная, с тяжёлыми сумками в руках. Принесла она и свой любимый запах духов — тот быстро распространился по палате. Поинтересовалась моим самочувствием. Смотрела при этом мне в глаза, будто пыталась уличить во лжи. Сообщила, что я выгляжу «уже лучше». И высыпала на меня ворох своих путаных рассуждений. Я слушал девушку, лёжа на кровати. Разглядывал раскрасневшееся лицо комсорга. Думал о том, почему так много сложностей сами для себя придумывали женщины.

Света объявила, что «много размышляла о нашем прошлом разговоре». Признала, что поддалась эмоциям, когда ушла от меня «тогда» столь поспешно. Просила простить её «недостойное» поведение. Заявила, что каждый человек имеет право любить того, кого хочет. И что «нельзя уподобляться таким, как Боброва» — «наказывать людей лишь за то, что их желания не совпадают с твоими». Проговаривала она это, вытянувшись по струнке рядом с моей кроватью — будто зачитывала стихотворение, стоя около новогодней ёлки. Мои соседи по палате перестали храпеть, рассматривали комсомолку с любопытством и интересом.

Говорила Пимочкина громко, много и торопливо. Как о наболевшем. Я быстро потерял нить её рассуждений. Но время от времени кивал — соглашался с её словами. Потому что не соглашаться не мог: уж очень зажигательной получилась у комсорга речь. Заметил, что соглашался с ней не только я — время от времени подобно мне клевали носами и мои соседи. Света нисколько не смущалась их присутствия. Не уверен, что она вообще их замечала. Пимочкина торопливо выплёскивала на меня поток информации, будто та жгла её изнутри. И девушка стремилась поскорее от неё избавиться.

— … Но ведь мы же с тобой можем быть просто друзьями? — выдала она в заключении вопрос.

Оба соседа по палате перевели взгляды на меня, нахмурились. Мне почудилось, что у них сейчас чесались руки от желания отвесить мне в воспитательных целях подзатыльник. Света застыла. Затаила дыхание, дожидаясь моего ответа. Будто боялась, что я отругаю её и прогоню прочь. Вновь удивился вывертам женской психологии. Едва сдержал улыбку: уж очень нелепой показалась мне ситуация. Пимочкина сама для себя раздула проблему. И теперь силилась найти для неё решение. Засмотрелся на её раскрасневшиеся щёки и по-детски пухлые губы, не слишком умело обведённые помадой.

— Мы с тобой друзьями и были, — сказал я. — Что нам мешает таковыми остаться?

Света устало улыбнулась, словно радовалась завершению тяжёлой работы. Шагнула к кровати, холодными кончиками пальцев прикоснулась к моей руке.

— Вот и хорошо, — сказала она. — Я тут тебе кое-что принесла…

«Кое-чем» оказалась гора продуктов (смогу до отвала накормить ими человек десять), банка с компотом, большой чёрный конверт из-под фотобумаги (форматом восемнадцать на двадцать четыре сантиметра) и два десятка книг по математике.

— Ольга напечатала фотографии с Нового года, — сообщила Пимочкина. — Ты очень хорошо выглядишь там в будёновке. Настоящий Павка Корчагин. Папа сказал, что у тебя очень целеустремлённый взгляд. Маме понравилось, как мы с тобой…

Она не договорила: вдруг смутилась, будто чего-то устыдившись. Стрельнула в меня взглядом. Но тут же опустила глаза.

— А это…

Комсорг провела рукой по корешкам книг.

— Скоро снова начнётся вышка, — заявила Света. — И Феликс наверняка будет к тебе придираться. Так что я хотела взять для тебя пару учебников в нашей институтской библиотеке. Но там почти всё только для изучения в читальном зале.

Она дёрнула плечом.

— Попросила папу заглянуть в библиотеку, — сказала Света. — И вот… он взял. Тут, наверное, не совсем то, что мы сейчас проходим. Но папе сказали, что это лучшее, что у них есть. Парни говорили, тебе нравится такое читать. Вот… принесла.

— Спасибо, — сказал я.

Света ушла. Но запах её духов остался. Смешался с больничными ароматами. Потому я не сразу перестал думать о Пимочкиной. Вспоминал её взгляд — несчастный, едва ли не жалобный. И напоминал себе, что «мы в ответе за тех, кого приручили»; пусть «приручил» я комсорга и не нарочно. В прошлой жизни у меня не было дочерей (или я об их существовании не догадывался). Потому мне сложно было с уверенностью утверждать, что я относился к Пимочкиной «как к дочери». Сознавал, что уже не считал Светлану посторонним человеком. Но даже представить не мог её в своей постели. «Но с этим нужно что-то решать…» — подумал я.

Достал из чёрного конверта полдюжины фотографий — в основном, небольшого формата (девять на двенадцать сантиметров). Тут же мысленно перенёсся в прошлое: вспомнил, как праздновал Новый год — в доме Нади Бобровой. Посмотрел на чуть размытое изображение танцующих Могильного и Фролович. Вновь рассмотрел наряд Светы Пимочкиной. Полюбовался на себя, лежащего на диване. Взглянул на глянцевую поверхность большого фото (восемнадцать на двадцать четыре сантиметра). Вот его я уже раньше видел: пять студентов на фоне новогодней ёлки (и эта дурацкая будёновка на голове у… меня).

Спрятал фотографии, окинул взглядом выложенную девушкой на тумбочке гору из книг. От заумных названий на корешках мне стало грустно. Невольно вспомнил о книге Островского. Решил: ей бы сейчас порадовался больше, нежели этой куче учёных трактатов. «С другой стороны, — попытался я оправдать поступок Пимочкиной, — читать книги по математике не так уныло, как газету „Правда“ или „Труд“. А „Советского спорта“ мне надолго не хватает». Разбуженные комсоргом мужики рванули к книгам (я тут же поверил в то, что советские люди — самые читающие люди в мире). Разочаровано вздохнули, заметив названия. Одарили меня сочувствующими взглядами.

* * *

Могильный и Аверин навестили меня во вторник. Ввалились в палату одновременно. От чего здесь сразу же стало тесно. Оба долго извинялись, что не пришли раньше. Оправдывались тем, что только в понедельник узнали, куда я «запропастился». Хотя я усомнился в их словах (не могли они не заглянуть в воскресенье вечером к девчонкам в первый корпус). Но озвучивать сомнения не стал: мне хватало и ставших с субботы регулярными визитов Пимочкиной (соседи по палате ждали появления комсорга даже больше, чем я: «подсели» на пирожки с ливером; а ещё Света приносила новости и запах духов).

Пашка и Слава набросились на меня с расспросами. Долго выпытывали подробности моих «приключений» в Пушкинском парке. Выдал им ту же версию, что изложил позабывшей обо мне девице следователю (неужто сбежала, наслушавшись моих комплементов?). Похожую историю они наверняка уже слышали в изложении комсорга. Потому парни не очень удивились моему рассказу. Спросили, откуда я взял кастет («Сам сделал?»). Поинтересовались, что я чувствовал, «когда умирал». Староста в очередной раз выдал историю о своём ранении — на Даманском. Сравнил Боброву с «подлыми китайцами».

Парни простояли около моей кровати больше получаса. Выпили полбанки компота, слопали по паре принесённых Светой часом раньше пирожков (не заметили недовольных взглядом моих соседей по палате). И рассказали новости. О том, что Надю Боброву исключили из института и из комсомола. А Пимочкина и Оля Фролович теперь проживали в комнате вдвоём — до следующего учебного года к ним никого не подселят. Пашка пожаловался на придирки Феликса. Тот на первом же занятии в новом году заявил Могильному и Аверину, что они могут не рассчитывать получить положительную оценку на летнем экзамене.

— Славке-то бояться нечего, — сказал Павел. — Он у нас герой — вышвырнуть его из института никто не позволит. А вот мне, чувствую, придётся туго. Да и ты, Сашок, готовься…

* * *

Я вспомнил фразу о «готовься», когда парни ушли.

Вздохнул: летом предстояло сдавать по высшей математике не зачёт — экзамен. Расставаться с повышенной стипендией не хотел. Потому уже заранее мысленно костерил Феликса. Ведь если Попеленский угрожал Аверину и Могильному, значит, «кусочек счастья» перепадёт и мне. Хотя мои ладони не потели при мысли о предстоявшей летом сдаче экзаменов. И уж тем более я не переживал за свои знания по математике. Почему-то нисколько не сомневался в их основательности. Ведь что такое «нахватался по верхам» я помнил по прошлой жизни. В этой реальности мой багаж математических сведений «верхами» не выглядел.

Наугад взял книгу из стопки — чтобы подтвердить свои догадки.

* * *

Никогда не думал, что так зачитаюсь книгой «Математический анализ и конечномерные линейные пространства». Я не увлёкся преподнесённой в текстах элементарной информацией (!), а заинтересовался способом её изложения. Не однажды за время чтения подумал: «К чему так усложнять?». И даже позволил себе несколько раз мысленно не согласиться и поспорить с автором. Уж очень подробно (излишне подробно) тот описывал простые и интуитивно понятные любому, даже поверхностно разбиравшемуся в математике человеку вещи — будто разжёвывал информацию для младших школьников.

Книга показалась забавной. Но и смутно знакомой. Ничего нового я в ней не нашёл, но пометил несколько спорных утверждений, за которые автора следовало бы пожурить: математик не должен был в своих трудах изъясняться размыто и неуверенно.

Вернул книгу на тумбочку — взял из стопки следующую.

* * *

— Уверен, что они тебе больше не нужны? — спросила Света Пимочкина.

Она держала в руках три увесистые книги — те, что я просмотрел вчера (пролистал их от корки до корки: нечасто приходилось задерживать на страницах взгляд, чтобы разобраться в рассуждениях авторов — чаще моя мысль опережала авторские пояснения). Уловил в Светином голосе удивление и… обиду. Не сразу сообразил, чем именно обидел девушку в этот раз. Покосился на соседей по палате. Не ошибся: оба внимательно следили за ходом моей беседы с комсоргом. Эти два коммуниста не так давно беседовали со мной на тему, как правильно разговаривать с женщинами. Призывали «обходиться» со Светой «поласковее».

— Да, — сказал я. — Можешь унести. И передай папе мою благодарность за них. Книги действительно неплохие и познавательные.

Я не притворялся: моя благодарность была искренней.

И Пимочкина это почувствовала.

— Ты… правда их уже прочёл? — спросила она.

— Вчера. Но…

Замолчал — мысленно подбирал верные слова.

— Это не те книги, что тебе нравятся? — подсказала Света.

Продолговатые линии на её веках («стрелки») выглядели чёткими и ровными, словно рисовали их не торопясь, а то и начертили не с первого раза. Да и помада на Светиных губах смотрелась сейчас не неумелым детским рисунком. Отметил, что комсорг сегодня явно провела у зеркала больше времени, чем обычно. Заподозрил, что она готовилась к походу в больницу не пару минут — как бы ни час. Будто шла на свидание. Или походы сюда она свиданием и считала? «А может, она так накрасилась не для встречи со мной? — промелькнула в голове мысль. — Ведь пришла она сегодня рановато…»

— Знаешь, наоборот, — возразил я. — Очень… интересные вещи. Но мне кажется, что я на похожие темы прочёл уже много литературы — раньше. Может, не в изложении этих авторов… Как-то всё смешалось в голове. Но было приятно освежить воспоминания. Спасибо.

Поднял с кровати толстый том по комплексному анализу, показал его Пимочкиной. Из книги торчала закладка — обрывок газеты. Причём, уже не в начале: приступил к ознакомлению с этим трудом ещё пару часов назад, после возвращения из столовой.

— Вот: взялся за изучение следующей, — сказал я.

О том, что и в этой научной работе не нашёл для себя ничего нового, умолчал.

* * *

Ровно в двадцать один час в нашей палате выключали свет. Появлялась медсестра (маленькая, щуплая, но очень строгая и суровая) и щёлкала выключателем, игнорируя наши жалобы и негодование. Поначалу меня удивлял подобный «пионерский» режим. Воспоминания о будущем подсказывали, что «отбой» в больнице наступал на два часа позже. Однако здесь, в советской больнице семидесятого года мои воспоминания никого не волновали. Уже за три часа до полуночи я откладывал в сторону интереснейшую книгу о дифференциальных уравнениях (лёгкое чтиво — чтобы не напрягать перед сном мозг), вглядывался в полумрак и предавался размышлениям. Сегодня я не желал вспоминать о маньяках и прочих сумасшедших. Меня увлекли мысли о… математике.

С того дня, как Пимочкина принесла мне книги, я не прочёл ни единой заметки в главных советских газетах (игнорировал и «Советский спорт»!). «От заката до рассвета» листал страницы библиотечных книг, отмечал в уме, что «это я уже знаю»; что разбирая «эту тему» автор учебника «подошёл к лошади не с той стороны». Прикидывал, как сам бы объяснил тот или иной вопрос — находил свои решения изящными и неотягощёнными мусором лишней информации. Вновь сверял собственные умозаключения с рассуждениями автора книги — то и дело скрипел зубами от возмущения. Временами желал отыскать составлявшего учебник «неуча», взять его за седую бороду и ткнуть носом в его нелепые объяснения.

Полтора часа в день у меня уходило на общение с посетителями. Всё остальное время посвящал планированию собственного будущего и… математике. Ближайшее будущее нарисовал в воображении быстро и подробно. Ковылял в компании соседей по палате в столовую, по привычке рассматривал стройные (и не очень) фигуры женщин в белых халатах. Но вместо эротических фантазий выстаивал в голове цепочки рассуждений; жонглировал цифрами, придерживаясь математических законов и правил логики. Ковырял ложкой в недосоленной (или вовсе не солёной?) каше — строил в уме графики. Временами упрекал себя в странном времяпровождении. Но и тут же оправдывался: «А чем ещё мне в этой больнице заниматься?».

В прошлой жизни я с институтских времён не открывал учебники по математике. Да и тогда все эти понятия (теория множеств и математическая логика, математический анализ, комплексный анализ, дифференциальные уравнения, теория чисел, высшая алгебра, топология, теория графов, дискретная математика, теория вероятностей и математическая статистика) казались мне не больше, чем умными словами. Но вот теперь они выглядели ячейками, скрывавшими огромные объёмы конкретной информации. Вот только природа той информации оставалась для меня невыясненной. Каким образом эти знания оказались в моей голове? Достались в наследство от Комсомольца? От семнадцатилетнего пацана, выпускника школы-интерната?

Прикидывал, как именно Александр Усик мог заполучить математические знания. Не верил, что их ему дала советская школа-интернат: иначе весь первый курс Зареченского горного института состоял бы из её выпускников (а может, и первый курс математиков МГУ). Комсомолец был умным парнем — в этом я не сомневался: иначе он не учился бы в институте, а ограничился бы зачислением в училище. Вот только ума и сообразительности для получения знаний недостаточно. «Откуда дровишки?» — прикидывал я. Парень занимался самообразованием? Или у него были мудрые наставники, умело направлявшие жажду знаний паренька в нужное русло? А может, весь этот нехилый объём информации достался мне вовсе не от Комсомольца?

Мог ли я «зачерпнуть» информацию, переходя от одного тела в другое? Я думал об этом и сегодня. Попутно мусолил в мыслях темы, о существовании которых в прошлой жизни даже не подозревал. Уверен: размышления о «геометрических свойствах кривых второго порядка» мне из будущего показались бы сродни белой горячке. Не сомневался, что подобных вещей раньше не касался. Однако теперь мысленно спорил с автором книги на эту тему, находил его рассуждения и утверждения излишне путанными и усложнёнными. Я смотрел в потолок, хмурил брови и в уме отчитывал некого профессора за безответственный подход к изложению важного процесса. Подозревал его в намеренном утаивании от читателей информации.

Соседи по палате уснули — сообщали мне об этом громким сопением. Оба на дневном обходе вновь жаловались доктору на бессонницу. Говорили, что полночи проводят без сна, смотрят в потолок и завидуют комсомольцу (так они величали меня: оба товарищи были гордыми обладателями седых висков и партийный билетов). Вот только они не упоминали о том, что дрыхли половину дня, а потом ещё и засыпали вечером едва ли не в то же мгновение, когда в палате гас свет. Похрапывание соседей мне не мешало думать. Напротив, я даже вычислил в нём некоторую закономерность. Подсчитывал секунды между всхрапываниями и думал о том, из больницы пора сваливать. Иначе вскоре от безделья сойду с ума. Если ещё не сошёл.

— Усик! — услышал я похожий на кошачье мурлыканье шёпот.

Приподнял голову — обнаружил, что дверь приоткрыта. В палату заглянула голова санитарки (в белой косынке). Лицо женщины я рассмотрел не сразу: оно пряталось в тени. Лишь присмотревшись, увидел знакомый хитрый прищур. Узнал Альбину Нежину. Из коридора доносились звуки шагов, голоса медперсонала. В соседней палате громко кашляли, сопровождая кашель жалобными стонами.

— Не спишь? — спросила Королева.

— Нет, — ответил я.

Говорил вслух, не боялся потревожить соседей: их храп заглушал все прочие звуки. В ближайшие часы мужиков не сможет разбудить и выстрел из пушки. Режим их сна я уже выяснил. Привстал, скривил губы — среагировал на боль в груди. Рана по-прежнему отзывалась жжением на резкие движения. Старался её не беспокоить. Но позабыл об осторожности при виде Альбины. Не ожидал, что настолько обрадуюсь приходу Нежиной. Сообразил вдруг, что все эти дни в больнице надеялся на её новый визит. Я искренне радовался и появлениям в палате Светы Пимочкиной: комсорг проведывала меня почти ежедневно. Но встреча с Королевой обещала привнести в мою наполненную обыденностью и математикой больничную жизнь разнообразие.

— Тогда вставай, — сказала Альбина. — Выходи.

Она дождалась, пока я выйду в коридор, прикрыла дверь в палату. В этот раз её коса не пряталась под халатом — висела вдоль позвоночника, слегка покачивалась. Я шаркнул по полу тапком (новым, ещё одним подарком Пимочкиных), замер около стены. Зевнул, хотя минуту назад сонливости не ощущал. Наблюдал за Нежиной. Альбина взглянула в обе стороны коридора. Перевела взгляд на меня. Не увидел на её лице улыбку — нахмуренные брови, плотно сжатые губы. Полюбовался её глазами: при тусклом освещении они казались темнее, чем обычно, но всё так же блестели. Королева не схватил меня за руку, как тогда, в институте. Хотя настрой у неё был похожий. Поманила меня рукой.

— Идём, — сказала она.

— Куда?

— Иди за мной, Усик, — сказала Королева. — Не шуми и не отставай. Нам нужно поговорить.

Глава 36

Нежина повела меня по слабо освещённым безлюдным больничным коридорам. Шла уверенно, целенаправленно и тихо, подобно призраку. Я шёл за ней попятам. Но не поддался её примеру. Шумел нарочно (волочил ноги, покашливал и шмыгал носом) — чтобы звуками развеять мрачную атмосферу. Глазел по сторонам: на однотипные двери, на потрескавшуюся краску на стенах, на пятна на потолке. Всё больше удивлялся увиденному. И раньше не считал лечебницы местом для веселья и развлечений. Не и не ожидал, что коридоры в советских больницах такие бесконечные и угрюмые.

Невольно вспомнил по пути анекдот: «Доктор сказал в морг, значит в морг». Но не улыбнулся. Здесь, в больнице, подобные шутки меня не смешили — особенно в безлюдном коридоре после «отбоя». Сосредоточил внимание на укутанной в белый халат Альбине Нежиной. Невольно сравнил её со Светой Пимочкиной. Нашёл в фигурах девушек массу незначительных отличий (причём не все они были в пользу Королевы). Но почувствовал и главную разницу между девицами. Стройным телом Пимочкиной мне нравилось любоваться. Как красивой картинкой. А вот на Альбину Нежину хотел не только смотреть — желал прикоснуться к ней руками.

«Расслабься, Димочка, — подумал я. — Здесь тебе не там». Взгляд, что изредка бросала на меня Королева, никак не намекал на то, что моим эротическим фантазиям предстояло сбыться (точно не сегодня вечером). И убеждал, что под словом «поговорить» Нежина подразумевала именно разговор (как бы моё воображение ни пыталось это оспорить). Прикинул: «А что если…» Затуманенный математикой разум высчитывал вероятность того, что Альбина здесь и сейчас ответит мне взаимностью. Нашёл её обидно незначительной. И всё же себе признался: одно только присутствие Королевы уже поднимало мне настроение.

Нежина привела меня в тупик очередного коридора. Толкнула ничем не примечательную дверь, щёлкнула в комнате выключателем.

— Заходи, — скомандовала она.

«Вот так и пропадают мужчины, — подумал я. — Поддаются на женские чары. И приходят непонятно куда и неизвестно зачем». Но спорить с Альбиной не стал — послушно переступил порог… кладовки. Именно кладовки: ничем иным это плохо освещённое помещение не казалось. Узкая комнатушка, пропахшая всё той же карболовой кислотой. Пробежался по ней взглядом. Бегло оглядел заставленные всякой всячиной стеллажи у стен. Прошёлся взглядом по исцарапанному паркету. Взглянул на видавший виды стол под окном. Увидел на столешнице эмалированный чайник с торчавшим из него кипятильником (современный вариант электрочайника).

— Будем пить чай? — поинтересовался я.

Прошёл по узкому проходу к столу. Рассматривал на ходу банки, вёдра, щётки, стопки картонных коробок и бумажных упаковок. Уловил запахи хлорки и спирта. Без разрешения уселся на стул. Почувствовал идущее от чайника тепло — воду в нём вскипятили незадолго до нашего прихода.

— Будем, — пообещала Нежина. — И даже блинами тебя накормлю. Если захочешь.

Она закрыла дверь на шпингалет. Тяжело вздохнула, будто собиралась не чай пить, а показывать свои знания экзаменационной комиссии. Не заметил в её глазах того радостного возбуждения, что видел во взгляде у приходившей в больницу проведать меня Пимочкиной.

— Обязательно захочу, — пообещал я.

И спросил:

— С чего вдруг такое внимание к моей персоне? И такая… щедрость?

Показал рукой на чайник, чашки и большой газетный свёрток (с блинами?). Вновь подивился своему аппетиту. Плотно поел, прежде чем завалился спать (не больше часа назад). К больничному ужину добавил пять пирожков и бутерброд с колбасой. Но живот, при мысли о еде, уже жалобно постанывал.

— Поддалась на уговоры нашего комсорга, — сказала Альбина. — Решила нанести тебе дружеский визит. И заодно спасти тебя от голодной смерти.

— Так тебя Пимочкина ко мне отправила?

Поймал себя на том, что разглядываю не обёрнутую белой тканью девичью фигуру (выглядела Нежина в халате великолепно), а стоявший около окна газетный свёрток. Альбина заметила мой интерес (к свёртку). Мне показалось, что он её слегка успокоил.

— Не понимаю, почему она пристала именно ко мне, — пожаловалась Королева.

Наблюдал за тем, как она чайной ложкой раскладывала по чашкам сухие чайные листья.

— Проходу мне в институте не даёт, — говорила Альбина. — Все уши прожужжала о том, что я обязана проведать больного товарища. И главное: пристала именно ко мне — ни кому-то ещё!

— Это потому что ты живёшь рядом с больницей, — сказал я. — Кому ещё сюда идти, если не тебе?

Нежина потянулась к чайнику. Но её рука вдруг замерла, не добравшись до обёрнутой тканью металлической ручки. Девушка посмотрела на меня — понял, что она обдумывала мои слова. Должно быть, раньше она смотрела на уговоры Пимочкиной под иным углом.

— Об этом я не подумала, — призналась Королева.

Налила в кружки кипяток.

По комнате поплыл чайный аромат, заглушил даже запашок карболки.

«А о чём подумала? — мысленно спросил я. — Было бы интересно послушать». Всё же переключил своё внимание с газеты на шею Альбины — не без интереса разглядывал на загорелой коже точки-родинки. Пробежал взглядом по плечам девушки, по груди, по рукам…

— Мой тёзка снова буянил? — спросил я.

Указал на посиневшие кровоподтёки на запястьях Королевы. Гематомы выглядели свежими — ещё не приобрели желтоватый ореол. Нежина поставила чайник, спрятала синяки под тканью халата. Бросила на меня недовольный взгляд. Будто бы винила меня в появлении этих следов на её коже.

— Уже рассказали? — спросила она.

Нахмурилась. Придвинула ко мне бумажный кулёк с кусочками колотого сахара (такой нравился Могильному — Паша пил с ним чай «вприкуску»). Бросила и себе в кипяток несколько белоснежных остроконечных осколков, потыкала в них ложкой.

— Не медики, а сборище сплетниц, — сказала Альбина. — Так и знала, что кто-нибудь из этих старух обязательно распустит язык. Что они тебе наболтали?

— Что Сан Саныч поколачивает твою маму, — ответил я. — Изредка. Потому ты и подменяешь её тут, в больнице. Вот как сегодня.

Сладкий чай я не пил — ни в прошлой жизни, ни в этой. Считал, что сладость портит «благородный» вкус напитка (хотя нынешний советский чай не грех было бы и испортить). Но кусок сахара бросил в рот с удовольствием — кусковой я ел, как конфеты.

— Как чувствовала, что это случится! — сказала Нежина. — Подозревала, что тебе наговорят гадостей о моей семье. Об этом я и хотела с тобой, Усик, поговорить.

Я похрустел сахаром. Запить сладкое не решился: побоялся обварить язык — из чашки всё ещё валил густой пар. Смотрел, как Альбина прятала кровоподтёки на запястьях под рукавами. Отметил, что Королева стыдилась этих пятен — особенно того, что их увидел посторонний.

— А разве мне сказали не правду?

Нежина покачала головой. Я пожалел о том, что пока не обнаружил у неё индикатор настроения — подобный кончику носа Пимочкиной, который белел, когда Света злилась. Об эмоциях Королевы пока мог судить только по её взгляду — да и тот не спешил выдавать настроение своей хозяйки.

— Правда или не правда — кого это волнует? — спросила Альбина. — Если ты об этом…

Она показала мне свои руки.

— … То это ерунда. К моей коже пальцем притронься — останется след.

Заметила мой взгляд.

— Да, — сказала Альбина. — Это эсэсовец меня схватил. Твой тёзка, как ты говоришь. Вцепился клешнями в мои руки, когда я хотела огреть его сковородой.

Нежина сжала кулаки. «Всё же разозлилась», — отметил я. Разглядывал Нежину — изучал её мимику, жесты. Фигуру Альбины я рассмотрел давно (иногда в институте только тем и занимался — смотрел на изгибы тела Королевы). А вот беседовать с Нежиной, как сейчас, раньше не доводилось.

— И ударила бы!.. Если бы он сковородку не отобрал.

Альбина хмурила брови. Явно прокручивала в памяти свою стычку с сожителем матери. И не скрывала эмоций по её поводу. На миг представил её со сковородой в руках — занесённой для удара, подобно теннисной ракетке. Сцена оказалась впечатляющей. Невольно ухмыльнулся. Я не спросил, почему Нежина пыталась ударить маминого сожителя. Раз Альбина сегодня пришла на работу вместо матери — ответ был для меня очевиден. Я подул на кипяток, вдохнул запах чая — ухмылка потухла. Вспомнил, что в моём детстве, родители величали подобный чай клопомором.

— Опять на маму руку поднял, — сказала Нежина. — Когда-нибудь я убью этого эсэсовца. Можешь мне поверить, Усик — рука не дрогнет.

— Почему эсэсовец? — спросил я. — Почему не просто фашист или не гестаповец?

Запоздало сообразил, что фильм «Семнадцать мгновений весны» ещё не шёл на советских экранах. Да и не сняли его пока, насколько я помнил. Хотя… наверняка показывали другие фильмы, где фигурировала государственная тайная полиция нацистской Германии. Это мои дети уже с трудом понимали разницу между гестапо и военизированными формированиями Национал-социалистической немецкой рабочей партии. А в семидесятом году в подобных вещах, наверняка, разбирались даже пионеры. Нежина подтвердила мою догадку: не переспросила, о ком я говорил.

— Потому что СС, — сказала она. — Это аббревиатура от его имени-отчества — Сан Саныч. Можешь мне не говорить, Усик, что правильно говорить: Александр Александрович. Знаю: не малограмотная. Но этот алкаш сам себя величает Сан Санычем. Да и мы с мамой… привыкли его так называть.

Нежина выдержала паузу — будто над чем-то задумалась. Чуть склонилась вперёд, позволив бортам халата разойтись в стороны. Вновь напомнил себе, что Альбина всего лишь на полгода старше Пимочкиной. Нежиной в начале января исполнилось восемнадцать лет — Свете предстояло дожидаться совершеннолетия ещё пять месяцев. Но, по сути, они обе ещё сопливые девчонки, если сравнивать с моим настоящим возрастом. И мне не следовало проявлять интерес к её телу. Но интерес от этих мыслей не исчез — я пялился на открывшееся мне зрелище без особого стеснения.

— Да и не буду я его называть Александром, — сказала Королева. — Папу так звали. А этот эсэсовец никогда для меня Александром Александровичем не станет.

— Я, кстати — Иванович.

Поднял взгляд — взглянул Альбине в лицо.

— Что?

— Моё ФИО — Усик Александр Иванович, — сказал я. — Это так, просто к твоему сведению говорю. Что бы ты понимала, что я не эсэсовец.

Альбина посмотрела мне в глаза.

— Я и не считаю, что ты… такой же, как СС, — сказала она. — Больше так не думаю. Я… поразмыслила над твоими доводами — теми, что ты мне привёл у меня дома. Пришла к выводу, что ты во многом прав.

Она вздохнула — устало.

— Я не должна была проецировать на тебя свои чувства к… маминому любовнику. Ведь действительно тебя совсем не знаю. Так что прости, Усик.

Альбина не прикоснулась ко мне, как сделала бы сейчас на её месте Пимочкина. И даже не придвинулась ко мне ближе — выдерживала всё туже «почтительную» дистанцию между нами. Будто боялась, что я могу «распустить» руки (и не напрасно: мелькали у меня подобные мыслишки). Изучала мою реакцию на её слова. Молчала. Я демонстративно пожал плечами — мол, «фигня вопрос: с кем не бывает».

— Нужно было раньше перед тобой извиниться, — сказала Альбина. — Но не решилась объясниться с тобой тогда, перед экзаменом. Ну а потом… каникулы.

Нежина повела плечом. Полы халата снова чуть разошлись — подкинули в пламя моего воображения дровишек. Намагниченный взор соскользнул с лица девушки, опустился ниже. Мелькнула мысль о том, что Нежина намеренно меня дразнила. Но я допускал и такой вариант: она попросту не видела во мне мужчину. Потому и не следила за проделками халата: не видела в том надобности. Такое допущение слегка охладило мой пыл, приструнило воображение. «Мнимая единица отображает неопределенный интеграл», — выругался математическим языком, разгоняя неуместные фантазии.

— Об этом ты и хотела со мной поговорить? — спросил я.

Задумался о более приземлённых вещах — покосился на газетный свёрток.

— Не совсем, — сказала Королева. — Точнее, не только об этом. Хотела кое о чём тебя попросить.

— Я весь внимание.

Не дождался, пока Нежина предложит мне блины — потянулся за ними сам. Альбина никак не отреагировала на мои действия, словно вовсе не заметила моё самоуправство. «Сейчас счастливые времена: нет полиэтиленовый пакетов, — подумал я. — Счастливое время для природы и несчастное для людей. Зато находится применение для огромного количества периодических изданий — несвежая пресса получает в СССР вторую жизнь. И не только на гвоздике в туалете». Под несколькими слоями газеты «Советская Россия» я обнаружил пропитанные жиром листы ученической тетради (в клеточку). Развернул и их — достал сложенный вчетверо румяный блин.

— Усик, ты не должен никому пересказывать всё то, что услышал обо мне и моей семье здесь, в больнице, — сказала Альбина. — И о том, что видел у меня дома, тебе тоже не следует говорить ни в институте, ни в общежитии.

— Почему?

— Потому что я тебя об этом прошу.

Королева улыбнулась — будто электрическим разрядом подстегнула ритм сокращения моей сердечной мышцы. От взгляда Нежиной у меня забурлили в крови гормоны, по коже побежали мурашки. Захотел придвинуться к девушке ближе… и даже позабыл попробовать блин, что поразило меня больше прочего. Я окунул в горячий чай язык — остудил ожогом на кончике языка собственные желания. Вспомнил, что собирался есть. И затолкал блин в рот целиком, будто побоялся потерять его, как ворона сыр. Подумал, что если бы Альбина посмотрела на меня так же раньше — я бы не гадал, почему за ней увивались стайки поклонников.

Спросил:

— И что я получу за молчание? Кроме блинов, разумеется.

Придвинул к себе газету, взял с неё сразу два блина — на всякий случай. Заметил, что улыбка Королевы угасла. Будто задули огонёк свечи. Даже в комнате от этого стало мрачнее прежнего. Нежина смотрела на меня уже без прежней теплоты, но и без угрозы — задумчиво. Я вновь ощутил себя прежним Александром Усиком, которого Альбина не баловала улыбками. Вновь почувствовал аппетит. Бурление в крови успокоилось, не отвлекало от еды. Продолжил поедать блины (пока их не отобрали). Дожидался ответа на свой вопрос. Прикидывал, что именно хотел бы услышать.

— Что ты хочешь, Усик? — спросила Королева.

Развёл руками.

— Хочу квартиру в Москве с видом на Красную площадь, — ответил я. — Новенький ГАЗ-13 «Чайка» — желательно чёрного цвета. И место в Политбюро.

— Я серьёзно спрашиваю.

— Ты думаешь, я шучу?

Посмотрел на блины — прикинул, какой съем первым.

— Что ты рассчитываешь получить за молчание? — спросила Альбина.

— Кроме блинов?

— Кроме блинов.

— Хочу, чтобы ты ответила на парочку моих вопросов, — сказал я. — И пригласила меня на чай. К тебе домой. В первые же выходные, после того, как меня выпишут из больницы.

— Ко мне домой? — переспросила Нежина.

Я молча кивнул. Потому что вновь затолкал в рот блин. Позволил Альбине наблюдать за процессом поедания её выпечки. Специально не чавкал — если только ненамеренно (всё же пока не полностью искоренил эту привычку Комсомольца). Всем своим видом показывал, что восхищён кулинарным талантом Королевы.

— Послушай, Усик, — сказала Альбина. — А может ты не солгал тогда в милиции? Может, ты действительно в меня влюблён?

— А может я не солгал — действительно хотел подловить тебя с нашим завкафедрой? — сказал я. — Потому что я злой и коварный человек. Который отчаянно желает разболтать все твои секреты.

Нежина одарила меня укоризненным взглядом.

— Роман Георгиевич — очень хороший человек. Он был другом моего папы.

— Это мешает ему в тебя влюбиться?

— Усик, не говори ерунду, — сказала Альбина. — Роман Георгиевич порядочный человек. К тому же, он влюблён в мою маму — не в меня. Два года назад он даже делал маме предложение. Но та предпочла этого… эсэсовца.

Она поморщила нос.

— Это Роман Георгиевич уговорил меня учиться в горном институте, когда я решила не уезжать в Москву, — сказала Королева. — И помог подготовиться к поступлению.

Я прикинул возраст нашего заведующего кафедрой. По всему выходило, что Роман Георгиевич значительно моложе меня (того меня — из будущего). И раз уж я нет-нет, да и посматривал на комсомолку Нежину плотоядным взглядом… То почему бы завкафедры не сменить направление вектора влюблённости с матери на дочку? Тем более что Нежина-младшая пока — вольная птица. Вот не верил я, что в голове у заведующего кафедрой горного дела при виде Королевы не появлялись в голове пошлые мыслишки… как у меня. Или этот (лет сорок ему?) холостяк дожидался Альбининого совершеннолетия?

— Вы… привлекательны, — процитировал я министра-администратора из пока не снятого фильма «Обыкновенное чудо». — Я… чертовски привлекателен. Чего зря время терять?

— Что ты несёшь, Усик?

Я осторожно отхлебнул из чашки. Вкус чая меня неприятно впечатлил. Едва сдержал желание сплюнуть напиток на пол.

— Я выдвинул тебе, Нежина, свои условия — простые и конкретные. И всё ещё не получил на них ответ. Жду… пока не закончатся блины.

— Какие ответы ты хочешь от меня получить? — спросила Альбина.

— Это значит, что в гости ты меня пригласила?

— На чай, — сказала Нежина.

— Разумеется. Часикам… к пяти?

— Хорошо.

Я улыбнулся.

— Но не рассчитывай ни на что, кроме чая, — сказала Королева. — Выпьешь чай и уйдёшь. Договорились?

Встретился с ней взглядом.

— Что, и блинов мне к чаю не предложишь?

— Не предложу.

Пожал плечами.

— Ладно, — сказал я. — К чаю… принесу с собой.

Сцапал с тетрадного листа очередной блин, но не спешил отправлять его в рот. Повертел его в руке, будто примерялся, как с какой стороны откусить. Но потом вздохнул… и положил блин на газету (всё же и у моей прожорливости был предел), отодвинул от себя чашку. Откинулся на спинку стула — заставил её тоскливо скрипнуть (веса моего прошлого тела этот стул не выдержал бы, рассыпался бы под ним в щепки).

— С первым условием разобрались, — сказал я. — Ну а теперь вопросы.

— Спрашивай, — сказала Альбина.

* * *

Блины я не доел, но унёс с собой в палату: посчитал их частью сделки с Королевой. Альбина проводила меня до хирургического отделения (побоялась, что заблужусь в больничных коридорах). Напоследок удостоверилась, что я намерен исполнить данное ей обещание — помалкивать о ней в институте. Заверил, что выполню свою часть договора. Но и в полной мере стребую с неё плату: обязательно нагряну к ней в гости («только, чтобы выпить чаю, разумеется»). Прикрыл дверь, завалился на кровать. Сонливость пока не возвращалась. Я смотрел в потолок. Под аккомпанемент из двухголосого храпа обдумывал то, что рассказала о себе Нежина.

Моим главным вопросом к Альбине был: «Откуда дровишки». Хотел понять, почему сложившийся у меня в голове образ Королевы не соответствовал тому, что я видел у Нежиной дома, и узнал из ходивших по больнице сплетней о её семье. Ведь поначалу всерьёз считал Альбину дочерью богатых родителей — потом прикрепил к ней ярлык содержанки. Вот только факты сбивали с толку. И я бы не обращал на них внимания… если бы временами ни строил относительно Нежиной планы. Да и больничная скука помогла разыграться любопытству. Вот я и воспользовался случаем, чтобы выведать тайны Королевы.

Тайны Альбины Нежиной оказались более прозаичными, чем я воображал, подыскивая на них ответы. Ответы Альбины понравились мне больше, чем версии с любовниками и с богатыми родственниками (и даже вынудили меня устыдиться собственного любопытства — совсем чуть-чуть). Та атмосфера, что я застал в квартире Нежиной, полностью соответствовала нынешнему благосостоянию её семьи. Мама Альбины работала санитаркой — отец трудился на шахте (был начальником участка), пока пять лет назад не пропал бесследно (поехал на рыбалку и не вернулся). Тамара Нежина ждала мужа три года — потом сошлась с Сан Санычем Кузиным.

Альбина надеялась на папино возвращение, не верила, что тот умер («Ведь за пять лет так и не нашли ни тело, ни мотоцикл»). Жалела мать. Согласна была, чтобы та вышла замуж за папиного друга Романа Георгиевича, когда Александра Нежина по закону признали умершим. Но Тамара Нежина выбрала себе другого спутника по жизни — «с ног до головы покрытого татуировками» Кузина. Маминого сожителя Альбина невзлюбила. Сразу после того, как тот впервые напился и избил её мать. Уговаривала маму прогнать «бандюгу». Но Тамара и слушать о подобном не желала — терпела побои и унижения.

Сан Саныч работал в магазине грузчиком. А по вечерам пропивал свой заработок. Тратил на спиртное и деньги сожительницы. Потом стал продавать купленные ещё Альбининым отцом вещи — ковры, телевизор… Королева призналась, что временами в их семье не оставалось средств даже на хлеб. Тогда им на помощь приходил тот самый Роман Георгиевич. Тамара Нежина занимала у него деньги. Но Альбина сомневалась, что её мама возвращала папиному другу долги — тот никогда и не требовал возврата. Я узнал, что Королева окончила школу с золотой медалью, мечтала поступить в МГУ на факультет журналистики.

Но в Москву Альбина не поехала. «И как бы я бросила маму одну с этим эсэсовцем? — сказала она. — Да и на какие средства я бы там жила? Думаешь, я ношу эту косу от хорошей жизни?» Я узнал, что Нежина отрастила волосы вовсе не для того, чтобы выделиться (как считали её сокурсницы) — у Альбины банально не было средств, чтобы посещать парикмахерскую. Богатый гардероб девица имела исключительно благодаря проживавшей с ней по соседству пенсионерке. Та раньше работала швеёй. И обучила Альбину рисовать выкройки, кроить ткани и обращаться со швейной машинкой (у соседки имелась настоящая старинная «Зингер»).

«Изольда Матвеевна приносила старые вещи из сундуков своих подруг, — рассказывала Нежина. — Мы их перекраивали — шили вполне приличную и современную одежду. Я и теперь этим занимаюсь. Не за деньги: я не спекулянтка. Перешиваю вещи для других — взамен мне оставляют ткани. Я и маму так одеваю, и себя. Быстро. И экономно. Вот только позавчера перешила для приятельницы Изольды Матвеевны пальто. Та оставила мне пару старых плащей. Я прикинула — получится замечательная обновка на весну. Все эти больничные сплетницы языки проглотят, когда увидят его на моей маме!»

«Вот такие пирожки с капустой», — подумал я. Представил, как радостно злословили бы первокурсницы горного института, проведай они историю Нежиной. Так и слышал те шепотки, что подобно ветру проносились бы по коридорам главного корпуса: «Живёт в одной квартире с алкашом, работает вместо непутёвой мамаши, донашивает старушечьи вещички…» Прекрасно представлял, какими злыми бывали люди — особенно к тем, кому завидовали. Вспомнил, как говорила Оля Фролович: «Наша Королева из кожи вон лезла, чтобы показать, какая она умная — лучше нас. Даже экзамены ради этого сдала на пятёрки».

Кто бы поверил, что Королева (как и я) стала отличницей, только ради повышенной стипендии? Вспомнил условия, что выдвинул Альбине в обмен на молчание. Мелькнула мыслишка, что нужно было добавить к ним поцелуй — получилось бы в стиле настоящего злодея: воспользовался трудностями девицы. Отбросил эту идею: уж очень по-разному мы с Нежиной восприняли бы этот поцелуй. Ведь для меня он был бы «всего лишь поцелуй». А для неё — сродни изнасилованию. Но всё же подумал: «Согласилась бы?» Ведь решилась же она пригласить такого мерзкого и злого меня к себе в гости…

* * *

Рассчитывал заглянуть к Королеве на чай уже четырнадцатого или пятнадцатого февраля. Вот только в пятницу тринадцатого меня не выписали. Оба моих соседа отправились по домам (пожелали мне скорейшего выздоровления). А «батеньку» Сашу Усика лечащий врач приземлил обратно на койку. Заявил мне, что о выписке думать рано, что хочет за моим здоровьем «ещё понаблюдать». Поведение врача мне совершенно не понравилось. Потому что больничные стены давно надоели. Заподозрил доктора в желании «подстраховаться», залечить мне всё, вплоть до плоскостопия.

В первых же числах нового года Светиного отца всё же назначили на высокую должность в Зареченском горкоме КПСС. Об этом мне сообщил Пашка Могильный (потом его информацию подтвердила и Пимочкина). Я не исключал, что именно разговор главного врача пятой городской больницы со Светиным отцом стал причиной повышенного внимания к моей персоне со стороны докторов. Те решили не рисковать со скорой выпиской — продержали меня «под наблюдением» ровно месяц. Заветный билет на свободу я получил лишь в четверг двадцать шестого февраля, когда готов был на стену лезть от скуки и… от математики.

В день выписки моих первых соседей по палате Света Пимочкина принесла новую стопку литературы (той же направленности, что и первая, уже прочитанная мной партия). Библиотечных печатей я на страницах не увидел. Света сообщила, что книги принадлежали «папиному знакомому». Я взглянул на названия научных трудов — заподозрил, что отец Пимочкиной ограбил библиотеку академика (а то и нескольких академиков): простые смертные дома такие книги не хранили (попалась даже книга на английском языке — пришлось освежать знания из прошлой жизни). Все эти научные труды я до выписки прочёл. Но они не улучшили моё душевное состояние.

* * *

Больше других моему возвращению в общежитие порадовалась вахтёрша. Женщина потребовала, чтобы я спустился к ней вечером «поболтать за жизнь». Пообещал выполнить её просьбу. Взглянул на обновлённые плакаты на стенах около вахты — с лозунгами в честь грядущего столетнего юбилея Ленину. Поднялся в свою комнату. Аверина и Могильного там не застал. Поэтому первым делом заглянул в чемодан, проверил сохранность свёртка с обрезом (тот выглядел нетронутым). Дал себе зарок почистить оружие: ведь через полторы недели (восьмого марта) собирался им воспользоваться.

Глава 37

Город, интерьеры помещений (общежития и главного корпуса института) изменились, пока я лежал в больнице. Эти изменения бросались в глаза. Вождь мирового пролетариата и раньше не выпускал меня из вида — смотрел с портретов и с плакатов. Теперь же он утроил усилия: изображения Владимира Ульянова взирали на меня с фасадов домов, с вымпелов победителей соцсоревнований в магазинах, с плакатов внутри института, и даже со стенгазеты около входа в коморку вахтёров. Я подозревал, что до двадцать второго апреля количество ликов вождя вокруг меня будет лишь увеличиваться. И даже сам временами прикидывал, куда ещё возможно приткнуть очередной флаг, портрет или баннер.

К празднику всесоюзного (а может, и мирового) значения страна готовилась и в прошлом году. Но после Нового года подготовка ко дню рождения Вождя мирового пролетариата многократно усилилась. Её отголоски проникали даже за больничные стены (предстоящий праздник обсуждали врачи и больные, появлялись в больничных коридорах новые плакаты с патриотичными картинками и слоганами). Ну а за пределами больницы подготовительная суета окружила меня со всех сторон. В салонах автобусов и на автобусных остановках обсуждали всяческие соцсоревнования. Студентов напрягали подготовкой к концертам (меня сия участь миновала благодаря ранению и «неокрепшему здоровью»).

Слово «Ленин» уже зимой звучало в Зареченске отовсюду — я убедился в этом ещё по дороге из больницы. А уже на следующий день, когда вошёл в главный корпус института, даже не удивлялся, что количество ликов вождя на стенах многократно увеличилось. Пашка и Слава обсуждали своё участие в праздничных мероприятиях, в честь юбилея Владимира Ильича. Уговаривали меня составить им компанию в праздничных забегах (ещё бы на марафон меня после больницы позвали); рассказывали, какие роли получили в театральных постановках (оба изображали революционеров — соратников Вождя); агитировали посетить вместе с ними множившиеся, как грибы после дождя, патриотические фильмы.

Я невольно подумал, что пуля Надиного револьвера, подобно руке провидения защитила меня от всей этой всеобщей истерии и суеты. В ответ на предложения участвовать в том или ином мероприятии я хватался за сердце, закатывал глаза — изображал страдания от боли и печаль (больше всего донимал меня предложениями и требованиями староста — пытался спихнуть проблемы «со здоровой головы на больную»). Я ни от чего не отказывался. Но тоскливо вздыхал и с готовность обещал: «как только…» и «если…» («как только почувствую себя лучше, обязательно взвалю на себя общественную нагрузку», «если в ближайшее время не случится ухудшение здоровья — подумаю об участии в…»).

* * *

«Учиться, и учиться, и учиться! В. И. Ленин», — прочёл я на плакате около кабинета, где мне снова предстояло встретиться с «любимым» преподавателем — Виктором Феликсовичем Попеленским. Четверг стал первым для меня учебным днём в новом году. И начинался он с практического занятия по высшей математике. Что я не посчитал плохим предзнаменованием: и без того уже несколько недель в голове вертелись математические символы и понятия (спасибо Пимочкиным). Вытеснять их из головы лучше всего получалось, воскрешая в памяти пятнышки родинок на шее Альбины Нежиной, мыслями о еде и размышлениями о том, на чём сосредоточу свои усилия, когда утром восьмого марта застрелю рядом с шахтой «Юбилейная» «маньяка с молотком».

— Готовься, Сашок, — сказал Могильный. — Сейчас и тебе перепадёт от Феликса на орехи.

Он по привычке занёс руку над моим плечом. Но вспомнил о моём «ранении» и… пригладил ладонью рыжие волосы на своей голове. Около аудитории наша троица стояла обособленно от других групп студентов (я, Могильный и Аверин). Ещё вчера Пашка мне сообщил, что Пимочкина так и не простила старосту — общалась со Славкой подчёркнуто официально. И если я свою вину за тот спор искупил «кровью», то Аверину пока не помогали ни подарки, ни комплименты, ни печальные вздохи — Света Пимочкина оказывалась принимать его ухаживания и не проявляла в отношении него «дружеское участие». От чего страдал и Могильный. Ему приходилось в институте довольствоваться нашей компанией, обмениваться с Фролович лишь взглядами.

Я уже сделал для себя вывод на основании событий вчерашнего вечера: мои вечерние посиделки в одиночестве закончились (Могильный теперь уходил в первый корпус один — староста ему компанию в это не составлял). Исключением были лишь дни, когда оба моих соседа с повязками на руках шли на патрулирование улиц. Павел всё же сделал Ольге предложение. Об этом мне ещё в больнице рассказал и он сам; и подробно, фонтанируя эмоциями, поведала Света Пимочкина (пусть она и не присутствовала при том историческом событии, но знала от Фролович о нём всё, вплоть до мельчайших подробностей). Свадьбу назначили на июль. Меня и Аверина Паша заранее на неё пригласил (хотя пока не огласил точную дату и место проведения «мероприятия»).

— Да пусть Феликс клоунадничает — мне не жалко, — ответил я Могильному, махнул рукой. — Всё первое полугодие донимал меня своим «бэздарь». У меня теперь иммунитет на его шутки. Лишь бы потом пятёрку на экзамене поставил. Всё остальное — ерунда.

* * *

Встретился взглядом с Виктором Феликсовичем Попеленским — понял, что моё возвращение в институт сделало счастливым как минимум одного человека. Феликс приподнял подбородок, указал на меня своей козлиной бородкой. Улыбнулся, выставив напоказ жёлтые от никотинового налёта зубы. На миг мне почудилось, что доцент бросится меня обнимать. Но либо я ошибся, либо Попеленский сдержал свой радостный порыв. Нашу с математиком встречу заметили многие стоявшие в коридоре студенты — замолчали: ожидали, чем она завершится. Но вскоре поняли, что «праздник только начался». Феликс решительно шагнул в аудиторию, велел студентке, рванувшей к парте около преподавательского стола, найти себе другой место.

— Здесь будет сидеть студент Усик, — объявил он.

Я кивком головы поблагодарил доцента за «оказанную честь» — разложил на столешнице свои вещички. Подумал, что ни к одному предмету не готовился так тщательно, как к высшей математике. Одних только книг по математическим наукам прочёл за прошедший месяц с центнер весом. А сколько мусолил в голове собственных теорий — так и вообще не взвесить и не сосчитать. Останься я в больничной палате ещё на месяцок — точно бы стал разговаривать исключительно с использованием цифр и формул. Не однажды за время болезни с тоской вспоминал «Лекции по истории КПСС». Вот чего недоставало мне перед отбоем — парочки глав, написанных в ровном, убаюкивающем стиле (да и Королева мне после чтения «Лекций» снилась чаще, чем после математики).

Попеленский подозвал к себе комсорга (в этом полугодии — не старосту), велел Свете переписать на доску задания. Пимочкина взяла с преподавательского стола мел, улыбнулась мне. И крупным, но далеко не каллиграфическим почерком принялась выводить на поверхности доски математические символы. Я следил за движением её руки — вдруг подумал о Королеве. Нежина поздоровалась со мной и сегодня — ни чем не выделила меня среди массы студентов. Не улыбнулась, но и не хмурила при виде меня брови. Полюбовался очередным её нарядом (не новым — в нём она уже приходила в институт месяц или два назад), но всеми подзабытым. Подумал, что Альбине следовало бы учиться не на горном факультете, а в институте лёгкой промышленности (существуют же сейчас такие?).

— Усик! — обратился ко мне Попеленский — отвлёк меня от размышлений.

— Слушаю вас, Виктор Феликсович.

— На доску не смотри, — сказал доцент. — Ты же не думал, что я буду требовать от тебя знания изученной нами в этом году темы?

— Я справлюсь, Виктор Феликсович, — ответил я. — В больнице я ознакомился с конспектами лекций.

Смотрел на те примеры, что выводила Пимочкина — не замечал в них ничего примечательного. Простейшие задания. Навевавшие скуку. Не помню, чтобы решал похожие в прошлом (но наверняка решал: ведь это для меня не первое обучение на первом курсе института). Но понимал, что найду ответ к заданию раньше, чем комсорг перепишет с листа бумаги на доску следующее. А для того, чтобы подробно расписать свой ответ для Попеленского, потрачу не больше пары минут. Придвинул к себе тетрадь, не поспевавшей за моими мыслями рукой переносил всплывавшие в воображении цепочки математических символов на бумагу. Справился с первым примером, когда вновь услышал слова Феликса.

— Усик, ты слышал меня? — спросил доцент. — Эти примеры не для тебя. Расслабься. И можешь не спешить жаловаться на меня на кафедру. Вот, держи. Я набросал для тебя заданьице попроще. Как раз подходящее для такого бэздаря, как ты. Перепиши в тетрадь. Бумажку мне верни.

Попеленский протянул мне лист бумаги (не вставая со стула — лишь наклонился над столешницей). Я принял из его рук тетрадный лист (вдохнул резкий запах одеколона). Посмотрел на выведенные почти врачебным почерком строки. И передумал заверять преподавателя в том, что справлюсь с самостоятельной работой, предложенной для всей группы. Потому что мне Феликс предложил задачку поинтересней: похожую на те задания, что выводила на доске Пимочкина, не больше, чем австралийский кенгуру на Мировой океан. В голове появились пока смутные воспоминания: почудилось, что подобные задания мне встречались (в книгах Пимочкиной?). Не стал шарить в закромах памяти (чтобы не тратить время) — приступил к работе.

* * *

«…Рассмотрим компактное трёхмерное многообразие…» Кончик шариковой ручки порхал над страницей, выводя всё новые буквы и символы. Слова появлялись на странице быстрее, чем мой мозг успевал их осмыслить. Мне чудилось, что я и не думал вовсе. Мозг, будто суперкомпьютер, всего лишь обрабатывал информацию, облекая её в образы. Заставлял мою руку преображать всплывавшие в воображении картины в слова, математические значки и цифры — прямо на листе бумаги. Никаких долгих размышлений и блужданий по лабиринту размышлений — только чёткий, пусть и извилистый путь к пока невидимой впереди, но реально существующей цели. «…Каждое односвязное замкнутое три-многообразие гомеоморфно три-сфере…»

* * *

— Эээ… Санёк!

Тень легла на тетрадную страницу.

— Санёк, закругляйся, — сказал Аверин. — Всё. Пара закончилась. Перемена. Нужно идти на физику. Не успеем до звонка — физик нас не впустит в аудиторию.

«…Фигурирующее в определении потока число, может быть заменено любым другим ненулевым числом». Я дописал на странице очередную фразу — вынырнул из математических фантазий (будто проснулся или избавился от наркотического опьянения). Оторвал взгляд от тетради, сообразил, где нахожусь (кабинет почти опустел). Пошевелил сухим языком, прислушался к жалобам мочевого пузыря. Заморгал — сфокусировал взгляд на лице старосты. Мысленно повторил произнесённые Авериным фразы, пытаясь понять их смысл. Заметил позади Славы очертания фигуры Паши Могильного.

— Я… не закончил…

— Потом дорешаешь, Санёк, — сказал Аверин. — Феликс всё равно уже свалил — понесёшь ему свою работу на кафедру. Потом. А сейчас нужно бежать на лекцию.

Я повернул голову — за преподавательским столом никого не обнаружил. Не вспомнил, когда ушёл Попеленский. Но представил его довольное лицо. Феликс, наверняка, радовался тому, что я не решил его задачку до завершения пары (хотя я просидел над ней даже всю прошлую перемену — меня никто не побеспокоил, не выгнал в коридор). Я посмотрел на исписанные страницы тетради. Тут же почувствовал, как побаливали мышцы правого предплечья (давно не приходилось писать так много и так быстро). Поднял растерянный взгляд на Славу Аверина. Прогнал из головы математический туман — закрыл тетрадь.

— Ладно, — сказал я. — Закончу позже.

* * *

Самостоятельную работу по математике я в пятницу так и не сдал. Решил, что раз уж не уложился в отведённое для решения задачи время (такое случилось впервые: обычно я решал самостоятельные работы раньше одногруппников), то спешить не буду. Феликс уже теперь имел полное право не принять мою работу ни в конце дня, ни после выходных. Поэтому я вернулся к задаче только вечером, уже в общежитии. Да и то, когда разобрался с прочими делами (приготовление ужина я ни Славе, ни Паше не доверил: кулинары из парней были никудышными). Соседи по комнате не разъехались в пятницу по домам — с красными повязками на руках отправились охранять покой советских граждан. А я вернулся к математике, лишь после того, как выпроводил Аверина и Могильного за дверь.

* * *

В последний день февраля я впервые «прогулял» военную кафедру: проспал. Открыл глаза уже после полудня — разбудили голоса соседей по комнате. Я приподнял голову над кроватью, обнаружил, что уснул, не разобрав постель. Не вспомнил, когда вернулись с дежурства в народной дружине Пашка и Слава. Процесс перехода от письменного стола на кровать в памяти тоже не сохранился. Зато я точно помнил, что дописал решение выданной мне Феликсом задачи. Пусть и растянул решение толстенную тетрадь, потратил на писанину едва ли не весь вечер и ночь. Улыбнулся, воскресив в памяти момент, когда уже засветло поставил на странице финальную точку и вынырнул из математического угара. Прикинул, как буду оправдываться на военной кафедре. Напомнил себе, что сегодня, ровно в семнадцать часов, должен явиться к Королеве.

* * *

В гости к Нежиной я отправился не только с пакетом конфет (купил их в магазине едва ли не наугад), но и с маленькой упаковкой чая. На этикетке брикета был нарисован слон и значилось: «Чай индийский». Такой чай приносил в общежитие Паша Могильный. Он же отсоветовал мне приобретать сухие чайные листья в магазинах. «Там одно сено продают, — сказал Павел. — Нормальный чай нужно доставать. Раньше был нормальный китайский. Но теперь его днём с огнём не сыщешь. Довольствуемся индийским». Один из Пашкиных брикетов я и прихватил для похода к Королеве.

Повертелся около зеркала, прежде чем вышел из комнаты — разглядывал своё отражение. Дырку от пули зашили (я предполагал, что сделали это либо Света Пимочкина, либо её мама), следов крови на ткани не осталось (постарались в химчистке). И всё же своим видом я остался недоволен. Пальто висело на мне, будто на вешалке (мышечная масса, «нажитая непосильным трудом» на школьной спортплощадке, за прошедший месяц бесследно испарились). Щёки ввалились (и это несмотря на регулярное поедание пирожков Пимочкиной). Глаза опухли от недосыпания (спасибо Феликсу и его задачке).

В пальто, в кроличьей шапке и в тщательно отглаженных брюках я походил не на серьёзного мужчину — на измученного и болезненного подростка. Попытался припомнить, когда отправлялся на свидание в прошлый раз (предыдущую поездку к Альбине Нежиной я не учитывал — то была лишь разведка боем). Воскресил в памяти, как тогда выглядел (высокий широкоплечий красавец с небольшим животиком и седыми висками). Сравнил воспоминания из прошлой жизни с нынешним своим обликом. Покачал головой. Щуплый паренёк в зеркале спародировал мои действия — завертел увенчанной меховой шапкой башкой.

«Да уж, Димочка, — пробормотал я. — Хреновый из тебя сейчас герой-любовник. И нищий. Цветы не купил. Из закуски — только дешманские конфеты. А вместо дорогого вина несёшь девчонке убогий псевдоиндийский чай. Стыдно, Димочка. Печально. Не выглядишь ты девичьей мечтой. И убери с лица эту дурацкую ухмылку!»

* * *

Расписание автобуса, что шёл до пятой городской больницы, я заучил наизусть. Уже затруднялся вспомнить, сколько раз воспользовался этим маршрутом в этой, новой жизни. Ездил в том направлении к Рихарду Жидкову (Зареченскому каннибалу) и на встречу с Гастролёром (Горьковским душителем). Туда же направлялся, чтобы в Пушкинском парке схлопотать револьверную пулю в грудь (и чтобы спасти от удара молотком Свету Пимочкину). Теперь вот ехал в тот же район в гости к Альбине Нежиной. С пакетом конфет и пачкой чая в сумке. В этот раз не захватил с собой ни обрез, ни свинцовый кастет (после встречи с Надей в парке я его не видел), ни даже будёновку (скрывать свою внешность, пряча лицо за платком и суконным шлемом со звездой, я не собирался).

Простоял на автобусной остановке не больше десяти минут. Порадовался, что не прихватил цветы, когда протискивался вслед за вечно спешившими пенсионерками в салон автобуса: решительные советские граждане не пощадили бы букет — к конечной остановке я добрался бы с растрёпанным веником в руках. Переживал за сохранность конфет, пробираясь подальше от входа по заполненному людьми проходу. Всё же они и в нормальном, не помятом состоянии не выглядели подарочным вариантом. А вот за пачку чая не беспокоился: изуродовать ещё больше её можно было только промышленным прессом. Воспользовался локтями — добрался до середины салона. Лишь здесь перевёл дыхание, повис на поручнях — уставился в окошко.

Рассматривал украшенные в честь грядущего праздника улицы (не в честь восьмого марта или дня космонавтики — о них в этом году словно позабыли). Отметил, что натянутые на домах баннеры напоминали рекламу импортных газированных напитков (большей частью были выполнены в той же цветовой гамме). Вот только в тысяча девятьсот семидесятом году на них изображали не Санта-Клауса и не сообщали, вместе с чем «к нам приходит праздник». А утверждали, что торжество коммунизма неизбежно; что «Ленин с нами уже сто лет»; что он «жил, жив и будет жить»; что «имя и дело Ленина — бессмертны». Разглядывал витрины магазинов — тоже пестревшие ленинской и советской символикой.

Не слушал, о чём переговаривались люди в салоне. Хотя изредка до моего сознания всё же доходили их слова — бессвязные, не имевшие никакого отношения к тому грандиозному юбилею, к которому «готовилась вся страна». Смотрел за окно — отмечал, что снега на улицах города почти не осталось. Заметил несколько снежных шапок лишь на крышах домов. Но не увидел ни одного сугроба даже на газонах. Несколько раз температура поднималась выше ноля градусов (почти до десяти градусов тепла), и пока я лежал в больнице. Да и сейчас я не почувствовал холода, когда стоял на остановке (на вскидку — пара градусов выше нуля). Кое-где на земле темнели непокрытые льдом лужицы. Природа тоже готовилась к весне.

* * *

Задержался рядом с автобусной остановкой, чтобы отряхнуть брюки: спешившие непонятно куда в субботний день горожане изрядно попинали мне штанины. Взглянул в сторону пятой городской больницы, откуда выписался только в четверг — часть пассажиров автобуса поспешили именно в ту сторону. Проводил взглядом невысокую, но очень широкую (похожую на бочонок) женщину: та рванула с автобусной остановки через дорогу, не пугаясь проносившихся мимо неё и недовольно сигналивших автомобилей. Подумал, что лет через сорок никому бы и в голову не пришло переходить проезжую часть в этом месте — транспорт тут днём и ночью будет двигаться сплошным потоком.

Искать дом Королевы мне не пришлось. Уже проложил к нему маршрут второго января. Дорогу не забыл. Вот только сейчас улицы и дворы вновь выглядели незнакомо. Снежный покров растаял (не везде — грязные снежные кучи оставались в тени деревьев, белели остатки снежных крепостей), обнажил дыры в асфальте, голые кусты вдоль дороги. Тропки, по которым я шёл в январе, превратились в топкие болота — не подмёрзшие и не засохшие, с чёткими следами от обуви торопливых граждан. Я пока не опаздывал на встречу. Потому берёг ботинки. Перешагивал трещины в асфальте, прыжками через лужи развлекал занявших свои посты на лавках около подъездов пожилых женщин.

Дом номер тридцать шесть на улице «Красноармейская» встретил меня блеском оконных стёкол, где отражалось спускавшееся к горизонту солнце. И детскими голосами. Те же детишки, что при моём прошлом посещении этого двора лепили комки из снега, теперь замеряли сапогами глубину грязных луж. Тощие тополя избавились от снега, чуть покачивали ветвями — прогоняли стаи отчаянно чирикавших воробьёв (птицы взмывали вверх при очередном порыве ветра, но тут же упрямо возвращались на облюбованные места). Я снова не увидел припаркованных во дворах легковых автомобилей. Заметил только знакомый бежевый микроавтобус с красным крестом на борту — РАФ-977И. Стоял он рядом с подъездом Альбины Нежиной.

Присутствие скорой под окнами Королевы показалось мне дурным знаком. Я понимал, что в доме проживало много людей. Но всё же подумал о том, что моё чаепитие сегодня не состоится. Не рискнул идти к дому Королевы по той же тропке, на которую свернул в январе: побоялся промочить ботинки и испачкать штанины. Обходил детскую площадку, превратившуюся к последнему дню зимы в болото, по неровному, но сухому тротуару. Смотрел на машину скорой помощи. Видел серый табачный дым, что выбирался на улицу через приоткрытое окно со стороны водительского места. Прислушивался к голосам людей, суетившихся около микроавтобуса. Захлопнулись дверцы. Водитель метнул в окошко окурок — скорая вздрогнула и тронулась с места.

Машина проехала мимо меня — пропустил её, взобравшись на бетонный бордюр. Увидел лица шофера и медика в кабине. В окнах микроавтобуса блеснул солнечный диск. Я зажмурился. Вдохнул выхлопные газы, проводил микроавтобус взглядом. Дождался, пока машина скорой помощи свернёт в сторону пятой городской больницы. Бросил взгляд на окна Нежиной (вычислил их ещё в прошлый раз). Света в квартире Альбины не увидел. Но тот пока не горел в большинстве окон. И всё же предчувствие «провала» меня не покидало. Я спрыгнул с бетонного постамента, и направился к справочному бюро — к сидевшим около подъезда Альбины женщинам. Те наблюдали за мной с интересом, рассматривали мою улыбку… и мою сумку.

— Здравствуйте, — сказал я. — Не подскажете, к кому приезжали врачи?

— Так это… Томку Нежину увезли, — просветила меня синеглазая пенсионерка.

— Полюбовник башку ей пробил, — добавила её соседка по лавке.

— А вы не знаете, Альбина…

Мне не позволили договорить.

— Так дочка с мамашей в больницу поехала, — сообщила синеглазая. — А ты никак к Альбинке пришёл?

— К ней, — ответил я.

— Опоздал ты, парень.

Женщина указала пальцем вверх.

— Там только ихний алкаш в квартире остался.

Глава 38

«Вот и сходил в гости, попил чаю», — подумал я. Посмотрел на свою сумку — на неё же взглянули и сидевшие на лавке женщины. Ветер вновь оживил ветви тополей и кустов — те взмахнули ветвями, будто прогоняли назойливую мошкару. Но мошкаре пока появляться было рановато. Да и сидеть на лавке около подъезда, на мой взгляд, тоже пока не сезон. Прикинул, как должны были истосковаться по общению пожилые дамочки, что решились покинуть тёплые помещения и примоститься на ещё не прогретые весенним солнцем доски лавочек. Женщины обменялись шепотками.

— А ты кто такой будешь, мил человек? — спросила у меня синеглазая пенсионерка. — Альбинкин ухажёр? Или по делу какому к ней явился?

Строгие (но любопытные) взгляды женщин просканировали мою внешность. Мне тут же вспомнилось, как я сам рассматривал своё отражение в зеркале перед поездкой к Королеве. Память воскресила увиденную тогда картину. Я прикинул, кем сейчас выглядел. На важного начальника точно не походил. Да и вообще не казался «серьёзным человеком». Скорее годился на роль тайного воздыхателя. Или напоминал посыльного — измученного долгой беготнёй, толкотнёй в общественном транспорте, бестолковыми указаниями начальников и жизненной несправедливостью.

— Комсомолец я. Разве не видно?

Ткнул пальцем в свой комсомольский значок — тот блеснул, будто драгоценный камень.

— По поручению совета комсомольского актива Зареченского горного института, — выдал я скороговоркой, — разношу подарки лучшим студенткам в честь Международного женского дня. Альбина Нежина сегодня седьмая в моём списке. И не последняя.

Стряхнул рукой с пальто «пыль дорог», устало выдохнул (напрашивался на сочувствие). Отметил, что взгляды женщин потеплели (я перестал быть для них непонятным и подозрительным незнакомцем — обрёл в их глазах ярлык с конкретным названием), оставили мою физиономию в покое, отстали от одежды и вновь скрестились на сумке. Женщины всматривались в мою ношу — ну точно как охранники в аэропорту будущего, искавшие в ручной клади туристов предполагаемую бомбу. Я чуть взмахнул сумкой — намекнул, что ничего опасного и тяжёлого не принёс. Вывел этим жестом пенсионерок из оцепенения.

— Так рано ж ещё! — удивилась синеглазая. — До восьмого марта, почитай, больше недели!

Помахала ресницами.

— Наша Альбинка, никак, лучшая? — спросила её соседка по лавке.

Поджала губы.

— А что ты ей принёс-то, комсомолец? — сказала третья женщина. — Чем студенток-то нынче поздравляют? Что-то тощая у тебя сумка-то. Небось, ерунду какую притащил? Ваш комсомольский актив не очень-то расщедрился на подарок для нашей девки?

Женщины обменялись взглядами, заулыбались. Читал в их взглядах, что они довольны сегодняшним днём: сперва наблюдали, как в скорую усадили Альбинину маму, теперь допрашивали разносившего подарки комсомольца. Они явно чувствовали себя важными людьми. И считали, что не зря сегодня мёрзли около подъезда. Думаю, о подобных развлечениях они мечтали с осени. Я состроил серьёзную мину. Гордо выпрямил спину. Расправил плечи. Изобразил представителя комсомольского актива Зареченского горного института (не самого главного представителя, а того, что на посылках).

— До восьмого марта не восемь дней, а всего три выходных осталось, — сказал я. — Все остальные дни — учебные. А я тоже студент. И по будням носиться с подарками по городу не могу.

Тряхнул головой.

— Отличниц в Зареченском горном институте много. И наш город большой. А мне одному приходится бегать. На автобусе разъезжаю за свой счёт, между прочим.

Вздохнул.

— Машину с личным водителем мне не выделили. Отсюда аж к Комсомольским прудам поеду! Успеть бы добраться туда до темноты.

Женщины сочувствующе покивали.

— Так в сумке-то что принёс? — спросила синеглазая.

Она вытянула шею. Соседки по лавке последовали её примеру. Женщины, словно три гусыни, склонили головы — будто надеялись сунуть в мою сумку носы, не вставая с лавки. Я важно хмыкнул, обтёр ладонь о пальто. Запустил руку в сумку, достал бумажный пакет с конфетами. Пакет не выглядел подарочным, да и помялся в автобусе. Но в нынешние времена люди в Зареченске и не привыкли к ярким обёрткам и красивым упаковкам: тут не заграница и даже не Москва. Я взвесил пакет в ладони — показал женщинам, что он не лёгкий (полтора килограмма). Приоткрыл его, продемонстрировал содержимое пакета пенсионеркам.

— Конфеты, — разочаровано сказала синеглазая. — Самые обыкновенные. В нашем «Гастрономе» таких конфет полно.

Женщины заулыбались — будто обрадовались, что им не придётся завидовать Альбине Нежиной.

— И ещё вот.

Я вынул из сумки пачку чая — очень невзрачную, на мой взгляд. Сам бы на такую в магазине и внимания не обратил — раньше, в прошлой жизни. Сейчас же такой чай я в магазине не замечал. А Пашка Могильный уверял, что и не увижу. «Это тебе не первый сорт, — говорил он. — Такой чай на полках пылиться не будет. Сейчас нужно связи иметь, чтобы его купить». Я выровнял вмятину на упаковке. Повернул пачку к женщинам стороной с этикеткой. Увидел, что пенсионерки дружно встрепенулись при виде картинки со слоном. Вновь вытянули шеи, сощурили глаза.

— Ух ты ж! Индийский! Высший сорт!

— Это ж в каком-таком магазине его комсомольцы брали?

— А пенсионерам что на праздник выдавать будут?

Я воровато спрятал в сумку чай и конфеты. На шаг попятился — на всякой случай. Взмахнул рукой, отметая претензии к своей персоне.

— О подарках для пенсионеров ничего не знаю. Это не в моей компетенции вопрос. Я только по линии комсомольской организации поздравления разношу.

Скопировал жест пенсионерки — указал вверх.

— Так вы говорите, есть сейчас кто-то в двенадцатой квартире? — спросил я.

— Уехала Альбинка. В больницу с мамкой укатила.

— Там только полюбовник её мамаши.

— Пьяный он уже. Вон как Тамарку-то отоварил! Бошку ей пробил.

Я вздохнул, покачал головой.

Сказал:

— Нет, от Комсомольских прудов сюда обратно не поеду. Да и на следующие выходные мне ещё кучу мест посетить придётся. В конце концов… моё дело — только доставить подарки по адресу. И всё. А дальше — они сами пусть потом разбираются!

Показал женщинам сумку.

— Я своё дело сделаю, — сообщил пенсионеркам. — Подарок отнесу. Будете свидетелями.

Женщины закивали, будто китайские болванчики.

— Двенадцатая — это четвёртый этаж? — спросил я.

Женщины хором ответили.

— Ну… хорошо, хоть не пятый, — сказал я.

Постучал подошвами ботинок по земле (отряхнул с них мусор). Улыбнулся напоследок бдительным пенсионеркам. И направился к двери подъезда.

* * *

Любители писать в подъезде на стенах пока игнорировали приближавшийся юбилей Вождя. В этом я убедился, пока поднимался по ступеням. Заметил несколько свежих надписей. Отметил, что парочка сообщений даже написаны без ошибок (если только те не закрались в смысл текста, исказив его до неузнаваемости). Но ни одна строка на стене не посвящалась грядущему в апреле событию. Как комсомолец, я возмутился политической несознательности создателей внутриподъездных петроглифов. Однако не внёс изменения в чужие записи: посчитал себя не вправе корректировать народные творения. Да и понадеялся, что уличные прозаики всё же осознают ошибку и внесут свой вклад в подготовку к всесоюзному празднику.

Я удивился, услышав собственный печальный вздох. Остановился между вторым и третьим этажом — задумался над тем, что именно меня вдруг опечалило. Прислушался к своим мыслям и чувствам. И обнаружил: расстроился вовсе не потому, что не встречусь с Альбиной Нежиной — мне стало жаль… своё пальто. Я понял, что вновь испачкаю одежду. Химчистка, безусловно, устранит эту неприятность. Вот только в этот раз оплачивать услуги специалистов буду из своего кармана. И дома отсидеться не смогу — придётся походить в институт в стареньком пальто Комсомольца. Это открытие едва не заставило меня развернуться и отказаться от визита в квартиру Нежиной. Уж очень мне не нравилось расхаживать оборванцем.

«Ладно, Дима, — подумал я. — Успокойся. Ты и в этом прикиде не похож на мажора. Походишь немного в старье — ничего с тобой не случится. Попридержишь гордыню и перетерпишь». Сунул руку под пальто, достал из кармана рубашки сложенные пополам денежные купюры. Отделил от денежной массы трёхрублёвую банкноту… покачал головой, вернул «трёшку» обратно. Взял пять рублей. Мысленно попрощался с «пятёркой» (в прошлой жизни и не подумал бы, что стану грустить при расставании с подобной суммой), сунул её в карман брюк. Остальные невеликие финансы я вернул на прежнее место хранения — поближе к шраму на сердце. Понял, что совершенно не волнуюсь. Будто шёл просто пить чай с конфетами.

«Человек привыкает ко всему, — напомнил я сам себе. — И даже к неприятностям». Взобрался на четвёртый этаж, уловил знакомый запах — в одной из квартир жарили котлеты. Сглотнул слюну, расстегнул верхнюю пуговицу на пальто, сдвинул на затылок шапку. Огляделся. С прошлого моего посещения на этой лестничной площадке ничего не изменилось. Не появились тут ни камеры наблюдения, ни дверные глазки. По-прежнему отсутствовали и кнопки звонков. Из квартир доносились голоса жильцов. Я разобрал часть слов — узнал, что соседи всё ещё обсуждали травму Тамары Нежиной и визит медиков из скорой помощи. Женский голос помянул милицию — мужской велел присматривать за котлетами.

Громко кашлянул — голоса в квартире номер пятнадцать смолкли. Услышал скрип паркета. Что-то царапнуло по деревянной поверхности двери изнутри, но дверь не приоткрылась. Я снова разразился кашлем — сообщил, что моё присутствие Альбининым соседям не померещилось. Покосился на вход в тринадцатую квартиру. Именно там проживала Изольда Матвеевна — одинокая пенсионерка, о которой рассказывала Королева. В её жилище имелся телефон, спаренный с аппаратом из соседнего подъезда. Я почти не сомневался, что именно вдова сегодня и вызвала для Альбининой мамы скорую помощь. А значит, женщина была дома. Пусть и не афишировала своё присутствие ни голосом, ни скрипом, ни звоном дверной цепочки.

«Очень надеюсь, что этот урод не уснул», — подумал я. Всё же расстегнул пальто (чтобы не растерять пуговицы). Подошёл к двери Нежиной, решительно постучал — громко, но не нагло. Об улыбке не позаботился: в глазок меня Альбинины соседи не увидят. Но и ломиться в дверь не пытался: не сомневался, что каждое моё слово или шумное действие станет достоянием общественности. Хлопнул рукой по карману — проверил, на месте ли пятирублёвая банкнота. «И помни, Димочка, — напомнил я сам себе. — Теперь ты не двухметровый гигант. А щуплый мальчишка. Веди себя соответственно. И всё у тебя получится». Я не услышал шум шагов в Альбининой квартире. Но дверь вдруг резко приоткрылась — в нос мне дохнуло спиртным запашком.

— О! Пионер!

Мне показалось, что голос Сан Саныча Кузина звучал хрипловато, будто мужчина застудил голосовые связки. Да и сам Сан Саныч выглядел нездорово — предстал передо мной с опухшим лицом, с воспалёнными глазами. Блеснул золотой коронкой, скривив губы в усмешке. Я смотрел на его помятую внешность. И сравнивал Кузина собой (со своим отражением, которое только сегодня внимательно рассматривал в зеркале). Отметил, что мы оба невысокие. И вовсе не атлеты. Природа не наградила нас густой шевелюрой. Зато она выдала нам схожие овалы лица. На этом замеченные мной сходства закончились. Не удержался — улыбнулся. Потому что пришёл к выводу: я настоящий красавец — в сравнении с этим татуированным алкашом.

— Здравствуйте! — громко сказал я. — Знаю, что Альбины сейчас нет дома. Это очень печально. Но я бы хотел оставить для неё подарок. Если вы, конечно, не возражаете.

Времени на возражения Сан Санычу не оставил. Шагнул через порог, протиснулся в дверной проём. Чиркнул тканью пальто по доске дверной коробки, плечом отодвинул Кузина со своего пути (проделал это уверенно, без лишней вежливости). Сожитель Альбининой мамы пошатнулся. Но на ногах устоял. Растеряно заморгал. Я сразу же взглянул в сторону кухни — никого там не увидел. Почувствовал в воздухе запах табачного дыма и больницы (должно быть, принесённый сюда медиками). Заметил, как Сан Саныч почесал голый живот, подтянул штаны (не треники — серые в полоску брюки от костюма). Дохнул на меня спиртными парами… и молча прикрыл дверь — без громких возмущений и гневных воплей.

— Ну… входи, пионер, — спокойно сказал он. — Брось, что принёс, в Альбинкину комнату. Вечером домой вернётся — найдет твои подарки.

С прошлого моего визита интерьер квартиры не изменился. Видавший виды коврик на полу прихожей смялся у меня под ногами — собрался «гармошкой». Я расправил его носком ботинка. Вновь рассматривал сваленную горой обувь в прихожей, трещину на зеркале, потёртые и пожелтевшие обои. Взглянул на вмятины, что красовались на плотно прикрытых межкомнатных дверях. Из прихожей смог заглянуть только в кухню. Разглядел там заваленный грязной посудой стол, пару пустых бутылок на полу, пепельницу с горой окурков, туман из табачного дыма. Но не увидел собутыльников Сан Саныча: либо те уже ушли, либо сегодня сожитель Альбининой мамы пьянствовал в гордом одиночестве.

Кузин икнул, прижал руку к животу.

— Пионер, ты трёшку мне до зарплаты не займёшь? — спросил он.

Сан Саныч снова блеснул золотом во рту — будто продемонстрировал свою платежеспособность. Я пробежался глазами по синим линиям татуировок на его груди и животе (похожие «картинки» видел в прошлой жизни, но не интересовался, какой смысл вкладывали в эти рисунки). Отметил, что по штанам Кузина не мешало бы «пройтись утюгом» (меня раздражало, когда мужчины носили не глаженые брюки). Взглянул на босые ноги Сан Саныча — покрытые сеткой синих вен, с толстыми короткими пальцами и с изъеденными грибком ногтями. Увидел разбитые костяшки на руках у мужчины — раны явно несвежие: Кузин если и дрался, то точно не сегодня (об этом говорили и пожелтевшие гематомы на его челюсти).

В уличной обуви я прошел к комнате Королевы, без стеснения распахнул дверь.

Первое, что заметил — это выкройки для пошива одежды, вырезанные из миллиметровой бумаги. Нежина разложила их на кровати, будто пыталась собрать пазл. Обрезки миллиметровки я увидел и на столе — там, где раньше стояла печатная машинка (сейчас машинку я в комнате не разглядел). Линейка, карандаши, ножницы, белые мелки — всё это бросили на столешнице в беспорядке, будто хозяйка покидала комнату в спешке. «Так, похоже, и было, — подумал я. — Уж точно Альбина не планировала на сегодня поездку в салоне машины скорой помощи». Но не заметил я в комнате и признаков подготовки к встрече со мной. Словно Королева рассчитывала влить в меня на кухне чашку чая и тут же выпроводить.

— Займи денег, пионер, — повторил Кузин. — Я ж вижу, что рваные у тебя есть. Даже Альбинке вон что-то припёр — не пожадничал.

Он указал на мою сумку.

— С хорошими людьми нужно делиться, пионер, — заявил Сан Саныч. — Не жмись — отслюнявь троячок. Стипендию, небось получаешь. Так что делись.

Кузин скрестил на груди руки, следил за мной мутным взглядом. Он не отходил от входной двери, будто своим телом преграждал мне путь из квартиры. Явно пребывал навеселе. Но пьяным в стельку мужчина не выглядел. И крепко стоял на ногах (пусть и босиком). Я помнил, как легко оттеснил его с пути. Ни на миг не усомнился, что смогу дать этому алкашу отпор — если захочу. Здоровяком Сан Саныч не выглядел. Но и хилым мальчишкой не казался… как я. Однако, в отличие от Кузина, я был трезв и уверен в себе. И хорошо понимал, зачем явился в эту квартиру. «Повезло мужику, что мне не вернули кастет, — подумал я. — А то не удержался бы сейчас — подправил бы этому козлу физиономию».

— Иди нахрен, урод, — проговорил я (тихо, но чётко).

В комнату Альбины я не вошёл. От порога бросил пакет с конфетами на кровать (он приземлился между листами миллиметровой бумаги, повалился на бок, просыпав на покрывало несколько карамелек), туда же метнул и пачку с чаем — та кувыркнулась по покрывалу, повернулась к входу этикеткой со слоном. Я скомкал тряпичную сумку, сунул её в карман пальто. И повернулся лицом к Кузину. Тот смотрел на меня широко открытыми глазами. Не усмехался. Выглядел удивлённым.

— Что ты сказал, сосунок? — спорил он.

Я объяснил ему, куда именно его отправил. Сделал это подробно (даже слишком). Говорил негромко — чтобы меня расслышал только Сан Саныч, но ни в коем случае не соседи Нежиных. Описывал позы, какие советовал принять Кузину. Подумал, что тот всё же недостаточно трезв для понимания моей речи: уж с очень глупым выражением на лице сожитель Тамары Нежиной выслушивал мои объяснения. Мои намёки на нетрадиционную сексуальную ориентацию Сан Саныча явно не доходили до его замутнённого алкоголем сознания.

— В общем, что пытаюсь тебе объяснить, мужик, — сказал я. — Пид. ас ты, Сан Саныч. Или этот… как там у вас говорят… петух — вот!

— Что ты сказал?!

Я покачал головой. Не ожидал от «эсэсовца» подобной заторможенности — Кузин в прошлый раз не показался мне тугодумом. По спине скатилась капля пота. В доме Нежиных не экономили на отоплении. Я простоял в прихожей не больше минуты, но уже вспотел. Именно от жары, а не от волнения: был на удивление спокоен. Всё же решился — снял шапку. Сунул её подмышку, смахнул со лба влагу. Наблюдал за тем, как наливались краской щёки Кузина (не скулы, не уши — именно щёки).

— Тебе повторить всё? — спросил я. — Или хватит сокращённой версии?

Ухмыльнулся — максимально нагло и вызывающе. Представил, как выглядела бы моя ухмылка, будь я сейчас в своём прежнем теле. Тогда бы подобный номер с Кузиным точно не сработал — Сан Саныч сам бы повторил всё вместо меня. И сделал бы это максимально вежливо и подробно — сомневаюсь, что он среагировал бы иначе на размер моих кулаков (тех, прошлых): проверял на подобных ему моральных уродах неоднократно. А вот нынешние мои кулаки не должны были его испугать.

— Друзья и знакомые называют тебя Шурочкой, — начал я рассказ. — Потому что Александр — это мужское имя, тебе оно не подходит…

Говорил спокойно и уверенно, глядя Сан Санычу в глаза. Добавил в голос писклявых ноток, чтобы речь моя звучала с минимумом угрозы и максимально обидно. Сутулился и «нервно» шевелил пальцами на руках — показывал Кузину «неуверенность и беззащитность». Мои слова звучали тихо и монотонно. Я говорил неторопливо, чтобы каждая фраза доходила до затуманенного алкоголем разума Сан Саныча. Боролся с зудом в носу — чувствовал: вот-вот чихну от табачного дыма.

— …Ну а по вечерам ты надеваешь платьице своей подруги и прогуливаешься по кварталу — надеешься своей тощей жопой приманить ухажёров…

Кузин шагнул ко мне резко, стремительно, будто профессиональный боец. Без крика и ругательств. Только скрипнул паркет под его ногами. Ни вздохом, ни взглядом Сан Саныч предупредил о своём рывке. Смотрел на меня, скрежетал зубами. И вдруг уже сократил расстояние между нами за — доли секунды. Ударил без замаха. Целил мне кулаком в глаз. Я не ожидал от него подобной прыти. А потому от удара увернулся — лишь ощутил движение воздуха около своей скулы.

— И это всё, что ты можешь? — выдал я шаблонную фразу из киношных боевиков. — Еле ноги переставляешь. Алкаш. Руками машешь, как девчонка. Ты бы ещё попытался мне глаза выцарапать… петушара.

Следующий удар не стал сюрпризом. Я бессовестным образом подставил под него физиономию Саши Усика — решил, что новые шрамы её хуже не сделают (а может даже украсят). Кузин и тут оплошал. Врезал мне сбоку в челюсть — нокаут у него не получился, да и нокдаун тоже. Встреча с его кулаком звоном отозвалась у меня в голове. Но не принесла для моих нужд ни капли крови. Я отшатнулся, отошёл от стены (врезаться в неё затылком не планировал). Провёл по лицу ладонью: убедился, что цель не достигнута.

— Да ты и бить не умеешь, Шурочка, — прошипел я. — Хватит уже меня за лицо лапать и наглаживать. Я в твои девичьи забавы играть не намерен.

Кузин стёр со своего лица улыбку. Выдохнул в мою сторону ругательства и спиртовой запашок. Снова ударил. Бил без затей — кулаком в нос. Вот только рассчитывал, что я отклонюсь. Я же шагнул ему навстречу. И удар превратился в толчок. В удачный толчок. В болезненный. Но не это главное. Из моих ноздрей брызнула кровь! Яркая, густая. Полила на губы и на подбородок. Я ощутил на языке её солоноватый привкус. Увидел кровавые капли поверх синих линий на груди Сан Саныча. И потёки крови на своей рубахе.

«Испачкал пальто», — всплыла в голове печальная мысль. Я запоздало сообразил, что, прежде чем принялся дразнить Кузина, должен был снять верхнюю одежду. Подозрительным бы этот момент потом не выглядел. Не пришлось бы нести в химчистку пальто. Сдул с губ кровавые брызги — угодил рубиновыми каплями в лицо Кузина. Мужчина пошатнулся, как от удара — размазал кровь по своим щекам. Я заметил, что выронил шапку. Та откатилась к входной двери, словно боялась, что позабуду её в квартире Нежиной.

В этой новой жизни меня ещё не били (если не считать встречу с Горьковским душителем). И уж точно не молотили по моему лицу с таким остервенением, как это делал Кузин. «Эсэсовиц» уверовал в безнаказанность. Размахивал руками, точно мельница лопастями. И целил мне не только в лицо — дважды врезал по уху, расцарапал мне ногтем кожу на лбу. Я принял на себя пять ударов (считая первое попадание в нос — шесть). Решил, что этого вполне достаточно. Шагнул в сторону — подсечкой повалил Сан Саныча на пол. Ухмыльнулся ему в лицо.

— Ты ещё и еле на ногах стоишь, балерина.

Кузин встал на четвереньки.

— Ну всё, пионер! — сказал он.

Сунул руку в карман.

— Ты договорился.

Сан Саныч извлёк из кармана складной нож. Большим пальцем ловко открыл его. Раздался тихий щелчок. Короткий клинок блеснул в свете тусклой жёлтой лампы. Взглянул острым кончиком на мои ботинки. Я едва сдержал желание сплюнуть кровь на паркет, проверил языком, не пострадали ли зубы (повреждений не обнаружил). Наблюдал за тем, как Кузин неторопливо и неловко поднялся на ноги. Он не спускал глаз с моего лица. Улыбался. Сжимал в кулаке чёрную рукоять. Грудь его часто вздымалась, будто после бега.

Сан Саныч медленно приподнял руку, направил острие ножа на мою шею.

— Сейчас я отрежу тебе язык, пионер, — пообещал он.

«А это уже другая статья, более весомая, — подумал я. — Но и другие риски». Смотрел на нож в руке Кузина, прикидывал варианты дальнейших событий. С ножом на меня бросались трижды — в прошлой жизни (дважды — если не считать ту выходку моей бывшей жены). В память о тех событиях я до старости хранил на теле шрамы (оставила метку на моей руке и жёнушка). Но серьёзной угрозой для моего здоровья те случаи не обернулись. Не переживал за свою жизнь я и сейчас, пусть и был теперь не двухметровым детиной.

Смотрел на клинок — слушал угрозы Кузина. Взвешивал в уме все «за» и «против». Отмечал, что «нападение с применением холодного оружия» — это совсем другой коленкор. Но и иной уровень опасности. «Придётся менять пальто, — промелькнула в голове мысль. — С этим уродом у меня будут сплошные расходы. Лучше бы я на маньяков охотился. Те люди серьёзные — при деньгах. Не алкаши, как этот». Кузин подходил неторопливо, без резких движений. Плавно приближался к моему лицу и заострённый кончик клинка.

— …Будет не больно, пионер, — приговаривал Сан Саныч.

Он не шептал — говорил в голос.

— Я только вырежу тебе язык. Чик — и всё. Быстро и аккуратно…

Кузин повёл кистью — чиркнул лезвием по воздуху. Заставил меня среагировать (я дёрнул головой — следил за пляской ножа). Сан Саныч оскалил зубы — блеснул золотой коронкой. После ударов по моему лицу он чуть успокоился. С гордостью от содеянного смотрел на мою окровавленную физиономию, будто скульптор на своё удачное творение. Угрозы теперь не выкрикивал — спокойно проговаривал их, будто копировал мои недавние речи. Водил перед моим лицом блестящим клинком ножа.

— …Ну что же ты замолчал, пионер? — говорил Кузин. — Закончилась твоя смелость? Давай, расскажи мне свои истории. Повесели, меня пока можешь…

— Нет!! — закричал я. — Что вы делаете?! Не надо!! Не убивайте!!

Крики получились резкими и звонкими. И, как я надеялся, жалобными. Звуки моего голоса отразились от стен и потолка, отразились от треснувшего зеркала и одинокой лампочки — эхом умчались на кухню. Добрались они и до соседних квартир. Где, я уверен, давно прислушивались к нашим голосам. Сан Саныч застыл (мои вопли словно парализовали его). И замолчал. Нож замер в воздухе (лишь чуть вздрагивало острие). Чем я воспользовался. Вскинул правую руку, накрыл ладонью сжимавшую рукоять кисть «эсэсовца».

И сразу почувствовал, что моих силёнок недостаточно для успешной борьбы с Кузиным. Тот хоть и не выглядел здоровяком, но в мышечной силе мне нынешнему не только не уступал — значительно превосходил. Сан Саныч тоже это заметил. Оправился от замешательства. Хмыкнул, когда я левой рукой прикрыл своё горло, направив локоть ему в лицо. Не попытался высвободить свою кисть. Он словно и не заметил моего сопротивления. Приблизил нож к моей голове.

А я помог ему. Надавил на его руку, подправил направление её движения. Я не отталкивал нож, как ожидал Кузин. Притянул его острие к себе: резко, неожиданно для Сан Саныча. Векторы наших усилий сложились. Нож послушно приблизился к моей руке. Набрал ускорение. Пропорол ткань, вошёл в тело. На четверть клинка погрузился в моё плечо. Проткнул мышцу. Не коснулся кости. Но всё же подарил мне букет неприятных ощущений. Я вздрогнул. И тут же зашипел от боли.

Воткнуть в плечо нож — это не вогнать иглу в ягодицу. Оба ощущения были свежи в моей памяти. Особенно от встречи с ножом — свежее некуда. Я сам для себя отметил, что ощущения от этих двух по сути похожих действий чувствительно отличались. Как мне сейчас показалось: даже слишком чувствительно. Я заскрипел зубами. И выплеснул в лицо Кузина поток нецензурной брани. Вот только не кричал — зашипел, точно вода в кране. На губах запузырилась всё ещё струившаяся из носа кровь.

— Ты что творишь, пионер? — выдохнул Кузин.

А я заорал:

— Не убивайте!! Всё отдам!!

Выдернул из плеча клинок — вскрикнул вполне искренне. Почувствовал, как потекла по руке тёплая кровавая струя. Видел, как Сан Саныч отшатнулся, будто испугался моего вопля. Смотрел ему в лицо, наблюдал за тем, как Кузин глуповато хлопал глазами. Он смотрел то на нож, то на моё плечо, то капавшую с моих пальцев кровь. И явно не понимал, как «докатился до такой жизни». Но я не думал ему это объяснять. Да и задерживаться в этой квартире больше не собирался: уж очень активно струилась по коже кровь.

— Не убивайте!! — вновь прокричал я.

Достал из кармана пятирублёвую купюру, оставил на ней кровавый отпечаток (не очень большой, но заметный). Сунул бумажку в руку Сан Саныча — тот слегка «завис» после моих воплей, но не отказался от подарка. «Вот и ещё одна статья, — промелькнула мысль. — Берите, я не жадный». Решил, что всё же зря расщедрился: хватило бы и «трёшки». Подумал: «Если тратить на каждого алкаша по пять рублей, то так я скоро с торбой по миру пойду». Но переигрывать было поздно — смирился с потерей синей купюры.

— Возьмите всё!! — заорал я. — Все мои деньги!! Больше у меня ничего нет!!

На последнем слове я поперхнулся, закашлял. С губ слетели кровавые капли, оросили стену (получилась эффектная картина — будто в квартире поработал мясник). Подумал, что Королева этим брызгам не обрадуется. Ведь вытирать со старых обоев мои художества придётся именно ей (я сомневался, что Кузин возьмётся сейчас за щётку или тряпку). Боль в плече не утихала. Левая рука повисла плетью. Кузин опустил нож. Пять рублей не бросил — рассеяно на них взглянул.

— Ну ты и придурок, пионер…

Сан Саныч покачал головой, шагнул ко мне. Всё так же с ножом в руке. И явно не для того, чтобы извиниться или помочь. Скорее — из любопытства: пытался выяснить, что именно со мной сотворил. Выглядел он сейчас… своеобразно: на груди поверх татуировок и на лице у него темнели капли моей крови — эдакий персонаж из фильма ужасов. Я пожалел, что его сейчас не видели соседи. Они могли нас только слышать. И наверняка прислушивались к нашим воплям.

Кузин сделал ещё шаг — я отпрянул от него, заверещал дурным голосом.

— Не трогайте меня!! — орал я. — У меня больше нет денег!! Не убивайте!!

Сан Саныч брезгливо скривил губы.

— Проваливай отсюда, пионер, — сказал он. — Иди, просуши штаны. Уматывай, пока я действительно тебе язык не отрезал. И в следующий раз думай, кому ты и что говоришь.

Хмыкнул.

— Но за пятёрик благодарю.

Он помахал купюрой, спрятал её в карман.

— Выпью за твоё здоровье, — сообщил Кузин.

Он не стал дожидаться пока я уйду — поплёлся на кухню. Кузин ушёл спокойно и неторопливо. Будто из его головы уже выветрились все мои оскорбительные слова. Я посмотрел ему вслед, поднял с пола шапку. Отряхнул её, напялил на голову. Порадовался, что хоть её не заляпал кровью. Поморщился от боли в плече — подумал, что всё же зря напоролся на нож: хватило бы и разбитого носа. Видел, как Сан Саныч уселся за стол, плеснул себе в стакан остатки прозрачной жидкости из бутылки.

Прочувствовал весь идиотизм происходящего. Десяток секунд назад Кузин угрожал меня зарезать — теперь сидел за столом и преспокойно закусывал водку (или что он там пил?). Словно золотая рыбка, у которой памяти хватало на три-пять секунд. «Это ж сколько он выпил до моего прихода?» — подумал я. И сам себе ответил: «Достаточно для того, чтобы разбить голову сожительнице». Взглянул на кровь, что капала с моей руки — около входной двери собралась уже лужица. Я громко застонал и буквально вывалился из квартиры Нежиных.

Рисовал за собой след из капель крови. Дошёл до двенадцатой квартиры — несколько раз будто бы из последних сил ударил по двери рукой. Дверь задрожала. Я громко застонал. Оставил на гладкой деревянной поверхности кровавый отпечаток. Прижался к стене плечом, сполз на землю. Шаги пенсионерки я не услышал. Мелькнула мысль о том, что Изольды Матвеевны нет дома. Это стало бы для меня печальным фактом. Но расстроиться я не успел. Услышал звон металлической цепи — дверь немного приоткрылась.

— Кто это? — спросил скрипучий старушечий голос. — Что вам нужно?

— Вызовите скорую, — простонал я. — И милицию. Кажется… меня зарезали.

Глава 39

Мне вспомнились строки из стихотворения Владимира Высоцкого: «…Конец простой: пришел тягач, и там был трос, и там был врач…». Примерно так же, как в той песне, завершился и мой субботний поход к Альбине Нежиной. Королеву я в субботу не увидел. Зато познакомился с её соседкой, замечательной и заботливой женщиной. Около четверти часа, до приезда скорой, Изольда Матвеевна хлопотала над моей окровавленной рукой (а я изображал едва живую жертву жестокого нападения: стонал, вздрагивал от боли, закатывал глаза). Потом появились хмурые милиционеры и улыбчивые медики из скорой помощи.

Первые допросили «умирающего» меня, на радость соседям спеленали и забрали в отделение милиции Сан Саныча Кузина. Жильцы подъезда выглядывали из квартир (будто созвонившись по внутриподъездной связи), провожали Кузина ухмылками и едкими комментариями. Медики вырвали меня из рук недовольных субботней работой правоохранителей. И увезли меня в уже поднадоевшую пятую городскую больницу. Там мне обработали и зашили рану, подвесили мою руку на марлевой повязке, заклеили мне пластырем царапины на лбу… и пожелали удачи. Даже не предложили остаться в больнице до утра.

Но в больнице я всё же задержался: пообщался с Дарьей Степановной Кировой. Щуплая энергичная женщина встретила меня уже у самого выхода — засыпала вопросами о самочувствии, о настроении, о жизни. Рассказала она и о Нежиных. Заверила, что Альбинина мама «ещё легко отделалась», потому что «травмы головы — это всегда серьёзно». Кирова общалась со мной, точно с давним приятелем. До появления милиционеров — те разыскивали именно меня. На улице уже стемнело, когда я беседовал в полутёмном кабинете с похожим на Виталия Мефодьевича Соломина (доктора Ватсона) капитаном милиции.

«…Я приехал в гости к Альбине Нежиной, — зачитывал мои показания капитан. — Она знала о моём визите. Мы договаривались, что я появлюсь в пять часов. Я пришёл чуть раньше, заметил около подъезда Альбины машину скорой помощи. Заинтересовался, к кому приезжали медики. Спросил об этом у женщин, которые сидели на лавке около дома. Те сообщили мне, что Альбинина мама получила травму и в сопровождении дочери уехала в больницу. Я расстроился. Потому что не знал, как долго пришлось бы дожидаться Альбину. Решил, что поеду обратно в общежитие. А о новой встрече договорюсь с Нежиной в понедельник, когда увижу её в институте. Но я привёз Нежиной конфеты и пачку чая. И решил не увозить их — оставить Альбине. Женщинам, что сидели на лавке, я сказал, что привёз Нежиной подарки от комсомольской организации Зареченского горного института — солгал, чтобы не давать им повода для сплетен…»

Я прислушивался к голосу милиционера. Отмечал, что мой рассказ в его исполнении звучал не столь идеально, каким показался мне на бумаге. Я сознательно не использовал в своей писанине привычные обороты и канцеляризмы из прошлой жизни. Максимально приблизил стиль написания к тому, как происшествие мог бы изложить настоящий Александр Усик, первокурсник горного института, а не привыкший составлять отписки и докладные бывший гендиректор.

«…Я хотел оставить Альбине Нежиной пакет с конфетами, — продолжал разбирать мои каракули капитан, — но её отчим не взял их у меня — велел самому отнести подарок к Альбине в комнату. Я так и сделал. А потом увидел, что мужчина закрыл входную дверь и своим телом загородил мне проход к ней. Александр Александрович Кузин потребовал, чтобы я одолжил ему денег, как он сказал, до зарплаты. Но я отказался давать ему деньги. И тогда он разозлился и стал меня избивать. Он несколько раз ударил меня по голове. В больнице мне потом сказали, что у меня, возможно, сотрясение мозга. Александр Александрович Кузин меня бил и обзывал. Но я не желал расставаться с деньгами. Говорил ему, что денег не дам. И тогда Кузин достал из кармана нож. Стал мне им угрожать. Заявил, что отрежет мне язык. Я попытался защититься: прикрыл рукой шею…»

— Ну… тут всё предельно ясно, — сказал милиционер. — Доигрался Кузин. Это ему не сожительницу бить! Допился, ёлки-моталки.

Он покачал головой. Придвинул к себе пепельницу, стряхнул в неё пепел с сигареты. Зажмурил правый глаз, затянулся табачным дымом. Капитан не показался мне раздражённым — несмотря на то, что беседовал со мной в субботний вечер (я удивился, что общение со мной не отложили до понедельника). Обращался ко мне вежливо, даже слегка по-приятельски. Напоил меня чаем (поинтересовался, где я раздобыл «Индийский» для Нежиной), накормил печеньем.

В милиции я вёл себя скромно — в плане разговоров. Но от угощения не отказался. Уминая печенье «Юбилейное» (точно такую же пачку мне в больничную палату приносила Дарья Степановна Кирова), я подумал, что на чаепитие сегодня всё же попал. Вот только гонял чаи вовсе не там, где планировал; и не в той компании, на которую рассчитывал. И волновала меня теперь не судьба Кузина. А когда я снова попаду в квартиру Королевы — если вообще меня туда теперь позовут.

«…Но руку Александра Александровича удержать не смог. Нож Кузина вонзился мне в плечо. Не знаю, насколько глубоко. Было очень больно — намного больнее, чем обычные уколы. Врачи мне потом сказали, что рана может загноиться, что мне придётся приходить в больницу на осмотр и перевязку. Кузин выдернул из моей руки клинок. Я побоялся, что он ударит меня ножом снова. И попадёт уже не в руку, а в живот или в шею. Потому попросил его не убивать меня. Заявил, что отдам ему деньги, которые он требовал. Передал Александру Александровичу Кузину пятирублёвую купюру. Она лежала у меня в кармане отдельно от других денег. Нечаянно испачкал пятёрку своей кровью. Поэтому отличить узнать её будет несложно. Александр Александрович получил от меня деньги и разрешил мне уйти. Я добрался до квартиры его соседки, где мне оказали первую помощь…»

— А ведь Кузина не раз предупреждали, что первое же заявление, и он отправится лес валить, — сказал капитан. — Не послушал нас дурень. Бывает. Ну… туда ему и дорога.

Милиционер вздохнул.

— Александр Иванович, только мне вот что не понятно, — сказал он. — Сан Саныч хотел вам язык вырезать или собирался перерезать горло?

— Товарищ капитан…

— Сергей Андреевич.

— Сергей Андреевич, — сказал я. — Я про горло и не писал. Чего не было — того не было. Про горло от Александра Александровича ничего не слышал… или не запомнил. Говорил он только про язык. Водил вот так ножом перед моим лицом…

Продемонстрировал, как именно Сан Саныч вычерчивал клинком линии в воздухе.

— …Я шею закрыл…

Поморщился от боли, когда пошевелил левой рукой.

— …Сам не знаю, почему. Наверное, от испуга. Или как-то понял, куда он целил.

Я пожал плечами.

— А может он и не хотел тыкать ножом в мою шею. А намеренно проткнул мне руку. Я… не помню. Так быстро всё произошло… Помню, что хотел ему помешать… Но не получилось: сил не хватило. Я недавно только из больницы выписался. Не окреп ещё…

— Да, да, — сказал милиционер. — Я помню. Тот случай с участием дочери товарища из горкома. Моих коллег из-за него… М-да. Слышал о вашем январском приключении, Александр Иванович. Хотя само дело, признаюсь, не читал: своей работы было много.

Капитан положил бумагу на стол, лукаво улыбнулся (по-приятельски, едва ли не как лучшему другу), пригладил усы (ну точно, как это в фильмах о Шерлоке Холмсе делал доктор Ватсон!). Еще при прошлых встречах с ним мне так и хотелось спросить: не родственник ли капитан Виталию Мефодьевичу Соломину. Но не спросил (к слову не пришлось). Хотя узнал, что фамилия у этого милиционера вовсе не Соломин — Александров. Подумал: а может, и «Соломин» — лишь творческий псевдоним артиста?

— Я так вам скажу, Александр Иванович, — произнёс милиционер, — с этим происшествием, в общем, всё ясно. Елки моталки, здесь особенно и разбираться не с чем! Кузин ответит за свой поступок по всей строгости закона. Никто особенно и не удивился тому, что он сделал. Хотя сам он после задержания нёс бред о том, что вы вломились в его дом с оскорблениями и угрозами…

Он махнул рукой — будто отмёл мои возражения.

— Знаю, знаю, Александр Иванович. Мы побеседовали с соседями Нежиных. Фантазии Кузина об угрозах с вашей стороны они не подтвердили. Зато оскорбления Сан Саныча в ваш адрес они слышали прекрасно. И какие угрозы он выкрикивал — мы это тоже зафиксировали в том числе и с их слов. К слову, Кузин так и не объяснил, зачем ударил вас ножом. Твердил бессвязную ерунду. Не факт, что вспомнит и когда протрезвеет.

Милиционер выпустил в сторону окна струю табачного дыма.

— Поведение Кузина, честно вам скажу — не новость для нас, — сообщил он. — Но… одно дело слухи. И совсем другое — подкреплённое свидетельскими показаниями заявление потерпевшего. Сожительница отказывалась свидетельствовать против него. А без её показаний… Если бы Тамара Нежина раньше проявила сознательность — вы бы не пострадали. Но она и сегодня твердила, что травму получила не по вине Кузина.

Капитан постучал кончиком сигареты по пепельнице.

— Женщины — это странные существа, — сказал он. — А влюблённые женщины — странные вдвойне. Но ведь за то мы их и любим. Ведь так, Александр Иванович? Взять хотя бы ваш случай. Вы уже однажды чуть не лишились жизни, когда вступились за Альбину Александровну Нежину — я говорю о том случае с гостем из Горького. Теперь вот вас едва не убил ухажёр её матери. Но я уверен: вы ни о чём не жалеете.

Он помахал рукой, разгоняя табачный дым.

— Ёлки-моталки, на что мы только не пойдём ради женщин, — сказал капитан. — Одни подставляются под нож, другие… М-да… Но это всё лирика.

Мне показалось, что эти фразы он говорил не только мне. Но и самому себе. Будто бы вспомнил о собственных проблемах и заботах (наверняка не планировал сегодня вести со мной беседы). Милиционер вновь поднёс к губам сигарету. Смотрел на меня сквозь клубы дыма (я почему-то представил его с сигарой в руке) — мне показалось, что он собирался меня о чём-то вновь спросить. Но Александров обманул мои ожидания. Заявил, что вопросов у него ко мне больше нет, а если те появятся — он знает, где меня найти.

Тогда я сам задал ему вопрос. О Горьковском душителе. Поинтересовался судьбой «гостя из Горького», о котором только что упомянул капитан. Заявил, что ещё в прошлом году я получил от милиции благодарственное письмо за помощь в задержании преступника. Понял, что наградили меня за тот случай с участием Альбины. Но о судьбе Белезова Эдуарда Ивановича мне так ничего и не рассказали. Я пожаловался, что всё ещё гадал: стоило ли воспринимать те угрозы Белезова всерьёз.

Мой вопрос вернул Александрову хорошее настроение. Капитан вновь заулыбался, будто я напомнил ему о приятном событии. Рассказал мне о том, что командировочный из Горького меня «не обманул». Поведал, что милиционеры из будущего Нижнего Новгорода отыскали гараж Белезова. И обнаружили в гараже «тот самый» дубовый шкаф с женскими вещами. Некоторые вещи вскоре опознали. Те принадлежали убитым женщинам. Да и в квартире Эдуарда Белезова горьковские сыщики сделали несколько «занимательных» находок.

— Как я слышал, — сказал Александров, понизив голос, — Белезов уже признался в пяти убийствах. Но это было ещё в конце прошлого года. Сколько эпизодов удалось с ним связать на сегодняшний день — могу только гадать. Это дело пока держат в секрете от прессы и общественности. Потому что в том гараже нашли дааалеко не пять женских вещичек — на это мне намекнули горьковские коллеги.

Капитан многозначительно приподнял брови.

— В Горьком сейчас раскручивают очень серьёзное дело, — сказал он. — Но это я вам, Александр Иванович, говорю по большому секрету. Для того чтобы вы не переживали: Эдуард Белезов на свободе уже не окажется никогда, можете в этом не сомневаться, Александр Иванович. Так что забудьте о его угрозах. Хотя… нам всем очень повезло, что вам тогда удалось разозлить и разговорить этого человека.

Александров покачал головой.

— Ёлки-моталки, да из-за Белезова уже некоторые мои коллеги из Горького расстались с погонами! Ведь он вам не солгал тогда: за его преступления действительно осудили невиновных. Но только это… между нами, Александр Иванович. Я надеюсь, что эта информация не выйдет за пределы этого кабинета. Но есть и хорошая сторона у этого дела: некоторые хорошие специалисты благодаря ему, напротив, получат внеочередные звания.

Я заметил на лице капитана ухмылку.

— Мне тоже пообещали в апреле заменить на погонах мелкие звёздочки на звезду побольше, — сказал Александров. — Заверили, что это уже решённое дело — осталось дождаться лишь подходящей даты, чтобы приурочить к ней моё повышение в звании. Так что я уже без пяти минут майор милиции. А ведь тогда всего-то и сделал: передал ваши, Александр Иванович, свидетельские показания коллегам из Горького…

* * *

Вахтёрша громко охнула, увидев мою опухшую физиономию и подвешенную на груди руку. Схватилась за сердце, когда увидела плачевное состояние моего пальто (ехал до общежития на заднем сидении в одиночестве — люди в автобусе сторонились моей окровавленной одежды и пустого рукава, вздрагивали при виде моей побитой рожи). Потом сжала кулаки. И потребовала, чтобы я вызвал милицию. Я рассказал ей, что уже побывал в отделении, что мой обидчик сидит в камере, откуда обязательно отправится на скамью подсудимых. Заверил, что с рукой «всё нормально» — «простая царапина». Пообещал после душа заглянуть на чашку чая и поведать о своих приключениях. Отправился в комнату, где смог, наконец, рассмотреть себя в зеркале.

Своё отражение я видел и в больнице. Но взглянул на него лишь мельком — не приметил ничего особенно страшного. Однако теперь увидел себя во всей красе: с пластырем на лбу, с опухшим и посиневшим носом, с разбитой губой. Классический образец физиономии профессионального боксёра, проигравшего двеннадцатираундовый поединок по очкам. А ведь мне казалось, что Сан Саныч и бил несильно, и попадал кулаком по моему лицу нечасто. Я вновь потрогал языком зубы. Убедился, что те уцелели, не шатались. Прикинул, что именно расскажу завтра соседям по комнате. Решил, что не скрою от них правду. Вот только умолчу о том, в чьей квартире я провёл свой титульный поединок.

Пробитая ножом рука побаливала при движении (да и без движения — тоже). Но то была терпимая боль и «самая обычная», несравнимая с болью в сердце. Учёбе в институте она помешать не могла. Да и запланированному на следующее воскресенье походу к шахте «Юбилейная» не помешает (держать обрез смогу и правой рукой). А вот об игре на гитаре предстояло на пару недель позабыть, что меня не сильно и расстроило: не очень я и рвался устраивать девчонкам концерт (Пимочкина, Фролович и Могильный уже намекали, что я «мог бы», «должен» и «обязан» изобразить в честь праздника эстрадного артиста). Я отклеил ото лба пластырь — осмотрел царапину. «Ничего страшного, — вынес я вердикт. — До свадьбы заживёт».

* * *

В воскресенье вновь столкнулся со странностями брежневских времён: химчистки по выходным не работали. Казалось бы, именно по выходным у советских граждан появлялось время, чтобы отнести в чистку одежду. Но работники химчисток тоже были советскими гражданами. Воскресенье они так же, как и я проводили дома. И наверняка сожалели о том, что не могли в этот день попасть к… тому же портному, например, для примерки заказанного к празднику платья. Выслушал вчера от вахтёрши с десяток советов о том, как отстирать с пальто кровь. Вот только мне они не помогли. Уже с утра умаялся и измучил себя болью в руке. Решил, что всё же одену завтра для похода в институт старое пальто Комсомольца.

Готовился в воскресенье до вечера просидеть в одиночестве — до прихода Аверина и Могильного. Потому и удивился, когда в дверь комнаты постучали. Я сразу услышал этот звук. Потому что уже несколько часов сидел в почти абсолютной тишине, листал учебник немецкого языка (надеялся вздремнуть до прихода соседей по комнате, но сонливость всё не появлялась). Попытался понять, кто пришёл. Слава и Паша стучать бы точно не стали. Хотя, если Пашка всё же собирался наведаться к девчонкам в первый корпус, то вот-вот появится. Пимочкина или Фролович не дожидались бы разрешения войти — вломились бы в комнату сразу после ритуального стука. А больше наведаться ко мне было попросту некому — разве что кто-то ошибся дверью.

— Открыто! — сообщил я.

В комнату вошла Королева.

Глава 40

Нежина шагнула через порог уверенно — по-королевски. Взглядом отыскала меня. Я тут же заподозрил, что всё же уснул и сейчас видел сон. Потому что общежитие и тот мир, где жила Альбина Нежина казались мне разными вселенными (параллельными, не пересекавшимися ни в одной точке — до сегодняшнего дня). Нежина сняла с головы шапку из белого меха — симпатичную, не похожую на те, что носили другие девчонки с нашего курса (студентки так и не выведали, где Нежина такую приобрела — я предполагал, что пошила сама). И зашагала к моей кровати. В её походке и взгляде я не почувствовал никакой робости или неуверенности. Хотя другие девчонки растеряно вертели головой, впервые очутившись у нас в комнате.

— Значит, это правда, — сказала Альбина.

Она остановилась в двух шагах от моей кровати, рассматривала отметины на моём лице. Хмурила брови. Выглядела Королева уставшей (будто не спала ночью — отработала смену в больнице). И взволнованной. На ткани её пальто поблёскивала влага (видел, что сегодня утром пролетали нежданные в первый день зареченской весны снежинки). Влажно блестели Альбинины щёки и губы — благодаря мокрым следам от растаявших снежинок. А вот кончик носа девушки не побелел и не порозовел (опять я сравнивал Королеву с Пимочкиной!). Зато в свете лампы искрились заплетённые в косу волосы. Нежина смотрела на меня, не моргая, будто опасалась стряхнуть крохотные капли воды, что серебрились и на её ресницах.

— Ну и зачем ты к нам пошёл? — спросила Королева. — Знал ведь, что меня нет дома!

«Да уж, — подумал я. — Это точно не Пимочкина: жалеть меня Нежина не собирается». В глазах Королевы я не заметил того сочувствия, с каким смотрела бы на меня сейчас комсорг. Совсем по этому поводу не расстроился: ненавидел, когда вызывал в людях жалость. Альбина явно не намеревалась причитать, подобно Свете, и заламывать себе руки при виде моей распухшей физиономии. Напротив — мои раны её словно не расстроили, а разозлили (что меня тоже слегка удивило).

— За вот этим, — сказал я.

Показал девушке забинтованную руку, висевшую на марлевой повязке (вахтёрша перебинтовала меня вчера вполне профессионально — не хуже, чем это делали медсёстры в больнице). Пошевелил пальцами раненной руки — намекнул Нежиной, что «не всё так плохо, как выглядит». Играть на гитаре я бы сейчас, пожалуй, не стал (мало приятного в том, чтобы играть, превозмогая боль). Но пользоваться рукой я всё же мог (если бы захотел): пользоваться левой рукой было больно, но возможно.

— Что сказали врачи? — спросила Альбина.

Она смотрела на бинт. С интересом и любопытством — взглядом врача. Будто прикидывала: стоит лечить мою конечность, или лучше её сразу ампутировать.

— Сказали, что жить буду, — ответил я.

Нежина покачала головой. Словно усомнилась в правдивости моих слов. Не верила, что «буду жить»? Или усомнилась в том, что подобную фразу могли произнести доктора?

— Изольда Матвеевна рассказала: ты верещал у нас в квартире, будто эсэсовец резал тебя на части. Кричал очень громко — тебя слышали и на других этажах.

Из соседней комнаты донёсся возмущённый выкрик — он будто наглядно продемонстрировал слова Королевы. Крик смолк, но сбил Нежину с мысли. Альбина недовольно взглянула на стену за моей спиной.

Я пожал плечами.

— Было… неприятно.

Дёрнул рукой. Скривил губы — среагировал на болевой импульс в плече. Не позволил Нежиной заподозрить меня в симуляции ранения.

— Она сказала: ты не выглядел испуганным — изображал страдания, а не страдал по-настоящему, — заявила Королева. — Она уверена, что ты легко терпел боль. Но старался не показывать ей этого.

Её слова прозвучали, как обвинение.

— Милиционерам она тоже так сказала? — спросил я.

— Нет… не знаю.

Королева повела плечом.

— Я помню, как ты вёл себя там, рядом с седьмой подстанцией, — сказала она. — Знаю, что ты тогда не испугался. И не растерялся. Да и не верещал… тогда.

Она посмотрела мне в лицо.

— А вчера эсэсовец тебя бил, и ты не дал ему отпор. Изольда Матвеевна говорила, что у него на роже ни царапинки не увидела, когда его забирала милиция.

Указала на меня шапкой.

— Он тебя, смотрю, здорово отлупил, — сказала Альбина. — Что ж ты, Усик, в этот раз не сопротивлялся? Или Изольда Матвеевна права: ты там просто клоунадничал?

«Вот тебе и добрая, милая старушка, — подумал я. — Сдала меня с потрохами. Очень надеюсь, что только Нежиной, а не ещё и родной милиции». Капитан мне не говорил о подозрениях пенсионерки. А значит, велика вероятность, что женщина попридержала свои догадки, не поделилась ими с правоохранителями. Хотя, вчера мне не казалась, что Альбинина соседка заподозрила меня в «клоунадничестве». Она так натурально мне сочувствовала, так искренне ругала сожителя Тамары Нежиной…

— Изольда Матвеевна — очень… говорливая женщина, — сказал я. — Но хорошая. Благодарен ей, что не позволила мне истечь кровью. Если бы не она…

— Да перестань, Усик!

Шапка в руке Королевы подпрыгнула вверх. Будто Нежина целила ею мне в лоб, но в последний момент передумала бросать. Мне на щёку упала капля влаги — растаявшая снежинка (холодная). Я машинально смахнул её на кровать… раненой рукой — вернул руку на подвязку. Попавшая на лицо капля воды будто смыла моё хорошее настроение. Почувствовал, что начинаю если и не злиться, то уж точно раздражаться. Ещё вчера бы не поверил, что испытаю подобные чувства, когда увижу Королеву около своей кровати.

— Она сказала, что у тебя пустяковая рана! Изольда Матвеевна в молодости много ранений повидала — хорошо в них разбирается. Говорит: у тебя всего лишь глубокая царапина. Так что не лги мне, Усик! Признавайся: зачем вчера пошёл ко мне домой?

Я вздохнул. Вдруг показалось странным, что после вчерашнего я должен оправдываться… перед Нежиной. «Уж не собрался ли ты обидеться на девчонку, Димочка? — промелькнула в голове мысль. — Ты не семнадцатилетний Комсомолец. Или уже забыл об этом? Давно ли ты стал обижаться на детей?»

— Мы договаривались с тобой, что…

— Правду говори, Усик! Зачем попёрся к эсэсовцу?!

«Что ж ты так орёшь?» — подумал я. Представил, как заинтересовались сейчас парни в соседней комнате, услышав за стеной голос Альбины. Небось, замерли, прислушиваются. Узнали голос Королевы? Если да, то первокурсникам будет о чём завтра посудачить в институте.

— Так я тебе уже ответил. За вот этим.

Ладонью правой руки я прикоснулся к забинтованному плечу.

— Ты… шёл, чтобы получить от него по морде? — сказала Альбина. — Усик, ты дурак? Или… нарочно спровоцировал эсэсовца на нападение? Я права? Зачем?

— Может, и дурак, — сказал я. — Со стороны виднее.

У меня сейчас не было настроения спорить. Вот-вот мог нагрянуть Могильный (Фролович наверняка уже ждала его). А я не собирался посвящать Пашку в наши с Королевой странные взаимоотношения. Не в последнюю очередь, потому что сам пока не понимал, каковы они.

— Значит, я угадала? Ты пошёл к нему, чтобы вызвать у него агрессию?

— Вызвать агрессию, — повторил я. — В тебе чувствуется настоящий журналист, Нежина. Представляю, какую статью ты смогла бы написать о моём вчерашнем избиении…

— Усик! Не заговаривай мне зубы. Отвечай!

Звуки её голоса эхом отразились от стен и оконных стёкол.

— Да не кричи ты на всю общагу, — сказал я. — Если не хочешь, чтобы завтра о твоём визите в мою комнату знал весь институт.

Заметил промелькнувший во взгляде Королевы испуг, усмехнулся. Реакция Альбины на мои слова подтвердила мелькнувшее в голове подозрение. Всё же визит ко мне не стал следствием долгих размышлений Королевы, хорошо продуманным шагом — скорее, результатом эмоционального всплеска.

— Нежина, ты слышала, что земля круглая? — сказал я.

Королева чуть склонила на бок голову.

— При чём тут Земля? — спросила она.

— Я говорю не о том, что наша планета похожа на шар…

— Она похожа не на шар, а имеет форму эллипсоида.

— Да не о том речь, — сказал я.

Махнул рукой.

— Будь планета хоть квадратная — я не об этом говорю. Я давно пришёл к выводу, что ничто в этом мире не исчезает бесследно. Понимаешь? Что посеешь, то и пожнёшь. Эффект круглой земли. Или закон бумеранга.

Постучал пальцем по обложке учебника, что лежал у меня на скрещенных ногах — намекнул, что всё это не просто мои размышления, а задокументированные факты. «Что ты несёшь, Дима? — мелькнул в голове вопрос. — Зачем пудришь девчонке мозг?»

— Что бы ты ни сделала, Нежина, — сказал я, — рано или поздно то же сделают и тебе. Ну… или твоим детям. Улавливаешь, о чём говорю?

Вспомнил, откуда взял подобные рассуждения. Нагло украл их у своего старшего сына. Тот не рассказывал, где подчерпнул подобную философию. Но ещё тогда, слушая его философствование, я подумал, что однажды обязательно воспользуюсь этими доводами.

— Не понимаю, при чём здесь эсэсовец, — сказала Альбина.

— Всё очень просто. Он издевался над тобой и твоей мамой. Разве он не заслужил за это наказание?

— За маму — да, — сказала Нежина, — заслужил. Но ведь ты его… как я поняла… сам спровоцировал? Усик, разве было не так?

Тон Альбины уже не походил на обвинительный. Мне удалось озадачить Королеву. Почувствовал, что мои доводы слегка сбили её возмущённый настрой.

— Не рассуждай, как ребёнок, Нежина, — сказал я. — Сан Саныч неоднократно избивал женщину и пропивал деньги твоей семьи. Ты сама мне об этом рассказывала. Было такое?

— Ну… было.

— Вот за это он и поплатился.

Вспомнил, как милиционеры вели Кузина с заломленными за спину руками по ступеням. «Кесарю кесарево», — подумал я. Отметил, что позаимствованная у сына философия не так уж плоха. Во всяком случае, она звучала убедительно — для семнадцатилетней девчонки.

— Разве не так? — повторил я выражение Альбины. — Именно за подобные деяния он и получит новый срок. Закон бумеранга. Что тебя не устраивает?

Нежина тряхнула шапкой — не заметила, что уронила с полдюжины капель на пол.

— За маму, — сказала она, — да: он виноват. Но ведь судить его будут не за это. А за то, что он ударил тебя. Разве это справедливо?

— Земля круглая, Нежина. Забыла? Он неоднократно избивал человека — за это и будет осуждён. Где тут несправедливость?

Альбина снова нахмурилась. Дёрнула плечом — словно отбросила мои доводы. Заставила меня усомниться в способности убеждать юных девиц.

— Зачем ты это сделал, Усик? — спросила Королева. — В чём твоя выгода?

Она на полшага приблизилась. Не уловил аромат духов. Но вдохнул витавший в салонах современного общественного транспорта запах бензина, пропитавший её одежду.

— Только не говори, что ты бессребреник, — сказала Альбина. — Усик, я ни за что в это не поверю. Неужели ты действительно… в меня влюблён?

Я вздохнул. Подумал: «А если сейчас потребую от неё поцелуй в счёт оплаты своих услуг по устранению Сан Саныча, ей от этого полегчает?» Всегда удивлялся желанию людей искать в чужих поступках второе, а то и третье «дно». Хмыкнул.

— Не говори ерунду, Нежина. Я тебе уже всё объяснил. Я помог тебе и твоей маме, потому что мог это сделать. Просто не прошёл мимо. Чтобы в будущем не прошли и мимо моих проблем. Вот и всё. Так что дело тут даже не в тебе. Догоняешь? Хотя твоя мама сейчас, наверняка, не рада моей помощи…

— Да, уж…

— Это пройдёт, — сказал я. — Позже она поймёт, что поступала неправильно. И нечестно по отношению к тебе. У неё теперь будет возможность спокойно подумать. Земля круглая, помнишь, Нежина? Однажды мой поступок ко мне вернётся. А может, кто-то поможет избавиться от проблемы моим детям.

— Или отправит тебя в тюрьму.

Развёл руками.

— Или отправит меня в тюрьму, — сказал я, — если стану злоупотреблять спиртным и бить женщин. Такой вариант меня тоже устроит. Так что не принимай меня за Робина Гуда, Нежина. То, что я вчера сделал — сделал, прежде всего, ради себя. Ты мне за это ничего не должна. Твоя мама — тоже. Уяснила?

Прислушался: не раздавались ли в коридоре шаги Паши Могильного.

— Уяснила.

— Вот и чудесно.

Я опустил взгляд на книгу, перевернул страницу. Посмотрел на изображение круглолицего мальчишки в пионерском галстуке — на пририсованные ему предыдущими читателями учебника большие, как у слона, уши. Усмехнулся. Сделал вид, что продолжил чтение и позабыл о присутствии в комнате Королевы. Не без удивления понял, что всё же обиделся на Нежину — потому что ожидал от Альбины иной реакции на свой вчерашний поступок. «Стыдно, Димочка», — сказал сам себе. Но не устыдился.

— Усик, — напомнила о себе Альбина. — И это всё, что ты хотел мне сказать?

Поднял на неё глаза. Пробежался взглядом по её бровям, щекам, губам. Вдруг подумал: «И всё же она мне нравится. Как женщина. Я старый извращенец».

— Вообще ничего не хотел тебе говорить, — ответил я. — Это ты донимаешь меня расспросами. Мешаешь мне готовиться к экзамену.

— К какому экзамену? — спросила Альбина. — Экзаменационная неделя давно закончилась.

— Вот именно, что давно, — сказал я (понимал, что говорю ерунду, но продолжил гнуть свою линию). — Новая — всего через три месяца. Если тебе нечего мне больше сообщить…

— Есть.

— Говори.

— Прекрати лезть в мою жизнь, Усик! — сказала Альбина. — Я в твоей помощи не нуждаюсь. Со своими проблемами справлюсь сама. Ты меня понимаешь?

Нежина дёрнула головой — её волосы заискрились в свете электрической лампы.

— Понимаю, — сказал я. — И обязательно обдумаю твою просьбу.

Улыбнулся (изобразил холодную «протокольную» улыбку).

— И даже не стану вновь напрашиваться к тебе на чаепитие, — сказал я. — Сомневаюсь, что твоя мама будет счастлива меня видеть.

— Это точно.

— Не буду тебя задерживать. Рад был повидать тебя, Нежина. Молодец, что зашла. Теперь ты знаешь, где меня искать… если вдруг понадоблюсь. Не хлопай дверью, когда будешь уходить.

Вернулся к чтению учебника. Не поинтересовался реакцией Королевы на мои слова. Но не услышал и возмущённых фраз. «Ох и сволочь же ты, Дима, — подумал я. — Оскотинился ты в прошлой жизни». Перевернул страницу. Увидел, как носки сапог Нежиной резко повернулись к выходу. Не поднял лицо — лишь зевнул. Сапоги Альбины исчезли из моего поля зрения. Отметил: я услышал шаги Королевы, но не расслышал от неё слов прощания. Запоздало подумал о том, что нужно было всё же напоить Нежину чаем. Но отложил книгу в сторону лишь после того, как хлопнула дверь.

— Дома попьёт, — пробормотал я. — Там целая пачка чая осталась. Мне за этот «Индийский» Могильному ещё деньги придётся возвращать.

Не успел я встать с кровати, как дверные петли снова скрипнули.

В комнату шагнул Паша Могильный.

Он замер около порога — вновь выглянул через дверной проём. Повернулся ко мне. Посмотрел на мою забинтованную руку, на мой распухший нос, на заклеенный пластырем лоб.

И спросил:

— Мне показалось… или из нашей комнаты вышла Королева?

* * *

Историю своего ранения я за вечер пересказал трижды. Первый раз в красках описал сражение с вооружённым бандитом Пашке. На нём и обкатал историю — Могильный помог мне довести её до ума, завалив наводящими вопросами. Славе Аверину досталась уже улучшенная версия, в которой я выглядел не просто жертвой, а лишь слегка растерявшимся от неопытности бойцом. Ну а примчавшаяся меня осматривать Пимочкина получила похожую на гангстерский боевик историю, в которой я «дрался аки лев» против жестокого и хладнокровного грабителя. Света повздыхала, рассматривая мой помятый «фейс». А я отметил, что в эти выходные пирожков с ливером от неё так и не получил.

* * *

В понедельник я встретил Нежину в институте. Она поздоровалась со мной холодно. Но этот факт я посчитал скорее хорошим признаком, нежели наоборот. Потому что мог и вовсе не удостоиться приветствия за своё поведение в воскресенье. Напомнил себе слова Александра Сергеевича Пушкина: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей…». Уверен: поэт разбирался в дамской психологии лучше меня — я решил и в этом случае довериться его суждениям.

Скрыть от соседей по комнате визит Королевы я не сумел. Но и не разболтал его причину. Хотя истинную причину вчерашнего появления в общежитии Альбины не понимал и сам (ну не для того же, чтобы поворчать на меня, она проехала в автобусе через четверть города?). Наплёл Славе и Паше что-то о подготовке к экзамену по математике, о каких-то задачах и примерах. Парни покивали в ответ, улыбнулись. Но расспросы прекратили. Могильный не удержался — уважительно похлопал меня по плечу.

В расписании на эту неделю первой парой поставили физику. Староста раздобыл ключ от аудитории — студенты шумной толпой ринулись через дверной проём занимать места. В прошлом полугодии я примелькался преподавателям, собрал нужные записи в зачётку (первое время ты работаешь на зачётку — потом она на тебя). Потому покинул первые ряды — занимал теперь места по соседству с Могильным и Авериным. Не успел я бросить на столешницу сумку с тетрадями, как Слава толкнул меня локтем.

— Смотри, — сказал он.

Староста указал на только что перешагнувших порог аудитории студентов. Пришли Пимочкина и Фролович. Мы больше не сопровождали их по пути в институт (от чего я не сильно и расстраивался). Паша помахал рукой Ольге — та улыбнулась ему в ответ. Пимочкина в нашу сторону не взглянула. Потому что была увлечена беседой с невысоким кудрявым пареньком — щуплым и невзрачным (густые чёрные кудри — пожалуй, единственное, что показалось мне в нём примечательным).

— Видел? — спросил Аверин.

Я понял, что Слава говорил о Светином собеседнике.

— Кто это?

— Гомонов, — просветил меня староста. — Из подземщиков. Она с ним уже трижды в кино ходила. Два раза — ещё когда ты, Санёк, был в больнице. Пашка сказал, что и вчера они вместе гуляли.

— Пимочкина? — переспросил я. — С этим?

Вновь взглянул на развлекавшего комсорга беседой юношу — оценивающе. Ничего особо привлекательного в том снова не обнаружил. Первокурсник из группы «подземные горные работы» показался мне блеклым, точно выцветшая на солнце картинка и вовсе не красавцем (узкоплечий, но не тощий: не совсем уж толстяк — скорее полный; с глуповатым взглядом и выпиравшими вперёд крупными зубами). Пимочкина придерживала парня за локоть, её лоб маячил на уровне его макушки.

— И ведь даже по морде ему нет смысла бить, — сказал Аверин. — Ты же знаешь Светку. С побитой рожей он будет нравиться ей ещё больше.

* * *

Кафедру высшей математики я посетил на большой перемене. Застал там Попеленского. Тот вёл оживлённую беседу с коллегами (спорили на математическую тему — обсуждали размер гонорара, выданного неизвестному мне профессору за статью в научном журнале). Преподаватели перекрикивали друг друга, размахивали дымящимися сигаретами и папиросами, точно дирижёрскими палочками (или словно волшебными — как в фильмах о магической академии и волшебниках). Я будто призрак проскользнул мимо спорщиков, увернулся от сигарет, наглотался дыма. Не без труда привлёк к себе внимание Феликса. Виктор Феликсович обернулся, сфокусировал взгляд на моём лице, недовольно нахмурился.

— Что вам нужно студент Усик? — спросил он.

Я объяснил ему, что принёс самостоятельную работу — ту, что забыл сдать в пятницу.

— Вон мой стол, — сказал Попеленский. — Отнесите туда.

Он указал в угол комнаты, где под портретом бородатого учёного (не единственным в этом кабинете) стояла громоздкая настольная лампа (освещала столешницу, заваленную канцелярскими принадлежностями и листами бумаги). Феликс тут же позабыл обо мне, вернулся к спору с коллегой — заявил тому, что публиковать большую статью выгоднее по деньгам, нежели разбивать текст научной работы на части. Я не слушал, какие доводы в пользу своей версии озвучил его собеседник — поспешил в указанном Виктором Феликсовичам направлении (думал, тот пошлёт меня в совсем иное место). Положил на стол Попеленского исписанную от первой до последней страницы толстую «общую» тетрадь (девяносто шесть листов). И подумал: «Процесс пошёл».

Глава 41

Во вторник, во время очередной перемены я вышел из аудитории, чтобы понаблюдать за Светланой Пимочкиной. Остановился около стены (не скрывал своего интереса к Свете и её собеседнику), смотрел на комсорга, прислушивался к своим ощущениям. Вспоминал, о чём вчера вечером говорили мне Слава и Паша (парни утверждали, что у Светы с «этим Гомоновым» «всё серьёзно», что те «ходили вместе» уже не первую неделю). Глядел со стороны, как Света улыбалась, как смотрела на своего собеседника едва ли не восторженно, как то и дело прикасалась к его локтю (точно так же она раньше трогала при разговоре мою руку). И пытался разобраться: испытывал ли я сейчас ревность.

Мне было не «всё равно» — это я уже признал (сам для себя). Следил я за ворковавшей около окна парочкой не равнодушно. Некие чувства при виде Светиного интереса к парню я точно испытывал. Вот только вертевшееся на языке слово «ревность» никак не подходило для обозначения моих эмоций. Я не злился, как Слава Аверин, не строил в уме коварных планов. Но и не остался равнодушным. Похожие ощущения у меня были, когда я наблюдал за общением своего старшего сына с его подругой. Отмечал тогда, что её «слово» перевешивало моё. Понимал, что больше не был для сына непререкаемым авторитетом. Вот так же теперь и с Пимочкиной. Я словно подсматривал за общением своей дочери с ухажёром.

Отметил я и тот факт, что в пятницу Света не очень-то уделяла внимание этому Гомонову. В свой первый учебный день после выписки из больницы я не видел Пимочкину и Гомонова вместе в институте во время перемен (или не обращал на эту пару внимания?). А сам часто в тот день общался с комсоргом. Та справлялась о моём здоровье, суетилась вокруг меня — привычно… почти. Только сейчас я сообразил, что взгляд Пимочкиной уже тогда показался мне необычным. Светлана словно не понимала, как ей следует вести себя в моём присутствии (это я понял теперь). Вспомнилось, как Света посматривала на меня — виновато, будто не решалась в чём-то признаться. Или я всё это только что придумал?

Я подпирал плечом стену, смотрел на Пимочкину (всё же она совсем ребёнок — не чувствовал в ней женщину). Но наблюдал я не только за Светой — присматривался и к её кавалеру. Потому что вспомнил этого кудрявого парня — по прошлой жизни. И удивился, почему обратил внимание на его фамилию только теперь. Ведь фамилию «Гомонова» носила и моя бывшая институтская кураторша, младшая сестра Светы Пимочкиной. Да и лицо парня я видел в прошлой жизни не раз — на фотографии (с чёрной траурной полосой в уголке), что висела в деревянной рамке в гостиной у Людмилы Сергеевны (на стене). Вот только на фото волос у Гомонова почти не было: подрастерял он к тому времени свои чёрные кудри.

Гомонов погиб (погибнет?) пятого декабря тысяча девятьсот семьдесят восьмого года под землёй — в шахте «Юбилейная». О том случае я слышал и на работе (трудился на «Юбилейной» не один год), и от Людмилы Сергеевны, да и читал статьи о том происшествии в интернете. Четвёртого декабря тысяча девятьсот семьдесят восьмого года в «Юбилейной» случился частичный сдвиг железорудной камеры на этаже четыреста десять-четыреста девяносто метров, приведший к пересыпи бурового орта четырехсот девяностого горизонта. Случилось это поздно вечером. В ловушке под землёй остался шахтёр. Горноспасатели ринулись спасать попавшего в ловушку бурильщика, не смотря на риск…

Пятого декабря во время спасательной операции произошли повторные сдвиги камеры. От чего случился воздушный удар, мгновенно распространившийся по всем выработкам третьего подэтажа блока. На пути воздушной волны тогда оказались двадцать два человека. Очевидцы после рассказывали, что людей разметало, будто фантики от конфет. Семеро погибли на месте — пятеро горноспасателей и два горняка. Остальные получили тяжёлые ранения. Среди погибших в тот день был и муж Людмилы Сергеевны Гомоновой. Как мне рассказали, в момент повторного сдвига камеры начальник седьмого участка Гомонов вместе со спасателями пытался добраться до места завала, обходил его, двигаясь вверх по боковой восстающей выработке.

Людмила Сергеевна отзывалась о муже, как о «хорошем, добром» человеке. Признавалась, что не любила его. Но ей было с ним «хорошо» и «спокойно», пусть и продлилась их совместная жизнь недолго. Познакомилась она с будущим мужем, будучи первокурсницей (получается, случилось это, когда Гомонов перешел на четвёртый курс). И уже через полтора года вышла за него замуж. Забеременеть так и не смогла. Муж уговаривал её обратиться за помощью к врачам… Но так и не успел уговорить. Моя кураторша не жалела, что вышла замуж. Но и не сильно скучала потом по мужу. Вот только в той реальности Света Пимочкина погибла. А сейчас она успешно «окучивала» возможного мужа своей младшей сестры.

«Повезло тебе, Гомонов», — подумал я, глядя на затылок кучерявого парня. Потом сообразил, что кучерявому повезло даже дважды. Во-первых, он получил свою Пимочкину на три года раньше (в этот раз — старшую из сестёр). А во-вторых, в этой реальности парень не окажется во время той аварии в шахте. Я уже решил, что в новой реальности Гомонов не погибнет: об этом позабочусь. И кучерявый преспокойно вернётся в тот день с работы домой, к жене Светлане. Свете и нужен такой «хороший и добрый», как этот пухляк, решил я. Потому что нынешний Александр Усик ей точно не подходил, что бы она там не воображала. Ну а Людмила Сергеевна… найдет себе другого кавалера. Толком не пожила с Гомоновым тогда — не поживёт и теперь.

Сумею ли предотвратить сдвиг горизонтов — не факт. Скорее… не смогу это сделать. Но спасательной операции пятого декабря тысяча девятьсот семьдесят восьмого года не будет. В этом я не сомневался. Горноспасатели не пойдут в тот день на риск. Потому что никто в их работе не будет нуждаться: погибший в прошлом тысяча девятьсот семьдесят восьмом году бурильщик на этот раз переждёт смещение горизонтов на поверхности. Вот только чтобы трагедия на шахте «Юбилейная» не повторилась (как и некоторые другие события пока не состоявшегося будущего), уже в этом году мне придётся потрудиться. Первый шаг к своей цели я сделал ещё в понедельник. Вот только Попеленский Виктор Феликсович пока на него не реагировал.

* * *

В среду, во время лекции, Феликс вёл себя, как обычно — изображал самовлюблённого кретина. Я не спросил его о судьбе переданной ему в понедельник работы. И без его ответа понимал, что Попеленский к моим записям пока даже не притронулся (иначе он вёл бы себя в моём присутствии иначе — не ухмылялся, глядя мне в лицо). Но был и другой вариант: Виктору Феликсовичу попросту не хватило ума сообразить, что именно он от меня получил. Вот только в это я не верил. Пусть Феликс и не гениальный математик, но вовсе не дурак. Да и отсутствием тщеславия он не страдал. Так что я всё же понадеялся: моя задумка не сорвалась — её реализация лишь на время отсрочилась (на какой именно срок — зависело сейчас он Попеленского).

Феликс словно глумился надо мной (вот только я сомневался, что доцент делал это намеренно). Вел себя так, словно нарочно испытывал моё терпение. Во время лекции почти не смотрел в мою сторону. Ни о чём меня не спрашивал. Будто издевался. Я отметил, что никогда ещё ухмылка Виктора Феликсовича не злила меня так, как на этой неделе. Давно я не испытывал столь сильного желания начистить кому-либо морду, как в эту среду и в четверг (и это без видимой со стороны причины). Я успокаивал себя тем, что «не пришло время». Направлял своё внимание на другие темы. Пытался размышлять о чём угодно, только бы не гадать о судьбе оставленной на кафедре высшей математики тетради.

Думал я и о предстоявшей мне восьмого марта встрече с убийцей женщин. Теперь не сомневался, что моё знакомство с «маньяком с молотком» всё же состоится: уже в это воскресенье утром, в парке Ленинские аллеи (неподалёку от шахты «Юбилейная»). В прошлой реальности преступник напал на жертву в промежутке между шестью и семью утра. Я запомнил это время, потому что тогда мне оно показалось странным: предыдущие нападения, в том числе и на Свету Пимочкину (её убийство в моём прошлом тоже считалось его работой) маньяк совершил ближе к полуночи. Я не имел представления, что заставило преступника сменить время охоты. Не нашла ответ на этот вопрос и Людмила Сергеевна Гомонова.

В парке Ленинские аллеи (позже их переименовали в Тенистые аллеи) я с приятелями засиживался после смены — распивал спиртные напитки. Парк остался в моей памяти местом для отдыха шахтёров (уж очень приятно там было поболтать в тени деревьев, обсудить политику и спортивные события). Я не помнил, чтобы по Ленинским аллеям прогуливались вечером или днём женщины (даже с колясками). Потому и удивлялся, почему маньяк подстерегал жертву именно там (да ещё и утром!). Напрашивался только один вариант: убийца заприметил женщину в другом месте — следовал за ней до парка. Он изнасиловал и убил её всего в нескольких шагах от того места, где я потом (в конце девяностых) дегустировал с коллегами сорта бутылочного пива.

«В этот раз никаких кастетов!» — напутствовал я сам себя. Воскрешал в памяти образ мартовского парка — не сомневался, что мест для засады там найду предостаточно. «Хватит уже, — думал я, — наигрался в Супермена». Вспоминал прошлые свои засады — тут же потирал горло, хватался за сердце. Желания вернуться в палату хирургического отделения я не испытывал. Да и попасть в отделение реанимации и интенсивной терапии тоже не стремился. Восьмого марта я сделаю всем женщинам Зареченска подарок: застрелю «маньяка с молотком». Израсходую все пять патронов (или я уже задумывал такое перед встречей с Гастролёром?). Потому что в дальнейшем не собирался изображать из себя советского супергероя.

Уже решил, что разгуливать по тёмным закоулкам Зареченска в будёновке и с обрезом в руках — занятие не для меня. Я и в прошлой жизни не считал себя адреналиновым наркоманом. Ну а теперь, оказавшись в теле щуплого первокурсника, подавно не видел возможным изображать защитника всех обиженных. «Всё, — обещал сам себе, — сделаю пять выстрелов, обрез и будёновку утоплю в пруду. И больше никаких подвигов! Прощай герой боевиков — здравствуй простой студент Зареченского горного института Александр Усик. Ну… или не очень простой. Если этот гадёныш Попеленский меня не подведёт. Впрочем, на Феликсе свет клином не сошёлся. Если он ступит — пойду другим путём. Жаль только, если потеряет мою тетрадь: придётся всё писать заново».

* * *

Виктор Феликсович Попеленский не «ступил». Это я узнал в пятницу, перед практическим занятием по высшей математике. Достаточно мне было лишь услышать от Феликса: «Здравствуйте, Александр». Не «Усик», не «студент» и уж подавно не «бэздарь» — уважительное обращение «Александр» никак не вязалось с прежним отношением Попеленского ко мне. И это тут же улучшило моё настроение, заставило задвинуть на задворки сознания те планы, в которых я собирался добиться поставленной цели в обход Феликса.

Странность в поведении доцента почувствовали все студенты-первокурсники, услышавшие обращённое в мой адрес приветствие. Они замолчали — с удивлением смотрели на преподавателя; гадали, какую каверзу он придумал в этот раз, чтобы «поставить на место бэздаря Усика». Вот только не дождались ничего интересного. Попеленский выглядел растерянным, задумчивым, заторможенным. Будто витал мыслями в облаках. Никто не понял причину странного поведения Виктора Феликсовича — никто, кроме меня.

Феликс поставил портфель на стол — окинул взглядом аудиторию. Всем своим видом он намекал на то, что не настроен на общение со студентами. При этом то и дело посматривал в мою сторону, нетерпеливо постукивал ногтями по столешнице. Он молча разглядывал студентов (те неторопливо разбредались по аудитории, занимали свои места за столами), явно чего-то дожидался. Сунул руку в портфель, вынул стопку листов. Отобрал нужный. Поманил к себе Свету Пимочкину — велел комсоргу переписать на доску задания.

— Никто не выходит из аудитории! — сказал Попеленский, когда в главном учебном корпусе института прозвучал звонок к началу очередного занятия. — На доске десять заданий. Это работа для вас на ближайший час. Времени на разговоры у вас нет. Так что я не советую отвлекаться. Если у кого-то возникнут вопросы — попридержите их до моего возвращения. Я буду отсутствовать не больше десяти мину. Хотя вопросов по примерам быть не должно, если вы внимательно слушали мои лекции. Приступайте к работе, студенты.

Виктор Феликсович посмотрел на меня: без насмешки или угрозы во взгляде — ласково, по-отечески.

— А вы, Александр, пойдёте со мной, — сказал он.

— Куда? — спросил я.

— Увидите, — ответил Попеленский. — Да, и вещи свои прихватите. От выполнения этой самостоятельной работы я вас освобождаю.

Я заметил встревоженный взгляд Светы Пимочкиной, когда убирал тетрадь в сумку. Комсорг вопросительно приподняла брови — интересовалась, что задумал Попеленский. Я покачал головой — соврал, что не знаю о намерениях Феликса. Вспомнил недавний разговор со Светой. Пимочкина подошла ко мне вчера перед занятиями — выясняла, как повлияло на наши с ней отношения появление в её жизни Гомонова. Выглядела она виноватой, заискивающе заглядывала мне в глаза. Заверил её тогда, что мы «останемся друзьями».

* * *

Феликс прикрыл за моей спиной дверь, напоследок грозно пробежавшись взглядом по склонённым над тетрадями головам притихших студентов. Резко развернулся, кивнул головой (призвал меня следовать за ним), решительно и торопливо зашагал по пустынному коридору. Ничего мне не объяснял, но и не подгонял. Изредка оборачивался — посматривал, не отстал ли я. Достал на ходу из кармана пачку сигарет «Прима». Вертел её в руке, просыпая крошки табака на пол. Заострённой бородкой указывал себе и мне направление пути. Куда идём, я не спросил: Попеленский следовал в сторону кафедры высшей математики, ни на шаг не отклонялся от курса.

Моя догадка подтвердилась: Виктор Феликсович остановился у входа на свою кафедру. Он стиснул в руке пачку сигарет, придирчиво осмотрел меня с ног до головы (будто рассматривал невесту, которую намеревался представить родителям). Я не понял по его взгляду, остался ли Феликс доволен увиденным (производил ли я нужное для его целей впечатление). Но замечаний мне Попеленский не сделал. Лишь поддался совершенно не свойственному его обычному поведению порыву — поправил мне воротник рубашки. Распахнул передо мной дверь, посторонился. Жестом пригласил меня войти в кабинет.

В воздухе комнаты летали клубы табачного дыма (будто здесь недавно курила рота солдат) — нехотя двигались в сторону приоткрытой форточки. Со стен на меня с портретов взглянули бородатые учёные (знакомые лица, но имён я не вспомнил). Из-за стоявшего у окна стола выбрался седоволосый профессор (тот самый, что в прошлом полугодии просматривал мою самостоятельную работу). Профессор не бросился к нам навстречу. Но поприветствовал нас (или только меня?) — кивнул головой. Снял очки, положил их на стол рядом с моей тетрадью. Заморгал, будто настраивал зрение.

Феликс слегка подтолкнул меня в спину.

— Это Александр Усик, мой лучший ученик, — сказал он, когда мы приблизились к профессору.

Феликс похлопал меня по плечу — на манер Паши Могильного.

Профессор прищурился.

— Где-то я вас уже видел, молодой человек, — сказал он, вглядываясь в моё лицо. — Ах, да!..

Хмыкнул, бросил ироничный взгляд на Попеленского.

— А это заведующий нашей кафедрой, — сказал Феликс, — профессор Самуил Яковлевич Перельман.

Он сделал вид, что не заметил упрёк во взгляде Самуила Яковлевича.

Профессор снова взглянул на меня. Не глядя, отодвинул от края стола заполненную папиросными окурками пепельницу.

— Александр… — заговорил Перельман. — Простите, как вас по отчеству?

Он указал на меня дужкой очков.

— Иванович.

— Александр Иванович, — сказал профессор. — Виктор Феликсович мне рассказал, что…

Перельман выдержал паузу, будто подбирал в уме правильные слова.

— …в шутку предложил вам решить интересную задачу.

Стрельнул взглядом в Попеленского, который подкуривал сигарету.

— И вы ею заинтересовались, — сказал профессор, — принесли ему на проверку вот эту тетрадь.

Самуил Яковлевич указал на стол. Поспешно стряхнул с исписанной моим почерком страницы крупинки табака. Нервно дёрнул плечом.

— Почерк у вас прескверный, — заявил он, — местами совершенно неразборчивый. Но… ваши записи меня весьма заинтересовали. Весьма…

Он снова указал на тетрадь, используя душку очков в качестве указки.

— Те моменты, которые я разобрал, меня впечатлили, — сказал профессор. — Даже не верится, что такие умные рассуждения принадлежат студенту горного института, да ещё и первокурснику. Александр Иванович, не просветите меня и моего коллегу…

Он указал на Попеленского, целившего серой струёй табачного дыма в сторону форточки. Феликс отдалился от нас — переместился ближе к окну. Но прислушивался к разговору.

— …какой литературой вы пользовались для написания своей крайне занимательной работы?

Я пожал плечами.

— Совсем недавно я прочёл множество книг по самым разным направлениям математики, — ответил я профессору. — Болел — было много свободного времени. Воскресил в памяти немало интересного. Но не уверен, что подчерпнул знания по нужной проблематике в одной из этих книг. Хотя… я допускаю, что кто-то из авторов натолкнул меня на ту или иную интересную мысль…

— Не поделитесь именами этих замечательных учёных? — сказал Перельман.

Я на память перечислил названия и авторов книг, что приносила мне в больничную палату Света Пимочкина.

Профессор кивал головой, услышав имя очередного автора.

— Интересный набор… для студента первокурсника, — сказал Самуил Яковлевич. — С большинством этих трудов я знаком. А о содержании других слышал от коллег. Вы правы, Александр Иванович: к теме вашей работы эти труды отношения не имеют. Тем удивительнее выглядит то, что вы сумели изложить в своих записях. Я восхищён вашими познаниями в математике, молодой человек.

Профессор постучал по ладони оправой очков, изображая аплодисменты.

— Вы явно не посчитали предложение… моего коллеги решить столь сложную задачу шуткой, — сказал он. — Хорошо потрудились. Некоторые ваши выводы я нашёл… свежими и перспективными. В ваших рассуждениях чувствуется зрелость мысли и хорошая подготовка. И пусть я не совсем понял некоторые моменты… надеюсь, вы мне их разъясните… но я бы назвал вашу работу очень… неординарной.

Я изобразил смущение, пожал плечами. Взглянул на открытую тетрадь — прикинул, как далеко продвинулся в чтении моей работы заведующий кафедрой. Точно определить не смог, но примерно представил, на каком моменте тот «забуксовал». И даже удивился, что Перельман продвинулся столь далеко (или предыдущие «трудные» для понимания моменты он перелистывал?). Улыбнулся, посмотрел седоволосому Самуилу Яковлевичу в глаза.

— Задачка была не слишком сложной, — сказал я. — Но интересной. Я хорошо провёл вечер, пока расписывал доказательства. Старался опускать лишние подробности — некоторые вычисления проделал в уме: всё же это не школьная работа, где нудно показывать вычисления столбиком.

— Столбиком, говорите?

Показалось, что мои слова обидели профессора. Тот покачал головой — будто посчитал мои слова неуместным в разговоре с ним «дурачеством».

— Александр Иванович, — сказал Перельман. — Эта несложная задачка, как вы выразились, на самом деле сложнее, чем вам показалось. Боюсь, вы отнеслись к работе недостаточно серьёзно… что, конечно, не перечёркивает те интересные мысли, что вы изложили в своих записях. Всё дело в том… Александр Иванович, вы понимаете, на что именно замахнулись?

— Конечно, Самуил Яковлевич, — заверил я.

— А мне кажется, что не понимаете.

Профессор потряс головой — его седина засеребрилась, заблестела.

— Вы попытались решить… ни много, ни мало — одну из «загадок тысячелетия», — сказал Перельман. — Гипотезу Пуанкаре, сформулированную ещё в тысяча девятьсот четвёртом году. Слышали раньше о такой? Это хорошо известная в математических кругах проблема в области геометрической топологии. Множество гениальнейших учёных пытались её решить. И все потерпели неудачу.

— Сочувствую этим учёным, Самуил Яковлевич, — сказал я.

— Сочувствуете?

Профессор приподнял брови.

— Да. Быть может, теперь они успокоятся. Когда поймут, что доказывать эту гипотезу уже не нужно.

— Почему не нужно?

— Так вот же оно, — сказал я, указал на свою тетрадь, — уже существует.

— Вы очень самоуверенный молодой человек, Александр Иванович, — сказал Перельман.

— Возможно.

— Считаете, что походя, всего за сутки, приблизились к решению «загадки тысячелетия»?

— Конечно, я не считаю… что всего лишь приблизился, — ответил я. — Я решил её. В этом вы убедитесь, когда прочтёте мои записи до конца.

— Вы хотите сказать, что это…

Профессор помахал моей тетрадью.

— Это заявка на получение Ленинской премии, Самуил Яковлевич. Или, на худой конец, Нобелевской.

Глава 42

Поначалу мне казалось, что я оказался на экзамене. Самуил Яковлевич Перельман забрасывал меня вопросами, на которые у меня (как ни удивительно) находились ответы. Откуда я черпал информацию — не понимал и сам. Потому что уже после упоминания потока Риччи Гамильтона сообразил: ничего подобного настоящий Александр Усик знать не мог (поток, названный так из-за присутствия в нём тензора Риччи, был использован Ричардом Гамильтоном после тысяча девятьсот восьмидесятого года). А сам я ничем похожим в прошлой жизни не интересовался (раньше я не понял бы и сотой части тех слов, которыми сыпал сейчас). В ответ на мои слова профессор Перельман недоверчиво морщил нос. Но всё же он не без интереса выслушивал мои пояснения.

— …Тензор Риччи часто рассматривается как среднее значение кривизны сечения или как алгебраический след тензора кривизны Римана, — вещал я. — Для анализа существования единственности потоков Риччи чрезвычайно важно, что тензор Риччи может быть определён в локальных координатах формулой…

Я придвинул к себе очередной листок, вещал тоном опытного лектора и при этом торопливо рассыпал по серой странице математические значки и символы. Причём сам удивлялся той информации, которой буквально фонтанировал. Выдавал такие мудрёные фразы, каким позавидовал бы любой из авторов книг, просмотренных мной в больнице. И совсем не факт, что они сумели бы меня понять. Потому что Самуил Яковлевич Перельман тоже переспрашивал меня едва ли не ежеминутно — заставлял разжёвывать каждую третью фразу. Профессор придерживал очки за дужку, сквозь линзы следил за продолжением моей мысли, что выливалось в уравнения, а после и в готовые формулы — на бумаге.

— …Здесь мы обозначаем «R» скалярную кривизну, — продолжал говорить я. — Назовём это нормализованным уравнением потока Риччи. Таким образом, с явно определённым значением масштаба…

— Но это при условии, что каждая из римановых метрик равна единице, — перебил меня Перельман.

— Разумеется, Самуил Яковлевич. Это возможно, поскольку «М» компактно. В более общем плане это было бы возможно, если бы каждая риманова метрика имела конечный объём…

— Но тогда получается, что…

Я едва ли не черепашьим шагом пробирался сквозь выстроенные в моих записях рассуждения, оказавшиеся для заведующего кафедрой высшей математики Зареченского горного института непроходимыми чащобами. Не бросал профессора наедине с моими неочевидными для него выводами и рассуждениями. Буквально строку за строкой расшифровывал для Самуила Яковлевича казавшуюся мне раньше незамысловатой информацию. И чувствовал себя в шкуре Эйнштейна, явившегося объяснять высшую математику студентам-филологам. Подобные ощущения я испытывал, когда «разжёвывал» задачки Славе Аверину (тот рассорился с цифрами ещё в начальных классах). С удивлением понимал, что мои слова не находили чёткого понимания и у профессора.

Через сорок минут беседы, к окончанию первого урока, я перестал ощущать себя экзаменуемым. Теперь мои функции больше походили на преподавательские. Я бегло пересказывал ход своих размышлений, изложенных в тетради. Задерживался на тех моментах, на которых у профессора начинало пробуксовывать восприятие моих мыслей. Как в случае с тем же потоком Риччи Гамильтона. Да простит меня господин Ричард Гамильтон, но использованное им дифференциальное уравнение в частных производных для римановой метрики в этой реальности обретёт новое название. «Поток Риччи Перельмана-Усика», к примеру (или «Перельмана-Попеленского-Усика»: жадничать на данном этапе я не намеревался).

Виктор Феликсович Попеленский не участвовал в наших с профессором дебатах. Поначалу он и вовсе оставил нас на кафедре — вернулся на пару. Практическое занятие по высшей математике я сегодня отсидел не в аудитории вместе с прочими студентами. Я провёл его, сидя за столом профессора Перельмана — Самуил Яковлевич пристроился на скрипучем стуле по мою правую руку, заглядывал в мои записи, не переставал сыпать уточняющими вопросами. И не скрывал огорчения, когда очередной звонок позвал меня на лекцию по физике. Профессор вырвал у меня обещание вернуться после окончания занятий на его кафедру. Пообещал напоить меня чаем и даже посулил угостить немецким горьким шоколадом (привезённым ему из братской ГДР).

Я согласился на уговоры Самуила Яковлевича (хотя и долго колебался — набивал себе цену). После занятий вновь увидел на кафедре Феликса. Поначалу посчитал того лишним. Но доцент показал себя с неожиданно хорошей стороны. Он не встревал в разговор (хотя какое-то время прислушивался к моим речам, сидя с дымящейся сигаретой около приоткрытого окна). И не пытался взглянуть на те каракули, что я вычерчивал для профессора на бумаге. Но Попеленский оказался неплохим добытчиком. Он не только заваривал для нас ароматный чай со смородиновым листом, но и раздобыл в столовой гору всевозможных булок и пирожков. Отыскал он и пачку «Беломорканал», когда у Самуила Яковлевича закончились папиросы.

* * *

Завершились наши посиделки на кафедре уже затемно. В моём голосе к тому времени прибавилось хрипоты (всё же навыков публичных выступлений моему новому телу пока недоставало). Профессор Перельман едва ли не безостановочно потирал воспалённые глаза. А Виктор Феликсович пусть и не переставал курить (он вынимал новую сигарету из пачки в аккурат каждые полчаса — по этому его действию можно было засекать время), но выкуривал едва ли половину сигареты, прежде чем безжалостно сминал её в пепельнице. Настенные часы подсказывали, что я разъяснял математикам два первых десятка страниц своей работы едва ли половину того времени, что затратил на всё доказательство гипотезы Пуанкаре.

Профессор Перельман всё ещё не поверил, что я решил одну из «задач тысячелетия» (пусть прямо мне об этом и не говорил, но улыбкой отвечал на мои бахвальские утверждения). Находил мои рассуждения «интересными» и «прорывными» — «перспективным направлением для поиска настоящего доказательства». Я не обиделся на его недоверчивость. Понимал, что со стороны мои слова действительно казались бахвальством подростка, нахватавшегося по верхам математических знаний. Потому я заранее готовился к долгим и нудным объяснениям факта, что мои «верхи» — это глубокие и серьёзные знания. Причём, доказывал это и самому себе. И так же, как и профессор Перельман, не перестал сам себе удивляться.

Просигналил о том, что пора заканчивать с объяснениями, Самуил Яковлевич. Он снял очки, положил их на стол. Виновато улыбнулся, когда я прервал свою речь (вновь свернул в сторону — к теореме Новикова о топологической вариативности классов Понтрягина). Пожаловался на возраст, на потерю концентрации, на позднее время и свою привычку рано ложиться спать. Заявил, что уже тонет в потоках новой, не обдуманной и не усвоенной информации. Похвалил меня за терпение и «поднял белый флаг»: признал, что следить за поворотами моей мысли сегодня уже не сможет. Предположил, что не уснёт сегодня, пока не «рассмотрит мои идеи со всех сторон». Предложил продолжить наш разговор в другой день.

Слова профессора математики заставили встрепенуться клевавшего носом около окна Попеленского. Виктор Феликсович громко зевнул, молодецки соскочил со стула и тут же застонал — пожаловался на боль в спине. Перельман коллегу словно не услышал (он редко замечал присутствие Феликса и во время общения со мной), убрал очки, громко захлопнул футляр. Поинтересовался моими планами на выходные дни. Поморщился от досады, при упоминании военной кафедры. Предложил мне встретиться с ним завтра здесь же, на кафедре высшей математики, ближе к вечеру. Но я отклонил это предложение (не хотел отвлекаться перед поездкой к Ленинским аллеям). Согласился явиться в институт в воскресный полдень.

— Александр Иванович, — сказал Перельман, — надеюсь, вас не обидит мой вопрос. Понимаю, что он покажется вам наглым и бестактным. Но я не могу не поинтересоваться. Потому что всё никак не пойму… как бы это выразить словами…

Он замолчал, потёр глаза.

— Спрашивайте, Самуил Яковлевич, — разрешил я.

Профессор устало улыбнулся.

— Если посчитаете, что я по-стариковски лезу не в своё дело, — сказал он, — то можете не отвечать. Однако я вдруг понял, что ваша история интересует меня теперь не меньше, чем ответы на «загадки тысячелетия». Что вы позабыли в горном институте, Александр Иванович?

Я пожал плечами.

— Учусь здесь.

— Почему тут? — спросил профессор. — Почему в нашем горном? Ведь с вашими знаниями и способностями к точным наукам… вы смогли бы сверкнуть и в столице. Зареченский горный институт — не ваш уровень. Простите, Александр Иванович, не хочу вас обидеть.

Я изобразил непонимание. Наблюдал за тем, как Перельман спрятал мою тетрадь в портфель. Он убирал мои записи торопливо, будто боялся, что потребую их вернуть. Феликс следил за действиями профессора. Явно был ими недоволен, но промолчал.

— Вы меня не обидели, Самуил Яковлевич, — сказал я. — Математика для меня — так, не больше чем увлечение. Но в жизни нужно думать не только о развлечениях, но и о добыче хлеба насущного. А диплом горного инженера — это гарантированный кусок хлеба в будущем. Особенно если я останусь здесь, в Зареченске.

Мой ответ избавил профессора от сонливости. Перельман и Попеленский переглянулись. «Да, да, Саша Усик — наивный идиот, — подумал я. — Воспринимайте меня именно так. Но не забывайте, что я гениальный идиот. А потому меня нужно холить и лелеять, как ту золотую антилопу».

— Вы рассуждаете о выборе профессии… крайне неразумно, молодой человек, — сказал Самуил Яковлевич. — Но… у нас с вами ещё будет возможность поговорить на эту тему. Возможно, я помогу вам правильно взглянуть на жизнь и на ваше в ней место. Потому что математика может дать вам не просто кусок пирога — гораздо большее. Уже сейчас я не сомневаюсь, что в науке вас ждёт большое будущее, молодой человек. Если не станете лениться и прислушаетесь к советам старших товарищей.

Он вновь посмотрел на Феликса.

— Ну да ладно, — сказал Перельман. — Мы с вами ещё поговорим на эту тему, Александр Иванович.

Я кивнул головой, не улыбнулся.

Подумал: «Я уже лет сорок как правильно смотрю на жизнь, дорогой профессор. Мог бы прочесть и вам лекцию на тему: что такое „правильно“, и как оно меняется со временем. Вот только опасаюсь, что моё нынешнее понимание правильного, не совпадает с вашим. Но об этом вы узнаете позже, товарищ Перельман».

— Конечно, Самуил Яковлевич, — сказал я. — Буду рад обрести в вашем лице мудрого и опытного советчика.

Повернулся к Феликсу.

— Ваши советы мне бы тоже пригодились, Виктор Феликсович.

И мысленно добавил, глядя на улыбку Попеленского: «Уж ты мне насоветуешь…»

* * *

Славу и Пашу в общежитии уже не застал: парни уехали домой, не дождавшись моего возвращения из института. Я этому факту только порадовался. Потому что пока не придумал, под каким соусом подам им своё общение с институтскими математиками. Выбалтывать соседям по комнате свои истинные намерения я не собирался. Но и вешать парням на уши лапшу (плохо приготовленную) — тоже не хотел. Меня бы вполне устроило отсутствие интереса с их стороны к моим походам на кафедру высшей математики. Но на подобное чудо даже не надеялся. Решил, что озабочусь надёжной легендой для озвучивания Могильному и Аверину, когда разберусь с маньяком. Избавлюсь от одной проблемы — займусь решением следующей.

* * *

В субботу поле возвращения из института я задержался на вахте. Угостился чаем и блинами (женщина приберегла пять штук для меня), поделился с вахтёршей свежими коржиками из песочного теста. Сообщил, что побеспокою женщину ночью (восьмого марта в пять утра собирался устроить засаду в Ленинских аллеях) — возражений и упрёков не услышал. Расстроился, что встану в воскресенье ни свет ни заря: ни разу не высплюсь на этой неделе. Но порадовался, что в Зареченске рано начинал работать общественный транспорт. Потому что иначе бы я остался в парке около шахты «Юбилейная» на ночь — если «маньяк с молотком» проживал в том районе, и время его нападения не зависело от графика работы автобусов.

Когда-то я и сам работал в шахте посменно — не великое удовольствие. Особенно, когда выпадали смены с вечера до утра. Осенью и зимой они превращали жизнь в сплошную ночь: просыпался, когда уже стемнело, укладывался спать после работы ещё затемно. Будь я тогда семейным человеком — жену и детей видел бы только спящими. Но из Зареченска я уехал холостяком: поддался на уговоры приятеля, перебрался в Железногорск (махнул рукой на подземный стаж и связанные с ним прелести). Но о поездках в общественном транспорте по ночному городу вспоминал долго — именно в салонах автобусов после ночных смен научился спать сидя. Однако воскрешать прошлые умения засыпать под стук колёс не собирался.

Обрез и будёновку я упаковал в плед ещё в пятницу вечером, когда пришёл из института. Перевязал получившийся свёрток верёвкой, снова сплёл красивую ручку. Но перед этим проверил исправность оружия, набил магазин патронами. Будёновку взял с собой старую — ту, что подарила Света Пимочкина, оставил в шкафу. Завернул в носовой платок стопку монет. Положил её в карман старых брюк Александра Усика, как средство на «крайний» случай. Уже дважды продырявленное новое пальто на этот раз оставлю в комнате. Снова тратиться на химчистку не хотел. А это, старое, уже побывавшее в схватке с маньяками, разрежу в воскресенье на лоскуты и сожгу, как напоминание о прошлом (о том прошлом, в котором я гонялся за маньяками).

Субботний вечер провёл лёжа на кровати с учебником немецкого языка в руках. Рассматривал в книге картинки — гадал, почему в моей голове после переноса сознания появился ворох математических знаний, но в память не добавилось ни единого слова на немецком языке. Проверял свои знания по истории, географии, биологии — ничего, кроме обрывочных сведений из стандартного набора для школьников из воспоминаний не выудил. Но стоило только задуматься над математическими «умностями», как в голове будто отрывалась шкатулка изобилия — изобилия терминов, понятий и прочей до недавнего времени неведомой мне белиберды. «Поток Риччи», — вспомнил я совершенно неведомый мне в прошлой жизни термин, покачал головой.

Подумал: «Да я теперь настоящий супергерой. Супермен был неуязвим, умел летать. Человек-паук стрелял паутиной и ползал по стенам. Бэтмен был сыном миллионера… и просто везучим парнем. А вот советский супергерой Комсомолец — великолепно шарит в математике. Бойтесь злодеи и капиталисты. А пролетарии всех стран соединяйтесь. Вот такие пирожки с капустой». Я закрыл учебник, бросил его на тумбочку. Проверил в очередной раз, завёл ли будильник. Подумал о том, что неплохо было бы выяснить: умею ли ползать по стенам. Потому что неуязвимостью Супермена точно не обладал: спасибо Наде Бобровой — она это проверила. «Было бы неплохо стать хорошим химиком, как Джокер», — подумал я. Но не вспомнил даже таблицу Менделеева.

* * *

Ночная поездка в автобусе мне понравилась уже тем, что я до самой «Юбилейной» преспокойно сидел около окна, не ощущал на себе недовольных взглядов бодрых старушек, мечтавших занять моё место на холодном сидении. Не уснул по пути, хотя очень хотел опустить веки и вздремнуть. Бороться со сном помогали громкие голоса ехавших вместе со мной по маршруту мужчин. Я смотрел в окно на плохо освещённые улицы (разглядывал дома и приуроченные к апрельскому празднику плакаты), вдыхал пропитанный бензиновыми парами воздух и слушал шахтёрские байки (отмечал, что темы мужских разговоров со временем не изменились).

Общественный транспорт останавливался примерно в километре от «Юбилейной». Были автобусные маршруты, которые сворачивали и к самой шахте (в девяностых — точно были), но я не стал их вычислять. Добрался до остановки «Шахта Юбилейная», следом за шумной компанией немолодых мужчин выбрался из салона. Шахтёры дружно закурили, зашагали по огороженной бетонным забором дороге к шахте. Но я за ними не последовал. Парк «Ленинские аллеи» находился в другой стороне — не около самой шахты (и окруживших её в будущем бесчисленных гаражей), а там, где виднелись однотипные коробки пятиэтажных домов.

Автобус уехал — я остался около дороги под фонарём в одиночестве. Взглянул вслед шахтёрам. Там, куда направились мужчины (и куда до сих пор вёл шлейф из табачного дыма), город словно закончился: я не увидел в той стороне ничего примечательного, кроме голых сейчас ветвей кустарника и заборов, охранявших пустыри и полуразвалившиеся строения. Когда-то сам ходил этим же маршрутом. Вот только в девяностых он выглядел иначе — пространство между проспектом и шахтой в будущем займут бесчисленные гаражные кооперативы. Ну а пока… тут была отличная охотничья территория для маньяка. Отличная, но неперспективная.

Я сомневался, что преступник найдёт здесь подходящую жертву: этим маршрутом не прогуливались одинокие женщины — тем более, ранним утром. Движение здесь оживало лишь при окончании и перед началом рабочих смен у шахтёров. Потому я вновь пришёл к выводу, что свою жертву маньяк будет дожидаться около автобусной остановки — и уже отсюда последует за ней до места убийства. Это значило, что «маньяк с молотком» либо скоро появится на том самом месте, где сейчас стоял я, либо уже прятался неподалёку от меня в зарослях. А меньше чем через час здесь выйдет из автобуса его жертва — женщина зашагает к пятиэтажкам через Ленинские аллеи.

Место убийства женщины я примерно представлял. Как и в случае с Горьковским душителем. Вот только не знал, кого именно придётся высматривать. «Тоже мне сложность, — подумал я. — Будто сейчас тут гуляют табуны женщин и за каждой крадётся по маньяку. Разберёшься, Дима. Ты теперь опытный охотник на маньяков. Этот придурок с молотком станет в твоей коллекции третьим». Я посмотрел на часы. Времени на то, чтобы подыскать место для наблюдения за приметным поворотом дороги в парке оставалось предостаточно. Я не увидел причины для спешки. Зевнул, окинул взглядом тёмные кусты. Помахивая свёртком с обрезом, неторопливо зашагал к парку.

* * *

С поиском места для засады у меня не возникло сложностей. Небо затянули облака — спрятали лунный диск. Работавшие фонари в Ленинских аллеях можно было сосчитать по пальцам (и это в преддверие юбилея вождя!). Снега в парке не осталось: за вторую половину февраля и начало марта температура неоднократно поднималась выше десяти градусов по Цельсию — подсохли даже лужи. Подстриженные кусты забором выстроились вдоль заасфальтированных дорожек. За ними, на фоне тёмной земли, сложно было что-либо разглядеть.

За кустами, неподалёку от лавочки и маскировавшегося под дерево фонарного столба, я и устроил засаду. Расстелил на влажной траве сложенное толстым слоем покрывало, уложил на него готовый к стрельбе обрез. Прикрыл уши отворотом будёновки, повязал на шею платок (натянуть его до глаз смогу за пару секунд). Взглянул на циферблат часов. Женщина погибла в этом парке в промежутке между шестью и семью часами утра. А это значило: мне предстояло просидеть в засаде не больше полутора часов.

* * *

О приближении женщины мне сообщил перестук каблуков.

Я повернул голову, заметил движение на аллее — в стороне, где на проспекте изредка дребезжали машины. Женщина, без сомнения, шагала в мою сторону. Пока её толком не рассмотрел. Лишь слышал шаги и видел сквозь кусты смутное пятно — оно приближалось.

Женщина шагала торопливо: либо опаздывала, либо желала быстрее миновать тёмный парк, либо… от кого-то убегала.

Я подумал: «И даже не замёрз». Натянул на лицо платок (холодный, чуть влажный). Поднял с покрывала обрез винтовки.

Смотрел я не на женщину — вглядывался в пространство позади неё. Сжимал в руках оружие (не вовремя разболелась рана в плече). Ждал появления своего противника.

Глава 43

Женщина прошла по дороге всего в трёх-четырёх шагах от меня. На место моей засады не взглянула. Стучала по асфальту каблуками, смотрела себе под ноги, придерживала рукой сумочку. Невысокая, миниатюрная, темноволосая. Я плохо рассмотрел в полумраке её лицо. Лишь отметил, что дамочка уже не ребёнок, но и далеко не старуха. Мазнул взглядом по стройным женским ногам, по обтянутым капроновыми чулками симпатичным коленям. Едва не чихнул, когда лёгкий утренний ветерок донёс до меня запах духов — похожий я в этом времени встречал неоднократно (вот только всё забывал поинтересоваться названием этого модного парфюма). Вглядывался в темноту парка, прислушивался.

Женщину никто не преследовал.

Я опустил дулом вниз обрез, слушал отдалявшийся от меня стук каблуков. Вслед женщине не смотрел — следил за той частью парка, из которой она пришла. Но не замечал там движение (лишь изредка покачивались ветви деревьев). Не слышал шорохи шагов (только шумели вдали проезжавшие по проспекту автомобили). Я приспустил платок — вновь ощутил задержавшийся в воздухе радом со мной аромат духов. Подумал, что маньяк либо не заинтересовался прошмыгнувшей мимо моей засады дамой, либо оставался для меня неслышным и невидимым. На женщину он не напал. Постукивание каблуков свидетельствовало о том, что женщина преспокойно пересекла парк, продолжила идти в направлении пятиэтажек — целая и невредимая.

* * *

Мимо места моей засады прошла, держась под руку, молодая пара — примерно через полчаса после женщины. Меня они не заметили, да не особенно-то оба и смотрели по сторонам. Шли неторопливо, будто никуда не спешили. Не слишком трезвые, хотя и пьяными не выглядели. Они оставляли за собой шлейф из винного запаха и энергетику хорошего настроения. Громко разговаривали (перемывали косточки друзьям и знакомым). Мужчина шутил. Я слышал лишь обрывки его фраз — не смог оценить юмор. Но его оценила целевая аудитория: спутница мужчины охотно и заразительно смеялась.

Я проводил их взглядом (старался не двигаться, не выпускал из рук обрез). Пришёл к выводу, что парочка не выглядела случайными знакомыми. У меня сложилось впечатление, что они возвращались с вечеринки. Не выпускал их из вида — наблюдал, как они брели по аллеям (то прятались во тьму, то выныривали из темноты на редкие освещённые островки парка). Убедился, что мужчина не ударил свою подругу молотком. И что их не преследовали. Женский смех с интервалом в десяток секунд извещал о том, что дама жива и здорова — он доносился до меня, даже когда пара покинула Ленинские аллеи.

* * *

Я прятался в засаде до рассвета. Рукавом пальто вытирал со своего оружия влагу (утром появилась роса), изредка разминал мышцы (старался при этом не совершать резких движений). Восход солнца встретил, приплясывая на месте. Замёрз. Устал. Выбрался из-за кустов, когда понял, что тьма больше не скрывала меня от чужих глаз — укрываться за кустами стало бессмысленно. Ещё не нарядившийся в зелёные одеяния парк при дневном свете хорошо просматривался. Теперь ни я не мог здесь спрятаться от чужого взгляда, не смогли бы укрыться и от меня. Я упаковал в покрывало оружие и будёновку — сделал это на лавочке под нерабочим фонарём, не особенно прячась от посторонних: даже на рассвете Ленинские алле оставались безлюдными (это если не считать меня).

Уходить из парка я не спешил. В голове вертелись вопросы и предположения. Я искал на них ответы, пытался подтвердить догадки. Прогуливался по дорожкам, жмурился от ярких солнечных лучей (небо очистилось от облаков), заглядывал за кусты, за стволы деревьев. Безжизненное женское тело в парке не нашёл, хотя бродил по парку едва ли не до полудня. Не услышал ни криков умирающих, ни вскриков наткнувшихся на мертвеца прохожих (которых становилось всё больше). Поплёлся к автобусной остановке, когда убедился, что маньяк в парке утром не появлялся (или никого не убил). Днём пешеходное движение через парк оживилось — теперь-то здесь точно никто не прятался. Да и мне оставаться здесь больше не было смысла.

* * *

По пути к общежитию я ломал голову над вопросом, почему не проявил себя сегодня «маньяк с молотком». Что ему помешало? Или кто? Отметил, что потенциальная жертва утром через парк прошла (одинокая темноволосая женщина вполне годилась на эту роль). Но преступник её не тронул. Спрашивается: почему не сработало моё послезнание? Ведь дату я спутать не мог. Точно помнил, что третье и последнее убийство «маньяк с молотком» совершил восьмого марта (в международный женский день) тысяча девятьсот семидесятого года. И произошло то событие в парке Ленинские аллеи — вне всякого сомнения. Вот только стряслось то несчастье в иной реальности — не в этой. В этом тысяча девятьсот семидесятом году женский праздник обошёлся без нового «подвига» маньяка (во всяком случае, пока).

Женщина не умерла. И сейчас она наверняка получала от мужчин поздравления и подарки, радовалась жизни. Но вот я не радовался этому событию. Пребывал в растерянности. Потому что не представлял, как теперь буду выслеживать убийцу женщин (мысль махнуть на него рукой не появлялась). Меня не покидало предчувствие, что преступник жив-здоров и уже готовился к новым «свершениям»… о которых я ничего не знал. Ту дамочку, которую видел сегодня в парке, я спас (уверен, что именно мои действия повлияли на решения маньяка). Но и не сомневался, что навлёк опасность на другую женщину, не повстречавшую на своём пути маньяка в той, другой реальности. Мелькнула мысль, что «маньяком с молотком» всё же мог оказаться один из троицы: Каннибал, Гастролёр, Комсомолец. Вот только мне в такое слабо верилось.

Зато я допускал, что мог сегодня спугнуть убийцу. Прикидывал, а не ошибся ли я, когда предположил, что убийца высматривал женщин на автобусной остановке. Что если маньяк всё утро просидел в засаде неподалёку от меня? Быть может, этот человек наблюдал за мной из темноты, гадал: кто я такой, и что мне понадобилось ночью в парке (не принял ли он меня за коллегу?). Или же я помешал маньяку раньше, до сегодняшнего похода в Ленинские аллеи? Быть может, я раздавил ту самую бабочку, что отвечала за будущее этого человека? Что если убийца действительно был каким-то, пока неведомым мне образом, связан с той же Светой Пимочкиной? Что если поступок Бобровой спровоцировал в этой реальности именно я? А в том, в другом прошлом двадцать пятого января со Светой в парке встретилась вовсе не Надя?

Поездка в автобусе длилась больше часа. За это время я выдвинул десятки версий причины своей сегодняшней неудачи — от банальных, до почти мистических. Но не породил ни одной идеи, как эту неудачу исправлю. Вчера я не сомневался, что покончу с маньяком. Сегодня эта моя уверенность испарилась. Но не пропало желание помешать преступнику — даже усилилось, подпитанное копившимся в душе недовольством (злостью на самого себя, на допущенные промахи и неосторожность). В прошлый раз убийство восьмого марта стало последним известным преступлением, приписанным «маньяку с молотком». После того случая преступник либо «завязал» с преступным прошлым, либо сменил почерк (или: переехал в другой город, умер, стал инвалидом — Людмила Сергеевна выдвигала много версий).

Но вот я «завязывать» с поиском этого преступника не хотел. Хотя логика подсказывала, что мои шансы отыскать маньяка без помощи послезнания устремились к нулю. Милиция в прошлый раз его не нашла. А уж у неё возможностей и опыта в подобных поисках было и есть побольше, чем у студента-первокурсника (пусть и помнившего о прелестях и недостатках пока не наступившего будущего). Я точно знал, чего хочу (помешать маньяку убивать женщин), но едва ли не впервые в жизни (и в этой, и в прошлой) совершенно не представлял, каким путём пойду к своей цели. Вертелась в голове мыслишка о том, что я уже решил эту задачу (ведь «маньяк с молотком» не убил сегодня!). Но я не находил ей подтверждения (все пять патронов так и остались в магазине обреза) — интуиция подсказывала, что «это ещё не конец».

* * *

В общежитие я вошёл, помахивая завёрнутым в покрывало обрезом винтовки, недовольно хмурил брови. В голове кружили вопросы, догадки и предположения — все они, так или иначе, касались «маньяка с молотком» (и множились, подобно грибам после дождя). Несостоявшаяся встреча с убийцей женщин выбила меня из колеи, нарушила не только мой душевный покой, но и расписание — это я понял, когда увидел профессора Перельмана и доцента Попеленского. Они общались с вахтёршей. В голосе Самуила Яковлевича мне послышалась тревога. А вот Феликс выглядел недовольным, пусть и силился скрыть свои чувства. Виктор Феликсович заметил меня первый — привлёк ко мне внимание профессора.

— Александр Иванович! — сказал Перельман, всплеснул руками. — С вами всё хорошо? Мы с коллегой не дождались вас на кафедре, простите великодушно. Решили прогуляться до вашего общежития, поинтересоваться, не сучилось ли с вами чего дурного.

— У меня всё в полном порядке, Самуил Яковлевич, — сказал я. — Утром были неотложные дела. Пришлось поколесить по городу. Простите, что позволил себе непунктуальность и заставил вас ждать. Приложу все усилия к тому, чтобы подобное не повторилось в будущем.

— Главное, что с вами не произошло ничего дурного, молодой человек! — заверил меня профессор. — А мы с Виктором Феликсовичем подождём — ничего страшного!

Я бросил взгляд на Феликса — тот явно не был согласен со словами коллеги. Но Попеленский промолчал (лишь скрестил на груди руки). Я поздоровался с выглянувшей в окошко женщиной (она заступила на смену, когда я уже умотал утром к Ленинским аллеям — не могла рассказать преподавателям Зареченского горного института, куда ещё ночью подевался Александр Усик), выдал ей парочку обязательных комплементов. Математики шагнули мне навстречу. Преградили мне путь, будто переживали, что сбегу от них. Попеленский едва скрывал раздражение и недовольство. Перельман прижимал к животу портфель (в портфеле, я уверен, лежала моя тетрадь), улыбался, будто добрый дедушка при виде любимого внука.

— Александр Иванович, — сказал он. — Я… мы рассчитываем, что продолжим с вами начатую в пятницу беседу. За прошедшее с тех пор время у меня накопились вопросы. Не терпится получить на них ответы. Признаться, подобным любопытством я не терзался с тех пор, как… м-да, давно.

Я заверил математиков, что не имею на сегодня иных планов, кроме как общаться с ними на тему своей научной работы (уже выстроил в голове чёткий план по продвижению Александра Усика, как учёного). Хотя, после поездки к Ленинским аллеям идти куда-либо ещё совершенно не желал. Мелькнула в голове мысль пригласить преподавателей к себе в комнату. Но представил курящего Феликса — выбросил эту идею из головы. Не захотел, чтобы курильщики пропитали табачным дымом мои вещи. Предложил доценту и профессору подождать меня ещё «минуточку» — поднялся на свой этаж, переоделся и спрятал в чемодан свёрток с обрезом (не был уверен, что оружие пригодится в будущем, но и не поспешил от него избавиться).

* * *

К новой встрече со мной профессор Перельман подготовился. Его вопросы прямо говорили: Самуил Яковлевич больше не считал меня «всего лишь студентом первого курса» — не пытался меня на чём-либо подловить, вёл дискуссию «строго по теме». В этот раз профессор не только слушал. Перельман ещё в начале нашей сегодняшней дискуссии вынул из портфеля новенькую тетрадь, зачитывал по ней вопросы (ставшие, должно быть, результатом его размышлений), конспектировал мои ответы. Мы снова вернулись к самому началу моего доказательства гипотезы Пуанкаре. И в этот раз профессор разбирался с моими ответами дотошно, пунктуально, будто желал развеять для себя всякие сомнения в истинности моих выводов.

Он переписывал мои рассуждения заново. Составлял расширенную версию моих доказательств, переносил на бумагу всё, вплоть до простейших вычислений, которые для экономии времени я производил в уме. Профессор воспроизводил в своей тетради мои же доказательства гипотезы. Но уже в иной манере и подробно, будто собирался зачитывать свою (мою) работу ученикам начальной школы. Без особой спешки, но и не отвлекаясь на посторонние действа, мы строка за строкой преобразовывали мою наскоро составленную работу в подробнейший научный трактат, подобный тем перегруженным подробностями и очевидными вещами книгам, что приносила мне в больницу Света Пимочкина.

Цель действий профессора не вызывала у меня сомнений. Но я не заговаривал о ней: предоставил Перельману возможность «порадовать» меня предложением. Однако Самуил Яковлевич не торопился извещать о своей задумке. Он атаковал меня вопросами, вновь и вновь требовал разъяснения моих выводов. Сегодня профессор больше походил не на учёного — на журналиста. Складывалось впечатление, что он не доверял собственным суждениям — обо всём желал услышать моё мнение, на каждую мелочь хотел взглянуть «моими глазами». Не забыл Перельман подкупить меня и горьким шоколадом (я не очень-то любил подобные вещи в прошлой жизни, но в этой не отказался — стрескал двухсотграммовую упаковку тонких горько-сладких пластин).

Виктор Феликсович Попеленский не участвовал в обсуждении гипотезы Пуанкаре и сегодня. Но он неотлучно находился рядом со мной и профессором Перельманом. И приносил несомненную пользу: впервые за полгода жизни в новом теле я попробовал местный кофе («Кофе растворимый без осадка», — прочёл я на жестяной банке). Жуткая гадость! Но кофейный запах присутствовал — он навевал воспоминания, поднял мне настроение. Феликс рассыпал растворимый порошок по чашкам, будто некую драгоценность; выглядел при этом горделивым, словно английский аристократ. Оценил кофейный напиток и Самуил Яковлевич (профессор делал маленькие глотки из чашки, жмурился от блаженства). Именно за кофе он и похвалил коллегу — сделал это при мне впервые.

Математика и общение с Перельманом отвлекли меня от утренней неудачи. Раньше я не особенно увлекался научными изысканиями (хотя и не считал себя глупцом или неучем). Не горел желанием «изобретать велосипед» и теперь. Вот только математические способности и свалившиеся на меня знания неплохо легли в канву моих целей и желаний, уже сейчас становились помощниками — в будущем наверняка превратятся и в кормильцев. Ароматным кофейным зёрнам я бы порадовался больше, нежели признанию моих новых талантов. Однако признавал, что математика — это именно тот «кратчайший» путь, что уверенно уводил меня от необходимости взваливать уже маячившие на горизонте проблемы лишь на собственные плечи.

* * *

Своими планами профессор поделился со мной под вечер, когда вновь поддался усталости (Самуил Яковлевич всё медленнее писал, всё чаще потирал глаза; пока не сдался — он снял очки, уронил их на стол).

— Александр Иванович, — произнёс Перельман, закрыв тетрадь с записями. — Признаюсь честно: ваша работа над доказательством гипотезы Пуанкаре произвела на меня сильное впечатление. Да вы и сами, уверен, это уже поняли. Ваши труды занимают мои мысли уже не первый день. Пожалуй, не преувеличу, если скажу, что даже горжусь вами. Сразу поясню: ваша работа не без недостатков…

Профессор закрыл глаза, снова потёр веки. Его причёска растрепалась, седые волосы торчали клочками, серебрились. Самуил Яковлевич Перельман сейчас походил на безумного учёного из голливудских фильмов… или на Альберта Эйнштейна. Я сделал глоток остывшего кофе (всё же не кофе — кофейного напитка), смотрел на профессора (что было сил, изображал внимательного, но наивного слушателя). Самуил Яковлевич вновь взглянул на меня, на свою тетрадь. Улыбнулся.

— …Но всё же ваши мысли и рассуждения удивительно свежи и перспективны, — заявил он. — И раз они заинтересовали и увлекли меня, я подумал… Мы с Виктором Феликсовичем подумали, что вы просто обязаны поделиться ими не только с нами, но и со всем учёным сообществом. Ваши попытки доказать гипотезу Пуанкаре необходимо показать публике. Что вы об этом думаете, Александр Иванович?

Я пожал плечами.

Подумал: «Да рожай ты уже! Предлагай, что задумал. Хватит тянуть».

— Я пока об этом совсем не думал, Самуил Яковлевич. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы мои труды оценили по достоинству. Ведь мне удалось то, что не смогли сделать другие, более возрастные и образованные математики. Но я не представляю, что для этого нужно сделать…

— Зато я… мы представляем! — сказал профессор.

Он убрал очки в футляр. Прижал к столешнице свою тетрадь (мою тетрадь Самуил Яковлевич хранил в портфеле). В глазах профессора блеснул свет ламп — лишь усилил сходство Перельмана с киношными учёными. Профессор распрямил спину (захрустели позвонки), глубоко вдохнул (будто готовился к долгому выступлению перед публикой). Заставил меня поверить в то, что его неспроста назначили заведующим кафедрой — учёность в нём соседствовала с предпринимательской жилкой.

— Для начала, нужно оформить ваши мысли в журнальную статью, — сказал Самуил Яковлевич.

Постучал футляром по столу.

— Нет, в серию статей, — поправил себя Перельман. — Понадобится составить их с десяток, если мы хотим дать полный и исчерпывающий ответ на то, как именно следует искать ответ на «загадку тысячелетия». Как вы смотрите на перспективу публикации ваших доказательств в научной прессе, молодой человек?

— Нормально смотрю.

Самуил Яковлевич бросил взгляд на Феликса — тот прислушивался к нашему разговору, пуская в приоткрытое окно струи табачного дыма. Попеленский насторожился, при упоминании журнальных публикаций. Даже позабыл о сигарете (та дымилась в его руке). Мне тут же вспомнились слова приятеля из моей прошлой жизни, который пояснял, чем «Прима» лучше импортных сигарет. «Я могу спокойно прогуляться по делам, — говорил он. — Вернусь, а она только погасла, но не истлела. Сажусь и курю дальше».

— Хорошо, — сказал профессор. — Похвально, что вы не прячетесь от научной известности. Советский учёный должен помнить, что, в первую очередь, он трудится ради блага советских людей. Придётся, разумеется, поработать над содержанием статей. Потому что в нынешнем виде ни один уважаемый научный журнал вашу работу не примет.

Перельман покачал головой.

— Но это не проблема, Александр Иванович. Тут вам на помощь придут опытные товарищи. Мы с Виктором Феликсовичам возьмём на себя труды по преобразованию ваших мыслей в пригодный для понимания аудиторией текст. Я правильно говорю, Виктор Феликсович?

Феликс кивнул, подтверждая слова профессора.

— Дело это непростое, — сказал Перельман. — То, что вы нам показали — крайне сырой материал, требующий долгой и тщательной обработки. Придётся в значительной степени преобразовать ваши рассуждения. Но вы не думайте, молодой человек, что мы хотим украсть ваши идеи…

«Ещё бы я так не подумал», — промелькнула у меня в голове мысль.

— Самуил Яковлевич, да я!..

Профессор жестом попросил меня замолчать.

— Я обещаю, Александр Иванович, — сказал он, — что ваша фамилия непременно будет в числе соавторов этой занимательнейшей серии статей! Наряду с моей, известной в научных кругах фамилией… и с фамилией Виктора Феликсовича — вашего учителя.

* * *

Я с вполне искренней радостью согласился на предложение профессора. На что-то подобное я и рассчитывал. Потому что наивным семнадцатилетним парнишкой только выглядел. И хорошо представлял, как именно продвигались в научных кругах сделанные молодыми, но неизвестными талантами открытия (об этом мне рассказывала и Людмила Сергеевна Гомонова, много лет проработавшая в Зареченском горном институте). Профессор Перельман мог и вовсе не указать в статьях мою фамилию… если бы не сомневался, что разберётся в моих не самых подробных записях самостоятельно. Вот только я подобного шанса ему не предоставлю. Но славой поделюсь и с ним, и с Феликсом: я не жадный — пока.

* * *

Славе и Паше я честно рассказал, почему даже в выходной день пропадал в институте. Сообщил им, что в компании с Феликсом помогал заведующему кафедрой высшей математики оформлять статью для научного журнала. Свои непосредственные функции в этом деле не уточнил. А парни лишь поинтересовались, получу ли я за эту «помощь» «автомат» на предстоящем экзамене. Я неопределённо отшутился (но пометку в уме сделал). Представил реакцию Паши Могильного на появление в нашей комнате Попеленского (если бы я пригласил сегодня математиков продолжить здесь дискуссии). Даже и не усомнился: вид сидящего с дымящейся сигаретой на его кровати Феликса поразил бы Пашку не меньше, чем выходившая от меня Королева.

* * *

Ночью мне приснилось, что я снова очутился в Пушкинском парке. Тот сон показался мне сверхреалистичным (как и тогда, в больнице). Я стоял около памятника Великому поэту. При свете дня. Разглядывал мамашек с колясками и мобильными телефонами в руках, сверкавшую голыми щиколотками молодёжь, знакомые логотипы на спортивной одежде. Был я в том сне не студентом-первокурсником Александром Усиком — вновь обрёл своё прежнее пусть и немолодое, но почти двухметровое тело (придатком к нему явилась подзабытая сердечная боль). Цветов я на снегу около памятника не увидел, не встретил и Людмилу Сергеевну — это при том, что я оказался в парке двадцать пятого января (увидел эту памятную дату на экране смартфона).

Телефон — большой, почти с мою ладонь (не нынешнюю, а прошлую) с прямоугольным, похожим по размерам на обложку брошюры экраном побудил в душе ностальгию (не только по технологиям будущего). Я отыскал в памяти телефона номера своих сыновей. Младший не снял трубку. А при дозвоне к старшему, женский голос мне предложил оставить голосовое сообщение. «Оставьте голосовое сообщение» — это выражение показалось странным, почти бредовым. Я тут же представил, как подобное предложение воспринял бы Слава Аверин или Паша Могильный — усмехнулся. Вообразил, как бравые советские парни вертели бы в руках смартфон, и как я бы им объяснял правила веб-сёрфинга в интернете.

Улыбнулся, прикоснулся пальцем к иконке поисковой системы. Секунду смотрел на пустую строку и на экранную клавиатуру. Воскресил в памяти вопрос, что вертелся у меня в голове перед сном. Пальцы уже набирали: «Маньяк с молотком. Зареченск». Словно поставил точку — нажал на иконку «ввод». Бегло просмотрел названия выбранных для меня программой статей. Принялся зачитывать их одну за другой. Прижал ладонь к разболевшемуся сердцу. «Что будет на этот раз? — промелькнула мысль. — Тишина или звон?» Я ни на миг не усомнился, что в этом сне я снова умру (уже в третий раз). И даже не попытался отыскать в кармане таблетки — я не вспомнил о них: обдумывал добытые в интернете сведения.

Все статьи, в которые я заглянул, начинались одинаково: авторы сообщали о совершённых маньяком осенью тысяча девятьсот шестьдесят девятого и весной тысяча девятьсот семидесятого года преступлениях. Не увидел я ни фотографии жертв, ни снимки с мест преступлений. Авторы словно не ставили перед собой цель поведать о деяниях «маньяка с молотком» — будто вынужденно упоминали о нём, не вдаваясь в подробности. Три убийства — не самый большой «послужной список». Не нашёл я и имени убийцы: преступник сохранил своё инкогнито — ничего нового… как мне показалось сначала. Но я сменил мнение, когда наткнулся на дату третьего, весеннего убийства. Заглянул во вторую статью. Потом в третью…

Авторы статей в один голос твердили, что в тысяча девятьсот семидесятом году «маньяк с молотком» отметился убийством лишь однажды — в марте… четырнадцатого числа. Поначалу я подумал, что в статье опечатка. Но эта же ошибка встретилась и на других сайтах — на всех, где рассказывали о Зареченском «маньяке с молотком». «Да ладно!» — воскликнул я (спугнул звуками своего голоса стайку воробьев, облюбовавшую каменную голову Пушкина). И сразу же подумал, что такое могло случиться только во сне. Ведь я не сомневался, что в тех газетных вырезках, что видел в папке Людмилы Сергеевны, значилась совсем иная дата — восьмое марта (её сложно было перепутать с другой: международный женский день и тогда, и сейчас был лишь раз в году).

Смутила меня и другая неточность. Местом третьего преступления журналисты называли вовсе не парк «Ленинские аллеи». Они размыто упоминали Октябрьский район — тот самый, где в тысяча девятьсот семидесятом году проживали и Света Пимочкина, и Альбина Нежина. Вот только точное место не указывал никто — писали лишь, что жертву утром нашли мальчишки. Я тыкал на ссылки, переходил с сайта на сайт. Везде встречал примерно одно и то же: преступник расправился с женщиной вечером, в Октябрьском районе города Зареченск. А потом исчез навсегда. После упоминания третьего убийства неизменно следовали рассуждения, что заставило маньяка прекратить убивать (версий выдвигалось множество — вот только меня они не заинтересовали).

Я закрыл окошко поиска, сдержал желание метнуть смартфон в пьедестал памятника. Прислушался к боли в груди — прикинул, сколько минут этого «сна» у меня осталось. Опыт предыдущих смертей подсказал, что немного. «Четырнадцатое марта тысяча девятьсот семидесятого года, вечер, Октябрьский район», — мысленно повторил я добытую в интернете информацию. Сейчас, во сне, я относился к ней серьёзно (разве человек из будущего сомневался бы в той информации, что нашёл в «сети»?). Настолько серьёзно, что разозлился. Потому что мне эти сведения почти не помогли. Чудилось, что меня поманили пряником, разрешили его понюхать… но не позволили откусить. Октябрьский район Зареченска — это всё равно, что нигде: очень уж большая территория.

Идея ещё только возникла голове — я уже перебирал на экране список контактов.

Боль в груди усиливалась.

«Людмила Сергеевна Гомонова», — прочёл я и дважды нажал на экран: прикоснулся пальцем к этой строке и тут же — к иконке вызова абонента.

Глава 44

Я услышал гудки вызова (не мелодию, не «оставьте голосовое сообщение» или издевательскую болтовню автоответчика).

Ответили не сразу.

Но всё же ответили.

— Алло?

Мне почудилось, что услышал голос Светы Пимочкиной — тот же тембр, те же интонации.

— Людмила Сергеевна? — сказал я.

— Да, — ответил женский голос (всё же не Светин?). — Кто это?

— Здравствуйте, Людмила Сергеевна. Не узнали? Это…

— Димочка! — не позволила мне представиться Людмила Сергеевна Гомонова (всё же не Света Пимочкина). — Подожди минутку.

Я услышал шум, скрип.

Но вскоре они стихли.

— Как я могла тебя не узнать?! — сказала Гомонова. — Плохо тебя слышала. Очень шумно у меня сейчас: внуки нагрянули. Я прикрыла дверь — теперь можно говорить спокойно. Молодец, что позвонил, Димочка. Когда мы виделись в прошлый раз? Лет десять назад?

— Двенадцать. Я тогда разводился с женой.

«Мне кажется, или мы уже вели похожий разговор?» — подумал я.

— Помню, — сказала Людмила Сергеевна. — Не женился больше?

— Нет. Работал.

Воображение подсказало: Гомонова кивнула.

— Слышала: тебя поставили генеральным на Костомукшский ГОК. Поздравляю. Помнится, ты всегда хотел стать большим начальником. Молодец: добился своего. Не сомневалась, что у тебя получится.

— Я уж почти год безработный, Людмила Сергеевна.

«Сейчас спросит: „Подвинули?“» — промелькнула в голове мысль.

— Подвинули?

Представил, как Гомонова нахмурила брови.

— Нет. Сам уволился.

— Почему?

— После второго инфаркта, — ответил я, не задумываясь, словно читал речь по шпаргалке. — Написал заявление сразу, как вышел из больницы.

И прежде, чем Гомонова произнесла уже извлечённую мной из памяти фразу («Ну… и правильно сделал, здоровье важнее»), я задал ей вопрос:

— Людмила Сергеевна, вы помните, как в шестьдесят девятом и семидесятом годах в Зареченске маньяк убивал молотком женщин? В газетах тогда об этом не писали. Но слухи о маньяке по городу ходили. Это в тот год, когда в Пушкинском парке напали на вашу сестру.

Моя собеседница ответила не сразу — будто не смогла быстро перенаправить мысли на другую тему.

— Помню, — сказала Гомонова. — В семидесятом, говоришь, это было? Припоминаю. Светочка тогда на первом курсе института училась. Она тоже что-то рассказывала об этих случаях… с молотком. Мне тогда лет четырнадцать было… или пятнадцать… Снега тогда много было. Как и в этом году.

— Всё верно, — сказал я. — Третью женщину маньяк убил четырнадцатого марта тысяча девятьсот семидесятого года, вечером, в Октябрьском районе — в том, где вы жили. Людмила Сергеевна, не подскажете, где именно произошло то убийство? И… кого именно маньяк тогда убил?

— Ну, ты спросил, Димочка!

Мне почудилось, что женщина усмехнулась.

— Столько лет прошло! Я уже и имена своих одноклассников подзабыла. Кого тогда убили? Женщину. Нет, ни имя, ни фамилию её я не помню. Если и знала, то забыла. Прости, Димочка. Это для тебя важно? Если хочешь, я могу поинтересоваться у сестры. Возможно, Света вспомнит. Позвонить ей?

— Не нужно, Людмила Сергеевна, — сказал я. — Не сейчас. А где маньяк напал на женщину? Помните? Хотя бы приблизительно. Октябрьский район большой. Я хотел бы найти больше конкретики. В интернете ничего полезного не отыскал. На какой улице произошло то убийство? Быть может, в парке?

— Точно не в парке! — сказала Гомонова. — Имя или фамилию жертвы я не вспомню. А может, их и не знала. Но вот где её убили — с этим я тебе, Димочка, помогу. Пусть память меня уже частенько и подводит, но кое-какие воспоминания о прошлом всё же остались. Я…

В динамике раздались детские голоса.

Людмила Сергеевна отвлеклась от разговора со мной — тоном строгого учителя велела внукам играть в другой комнате.

— Простите, Димочка, — сказала она. — Я отлично помню тот случай в марте семидесятого. И дома, и в школе о нём много говорили. Мальчишки в школе на следующий день хвастали, что побывали на месте убийства. И что они даже видели там лужу крови. Врали, конечно. Мне кажется, они просто хвастали перед нами, девчонками.

— Людмила Сергеевна, они не говорили, где именно видели кровь? — спросил я.

— Представь себе, Димочка, рассказывали, — сказала Гомонова.

Женщина замолчала, словно задумалась.

Я поторопил её с ответом.

— Что они говорили, Людмила Сергеевна?

Боль в груди усиливалась с каждым мгновением — я уже предвкушал её последствия…

— Может, мальчишки что-то и приврали, — сказала моя бывшая кураторша. — Но я прекрасно помню их рассказы. Я слышала, что женщину убили не так далеко от моей школы — час ходьбы от силы. Неподалёку от пятой городской больницы — на каком-то пустыре, рядом с седьмой подстанцией. …

* * *

Я лежал на кровати (неподвижно), смотрел на потолок и на залитую лунным светом стену (наблюдал за мельтешением теней). Не прислушивался к звукам (не обращал внимания ни на шум улицы, ни на похрапывание соседей по комнате). Не интересовался временем. Не делал попыток снова уснуть (не чувствовал сонливости — будто уже выспался). Не обращал внимания и на урчание своего вечно голодного живота. Пребывал под впечатлением от увиденного и услышанного в том необычайно реалистичном сне.

Перед моим мысленным взором всё ещё был дневной заснеженный Пушкинский парк и бродившие по его аллеям люди. Мерещилось, что я слышал многоголосый щебет сидевших на памятнике поэту птиц. Мне чудилось, что по-прежнему побаливало сердце. Я вновь и вновь мысленно возвращался к недавнему сновидению. Но вспоминал не то, как снова умер во сне (звона на этот раз перед смертью не слышал). А слово за слом воспроизводил в голове приснившийся телефонный разговор с моей институтской кураторшей.

Беседовал я с Людмилой Сергеевной во сне… до самой своей очередной смерти. Вновь, как и в предыдущей жизни поведал ей о своих сыновьях. Говорил Гомоновой о работе в Череповце и в Костомукше. Хвастался успехами детей. И при этом не уставал думать о том, что уже рассказывал всё это Людмиле Сергеевне раньше. Хотя та слушала меня внимательно, с интересом — будто слышала мои россказни впервые. И сама мне говорила о многих вещах по второму разу, в точности повторяла уже произнесённые однажды в Пушкинском парке фразы.

Женщина мне снова поведала об изменениях в Зареченском институте («Теперь он — университет»), о своём неважном самочувствии. Но в этот раз рассказала ещё и о внуках, и о своих никогда не существовавших в прошлой моей жизни детях, о муже, так и оставшемся для меня безымянным. А вот я ей ничего нового не сказал. Всё ожидал, когда Гомонова заявит: «Об этом ты мне, Димочка, уже говорил». Но так и не услышал от Людмилы Сергеевны эту фразу. Да и сам молчал, когда женщина пересказывала уже известные мне новости.

«Это был просто сон», — мысленно произнёс я. Но всё же обдумывал рассказ Людмилы Сергеевны Гомоновой (не реальный — приснившийся!) о мартовском убийстве. Моя бывшая кураторша упоминала пустырь около седьмой подстанции. Я не сомневался, что говорила она о том самом, на котором Горьковский душитель намеревался оставить тело Королевы: вряд ли там имелся другой. Получалось: если верить этому моему сну, «маньяк с молотком» воспользовался планом Гастролёра — подстерёг свою жертву там, где я спас Альбину Нежину.

Мне почудилось, что я ощутил уже настоящую, а не вымышленную боль в груди. Потёр шрам, оставленный пулей, выпущенной из нагана Нади Бобровой. Подумал, что слова Людмилы Сергеевны Гомоновой (если поверить в то, что мой сон пророческий) обретали смысл… при условии, что из-под стражи сбежал Горьковский душитель — Белезов Эдуард Иванович. Тогда нападение на женщину около пятой больницы обретало новый смысл. Особенно в том случае, если его жертвой стала (станет?) Альбина Александровна Нежина.

При мысли о возможной мести Горьковского душителя я даже приподнялся на локтях, посмотрел в сторону входной двери. «Это был всего лишь сон», — повторил я. Но уже прикидывал: вспомнила бы Людмила Сергеевна имя жертвы… если бы маньяк убил Королеву? Жертвой «маньяка с молотком» в той реальности, чьим будущим могло оказаться моё сновидение, точно не стала Света Пимочкина: сестра говорила о ней, как о живой. Но даже в моём прошлом Гомонова не рассказывала о смерти Королевы (тогда — от рук Гастролёра).

«Не позабыла ли она её имя и сейчас?» — подумал я. Тут же поправил себя: «Никакого сейчас нет. Как и убийства. Разговор с Людмилой Сергеевной мне приснился!» Убеждал себя не верить в информацию, полученную во сне. Но не пытался вновь уснуть — шарил невидящим взглядом по комнате. И всё же обдумывал вероятность того, что четырнадцатого марта рядом с седьмой подстанцией (на пути от проспекта Гагарина к пятой городской больнице), произойдёт нападение на женщину (на Королеву?).

Спрашивал сам себя: «Белезов воспользуется чужим почерком, чтобы не засветиться в Зареченске? Или проявит себя настоящий „маньяк с молотком“? А может, появится очередной подражатель?» Я находил доводы в подтверждение каждой из этих версий. И в каждой заставил себя усомниться. Но не гадал о том, что буду делать четырнадцатого марта. Я никогда раньше не верил в «вещие» сны (как и в перемещение душ). Вот только правдивость этого сновидения обязательно проверю.

Не сомневался, что в эту субботу непременно прокачусь после занятий в институте по знакомому маршруту. Уже засветло усядусь в облюбованном ещё в ноябре месте около белого бетонного забора — устрою засаду. Снова надену будёновку, пристрою на ветвях кустов заряженный пятью патронами обрез. Буду ли чувствовать себя глупцом, если убийца снова не появится — это не имело значения (переживу). Потому что других вариантов отыскать «маньяка с молотком» у меня попросту не было.

* * *

Решение в субботу вечером поехать к пятой городской больнице утром уже не казалось таким очевидным и верным, каким оно мне виделось ночью. Впечатления от увиденного (услышанного и прочитанного) во сне поблекли, логика вступила в противостояние с эмоциями. Эмоциональная составляющая моего разума призывала использовать любой шанс, чтобы не признавать поражение в истории с «маньяком с молотком». Но рациональная часть моего «я» крутила воображаемым пальцем у воображаемого виска — настаивала на том, что только псих может путать сны с реальностью.

Психом я себя не считал.

Но не хотел и сдаваться.

Потому повременил с окончательным решением по планированию субботнего вечера. Решил, что «я подумаю об этом завтра». Ведь за неделю многое могло измениться (и в моей жизни, и в истории с маньяком).

* * *

Новую учебную неделю я большей частью посвятил подготовке журнальных статей. В общежитии появлялся поздно — сложил с себя обязанности повара в пользу Славы Аверина (другого варианта не было, потому что Паша Могильный теперь ужинал не с нами, а вместе с Олей Фролович). С понедельника и по четверг я дотемна засиживался после занятий на кафедре высшей математики — времени на приготовление пищи не оставалось. Я готовил. Но не ужины, а свои (теперь уже наши) доказательства гипотезы Пуанкаре к публикации — в компании профессора Перельмана и доцента Попеленского.

Самуил Яковлевич, будто секретарь-машинист, стенографировал мои объяснения, дополнял их собственными уточнениями. Он делал нашу работу сверхподробной и «разжёванной» до мелочей, словно намеревался опубликовать её в журнале «Юный техник». Где именно профессор хотел разместить статьи, он пока не признавался. Перечислял названия журналов неуверенно, будто сомневался пока, захотят ли нас вообще печатать. Отсюда я сделал вывод, что заведующий кафедрой высшей математики — значимая величина лишь в масштабах Зареченска и горного института (догадывался об этом и раньше).

Однако я не сомневался, что Перельман поможет моей научной карьере набрать нужное ускорение. От него и требовалось — лишь помелькать со своими регалиями (учёным званием и учёной степенью) перед редакциями журналов. И засветить там некоего молодого и талантливого Александра Усика (с которым иначе и разговаривать бы в учёной среде не стали). На долгое сотрудничество с профессором я не рассчитывал (как и быстро обзавестись собственным звучным именем). Но планировал с его помощью подобрать для будущих своих «открытий» «соавтора» поименитей. А пока изображал перед профессором наивного юного гения.

Стремился показать свою пользу и Виктор Феликсович Попеленский. Доцент задерживался в нашей компании без особого желания, будто отбывал повинность. Но исправно выполнял функции добытчика продуктов питания, официанта и бариста. Потому что тоже надеялся «урвать» свою долю известности и премий, которыми обещала разродиться затеянная нами серия журнальных статей, касавшихся доказательств гипотезы Пуанкаре. Ради будущих плюшек Феликс даже перешёл в общении со мной на уважительное «Александр Иванович», подражая профессору Перельману (называл меня по имени отчеству только на кафедре — не при других студентах).

Помощь Попеленского мне не требовалась. Но я не спешил от неё и отказываться. Воспринимал доцента приложением к профессору. С удовольствием поедал добытые Виктором Феликсовичем в столовой института пирожки и котлеты, пил мерзкий, но вызывавший ностальгические воспоминания кофе. А вот чай Феликс заваривал неплохой. И даже рассказывал анекдоты — в этом я убедился в четверг вечером, когда мы с профессором прервались на чаепитие (Перельман удивился преображению Попеленского не меньше меня). Так что я намеревался терпеть общество Феликса и дальше.

* * *

В пятницу я не рассчитывал, что задержусь на паре, которую вёл Попеленский: предвидел, что Виктор Феликсович вновь отправит меня на кафедру к профессору (так случалось во время лекций). Тем более что уже предупредил своих будущих соавторов: в выходные не уделю время работе над статьями, буду занят другими делами (не уточнил, что именно стану делать — пока не принял окончательное решение, поеду ли проверять информацию из сна). Профессора Перельмана мои слова расстроили (а Феликс — напротив, порадовался). Потому я и решил, что Самуил Яковлевич воспользуется возможностью «снять» меня с пары Попеленского для продолжения работы над текстом доказательств.

Вот только мои ожидания не оправдались (как я после узнал, профессор Перельман простудился). Феликс повелительным жестом прогнал с первой парты примостившуюся там студентку — освободил для меня место рядом с его столом. Жестом велел мне присесть. Отправил Пимочкину переписывать на доску задания самостоятельной работы (комсорг улыбнулась, проходя мимо меня, коснулась кончиками пальцев моего плеча). Я раскрыл тетрадь, расписывал решения задачек по мере того, как Света выводила мелом из условия (особенно не напрягая при этом мозг, словно переписывал заученную наизусть таблицу умножения). И прислушивался к словам доцента Попеленского.

Виктор Феликсович тем временем произнёс перед студентами высокомерную, но короткую речь — о предстоящем нашей группе летом экзамене (смысл его выступления состоял в том, что сдадут экзамен не все). Говорил он в своей обычной высокопарной манере, сыпал ироничными высказываниями и замечаниями. Парой фраз поглумился над Авериным и Могильным («бэздари!»). Пожелал парням успешной сдачи летних экзаменов в профессионально-техническое училище. Обо мне не обронил ни слова (исключил меня из категории «бэздарей»). Велел студентам приступать к работе. Порылся в своём портфеле, выудил из него пачку листов бумаги. Отыскал нужный — вручил его мне.

— Не смотрите на доску, Александр, — сказал Виктор Феликсович. — Эти задания не для вас.

Он улыбнулся — будто извинился за скучные примеры, переписанные Пимочкиной на доску.

— Взгляните вот на эту задачку, — сказал Феликс. — Мне кажется, вам будет интересно над ней поработать.

* * *

Звонок с урока вывел меня из задумчивости. Я положил на стол ручку, закрыл тетрадь (отметил, что руки так и чешутся продолжить работу над уравнением — мысленно обозвал себя «математическим наркоманом»). Не складывал вещи в сумку — дожидался, пока из кабинета уйдут студенты. Сказал Славе Аверину, что догоню его. Выбрался из-за стола. Бросил взгляд на Попеленского. Виктор Феликсович сегодня тоже не спешил покидать аудиторию (обычно он не задерживался дольше, чем на пару минут). Посматривал на меня: дожидался, пока я сдам работу. Не стал испытывать его терпение — положил на стол перед преподавателем лист бумаги.

— Что это? — спросил Феликс.

— А вы взгляните на записи, Виктор Феликсович, — сказал я.

Феликс взмахнул бумагой, чуть приблизил её к лицу.

— Пимочкина и Нежина — «отлично», Аверин и Могильный — «хорошо», — прочёл Попеленский. — Что это такое, Александр… Иванович?

— Это фамилии студентов и их оценки за ответы на летнем экзамене по высшей математике, — ответил я.

Бородка доцента вздрогнула.

— Вы намекаете…

Я постучал рукой по сумке, куда недавно спрятал тетрадь.

— Намекаю, что пока рано говорить о решении уравнения Навье-Стокса. Мне, конечно, было бы интересно его решить. И я решу его… в будущем. Но не сейчас. И даже не завтра. Рано думать о новых свершениях, Виктор Феликсович. Сперва разберёмся с доказательством гипотезы Пуанкаре. Все прочие «загадки тысячелетия» отложим до лучших времён.

Феликс зачаровано смотрел на мою сумку, будто надеялся рассмотреть сделанные мной на уроке записи. От его внимания не укрылось, что за пару я исписан значками и символами не одну страницу. Вот только в моих планах не значилось делиться с парочкой Перельман-Попеленской и ещё и решением «уравнения Навье-Стокса» (не сомневался, что мне оно теперь по силам). За серию журнальных статей профессор и доцент Зареченского горного института получат немало славы и денег — на их век хватит. С новыми открытиями и достижениями решил не спешить — сперва разобраться во всей этой научной кухне.

— А ещё намекаю, — сказал я, — что «доказательство Перельмана-Попелекского-Усика» звучит лучше, чем «доказательство Перельмана-Усика». Пусть Самуилу Яковлевичу так и не кажется. Я был бы рад пойти навстречу пожеланиям профессора, но не в такой принципиально важной вещи, как название доказательства гипотезы Пуанкаре. Виктор Феликсович, мы ведь с вами не допустим, чтобы оно обрело некрасивое короткое название?

Попеленский нахмурился. Смотрел на меня, молчал. Я вновь отметил некоторое сходство между доцентом Феликсом и тем «железным Феликсом», которого видел на портрете в кабинете капитана советской милиции Александрова. Не только бороды Феликсов показались мне похожими, но и взгляды. Виктор Феликсович не торопился с ответом. Будто прикидывал, можно ли верить моим словам… и профессору Перельману. Но я не сомневался в том, какое решение примет доцент. Был уверен, что Попеленский не проявит принципиальность и не оскорбится в ответ на моё предложение.

— Не допустим, — сказал Феликс.

Он убрал тетрадный лист с фамилиями студентов и их оценками в портфель.

— Хороших вам выходных, Виктор Феликсович, — сказал я.

— И вам… того же, Александр Иванович, — ответил доцент.

* * *

В пятницу я уже понял, что проверю информацию о субботнем нападении «маньяка с молотком», полученную в том уже подзабытом сне. Снова явлюсь к седьмой подстанции и спрячусь за кустами шиповника. В будёновке и с обрезом в руках. Не видел причины не поехать завтра к пятой городской больнице. Потому что никакого другого плана по поиску убийцы женщин так и не придумал. А вот прекращать поиски преступника не хотел. Будто уверовал, что именно с поиском этого человека связано моё перемещение в это время и в это тело.

Убедил себя, что от важных дел меня эта поездка не отвлечёт (поеду после занятий в институте). Да и профессору я уже сообщил о своей занятости в выходные (Перельман и сам сейчас не был настроен на работу — боролся с простудой). Не признавался даже перед самим собой, что серьёзно отнёсся к полученной во сне информации. Мысленно обзывал себя слабоумным фантазёром. И сам себе доказывал: «Димочка, разве тебе сложно снова прокатиться в тот район, подышать свежим воздухом и убедиться в собственном сумасшествии?»

* * *

А в субботу утром я узнал, что и из следственного изолятора совершил побег Сан Саныч Кузин.

* * *

До института я в субботу дошёл в одиночестве. Аверин и Могильный ещё вчера разъехались по домам (сразу после занятий отправился к родителям Слава, а уже вечером — вернувшийся из первого корпуса Паша). А вот мне сегодня предстояло изображать будущего лейтенанта инженерно-сапёрных войск (будто не хватило подобного спорного удовольствия в прошлой жизни). С утра пораньше я брёл к институту, в мыслях мусолил рассуждения о вечерней поездке (всё представлял, что опять увижу в свете фонаря Горьковского душителя и Королеву).

Прикидывал, сообщат ли милиционеры о побеге Белезова (если тот случился) или посчитают меня недостойным получения подобной информации. Злился на отсутствие в этом времени интернета (сейчас бы в три клика узнал все новости из Горького) и мобильной связи (не мог позвонить и Сергею Андреевичу Александрову, даже если бы знал его личный или служебный номер). Когда увидел знакомого капитана милиции сидящим на лавке около главного корпуса Зареченского горного института — в первую очередь обрадовался… и лишь потом удивился.

Александров будто нарочно изображал киношного доктора Ватсона (вот только игру Виталия Соломина в фильме о приключениях Шерлока Холмса капитан пока видеть не мог — точно не увидит в ближайшие десять лет). Приглаживал усы, добродушно улыбался, наблюдая за хмурыми студентами. Увидел меня — вскочил на ноги, помахивая коричневым портфелем, двинулся мне навстречу. И сходу, без особых предисловий вывалил на меня новость о побеге из следственного изолятора Александра Александровича Кузина.

— … Не знаю, как и почему это произошло, — сказал Сергей Андреевич. — Елки-моталки, теперь кто-то точно останется без приуроченного к празднику повышения и премии. Меня огорошили этой новостью ночью. Решил сообщить о побеге Кузина вам, Александр Иванович. Потому что вас он тоже может коснуться. Кузин не однажды высказывал угрозы в ваш адрес. Поэтому будьте осторожны. Не ходите в одиночку в безлюдных местах. Да и вообще, постарайтесь реже покидать общежитие и институт до тех пор, пока мы Сан Саныча не поймаем.

Я не сразу сообразил, почему для меня опасен Кузин. Но потом сообразил, что тот и правда затаил на меня обиду и злобу (наверняка вынашивал планы мести). Не ощутил тревоги по этому поводу (не считал Сан Саныча опасным противником). Подумал, что уж с этим-то алкоголиком я как-нибудь при необходимости справлюсь. Вновь вспомнил о Королеве. И о Горьковском душителе. Поинтересовался судьбой Гастролёра у капитана. Тот меня заверил, что о побеге Эдуарда Белезова ничего не слышал.

— Нежины знают, что Сан Саныч сейчас на свободе? — спросил я.

Сергей Андреевич пожал плечами. Стряхнул на землю прилипшую к его портфелю сухую веточку. Улыбнулся взглянувшим на него старшекурсницам. Капитан выглядел хорошо отдохнувшим, довольным жизнью: явно не страдал бессонницей после известия о бегстве преступника. Мне даже показалось странным, что он ни свет ни заря бросился предупреждать об опасности меня: я раньше не думал, что советские милиционеры настолько близко к сердцу воспринимали тревоги и заботы обычных граждан.

— Понятия не имею, — ответил Александров. — Я не был сегодня в отделе. И если не случится чего-нибудь эдакого — до понедельника там не появлюсь.

Он зевнул — прикрыл рот ладонью.

— Александр Иванович, у меня сегодня выходной, — сказал капитан. — Но я не сомневаюсь, что Нежиным о побеге Сан Саныча Кузина обязательно сообщат.

Глава 45

Автобус прибыл почти по расписанию — опоздал лишь на полторы минуты. Ожидавшая его на остановке шумная толпа горожан ринулась к распахнутым дверям, стремясь превратиться в пассажиров. В компании суетливых пенсионеров, улыбчивых пионеров, серьёзных мужчин и женщин я вошёл в салон автобуса, прижимая к груди завёрнутые в плед Зареченского каннибала будёновку, обрез и тёплый полосатый свитер. Идея взять с собой свитер пришла мне на ум ещё в институте. Я размышлял, отрабатывая в коридоре военной кафедры строевой шаг, какое одену сегодня пальто.

Не хотел вновь пачкать новое, но и не желал являться к Королеве в старом (решил проведать Альбину Нежину, прежде чем отправлюсь ночевать в кустах шиповника). Придумал выход из этого затруднения: прихватил с собой перешедший мне от Комсомольца по наследству свитер — тот самый, в котором я навещал Рихарда Жидкова. Ночью жары не ожидалось. Зато пребывание в засаде могло затянуться до рассвета: я прикинул, что стану делать, если предсказанного сном явления маньяка не случится — понял, что в этом случае пальто и свитер мне тем более пригодятся, в них я точно до утра не замёрзну.

Раньше, чем утром, вряд ли признаю очередное поражение. Потому я не боялся вспотеть (если поддену под пальто свитер), когда буду всю ночь переминаться с ноги на ногу в тесном пространстве между кустами и бетонным забором. Решил, что плед и пальто оставлю в кустах при появлении преступника — расстреляю «маньяка с молотком» и без верхней одежды (не замёрзну: не собирался вступать с преступником в долгие дебаты). Да и девица (возможная жертва убийцы) в таком случае не запомнит мою одежду (от свитера избавлюсь, как и от обреза: давно пора было это сделать).

* * *

Я выбрался из салона автобуса, шагал от автобусной остановки, когда мне на голову упали первые капли дождя. Поначалу я решил, что мне показалось. Небо хоть и выглядело серым, пасмурным, но в дождь пока не верилось: с зимы на землю не упало ни капли. Однако вскоре я заметил мокрые пятна и на асфальте — редкие, некрупные. Я посмотрел на небо, попытался разглядеть, где начинались и заканчивались дождевые тучи — увидел лишь сплошное серое покрывало облаков. Движения воздуха почти не ощущал, да и деревья стояли неподвижно — ветер не пригонял новые тучи, но и не разгонял те, из которых сочилась вода. В ливень не верилось. Но стоять в пальто всю ночь под моросящим дождиком тоже не показалось мне удачной идеей.

Лавки около подъездов домов по улице Красноармейская пустовали. Я удивлялся этому факту, пока шагал к Альбининому подъезду. Детишки по двору бегали, птицы на деревьях чирикали. А вот вечно бдительные пенсионерки со своих насиженных мест исчезли. Я заподозрил, что сплю и вижу сон. Потому как не представлял, что именно в реальности могло заставить женщин остаться дома. Разве только… бразильские сериалы (или аргентинские). Но эти замечательные фильмы, способные завлечь пенсионерок в душные квартиры, покажут по отечественному телевидению ещё нескоро. Неужто женщины все, как одна, испугались падавших с неба редких капелек? Или же они точно знали, что дождь вот-вот усилится и закончится не скоро?

* * *

Больше минуты я стоял на лестничной площадке четвёртого этажа: ждал, пока в квартире Нежиной среагируют на мой стук. Вдыхал запахи подгоревшей каши, табачного дыма, мужского одеколона (он витал в воздухе и на первых этажах). Слушал ругань Альбининых соседей и бормотание радиоприёмника, что доносилось из жилища Изольды Матвеевны. В шестнадцатой квартире не раздавалось ни звука… пока там не звякнула цепочка. Дверь в квартиру Нежиных чуть приоткрылась — я увидел лицо Королевы (отметил покраснение вокруг глаз Альбины — она либо простудилась, либо недавно плакала). Девушка пару секунд молча разглядывала меня, будто не сразу узнала.

— Усик? — сказала Альбина. — Ты зачем явился?

— Решил стребовать с тебя долг, — ответил я.

Нежина посмотрела на свёрток из пледа в моей руке.

— Долг? — переспросила она.

Я принюхался: заподозрил, что запах гари шёл именно из Альбининой квартиры.

— Пришёл к тебе, Нежина пить чай. Разве не понятно?

— Сейчас?

На лбу Альбины появились тонкие складки морщин.

— А чем сейчас хуже чем потом? — спросил я. — Потом не всегда наступает. Впускай уже меня. Или будем до ночи через щель разговаривать?

— Вот ещё… — сказала Королева.

Но цепочку отстегнула и позволила мне войти. Я шагнул через порог — сразу сообразил, что не ошибся, когда решил, где именно подгорела каша. Потянуло из кухни и свежим табачным дымком (былого тумана из клубов табачного дыма не увидел, но в квартире явно недавно прикуривали сигарету или папиросу). Я повертел головой. Не увидел в прихожей склада обуви. Да и на кухне столешница обеденного стола блестела чистотой (если не принимать во внимание одиноко стоявшую на ней пепельницу с потушенной сигаретой внутри), на кухонном полу я не разглядел пустых бутылок. А вот в Альбининой комнате снова заметил печатную машинку.

— Что готовила? — спросил я.

Поводил носом — демонстративно принюхивался.

— Гречку пыталась сварить.

— Неудачно.

— Да, — подтвердила Королева. — С первого раза не получилось. Зачиталась.

Кивнула на приоткрытую дверь своей спальни.

Я повесил на крючок в прихожей свёрток с экипировкой охотника на маньяков.

— Что это ты принёс? — спросила Нежина (взглянула на перевязанный верёвкой плед).

— Это не для тебя.

Повертел головой — попытался сообразить, дома ли Альбинина мама. Кроме громкого тиканья настенных часов иных звуков не различил. Не услышал ни бормотания телевизора, ни музыки из радиоприёмника. В прихожую не проникал даже шум улицы, будто все форточки на окнах плотно прикрыты. Почти полная тишина. Никто не выглядывал в дверной проём (чтобы на меня взглянуть), не интересовался у Королевы «кто там явился». Признаков присутствия в квартире Тамары Нежиной я не обнаружил. Что меня порадовало: по пути к Альбине настраивался выслушивать от её мамы обвинения и упрёки.

— Нет его здесь, — сказала Королева. — Не переживай.

Расстёгивал пуговицы на пальто — замер.

— Уже знаешь, что ваш Сан Саныч на свободе? — спросил я.

— Он не мой!

Альбина гневно сверкнула глазами. Блеснули и её расчёсанные, но не заплетённые в косу волосы (их кончики почти касались поясницы девушки).

— Как скажешь.

Я поднял руки в примирительном жесте. Снова не заметил на лице Нежиной косметики. Вновь отметил покраснение вокруг её глаз.

— Обувь снимай, — сказала Альбина.

Мой взгляд скользнул по старенькому коврику, по поверхности паркета — исцарапанной, местами с тёмными пятнами дыр.

— Не переживай: не испачкаешься. Я только сегодня утром пол намыла.

Альбина шаркнула по полу тапочкой. Затянула поясок на халате, разровняла на нём складки. Наблюдала за тем, как я разувался.

— Рана на руке, смотрю, тебя уже не беспокоит, — заметила Королева.

— Молодой организм, — сказал я. — Всё заживает быстро.

Нежина притопнула ногой — будто стряхнула с неё мой взгляд. Я поднял глаза, увидел недовольство на лице девушки (направление моего взгляда Нежина заметила). Но не смутился — лишь улыбнулся Альбине в ответ.

— На кухню иди… организм, — сказала Королева. — С чем чай-то ты собрался пить?

Она направилась к кухонному столу.

— Моих конфет не осталось?

Нежина остановилась, обернулась.

— Ты… правда думал, что я буду хранить их для тебя? — спросила Альбина. — Я угостила твоими конфетами маму, Изольду Матвеевну…

— Нежина, это была шутка, — сказал я. — Ты знаешь, что такое ирония?

Королева повела плечом. Ткань халата пришла в движение — скользнула по телу.

По этому же телу скользнул и мой взгляд (что заметила и его владелица — нахмурилась).

— Понятие «ирония» мне известно, — сказала Альбина. — В отличие от тебя, Усик, я понимаю, чем оно отличается от понятия «идиотизм». Могу предложить тебе к чаю гречку.

— Подгоревшую?

— Нормальную.

Нежина отвернулась, отправилась в кухню.

Последовал за ней, поглаживая взглядом её спину и ягодицы.

— Со второй попытки я справилась, — сказала Альбина. — И моё предложение — не «ирония». Потому что из еды у меня сейчас есть только гречневая каша, пара видов сырой крупы, мука, сахар и соль. Выбирай.

Мысленно упрекнул себя за то, что не заглянул перед визитом к Королеве в магазин. Ведь даже прихватил с собой десять рублей (о чем благополучно позабыл, покинув общежитие). Думал по дороге к дому Нежиной о возможных сегодня встречах: с маньяком, с Альбининой мамой, с Сан Санычем. Прикидывал, сколько просижу в засаде. Гадал, не простужусь ли в своих «ботиночках на тонкой подошве». Но о том, с чем мы с Нежиной будем пить чай, не подумал. Потому что воспринимал чаепитие не больше, чем повод проникнуть в эту квартиру. Подумал: «Дважды приносил сюда конфеты. Но как только дело дошло до чая — лопухнулся».

— Буду пить просто чай. Без сахара. Но с горячей водой и с «заваркой» — это такой мусор, который обычно плавает на дне чашки.

— Это снова была не ирония, — сказала Альбина. — Шутишь ты, Усик, неудачно. Переживаешь из-за эсэсовца? Боишься, что он тебя выследит и снова настучит по твоему лицу?

Королева улыбалась, но весёлых ноток я в её голосе не различил.

— К тебе тоже приходили из милиции? — спросил я. — Говорили о Сан Саныче?

— С чего это мне будут о нём говорить? Он сам приходил.

Нежина жестом велела мне занять место за столом.

Я подчинился, сел на скрипучий стул.

— Кто приходил?

— Эсэсовец, кто же ещё.

Альбина открыла кран, набрала в чайник воду.

— Припёрся к нам ночью, похватал свои вещички, — сказала она. — Мама ушла с ним.

Нежина чиркнула спичкой — зажгла газ на плите.

— Куда ушла?

Я привстал; не спрашивая разрешения, приоткрыл форточку. Впустил в кухню свежий воздух, пропитанный звуками детских голосов и птичьим чириканьем. Дождь по стеклу не барабанил, но изредка оставлял на его поверхности влажные полосы.

— А я, думаешь, знаю, куда?! — ответила Королева. — Просто ушла. С ним.

Громыхнула тяжёлым чайником — припечатала его дно к металлической решётке над конфоркой. Языки пламени изогнулись. Со зловещим шипением они набросились на стенки мокрой посудины, на задержавшиеся поверх мутноватой эмали капли.

— Быстро оделась, собрала сумку, — сказала Альбина. — Денег мне немного оставила. Будто я не проживу без её подачек. В щёку поцеловала. Побежала за ним… как собачонка. «Веди себя хорошо, доченька, я обязательно тебе напишу». Напишет она мне…

Глаза Королевы заблестели, точно в них скопилась влага. Нежина повернулась ко мне спиной — привстав на носочки, неторопливо перебирала расставленные на полке в шкафу чашки. Я рассматривал изгибы её укутанного в халат тела (с интересом и без особого стеснения). Вновь отметил, что не считаю Королеву ребёнком… сейчас (когда смотрел на её ягодицы — точно принимал Нежину за вполне половозрелую женщину). При виде Альбининых ног на время позабыл и о маньяке, и всяких там… Сан Санычах. Воскресил в памяти те сцены с участием Нежиной, что изредка видел во снах. Подумал: «А может, ну её — эту засаду?»

— В милицию об этом сообщила? — спросил я.

Убедился: говорю спокойно — как обычно.

— Я?!

Альбина резко обернулась.

На её щеке увидел извилистую влажную вертикальную полосу.

— Зачем? — спросила Королева. — С чего вдруг я должна бежать в милицию? Они нас даже не предупредили, что выпустили его!

— Не выпустили. Он сбежал из СИЗО.

Не заметил, чтобы мои слова удивили Альбину.

Нежина задумчиво посмотрела поверх моей головы — на окно.

— Ну… я так и предположила, — сказала она. — Уж очень быстро они собирались. Да и потом: иначе бы он отсюда вовек не ушёл.

Покачала головой, хмыкнула.

— А нам… даже не сказали.

Посмотрела на меня.

Влаги в её глазах я больше не видел.

— Ты-то как узнал, что эсэсовец на свободе? — спросила Нежина.

Рассматривала меня, хитро прищурившись.

— Мне утром об этом рассказали, — сообщил я. — Милиционер приходил. Капитан Александров. Встретил меня около института. Ну и… сказал. В милиции опасаются, что Кузин меня выследит, попытается отомстить — за то, что написал на него заявление.

Вода в чайнике на плите шумела всё громче.

— А ты сам… не боишься? — спросила Королева. — Эсэсовец — он такой: может и отомстить. Мелкий, но пакостный, как говорит о нём Изольда Матвеевна. Подстережёт тебя на улице, пырнёт ножом — потом не докажут, кто виноват. Усик, я говорю это на полном серьёзе — не шучу.

Я усмехнулся.

— Найду чем его встретить. Это если не считать доброго взгляда и вежливого слова.

Альбина кивнула головой.

— Ну да, — сказала Королева. — Как же я могла забыть. Вы же с ним из одного теста слеплены.

Повернулась к плите, где постукивал крышкой чайник, перекрыла газ.

Я набрал в лёгкие воздух: собирался возразить Королеве. Но передумал. Потому что не чувствовал ни желания, ни необходимости спорить сейчас с Нежиной.

— А ты, смотрю, куревом балуешься, — сказал я.

Кивнул на смятую в пепельнице недокуренную сигарету.

Альбина хмыкнула. Не обернулась: колдовала над чашками.

— Сейчас я бы ещё и вина выпила, — сказала она. — Да только в этой квартире его не найдёшь — такое тут долго не хранится… не хранилось. Да и сигареты… Чудо, что наткнулась на эту пачку, когда убиралась.

— Сгонять за бутылкой? — спросил я.

Альбина сняла с плиты чайник — замерла, будто раздумывала: налить кипяток в чашки или плеснуть им мне на голову.

— Не надо, — сказала она (выбрала всё же чашки). — А то напьюсь и поколочу тебя, как эсэсовец. Не хочу, чтобы ты отправил за решётку ещё и меня.

— Меня-то ты за что собралась бить?

Королева вернула на плиту чайник, перенесла на стол парящие чашки.

— Нужно же мне на кого-то выплеснуть агрессию, — сказала Альбина. — Если эти ваши сигареты не помогают…

— Куренье вредит здоровью, — сказал я.

— Здоровью много чего вредит.

Нежина убрала со стола пепельницу, высыпала её содержимое в мусорное ведро.

— Как они вообще могут дышать этой гадостью? — тихо произнесла она.

Поставила пепельницу в раковину.

Я неторопливо прошёлся по Альбининому телу взглядом — от потёртых тапочек, до нахмуренных бровей.

Нежина не смутилась — подпёрла руками бока.

— Ну а ты чего ко мне пришёл, Усик? — спросила Королева. — У тебя в общежитии чая нет? Или у вас там вода закончилась?

— Не поверишь, Нежина. Мимо проходил. Дай, думаю, загляну. Чай «Индийский» попробую. Хотя бы его — раз уж ты все конфеты слопала.

Альбина усмехнулась.

— Не повезло тебе, Усик, — сказала она. — Чая твоего тоже нет. Всё, что оставалось, забрал эсэсовец. Так что пей обычным… раз уж я обещала.

Махнул рукой.

— Ладно уж. Сойдёт, какой есть. Умеешь ты уговаривать.

Я вдохнул аромат чая — разочаровано покачал головой.

Альбина поставила на стол блюдце с колотым сахаром, уселась напротив меня, придвинула к себе чашку.

— Мне кажется, ты, Усик, всё же в меня влюблён, — сказала Королева. — Иначе зачем тебе было снова ехать ко мне через полгорода, да ещё и рисковать встретиться с беглым эсэсовцем?

Она окунула в чай кусок сахара — смотрела при этом на меня.

— Нежина, ты так хочешь услышать от меня признание в любви? — спросил я.

Сахаром не заинтересовался. Да и чай пробовать не спешил.

— Забавно было бы послушать, — сказала Альбина.

Добавила после небольшой паузы:

— Это, если ты не понял, была та самая «ирония».

Пожал плечами.

— Я… пока плохо отличаю её от «идиотизма» — ты это и сама знаешь.

Всё же сделал осторожный глоток из чашки. Не ошпарил язык. Но и не восхитился вкусом (сухие чайные листья в заварке присутствовали, но в небольшом количестве).

— Ладно, можешь пока сделать вид, что оказался рядом с моим домом случайно, — разрешила Нежина. — Я не расстроюсь. Подыграю тебе даже: скажу, что поверила.

— Спасибо, что разрешила.

— Не за что.

Нежина вздохнула.

— Нет у меня сейчас настроения, выслушивать твои признания в вечной и бескорыстной любви, — сказала она.

— Если тебе интересно, — сказал я, — то моё отношение к тебе — не имеет никакого значения. Потому что на вакансию жены твою кандидатуру я даже не рассматриваю.

Альбина усмехнулась.

— Это ещё почему? — спросила она.

Отхлебнул из чашки.

— Мне такая жена не нужна.

— Какая это: такая? — поинтересовалась Нежина.

Похрустела сахаром.

— Курящая, пьющая…

— Что?! Я не курю!

Кусочек сахара вывалился у Альбины изо рта — плюхнулся в чашку, расплескав напиток. Нежина растеряно взглянула на капли чая на столешнице. Пальцем провела по губам.

Посмотрела на меня.

Я взглядом указал под раковину — на мусорное ведро, куда Нежина выбросила окурок.

— Не куришь?

— Можно подумать, ты никогда не пробовал! — сказала она.

Сходила к раковине — вернулась с тряпкой, протёрла лужицы на столе.

— Мне не понравилось курить, — сказала она.

Метнула тряпку в раковину.

— Понятно тебе, Усик?

Протянула руку к сахару, но передумала брать новый кусок. Прижала ладонь к столу.

— Так что всё: я завязала с курением, — сказала Альбина. — А пить алкоголь пока даже не начинала.

Она запахнула на груди халат.

— Ладно, — сказал я. — В любовницы тебя, может быть, и возьму. Потом. Если не передумаю.

— Что?!

Нежина перестала хмуриться. Соорудила из бровей логотип известной сети ресторанов (две арки).

— Усик, а ты не боишься, что я тебя сейчас стукну горячим чайником? — спросила она. — Расскажешь потом в милиции, что я пыталась тебя ограбить. Или что заставляла на мне жениться.

Сделал глоток — смотрел поверх чашки на Нежину.

— Ты красивая девчонка, Альбина, — сказал я. — Но этого недостаточно, чтобы стать моей женой.

— Неужели?

Нежина вдруг зевнула (прикрыла рот рукой).

— Чего же во мне не хватает? — спросила она. — Правильных родителей?

— Ума тебе, Нежина, недостаёт. Знаешь значение слова «ум»? Или пояснить?

— Поясни, — сказала Королева, — будь любезен.

— Ум — это познавательная и мыслительная способность человека, — сказал я, — способность логически мыслить. А у тебя вместо логики тараканы в голове бегают.

Я не отказал себе в удовольствии полюбоваться родинками на коже девушки.

— Нежина, ты заполнила свою голову бессмысленной ерундой. Цепляешься ко мне с этой своей любовью. Ну как ребёнок, честное слово.

— Я к тебе цепляюсь?!

Королева вновь прищурилась.

— Ну не я же.

— Это ты, Усик, прилип ко мне, как банный лист! — заявила Альбина. — Когда ты уже оставишь меня в покое?

Нахмурилась.

Я усмехнулся в ответ.

— Вот именно об этом тебе и говорил: не подходишь ты мне, Нежина. Как жена — не подходишь. Слишком скандальная.

Надел на лицо маску стоика (изобразил Павку Корчагина).

— У меня в этой жизни грандиозные цели наметились, — заявил я. — Мне нужна жена-соратница. А не очередная… мозгоклюйка.

— Очередная… кто?

— Не такая, как ты.

«Сказал, как отрезал, — подумал я. — Молодец, Дима. А может, задержишься у девочки подольше? Ведь и не таких уламывал. Протестируешь… кандидатку в жёны? Может, ну его… этого маньяка?»

— Сейчас расплачусь от досады, — сказал Королева.

Мне почудилось, что от её взгляда повеяло холодом.

Романтические порывы тут же выветрились из моей головы.

— Но ты прав, Усик: в жёны тебе я не гожусь, — сказала Нежина.

Выдержала паузу, будто над чем-то раздумывала.

Ухмыльнулась и добавила:

— Прости, Усик, но и твоей любовницей я быть не хочу. А вот о твоих грандиозных целях я бы послушала. Что ты там себе наметил? Стать большим начальником, купить автомобиль, ездить каждый год на курорты?

— Быть большим начальником и ездить на дорогом автомобиле — не то, о чём стоит мечтать, Нежина, — сказал я. — Это я могу тебе сказать с уверенностью. Такие вещи не должны быть целью, а только средством для достижения цели.

— Серьёзно?

Нежина приподняла брови.

— Какова же твоя цель в жизни? — спросила она. — Поделись со мной, если это не великая тайна.

Альбина смотрела на меня свысока, будто умная и многое повидавшая в жизни женщина на наивного юношу. Меня этот факт позабавил, настроил на шутливый лад. Я вновь отметил, что думаю об Альбине не как о друге или о ребёнке — как о женщине. И даже поддаюсь временами её женским чарам. Что Нежина прекрасно замечала. Вот только сегодня Альбина не развлекалась — не дразнила меня жестами, взглядами… намеренно. Но мне хватало и того, что видел Королеву рядом с собой. Уже от этой малости ощущал волнительное бурение крови в своём молодом теле. И генерировал фантазии.

— Цель… помимо того, чтобы занять высокий пост, купить автомобиль и ездить с красивой любовницей на курорты? — уточнил я.

— Про любовницу я не говорила.

— Какой же важный начальник поедет на курорт в одиночестве?

— Не уходи от темы.

Нежина запрокинула голову, встряхнула волосами — продемонстрировала мне шею. И тут же спрятала её за тканью халата, будто чего-то испугалась (меня, кого же ещё). Смотрела мне в лицо настороженно. От чего я невольно почувствовал себя маньяком, проникшим в дом к одинокой девице — вовсе не героем-любовником. Желание придвинуться к Королеве ближе, приобнять её за плечи… исчезло. Недоверие и настороженность (увидел их в Альбининых глазах) мне не понравились. Подобные женские эмоции меня не привлекли и не возбуждали. А вот обида в моей душе шевельнулась.

— Цель простая: хочу сделать этот мир лучше, — сказал я. — Ну… или хотя бы эту страну.

Не заметил, чтобы мои пафосные слова впечатлили Королеву.

— Чем тебе наша страна не нравится? — спросила Альбина.

— Всем нравится. Но нет предела совершенству.

— Поясни.

Я покачал головой.

— Это не та тема, которую я хотел бы обсудить с тобой, Нежина.

— Почему?

— Ты пока недостаточно зрелая личность. Подрасти.

Нежина скрестила на груди руки — словно отгородилась от меня. Глубоко вдохнула, будто решила на меня прикрикнуть. Возмущение вытеснило из её глаз настороженность.

— Да ты обнаглел, Усик! — заявила Королева. — Мне уже восемнадцать лет, между прочим. Я старше тебя!

— По твоему поведению этого не скажешь.

— Это ещё что значит?

Я посмотрел за окно. Небо не показалось мне ярким — я будто смотрел на него сквозь запылённое стекло. Отметил, что появился ветерок; он раскачивал ветви деревьев. Птичьи голоса изменились: стали громче, в них добавились тревожные нотки (или это сменилось моё настроение?). Изредка постукивали в окно и капли дождя, оставляя теперь на стекле не мокрые полосы, а кляксы из воды. Идти к седьмой подстанции я уже не хотел. Если ещё утром чувствовал азарт, прикидывал: вдруг то был вовсе не сон, а я на самом деле на короткий промежуток времени действительно возвращался в будущее (ведь теперь уже не сомневался, что сумел очутиться в прошлом). Сейчас же, сидя рядом с Королевой (наедине с Королевой!), о засаде на маньяка не хотел и думать.

Тряхнул головой, прогоняя искушение (неудачно — желание идти к пустырю у подстанции не появилось).

— Ладно, — сказал я. — Пойду, пожалуй. Темнеет уже.

Выбрался из-за стола. Не сдержал вздох.

Почудилось, что во взгляде Нежиной заметил недоумение.

— Боишься повстречаться в темноте с эсэсовцем? — спросила Королева.

— Дела у меня, Нежина, — сказал я. — Некогда мне тут с тобой языком чесать.

— Идёшь делать мир лучше?

— Сделаю его немного чище. Ты, кстати, вечером не собираешься на работу?

— Сегодня не мамина смена, — сказала Альбина.

— Вот и замечательно, — сказал я.

Мысленно отметил: «Не Пимочкина, не Нежина. Если этот гадёныш появится — пристрелю его… нафиг. В том числе и за то, что мне придётся сейчас уйти от Королевы».

Глава 46

Спускался по ступеням, выискивал на стенах свежие надписи и напоминал себе, что шёл к Королеве, преследуя две цели. Во-первых, хотел сообщить Нежиным о побеге Сан Саныча (предчувствовал, что милиционеры этого не сделали). И во вторых — желал убедиться, что буду сегодня спасать не Альбину. Ведь если Нежина не собиралась заступить на смену в больнице, то рядом с седьмой подстанцией вечером не окажется. Это значило, что версия с местью Белезова отпадала (разве что Горьковский душитель переиграет неудачное нападение, но уже с другой женщиной в роли жертвы — не с Королевой). «Не Нежина, не Пимочкина», — вновь мысленно повторил я. Снова отогнал мыслишку о том, что засаду сегодня можно и не устраивать.

Вышел на улицу — вдохнул запахи прелой травы и сырой земли. Выхлопными газами во дворах пока не пахло. Припаркованных на газонах машин я не увидел: времена, когда на одну семью приходилось в среднем по два автомобиля пока не наступили. Тут же отметил, что лавка около подъезда по-прежнему пустовала. Доски сидения влажно блестели. А вот детишки всё ещё бегали по двору — непогода малышню не страшила (странно, что она не испугала и их родителей). Захлопнулась дверь за моей спиной. По темени ударила капля дождя (почудилось, что я даже услышал щелчок удара). Капли тут же врезались мне в шею, в кончик носа. А вот звука от соприкосновения капель с пальто я не различал — ткань смягчала их, охотно впитывая в себя влагу, точно губка.

«Нужно было давно расщедриться на плащ или на демисезонную куртку, — подумал я. — Накинул бы сегодня капюшон — никакая будёновка бы не понадобилась». Я приподнял воротник пальто, чтобы вода не попадала на шею (с удовольствием бы прикрыл сейчас и голову — хоть бандану делай из спрятанного в кармане платка). Зашагал по тротуару — наблюдал за тем, как на асфальте появлялись всё новые мокрые пятна. Хмурился: представлял, во что к утру превратится моя одежда, даже если дождь не усилится, а будет всю ночь вот так же накрапывать. Пришла идея набросить на плечи плед (когда достану из него обрез, будёновку и свитер) — вряд ли кого-то смутит мой внешний вид (надеялся, что за кустами шиповника останусь незамеченным до рассвета).

* * *

Я усомнился в том, что меня не увидят за кустами, когда подошёл к предполагаемому месту засады. Стоял около фонаря, почти в центре островка света. Смотрел на заросли шиповника — расставался с остатками хорошего настроения. Ещё не стемнело (а с мокрых волос на лоб уже то и дело скатывались капли). Но хорошо видный за голыми ветвями кустов грязно-белый забор намекал: фигура человека (моя фигура — в пальто, в будёновке и с обрезом в руках) на его фоне будет заметна даже ночью. Я стряхнул с нахмуренных бровей воду. В прошлый раз мне помогала укрыться от чужих взглядов густая листва. Вот только в этом году к четырнадцатому марта она не появилась (хотя почки на многих деревьях уже набухли).

— Замечательно, — пробормотал я.

И вдруг задумался: почему я решил, что маньяк нападёт на женщину, идущую от проспекта Гагарина? Что убийце мешало шагать за жертвой от больницы? Это в случае с Гастролёром я не сомневался, в каком направлении Горьковский душитель проследует. Но в этот раз… я не был уверен, что «маньяк с молотком» вообще появится: нормальному человеку и в голову бы не пришло выходить на работу (или развлекаться) в такой пасмурный вечер. Себя я нормальным человеком сейчас не считал. Впрочем… разве убийца и насильник может быть «нормальным»? Я почти не сомневался, что маньяк обычным человеком только выглядел: психически здоровые советские граждане не бьют женщин молотком по голове.

Я вышел на дорогу, посмотрел в обе её стороны. Не увидел прохожих. Отметил, что в углублениях на асфальте уже скопилась вода — маленькие лужицы отражали свет фонаря. Вспомнил, как на том самом месте, где стоял сейчас, видел в ноябре спешившую на работу Королеву. И убийцу, что следовал за ней попятам. Белезов напал на свою жертву, пока я добежал тогда до поворота к пустырю — он душил её. Маньяк, которого я надеялся встретить сегодня, душить женщину не станет — ударит молотком. На такое нападение ему понадобится пара мгновений. Потом бесчувственное тело он подхватит на руки и (я взглянул в направлении пятой городской больницы) понесёт на пустырь. Ведь женщину, по словам Людмилы Сергеевны, нашли (найдут?) именно там.

Да и где ещё он мог бы её насиловать, если не на пустыре? Детской площадки (и павильона на нём) маньяк поблизости не найдёт. А в кусты шиповника полезет только мазохист. Да и не безлюдна эта дорога вечером: пусть нечасто, но люди по ней ходили — могли и застать маньяка у дороги со спущенными штанами. Уединиться с телом жертвы преступник мог только на пустыре. А это значило, что рядом с ним и совершит нападение (такой вариант казался мне логичным). Вряд ли убийца рискнёт прогуливаться по дороге с бесчувственным телом на руках — поскорее спрячет жертву от чужих глаз. Вот только с места своей предыдущей засады я поворот к пустырю не увижу. Потому не имело смысла ломать голову над тем, как буду маскироваться в тех кустах.

Дождь не прекращался. Но и не усиливался, не превращался в ливень. Ветер наклонял ветви кустов, ломал сухие веточки. А ещё он покрывал рябью поверхность лужиц и поглаживал влажные волосы на моей голове (волны холода прокатывались по спине, будто я и не кутался в зимнее пальто). Я пока не рискнул надеть будёновку, хотя подумывал об этом. Но не желал распутывать верёвки на свёртке. Да и опасался привлечь к себе ненужное внимание прохожих, которых на дороге от проспекта Гагарина к пятой городской больнице сегодня пока не встречал: горожане предпочитали добираться до больницы на автобусе, а не топать от проспекта пешком — по дороге вдоль белого забора ходили только жильцы ближайших районов.

— А ещё здесь бродят маньяки… надеюсь, — тихо произнёс я.

Шарил взглядом по кустам вдоль дороги.

— Ну и где мне его ждать? — спросил сам себя. — Ведь стукнет тётку по башке гадёныш раньше, чем я его увижу. Хоть пополам теперь разорвись!

Не дошёл до поворота к пустырю полтора десятка метров. Остановился на островке между тремя неглубокими лужами. Потому что увидел справа от себя знакомую тропку. Она проходила через просвет в зарослях шиповника, вела к заколоченной дыре в заборе (видел, что доски от дыры так и не убрали). В этом месте я седьмого ноября прошлого года выбрался из пространства между кустами и забором — бросился спасать Королеву (без огнестрельного оружия — орудовал, как идиот, кастетом). Шиповник по обе стороны тропы разросся не густо. Забор с дороги просматривался хорошо. Но всё же не намного лучше, чем в месте моей прошлой засады. Я смотрел на мокрую прошлогоднюю траву около кустов — прокручивал в голове варианты возможных событий.

Наиболее вероятным результатом моих нынешних похождений я считал простуду. Наверняка проторчу под дождём до самой зари. Промокну, замёрзну, устану. Никаких маньяков не увижу. Всех событий на ночь — это только если случайный прохожий свернёт ночью в кусты по вполне понятным причинам, увидит там меня и сделает свои дела, не успев приспустить штаны. Или же патруль добровольной народной дружины заметит в кустах подозрительную личность в будёновке, да отведёт меня в ближайшее (уже хорошо мне знакомое) отделение милиции «до выяснения личности». А завтра воскресенье — не факт, что мою личность «выяснят» до понедельника. Пропущу день занятий в институте (если не больше: ведь дружинники найдут обрез).

Но если «маньяк с молотком» всё же появится… то с какой стороны он придёт? Я прикидывал, зачем и почему по этой дороге вечером ходили женщины (не думал, что убийцу заинтересуют мужчины; да и в статьях я читал: четырнадцатого марта тысяча девятьсот семидесятого года в Октябрьском районе Зареченска маньяк убил именно женщину). Единственная приходившая мне на ум цель для местных дамочек — больница. Вряд ли женщины направлялись туда вечером, чтобы проведать приболевших родственников и знакомых. Скорее всего, они шли на работу (в ночную смену, как тогда Альбина Нежина). Или возвращались с работы. А значит… до двадцати часов они будут идти от проспекта, а после — в обратном направлении. Я кивнул — согласился с собственными выводами.

— Гениально, — похвалил сам себя.

Снова взглянул на проход в зарослях шиповника. Прикинул: если преступник и его жертва появятся со стороны проспекта Гагарина, ждать его в кустах около этой тропки — оптимальный вариант. Отсюда пусть и с трудом, просматривался поворот на пустырь. До ближайшего фонаря было не близко, но сейчас я и не пытался бы рассмотреть лицо преступника. А вот фигуру женщины и её преследователя замечу даже в полумраке. Просижу здесь, в кустах до восьми часов вечера. После перемещусь в другое место — поближе к больнице: буду высматривать маньяка уже с другого направления. Чувствовал натянутость своих догадок и предположений. Однако ничего лучше не придумал — разве что напасть на насильника уже на пустыре…

«Прячемся в кустах, смотрим на поворот к пустырю», — мысленно обрисовал я план. Представил, где именно в кустах затаюсь… и не обнаружил подходящего места. Это лишь поначалу казалось, что устроить засаду в темноте не сложно. Вот только люди вышагивали по этой дороге далеко не на ощупь, пусть до ближайшего фонаря отсюда и было не меньше двадцати метров. Глаза привыкнут к полумраку — сидящий на фоне светлой полосы забора человек обязательно привлечёт к себе внимание. Листва решила бы эту проблему. Вот только на ветвях шиповника её пока днём с огнём не сыскать. Я стряхнул висевшие на бровях капли, махнул рукой — брызги полетели к кустам. Подумал: «Засаду можно оборудовать и самому».

* * *

Накинул на кусты плед — как в детстве, кода сооружал дом-палатку из одеял. Но только я не намеревался лезть внутрь этого дома. Я лишь заменил пледом листву. Покрывало из пледа выделялось на фоне забора, выглядело чёрным пятном, привлекало к себе внимание. Но оно не привлекало внимание ко мне. Я мог преспокойно за ним прятаться, не боясь раньше времени засветить перед маньяком и его жертвой звезду на своей будёновке. Потому что тёмное пятно на кустах пусть и бросалось в глаза — оно не выглядело подозрительно, не настораживало (ведь мало ли что валялось около дороги). И не стоило того, чтобы ради него прохожие сходили с асфальта и месили между кустов грязь, выясняя: что там за тряпка запуталась в зарослях шиповника.

Переживал лишь, что в мою засаду заглянут бдительные дружинники. Вспоминал до блеска начищенные ботинки Аверина и Могильного — надеялся, что этим маршрутом пройдут именно такие чистюли (грязь месить такие не станут). Если вообще этим вечером и ночью сюда забредут добровольные охранители правопорядка. Если же мне не повезёт… «отмазку» на этот случай я придумал. Потому что мне уже не повезло с местом выбора засады: запашок тут стоял, будто в общественном туалете из моих детских воспоминаний (не все прохожие знали о пустыре). Этот запах сделает мои оправдания более чем правдоподобными. Если укрою от взоров дружинников обрез. Пока же я его прятал только от дождя — под пальто.

Плед на кустах я расстелил ещё в сумерках. Но спрятался за ним уже после наступления темноты. Дождь к тому времени не закончился. Но и не усиливался. Капли с неба падали мне на голову — постукивали по сукну будёновки. В этот раз суконный шлем со звездой пришёлся очень кстати. Я с удовольствием прикрыл им озябшие уши. Порадовался и свитеру: пока не замёрз, но уже предвидел, что к утру пальто промокнет насквозь. Бросил под ноги себе охапку веток — чтобы не стоять в луже (пусть ботинки на мне и зимние, но не непромокаемые). Примостился за пледом (присел на корточки). Чиркнул спичкой — посмотрел на часы. Решил: не простужусь… если маньяк и его жертва появятся ближе к двадцати двум часам.

* * *

Прямо перед собой дорогу я не видел. Но прекрасно просматривал её справа и слева от себя. И там, и там виднелись освещённые светом уличных фонарей участки тротуара. Вряд ли рассмотрю лица тех, кто на них появится. Но замечу прохожих — точно. И это — на приличном расстоянии от пустыря, куда я тоже время от времени поглядывал (хотя больше полагался на слух: сомневался, что преступник и его жертва будут в обуви на мягкой подошве). «Может, менять место дислокации и не придётся», — подумал я. Переносить свой «палаточный городок» мне не очень-то и хотелось. Если только сделаю это, чтобы избавиться от мерзкого запаха. Дождь намочил все разложенные за кустами… предметы — те источали мощные, удушающие ароматы.

Пока я с тошнотой справлялся: отвлекал себя от запахов размышлениями. Вспоминал сегодняшний разговор с Королевой. А ведь она не прогоняла меня. Мог бы побыть в её обществе ещё… (даже не представлял, сколько). Секс мне сегодня, пожалуй, не светил. Но уже тот факт, что Нежина не торопилась выставить меня за дверь, выглядел немалым достижением… для меня нынешнего. Понимал, что могу добиться от малолетки чего захочу, когда подключу к делу свой опыт и проявлю упорство. Вот только пока сомневался: нужно ли это делать. Я улыбнулся, вспомнив, как Королева встряхивала длинными волосами. Признавался сам себе, что с удовольствием смотрел на Альбину. Причём, не только в эротических снах.

«Хочу сделать этот мир лучше», — вспомнил я сказанные Королеве слова. Подобные бессмысленные, хвастливые и пафосные фразы непременно произвели бы впечатление на Свету Пимочкину. Та вряд ли бы сообразила, что лишённые конкретики слова ничего не стоят. Нежина же их пропустила мимо ушей. Хотя семнадцати… восемнадцатилетней девице они не могли не понравиться. Если только не прозвучали в моём исполнении фальшиво (что я вполне допускал). Она и их посчитала «иронией»? Приняла за «идиотизм»? Или спасение мира и Александр Усик казались ей несовместимыми вещами? Меня снова накрыла тень Сан Саныча? Я поправил под пальто обрез, рукавом смахнул с кончика носа влагу.

Щуплый и невысокий «детдомовец» с лицом подростка и повадками ворчливого старика не выглядел спасителем мира. В этом я был с Королевой согласен. «Стране нужны другие герои, — подумал я. — И чтобы непременно с комсомольским значком на груди». Я прикоснулся к значку на пальто — носил его повсюду, по примеру Комсомольца. Потом всё же достал из кармана платок, повязал его на шею, натянул на лицо до самых глаз (запахи сразу притупились; капли теперь падали не на лицо, а на ткань). Зажал подмышкой обрез. Чиркнул спичкой, посмотрел на циферблат наручных часов. Если жертва маньяка работала в больнице, то появится она на дороге в ближайшие полчаса.

* * *

Стук капель, шорохи в кустах (раскачивались ветви), шёпот ветра. Изредка к этим звукам добавлялось постукивание каблуков и человеческие голоса. Ближе к восьми часам вечера с интервалом в три-четыре минуты мимо меня одна за другой прошли две компании женщин — в сторону больницы. Я слушал обрывки фраз, смех. Рассматривал из своего укрытия укутанные в плащи и куртки фигуры, раскрытые купола зонтов. Женщины не показались мне встревоженными. Они не заметили меня (никто из прохожих не указал в мою сторону, не вскрикивал в испуге, разглядев притаившегося за кустами человека). Я преспокойно наблюдал за спешившими на ночную (или вечернюю?) смену медработниками. Не замечал странностей в их поведении. И уже не очень-то верил, что покой этого вечера нарушит казавшийся мне сейчас едва ли не мифическим персонажем «маньяк с молотком».

* * *

Прошло около четверти часа с момента, когда смолкли вдали голоса очередной компании женщин. А может, пролетело и больше времени. Я всё не решался в очередной раз чиркнуть спичкой — подсветить циферблат часов. Смотрел на островок света, что находился в стороне проспекта Гагарина (где осенью впервые увидел Горьковского душителя). Но временами уже поглядывал и в другом направлении. Мусолил мысль о том, стоит ли перенести место засады. Поворот к пустырю я сейчас видел неплохо, а вот участок дороги в сторону больницы — просматривался скверно. На деревянном обрубке винтовочного приклада (он выглядывал из-под пальто) вновь скопилась влага. Смахнул с деревяшки капли воды рукавом. Уже привычно бросил взгляд на дорогу — в тот самый миг, когда на освещённый фонарём участок вынырнул из темноты купол зонта.

Ждал появления новых зонтов… секунду, две… те не появились. «Одна?» — подумал я. Переключил внимание на женщину. Разглядывал её в просветах между ветвей. Отметил, что дамочка невысокая, в сером плаще до колен и в той самой обуви с мягкой подошвой, в наличие которой у советских женщин мне недавно не верилось. Шла она суетливо, но не быстро; слегка неуклюже: прихрамывала. Возраст женщины я не определил (навскидку сказал бы, что та уже не ребёнок, но и не древняя старуха). Лицо не рассмотрел. Но увидел причёску (короткие тёмные волосы — не Королева). Капля воды щёлкнула по козырьку будёновки, брызгами разлетелась по сторонам. Я тихо фыркнул. И тут же затаил дыхание: прислушался. Женщина шагала беззвучно. Но звуки шагов я всё же слышал. Они доносились из темноты: раздавались за спиной женщины.

Человек шагнул на островок света уверенно, не таясь. Мужчина — в этом я не усомнился (на этот факт указывал и чёрный болоньевый плащ, и ботинки, и брюки, и натянутая на лоб тёмно-серая кепка). Он не спешил, но и не отставал от женщины — напротив, расстояние между ними сокращалось. Как и тогда, осенью, когда за Королевой шёл Горьковский душитель. «Точно не Белезов», — промелькнула в голове мысль. Следовавший за женщиной мужичок не показался мне массивным и высоким (если фигура Гастролёра напоминала мою прошлую, то фигура этого мужика — мою нынешнюю). Ссутуленный, щуплый. Модный по нынешним временам плащ неплохо сидел на его плечах (словно надет поверх пиджака) — воротник приподнят, закрывал от дождя шею и щёки. Мужчина смотрел себе под ноги, не на спину женщины. Прятал в рукавах руки.

«Интеллигентный человек, возможно врач, — такие ассоциации промелькнули у меня в голове при виде укутанного в блестящий от влаги плащ человека. — Не из категории подозрительных личностей. Не источает угрозу». Мужчина не таился (не старался ступать тише). Казался задумчивым или уставшим. Тень от кепки скрывала его глаза. В свете фонаря лишь влажно блестел заострённый кончик носа — пока мужчина вновь не шагнул в темноту. Женщина не оборачивалась и не ускорялась, словно не чувствовала опасности (на улицах советских городов нечего опасаться) или уже убедилась, что следовал за ней не бандит — приличный мужчина. Парочка приближалась ко мне — к шороху шагов добавилось шуршание плаща. И всё же в фигуре мужчины-преследователя меня что-то насторожило.

Не сразу, но сообразил: не понравились его руки — я не видел под рукавами даже кончики пальцев.

Я вспомнил, как когда-то вот так же шёл зимой: прятал кисти рук в рукавах куртки (мёрзли пальцы, а я не имел привычки оттягивать руками карманы). Тогда шагавший мне навстречу ребёнок вдруг спросил: «Дяденька, у вас нет рук?» Слова того мальчика врезались мне в память, научили меня носить зимой перчатки: очень уж не хотел вызывать своим видом жалость и любопытство у детишек. А вот человек в плаще сейчас выглядел безруким калекой (что никак не укладывалось в единый образ с наглаженными штанинами и модным плащом). Он будто бы продрог. Хотя не втягивал голову в плечи, как часто поступали озябшие люди. И не ускорял шаг, стремясь быстрее оказаться в тепле, сбросить холодную мокрую одежду. Он шагал лишь немногим быстрее женщины… Напомнил мне о январской встрече с Надей Бобровой в Пушкинском парке.

Сердце не ускорило ритм сокращений, будто я всего лишь готовился к сдаче очередного скучного экзамена. Дышал ровно, спокойно. Зажал между колен обрез, снял пальто — положил его на кусты поверх мокрого пледа (холодные капли тут же прикоснулись к оголённой шее, запустили по спине волну холода). Поправил свитер (болью напомнила о себе рана в плече), до локтей засучил рукава. Больше не таился и не скрывал своего присутствия. Словно имел полное право суетиться в кустах (как дорожный рабочий или дворник). Не совершал резких, пугающих движений и не шумел. Наклонил обрез дулом к земле, поправил на лице давно намокший платок. Под подошвами ботинок захрустели ветки. Женщина покачнула зонтом, взглянула в мою сторону. Вот только я на неё не смотрел — пропустил пугливо шарахнувшуюся в сторону даму, шагнул навстречу мужчине.

Вскинул вверх короткий ствол обреза (направил дуло поверх кепки человека в плаще), нажал на хвост спускового крючка. Звук выстрела прозвучал не такой оглушительный, каким он мне запомнился по опыту стрельбы из мосинки в прошлой жизни (его заглушил дождь?). Но достаточно громким для того, чтобы голова в кепке дёрнулась (от неожиданности), а позади меня пискнула женщина. Я смотрел на выглядывавший из-под тени козырька кончик носа. Следил при этом и за руками мужчины. Отработанным ещё в прошлой жизни движением повернул рукоять затвора влево и отвёл затвор назад до отказа (звякнула об асфальт гильза). Дослал затвор вперед (верхний патрон стал в патронник), повернул рукоятку вправо (к стрельбе готов). Указал стволом обреза на грудь мужчины. Положил палец на спусковой крючок.

«Стреляй!» — вопила кровожадная часть моего сознания.

«А если это всего лишь врач?!» — возражала ей осторожная.

— Брось молоток, — сказал я.

Не кричал, но и не мямлил — говорил громко, чётко. Руки не дрожали (даже раненая). Не приплясывал и кончик ствола. Грудь человека в плаще и дуло обреза разделяло не больше семи шагов.

Мужчина на мои слова не отреагировал. Стоял неподвижно. Смотрел на меня, пряча собственное лицо в тени. Ветер принёс мне запах его одеколона — знакомый: таким пользовался Паша Могильный.

— Брось молоток, — повторил я. — Больше уговаривать не буду. Считаю до трёх… и стреляю.

Человек в плаще дёрнул головой — перевёл взгляд на моё оружие.

— Один!

Я вглядывался в тень под кепкой, но не видел даже блеска глаз.

— Два!

Услышал за спиной шорох шагов; не обернулся — следил за мужчиной.

— Три!

Сдвинул ствол обреза вправо (направил на забор), нажал на спусковой крючок. Выстрел заставил мужчину вздрогнуть. Из правого рукава плаща выскользнул тяжёлый предмет, ударился об асфальт.

Рукоять затвора влево, отвёл затвор назад до отказа (звон гильзы), дослал затвор вперед, повернул рукоятку вправо. Я проделал эти действия за пару секунд. Пока смотрел на молоток.

Вскинул обрез…

— Саша не надо!

Я вздрогнул, точно от удара. Но нажал на спусковой крючок. Третий выстрел. Мужчина пошатнулся, схватился за грудь — упал на колени. Застонал.

«Осталось два патрона, — отметил я. — Для контрольных».

Рукоять влево, затвор назад, затвор вперёд, рукоять вправо…

— Саша! Нет!

Краем глаза заметил покатившийся по асфальту зонт. Потом увидел женскую фигуру. Та появилась из-за моей спины и навалилась на мою руку (лёгкая, словно ребёнок; но я не попытался её стряхнуть) — вцепилась мне в предплечье, наклонила ствол обреза к земле.

— Будёновец спасает людей! — сказала женщина. — Он их не убивает!

Я понял, на кого сегодня охотился «маньяк с молотком», ещё когда услышал голос женщины («Саша не надо!)». Посмотрел несостоявшейся жертве маньяка в лицо (на знакомый шрам над губой). Вздохнул (с сожалением) и покачал головой.

— Я должен это сделать, Даша. Так надо.

— Нет!

Дарья Степановна Кирова не выпустила мою руку, не позволила дулу обреза вновь взглянуть на «маньяка с молотком».

— Не надо, Саша, не надо, — повторяла она (почти как там, в погребе Зареченского каннибала). — Ты не такой! Я знаю! Не надо! Пожалуйста! Не надо!..

Мужчина уселся на асфальт (зашелестел болоньевый плащ). Он наблюдал за тем, как Дарья Степановна пыталась отнять у меня оружие. Не пытался схватить молоток (хотя легко мог до него дотянуться). Не делал попыток сбежать. Прижимал руку к верхней части груди. Я взглянул на него — позволил Кировой завладеть обрезом, высвободил свою руку. В пять шагов подбежал к маньяку и сходу ударил его носком ботинка в подбородок. Он запрокинул голову, повалился на спину (плюхнулась в лужу кепка). Я тут же перевернул мужчину на живот, скрутил ему за спиной руки (не обращал внимания на стоны). Стащил с себя мокрый платок — связал им кисти мужчины. Стряхнул со лба и бровей влагу.

Взглянул на Кирову.

Женщина тяжело дышала, заметил на её лице блеск слёз (или то были капли дождя?). Она держала обрез за деревяшку приклада, направляла оружие дулом в кусты, смотрела мне в глаза.

— Саша, зачем вы это делаете?! — спросила Дарья Степановна.

Я не ответил ей.

Не успел.

Потому что мужчина заговорил.

— Саша? — сказал он. — Александр Усик?

Глава 47

Я повернулся к лежавшему на земле мужчине, достал из кармана коробок. Присел, чиркнул спичкой. На кончике деревянной палочки заплясал маленький огонёк. Моя рука прикрыла его от ветра и от дождя, не дала погаснуть сразу. Но и не даровала ему долгую жизнь. Ветер позволил огню просуществовать лишь пару секунд. Этого времени хватило, чтобы свет добрался до лица маньяка, ненадолго отразился в его глазах, заставил заблестеть влажную кожу на его щеке. А ещё помог мне заметить кровь на губах мужчины (либо я разбил ему ногой губы, либо от удара тот прикусил язык). Спичка погасла — тьма, сгустившаяся над головой лежавшего в луже мужчины, вновь скрыла его лицо.

— Саша, вы знаете этого человека? — спросила Дарья Степановна.

Она делала паузы между словами: тяжело дышала после борьбы со мной.

— Уже видел его раньше, — сказал я.

Мужчина не смотрел ни на меня, ни на Кирову, ни на молоток. Он прижал щёку к земле, уткнул взгляд в мокрый асфальт около моих ног, не шевелился, словно ранение лишило его и сил, и желания сопротивляться. Назвал меня по имени… и замолчал, будто погрузился в раздумья. Я взглянул на его ставшую теперь корабликом кепку. А в моей голове мелькали мысли о том, что если и не слягу с температурой после этого ночного приключения, то точно заработаю насморк. Мартовский вечер не казался мне приятным. Особенно когда я снял пальто. Ветер легко пронизывал быстро намокавший свитер, добирался до моего тела — гонял по нему стада «мурашек». Волоски на моих руках ощетинились, будто иглы дикобраза.

— Кто он? — спросила Дарья Степановна.

— Роман Георгиевич Валицкий, — сказал я. — Заведующий кафедрой горного дела в Зареченском горном институте.

Мысленно добавил: «Друг семьи Альбины Нежиной».

Мужчина меня услышал: среагировал на мои слова. Он пошевелился (болоньевый плащ зашуршал, по лужам на асфальте вокруг Валицкого побежала рябь), но не попытался привстать — едва слышно застонал (от боли?). Лежавший на асфальте со связанными руками Роман Георгиевич не походил на грозного и безжалостного убийцу. Я не испытывал по отношению к нему сейчас ни злости, ни ненависти, ни жалости. Мне было холодно. Если я на что-то и злился, то на дождь и на себя (за то, что не «решил вопрос» первым же выстрелом).

Кирова подошла ближе, прикоснулась к моему плечу. Она смотрела на стонущего Валицкого. Едва ли не на вытянутой руке держала за остатки приклада обрез (дулом вниз), будто боялась испачкать об него одежду. Я не хотел вступать с ней в борьбу за оружие. Да и Роман Георгиевич не виделся мне серьёзным противником. Тем более, пока он лежал на асфальте со связанными руками. Я не отменил свой приговор маньяку. Но не нападал на того: забить (насмерть) связанного лежачего человека — не то же самое, что нажать на курок.

— Осторожно, Даша, — сказал я. — Винтовка заряжена.

Ветер на секунду усилился. Он откатил к кустам раскрытый зонт, холодными щупальцами вновь забрался мне под одежду.

Кирова указала на Романа Георгиевича.

— Саша, почему вы в него стреляли? — спросила она.

— Хотел убить, — сказал я. — И убью.

— Но… почему?! Ведь вы же не убийца! Я помню, как вы меня спасли! И знаю, что вы помогли не только мне, но и Альбине Нежиной, и дочери этого… начальника из горкома. Вы герой, Саша! Вы мой будёновец! Вы не бандит! Я… не понимаю, что происходит!

Женский голос прозвучал, как плач.

— Не вижу другого выхода, Дарья Степановна, — сказал я. — Иногда героям приходится и убивать. Если они не находят иного способа помочь.

Носком ботинка я поддел молоток — придвинул его к туфлям Кировой. Женщина на шаг попятилась, будто увидела перед собой крысу. Наклонилась, подняла инструмент, сжимая двумя пальцами мокрую деревянную рукоять.

— Откуда здесь… это? — спросила она.

Я нехотя указал на Валицкого.

— Он принёс. Хотел вас убить.

— Меня?

Не почувствовал в голосе Дарьи Степановны испуг — лишь уловил нотки удивления.

— Зачем?

— Не знаю, — сказал я. — Об этом лучше спросить у него. Если он сам знает. И если захочет вам ответить.

Кирова смотрела на Романа Георгиевича.

Я не видел выражение её лица, но чувствовал растерянность в её голосе, в её жестах.

— Саша, что происходит? — сказала Дарья Степановна. — Объясни мне. Я…

Её голос сорвался на жалобный писк.

— …Ничего не понимаю.

— Этот человек хотел вас убить, Даша, — сказал я. — Можете мне поверить. Для этого он и взял с собой молоток. Но я ему помешал. Вот и всё.

Говорил я в полный голос, но дождь заглушал мои слова. Дарья Степановна повернулась ко мне. Луна пусть и пряталась за пеленой облаков, но отражённый ею свет всё же доходил до земли: я увидел широко открытые глаза Кировой.

— Я верю вам, Саша, — сказала женщина. — Правда, верю! Но всё равно не понимаю… почему вы в него стреляли? Разве… нельзя было поступить иначе?

Валицкий прекратил стонать (прислушивался к нашему разговору?). Я насторожился, следил за Романом Георгиевичем, готовясь в любой момент обрушить на него град ударов — если попытается стать на ноги. Зонт Кировой добрался до кустов — замер, уткнувшись в ветки.

— Было три варианта развития событий, Дарья Степановна, — сказал я.

Говорил спокойно — совершенно не чувствовал сейчас волнения, будто беззаботно прогуливался по ночной улице, а не собирался убить человека (эмоции всё ещё не пробили воздвигнутую на их пути стену). «Маньяк должен умереть», — таково было моё решение. И я пока не изменил его.

— Первый — позволить этому человеку убить вас, и сдать его в милицию в комплекте с уликами и моими свидетельскими показаниями, — сказал я. — Такой себе вариант, не находите? Мне он не понравился.

Холодные капли дождя вновь коснулись шеи, отправляя по телу новую волну холода.

— Второй — пристрелить этого урода до того, как он на вас нападёт. Быстро и эффективно… должно было получиться. На этом варианте я и остановился.

Капли ударили меня по губам.

Слизнул их. Сплюнул. Окрестности Зареченска не славились хорошей экологией — благодаря шахтам. Об этом мне напомнил привкус дождевой воды.

— Был ещё и третий вариант, — сказал я. — И он всё ещё остаётся.

Я посмотрел на Кирову. Плохо видел в темноте её лицо (скорее угадывал: нос, губы…). Но чувствовал на себе её взгляд — растерянный, внимательный.

— Могу отпустить его прямо сейчас, — сказал я. — На все четыре стороны. Хотите, Дарья Степановна?

Приподнял брови (вряд ли это увидела Кирова).

— Вот только… рано или поздно он снова убьёт женщину. Может и не одну. Те смерти будут на моей совести. Вам так не кажется?

Я покачал головой. Снова сплюнул.

— Нет, я такого не хочу.

Развёл руками.

— Так что выбор у меня невелик, Даша.

Протянул к Кировой руку.

— Буду признателен, если вернёте мне оружие.

Валицкий на мои слова никак не отреагировал. Будто не понимал, что говорили о нём.

Дарья Степановна на шаг отступила (по-прежнему держала в одной руке обрез — в другой молоток).

— Но так нельзя! — сказала она.

В её глазах отразилась яркая точка — свет фонаря, горевшего в стороне проспекта Гагарина. Ветер растрепал волосы женщины — те топорщились в стороны, будто перья.

— Саша, ведь есть же милиция! — сказала Кирова. — Давайте позовём милиционеров! В конце концов, это их работа — ловить преступников!

Её голос сорвался на писк.

— И что я им скажу? — спросил я.

Дарья Степановна указала на Валицкого болтавшимся металлической головкой вниз молотком.

— Что этот человек собирался меня убить!

— А он расскажет, что прогуливался перед сном. Подобрал на дороге замечательный инструмент, нёс его домой. Пока из кустов не выскочил я и не открыл стрельбу. Ведь теперь это именно так и выглядит со стороны. Вы живы. А этот человек не в роли убийцы — он жертва преступления.

Я усмехнулся.

— Кому поверят милиционеры, Дарья Степановна? Парнишке, что прятался за кустами с обрезом от винтовки? Или респектабельному советскому гражданину, уважаемому заведующему кафедрой горного дела в Зареченском горном институте? Кто поверит, что он хотел вас убить? Как я это докажу?

— Но ведь…

Кирова замолчала. Посмотрела на меня. Перевела взгляд на Романа Георгиевича. Валицкий не шевелился. И не стонал. Прислушивался.

— Нет другого варианта, — сказал я. — Вообще нет приемлемого для меня варианта. Но я выбрал наилучший. Ведь всё равно кто-то умрёт. Так почему бы не он? Либо я убью этого человека, либо снова погибнет женщина — потом. Понимаете, Даша? Выбирать-то особо и не из чего.

Я повёл плечом.

Дарья Степановна снова повернула лицо — в её глаза вернулись желтые точки (отражения фонаря).

— Вы думаете… он тот самый? — спросила Кирова.

Приподняла молоток чуть выше — удивлённо смотрела на него, будто раньше ничего подобного не видела.

— Саша, вы считаете, что это он убил тех женщин… осенью?

Голос Дарьи Степановны окреп. Будто женщина совладала с эмоциями, или у неё резко сменилось настроение. Кирова не выронила — бросила на землю молоток (позади себя).

— Не знаю, — сказал я. — В этом не уверен — не буду лгать. Но допускаю такой вариант. Всё, что мне пока известно — он сегодня хотел убить вас, Даша. Вот в этом я не сомневаюсь. А что касается прошлых убийств… нужно разбираться. Это я попытаюсь выяснить… потом.

Дарья Степановна тряхнула уже намокшими волосами. Притопнула ногой, разбросав вокруг себя брызги (и окатив ими Валицкого).

— Тогда нам тем более нужно передать его милиции, — сказала она. — Его должны допросить, Саша! Разве вы не понимаете?!

Она протянула мне обрез — решительно.

— Вот, Саша, возьмите. Только я вас умоляю: не стреляйте.

Я взял в руки огнестрельное оружие. Коснулся пальцем спускового крючка. Но не поднял ствол — позволил дулу разглядывать лужи на асфальте.

Дарья Степановна притронулась к моей руке (к локтю — как поступала раньше Света Пимочкина).

— Саша, послушайте меня, — сказала она. — Я… знаю, как нам нужно поступить. Не спешите убивать этого человека. Я вас очень прошу! Нам нужно убрать его от дороги. И уйти отсюда самим. Чтобы нас не увидели прохожие. Саша, здесь вот-вот могут появиться люди. Или даже милиция. Им ведь могли позвонить. Наверняка кто-то слышал выстрелы.

Она указала рукой в темноту.

— Там есть пустырь, — сказала Кирова. — Нам нужно туда. У нас появится время.

Дарья Степановна передвинула на живот сумку. Сунула в неё руку — извлекла небольшой тёмный предмет, который яркой струёй света ударил в Валицкого, заставил того зажмуриться. Похожими фонариками пользовались Пашка и Слава, когда уходили на вечерние дежурства (называли его «Жучок»).

— Я знаю другой способ решить нашу проблему, — сказала женщина. — В моём варианте никто не умрёт. Саша, вы не станете убийцей. А этот человек понесёт заслуженное наказание. И мы сумеем выяснить: виновен ли он и в других преступлениях. Сейчас нет времени объяснять. Следует поторопиться.

Дарья Степановна вновь прикоснулась к моему локтю.

— Сашенька, я действительно знаю, что нужно делать, — сказала она. — Поверьте мне!

— Ладно.

Я не спускал глаз с Валицкого. Понимал, что лучшим вариантом сейчас было — направить дуло обреза на затылок Романа Георгиевича и нажать пальцем на хвост спускового крючка. Один выстрел. Потом выброшу будёновку и обрез, покончу с образом супергероя: совершать вылазки (в суконном шлеме со звездой и огнестрельным оружием в руках) для поимки преступников больше не планировал.

Но я медлил.

И понимал причину своего бездействия. Я не стрелял, потому что в голове вертелись слова Дарьи Степановны: «Будёновец спасает людей! Он их не убивает!» Я с упрямством глупца цеплялся за соломинку: надеялся обойтись без убийства (хотя сам себе давно доказал, что в этом случае такое невозможно). Дрожал от холода (свитер почти не защищал от дождя и не спасал от ветра). Смотрел на лицо Валицкого.

Подошёл к маньяку — ухватил того за воротник, попытался сдвинуть с места (Роман Георгиевич жалобно застонал). Моих силёнок не хватило, чтобы потащить маньяка на пустырь волоком.

— Саша, давайте помогу вам!

Вернул Кировой обрез.

— Подержите.

Жестом велел женщине не мешать. Перевернул стонущего Валицкого на спину. Фонарь осветил небольшую дыру в плаще — от пули (не напротив сердца — значительно выше). Двумя руками я перебросил тело стонущего маньяка через плечо, будто мешок картошки. Мужчина не сопротивлялся, лишь вздрагивал от боли. Струи дождевой воды скатились по болоньевому плащу, пронзили свитер, потекли по моей спине. Я выругался сквозь зубы (чтобы не услышала Дарья Степановна).

Присел и резко выпрямился — подбросил Романа Георгиевича: поправил положение его тела на своём плече (раненный вскрикнул). После месяца больничной жизни мои силёнки не восстановились. Я не сделал и шага с ношей, но уже тяжело дышал. Отметил, что мне повезло с маньяком: с тем же Горьковским душителем на плече я бы до пустыря не дошёл. Кирова посветила поверх кустов на забор. Луч фонаря скользнул вправо, добрался до ведущего на пустырь пролома в стене.

— Несите его туда, Саша, — сказала Дарья Степановна.

Она ринулась к пустырю впереди меня — подсвечивала фонарём дорогу. Роман Георгиевич не сопротивлялся, не брыкался и не кричал (не оправдывался, не жаловался, не ругался, не звал на помощь). Лишь постанывал, сообщая о том, что пока жив (в сердце я ему точно не попал — угодил значительно выше, в район ключицы). Я придерживал маньяка за ноги и мысленно ругал себя за мягкотелость и нерешительность. Понимал, что совершаю глупость. Но всё же последовал к пустырю вслед за чуть прихрамывавшей женщиной.

Луч фонаря заметался по пространству за забором. Он освещал неглубокие лужи, битый кирпич, кучи песка. Я прошёлся по пустырю до наступления темноты. Теперь хорошо представлял, что бродить там в потёмках — не лучшая идея: легко можно вывихнуть или сломать ногу, провалившись в ямку или наткнувшись на строительный мусор. Свет фонаря решал проблему безопасного передвижения. Но не делал мою ношу легче. Потому я не ушел далеко от дороги — занёс Валицкого на пустырь, прислонил его спиной к бетонному забору.

Кирова передала мне обрез и фонарь.

— Посветите мне, Саша, — сказала она. — Взгляну на его рану.

Валицкий оставался в сознании. Посматривал то на меня, то на Дарью Степановну. Молчал (из его прокушенной губы струилась кровь).

— Подождёт, — сказал я. — Подберите молоток. И зонт.

— Точно!

Кирова резво сорвалась с места — устремилась к дороге. Дождь заглушил шорохи её шагов.

Я посмотрел в глаза Валицкого.

— Попробуешь сбежать — пристрелю, — сказал я.

Направил на мужчину оружие. Спутывать маньяку ноги мне было лень. Да и нечем: верёвка осталась рядом с моим пальто — висела на ветвях кустов шиповника. Даже не думал посылать за ней Дашу. Вполне возможно… я хотел, чтобы маньяк решился на побег.

— Я не побегу, — сказал Роман Георгиевич (тихо — я едва расслышал его слова).

Он словно ответил на мои мысли.

— Нет смысла, — сказал Валицкий.

Дёрнул головой.

Его губы едва шевелились.

— В чём?

— Теперь ни в чём нет смысла, — заявил Роман Георгиевич. — Она всё равно узнает. Не простит.

— Кто узнает? — спросил я.

Валицкий шумно вздохнул, не ответил — прижал затылок к забору, прикрыл глаза.

— Кто и кого не простит?

— О чём вы говорите, Саша? — спросила Кирова.

Она бросила на землю молоток, поставила рядом с ним открытый зонт.

— Посветите, — попросила она, не дождавшись моего ответа.

Я наблюдал за тем, как женщина расстегнула на груди Валицкого плащ, пиджак, рубашку — оголила мужчине плечо. Заслонила от меня рану. Да я и не пытался рассмотреть отверстие от пули — следил за маньяком. Тот скрежетал зубами, стонал, но не сопротивлялся.

— Ничего страшного, — сказала Дарья Степановна. — Пуля прошла навылет, кость не задела. До моего возвращения кровью он не истечёт.

Она выпрямилась, повернулась ко мне.

— Мне нужно позвонить, Саша, — заявила она. — Так и так опоздаю сегодня на дежурство. Лучше сбегаю домой. Это недалеко отсюда — ближе, чем больница.

Она указала в направлении проспекта Гагарина.

— Там телефон.

Дарья Степановна прикоснулась к моей руке.

Луч фонаря сместился с вновь прикрытого одеждой плеча Валицкого — осветил потемневшую от влаги поверхность забора.

— Саша, присмотрите за этим человеком, — сказала Кирова. — И… я вас очень прошу: не убивайте его. Поверьте: мы привлечём его к ответственности. Обещаю! Он ответит за все свои преступления. Просто поверьте мне — так же, как я верю вам.

* * *

Роман Георгиевич Валицкий сидел на кучке песка. Прижимал к забору спутанные за спиной руки и затылок. Я не светил на его лицо (погасил фонарь, чтобы не привлекать к нам внимание). Но даже в темноте видел: мужчина не открывал глаз, будто задремал. Валицкий не шевелился, не стонал. Молчал. Он не пытался со мной заговорить — я не лез к нему с расспросами (допрос маньяка в мои планы не входил изначально). Нам было о чём подумать. Я плохо представлял, о чём сейчас размышлял заведующий кафедрой горного дела Зареченского горного института. Да и не задумывался над этим вопросом. Меня беспокоило собственное будущее, которое в свете сегодняшних событий перестало казаться светлым и радостным.

Дождь не прекращался, но и не усиливался. Капли монотонно постукивали по будёновке, по болоньевой ткани плаща. Я изредка сплёвывал на землю, морщился от неприятного привкуса во рту (он напомнил мне о времени, проведённом под землёй, в шахте). Меня не покидало ощущение, что я сейчас совершал глупость. Ведь сам определил, что залогом успеха сегодняшней охоты на маньяка была быстрота действий. Вышел из укрытия, расстрелял преступника, скрылся в ночи — вот, каков был изначальный план. В Зареченске семидесятого года (с полумиллионным населением) меня в лицо знала ничтожная горстка женщин. Но преступники неизменно выбирали своими целями одну из них — это уже попахивало вселенским заговором.

Я не выпускал из рук обрез (дуло смотрело в землю), не прятал в карман брюк фонарь (сжимал его в руке, точно рукоять пистолета). Прислушивался к стуку капель (изредка к этим звукам добавлялись шаги за забором, но которые не реагировал ни я, ни Валицкий). Размышлял о том, во что для меня выльется сегодняшнее приключение (помимо почти гарантированной простуды). И понимал, что заигрался в ловлю маньяков. Горный инженер — не сыщик (как бы ему не казалось иначе) и уж тем более не представитель силовых структур, заточенных на обезвреживание бандитов. Выслеживать преступников — явно не моё призвание. Ведь я и раньше считал себя больше болтуном, нежели человеком действия.

Всегда видел своим главным достоинством умение распределять среди подчинённых обязанности и пламенными речами вдохновлять на подвиги (других людей — не себя). С чего я вдруг решил, что изменился? Зачем уже который раз совел в мышеловку собственную голову? И ладно бы, делал это с толком. Относительно успешно я разобрался только с деятельностью Зареченского каннибала (новичкам везёт). Но уже встреча с Гастролёром пошла вовсе не по намеченному пути (тыльной стороной ладони я потёр шею — с фонарика соскользнули капли, скользнули за ворот свитера). А уж мои подвиги в Пушкинском парке так и вовсе достойны премии Дарвина. Зачем я туда попёрся с одним лишь кастетом? Против человека с молотком!

«Пора признать, себя рукожопым идиотом», — мысленно сказал я: постеснялся произнести такие слова вслух при Валицком. Подумал, что геройствовать — не моё призвание. И я сам себе это уже доказал — в этой, новой жизни. Советский супергерой из меня не получился. Скорее уж, я стал образцом глупости, неуклюжести и невезучести. Пошёл не своим путём: захотел вкусить славы, ловить на себе восхищённые взгляды женщин (будто в прошлой жизни мне не хватало поклонниц). А в могилу или за решётку пока не угодил лишь по счастливой случайности и благодаря умению развешивать по чужим ушам лапшу. Вот только как буду оправдываться в этот раз, пока не представлял. Что я скажу теперь, если окажусь в отделении милиции?

Сразу же отбросил идею объявить себя кассандрой («Но ясновидцев — впрочем, как и очевидцев — во все века сжигали люди на кострах», — вспомнились слова из песни Владимира Высоцкого). Но к иной интерпретации своей осведомлённости не подготовился (нынешняя легенда пока годилась разве что для объяснений с Дарьей Степановной Кировой: пока не созрела). То и дело пробегавшие по коже холодные капли не способствовали работе фантазии. Я взмахнул обрезом — стряхнул с него воду. Представил, о чём буду рассказывать милиционерам, если придётся. Слова, что приходили на ум, вызывали у меня улыбку и желание покрутить пальцем у виска. Не сомневался, что в милиции меня выслушают. Но пока не находил версий, в которые там поверят.

Зато представил много внешне правдивых объяснений случившемуся, которые меня не устраивали и не сулили ничего хорошего (мне). К примеру, неплохо объясняло ситуацию предположение о том, что студент мстил за мнимые прегрешения преподавателю. Или же что я безнадёжно влюблён в Альбину Нежину (о чём сам заявлял милиционерам) — приревновал её к Валицкому и решил расправиться с конкурентом (Королева в такое точно поверит). Можно придумать правдивую (но не оправдывающую мои действия) версию, связанную с Дарьей Степановной Кировой (пациент преследует доктора и прочая ерунда). Да даже банальная попытка ограбления (со мной в роли грабителя) выглядела правдивей, чем история о моём сне.

«А ведь предсказанные во сне место и время преступления совпали — человек с молотком около пустыря сегодня появился», — отметил я. Вспомнил женщину, которую видел восьмого марта в парке Ленинские аллеи. Отметил схожесть между нею и Дарьей Степановной. Не близнецы, конечно. Но обе невысокие, темноволосые, с фигурами подростков. В выборе жертв маньяка (если Валицкий действительно «маньяк с молотком») прослеживались определённые предпочтения. «Она всё равно узнает. Не простит», — вспомнил я слова Романа Георгиевича. «Она» — это кто? Мать Альбины, в которую со слов Королевы был влюблён Валицкий? Та самая Тамара Нежина, которая сегодня умчалась из дома вслед за сбежавшим из тюрьмы любовником?

Я смотрел на раненого маньяка (или на очередного подражателя — не успевшего «преступить черту»?). Тот сидел неподвижно, с закрытыми глазами; не пытался подняться на ноги (простуда его не беспокоила), не делал попыток заговорить со мной (ничего не объяснял, не просил его выслушать), уже не стонал (хотя рана наверняка болела). Поведение мужчины меня не настораживало и не вызывало вопросов. Я не представлял, как именно вели себя «правильные» маньяки, если им не затыкали рот кляпом. Угрожали, жаловались, ругались? Валицкий молчал. А я не пытался его разговорить. Вспомнил, что на дороге осталась кепка Романа Георгиевича — лежала в луже, изображала севший на мель корабль (если её не прихватили прохожие).

С Валицким я в институте почти не пересекался. Видел его временами… в том числе и в обществе Альбины. Но плохо представлял, каким был этот человек в «обычной» обстановке. Таким же молчаливым? Или весёлым и разговорчивым? На фотографиях, что висели на стене в комнате Альбины, Роман Георгиевич не выглядел угрюмым — улыбался. А Королева пару раз пела ему при мне хвалебные оды — о том, как Валицкий дружил с её отцом, как любил её мать, как уговорил Альбину учиться в горном институте, как помогал семье Нежиных. И ни словом не обмолвилась о том, что Роман Георгиевич насиловал и убивал женщин (или сегодня он всё же шёл на это впервые, наслушавшись бродивших среди горожан историй о «маньяке с молотком»?).

Я ненадолго включил фонарь — направил луч света на наручные часы. Дарья Степановна Кирова ушла полчаса назад. Не поинтересовался, где именно она жила. Но по моим прикидкам «скоро вернусь» — это не через час. Пора бы уже этому «скоро» случиться. Моё спокойствие заканчивалось: поддерживал его, из последних сил прогоняя панические мысли. Темнота, холод и мерзкий дождь (давивший на нервную систему ещё и монотонным постукиванием по будёновке) никак не помогали мне держать в узде эмоции. Палец всё чаще тянулся к спусковому крючку. Логика подсказывала: «Доделай, что начал, Димочка. Ведь ты же взрослый мужик, а не плаксивый юнец. Решил — выполняй. Прекрати рефлексировать».

— Александр Иванович!

Я вздрогнул, затаил дыхание.

Увидел, что Валицкий открыл глаза — он тоже прислушивался.

— Александр Иванович! — повторил мужской голос (он звучал за забором, со стороны дороги). — Не пугайтесь! Это Александров! Я знаю, где вы. Я иду к вам!

«Какой Александров?» — промелькнула мысль.

— Сергей Андреевич? — спросил я.

Мой вопрос прозвучал неуверенно — слова походили на скрип ржавых дверных петель (язык едва ворочался). Рука с обрезом дрогнула. Укороченный винтовочный ствол повернулся к тёмному пятну (к дыре в заборе). Но смотрел в землю. К спусковому крючку я не прикоснулся. Всматривался в темноту (позабыв о фонаре).

В рот вновь проникла дождевая вода. Я сплюнул её (не получилось сделать это беззвучно). Бросил взгляд на Валицкого — мне почудилось, что Роман Георгиевич улыбался.

— Рад, что вы узнали меня! — вновь услышал я мужской голос. — Не пугайтесь! Сейчас я зайду на пустырь!..

Захрустели ветки.

— Елки-моталки! Тут ноги можно сломать!

На фоне забора появилась человеческая фигура.

Я осветил её фонарём.

Мужчина медленно приближался.

— Александр Иванович, не пугайтесь, — повторил капитан милиции.

Он замер в трёх шагах от меня, протянул ко мне руку (ладонью вверх, растопырив пальцы).

— Александр Иванович, — сказал Александров, — отдайте мне оружие.

Глава 48

Серый плащ, кепка, усы — я рассматривал Александрова, а в голове звучала тревожная мелодия из фильма «Собака Баскервилей». Не светил Сергею Андреевичу в лицо. Луч фонаря уткнулся в землю радом с туфлями капитана милиции (в таких ходят на свидания, а не ловят преступников). Я тут же усомнился, что доктор Ватсон шагал бы в подобной обуви по болоту — на лицо было явное несоответствие канону (да и за спиной капитана милиции не маячили фигуры Шерлока Холмса и инспектора Лестрейда). Хотя пустырь всё больше походил на Гримпенскую трясину. А мне уже казалось, что происходящее со мной — всего лишь дурной сон.

— Александр Иванович, — сказал милиционер. — Оружие. Дайте его мне.

Он не подходил ко мне ближе. Ждал моего решения. Я смотрел Александрову в лицо, торопливо перебирал в голове варианты оправданий. Повисший на моих плечах свитер перестал быть тёплой одежной — ощущался тяжёлой мокрой тряпкой. Он давил мне на плечи, словно прижимал к земле. Я чувствовал дрожь в руках, но не понимал, что стало её причиной: холод или нервное напряжение. Больше не чувствовал себя спокойным и готовым ко всему. Но и не расслаблялся — думал. Выстраивал в уме цепочки логических последовательностей. Вот только математика не помогала найти выход из положения.

Понял лишь, что стрелять в милиционера точно не буду. Да и убивать у него на глазах маньяка — тоже не стану. На серьёзную статью я пока не набедокурил. Потому: если Валицкий выпутается из сегодняшней истории, то новой встречи со мной ему долго ждать не придётся. А я к ней подготовлюсь: разузнаю о былых подвигах Романа Георгиевича, чтобы не сомневаться в собственных решениях. Теперь мне не понадобятся вещие сны. Личность преступника известна. Неясна только степень его вины: вплелось ли горчинкой в его карму лишь сегодняшнее покушение, или же в ней давно красовался ядовитый узор из изнасилований и убийств женщин.

Молча передал Александрову обрез. Капитан кивнул (будто поблагодарил меня). Бросил взгляд на Валицкого, но разглядывать его не стал. Заинтересовался оружием. Сергей Андреевич повертел обрез в руках — будто рассматривал диковинку. Провёл пальцем по месту спила на прикладе, покачал головой (укоризненно, словно не одобрил порчи винтовки); смахнул со ствола воду. Сдвинул назад затвор, подхватил патрон (ловко, как цирковой жонглёр). Не стал его совать обратно в магазин винтовки — рассмотрел в свете фонаря, убрал в карман. Привычным движением пригладил усы, указал стволом на Валицкого.

— Что с ним? — спросил капитан.

— Сквозная пулевая рана под ключицей, — ответил я. — Но жить будет. Пока.

— Успел вам что-нибудь рассказать?

Роман Георгиевич вновь прижал затылок к забору, закрыл глаза. Будто происходившие на пустыре события его больше не касались. С кончика его носа падали на подбородок капли. Из уголков губ струилась смешанная с кровью дождевая вода. Если бы я не слышал его голос всего полчаса назад, подумал бы, что Валицкий немой. Или «блаженный» — не понимал, где находится, что происходит, и чем обещал закончиться для него сегодняшний день. Он и сейчас производил впечатление… человека «не от мира сего». Но я точно помнил, что слова Романа Георгиевича показались мне вполне осмысленными, не бредом сумасшедшего.

Покачал головой.

— Обещал не убегать, — сказал я.

— Не убежит, — произнёс Александров.

Он подошёл к забору — примостил там обрез (мокнул приклад в грязь, позволил дождевым каплям падать внутрь ствола). Луч фонаря следил за коленями капитана — я не поднимал его выше, чтобы не слепить милиционера. Сергей Андреевич схватил Валицкого за плечо, без труда развернул его — проверил узел на руках пленника, связанных у того за спиной. Одобрительно хмыкнул (я научился прочно спутывать руки маньяков: успел попрактиковаться). Пошарил в своём кармане, вынул оттуда небольшой моток тонкого шнура (миллиметра два-три в диаметре) — тот блеснул в свете фонаря (капроновый?). Уронил Романа Георгиевича на живот, зажал его ноги — обмотал их верёвкой.

— Вот теперь точно не убежит.

Капитан слез с ног Валицкого, отряхнул руки, а потом и штанины своих брюк. Скосил взгляд: наблюдал за попытками пленника принять сидячее положение. Не помог ему — повернулся ко мне.

— Александр Иванович, ваше оружие останется у меня, — сказал Александров. — Сколько вы сделали из него выстрелов?

— Три.

— Гильзы остались на дороге?

Я кивнул.

— Третья пуля прошла через тело… попала в забор? — спросил Сергей Андреевич.

— Скорее всего.

— Две другие?

— Вторая тоже врезалась в бетон, — сказал я. — Первая ушла выше: я стрелял вверх.

— Ясно, — сказал милиционер.

Он повернулся к Роману Георгиевичу.

Валицкий всё же умудрился сесть, смотрел на Александрова снизу вверх, постанывал. Наконец, я разглядел на его лице эмоции (не испуг — злость). Не укрылись они и от глаз милиционера. Тот ухмыльнулся, сплюнул свозь зубы — в сторону ног пленника. Вынул из кармана пачку сигарет. Я мазнул по фигуре Валицкого лучом света — вынудил мужчину зажмуриться, заставил блеснуть стекавшую по его щеке струйками грязную дождевую воду. Роман Георгиевич склонил голову — спрятал от света лицо. Александров вставил в рот сигарету, чиркнул спичкой. Затянулся табачным дымом (прятал сигарету от дождя в руке), хмыкнул.

— Ничего не рассказывал, говорите? — сказал он.

Покачал головой.

— Расскажет, — заявил капитан. — Обязательно расскажет.

Он поднял с земли обрез, стряхнул с того капли. Поднёс к губам сигарету — её тлеющий кончик на секунду стал ярче. Александров прищурился, выдохнул серое облако. Ветер подхватил табачный дым, не позволил ему зависнуть в воздухе, унёс его к дороге.

— Александр Иванович, — сказал милиционер, — вам пора уходить. Скоро появятся мои коллеги — они не должны вас здесь увидеть.

Он махнул рукой — истлевший кончик сигареты обломился, крошечным ярким метеором полетел во тьму. Где он коснулся земли, я не увидел: ещё в воздухе в него врезались дождевые капли, погасили его свечение. Сергей Андреевич указал мне обрезом на выход из пустыря.

— Провожу вас, — сказал он. — Идите за мной.

Я вопросительно посмотрел на Валицкого.

— Александр Иванович, вы своё дело сделали, — сказал Александров. — Дальше с преступником буду работать я. Всё. Вам не нужно больше беспокоиться.

Он снова сплюнул — в сторону Романа Георгиевича (я отметил, что привкус зареченской дождевой воды нравился капитану милиции не больше, чем мне). Затянулся дымом — торопливо, будто у него не оставалось времени на курение, но он урвал минутку, спешил отсрочить никотиновый голод.

— Не переживайте, Александр Иванович, — сказал милиционер, — Дарья Степановна составит заявление, где подробно опишет преступные действия гражданина… Как, говорите, его зовут?

— Роман Георгиевич Валицкий, — повторил я. — Заведующий кафедрой горного дела в Зареченском горном институте.

Мне почудилось, что голова Валицкого чуть дёрнулась, будто мужчина вздрогнул.

— Я тоже составлю рапорт о задержании… этого заведующего кафедрой, — сказал Александров. — Тьфу. А после лично просею прошлое гражданина Валицкого на предмет нарушения статей уголовного кодекса.

Сергей Андреевич бросил на землю сигарету, наступил на неё ногой.

Под подошвой туфли чавкнула грязь.

— Александр Иванович, — сказал Александров, — от факта покушения на жизнь гражданки Кировой Дарьи Степановны гражданину Валицкому не отвертеться. Это я вам обещаю. И ещё я вам гарантирую, что рассмотрю прошлое этого гражданина под увеличительным стеклом. Если есть на его совести другие грехи — я их найду.

Ветер на мгновение усилился, метнул мне в щёку капли, заставил меня зябко поёжиться, стряхнул воду с козырька будёновки.

Александров поправил воротник плаща.

— Ёлки-моталки, обязательно найду! — сказал он. — Гражданин Валицкий ответит за них по всей строгости советского закона.

Сергей Андреевич вновь указал в сторону дороги.

— Александр Иванович, пора…

Он направился к дыре в заборе.

Я последовал за ним, напоследок скользнув лучом фонаря по фигуре Валицкого. Бледное лицо с пятнами грязи, испачканный песком плащ, развязанный шнурок на ботинке — я словно сделал прощальный снимок Романа Георгиевича. Мелькнула мысль о том, что именно расскажу о встрече с заведующим кафедрой горного дела Королеве. Уверен ли я на сто процентов, что друг её отца — «маньяк с молотком»? Или же придётся объяснять Нежиной, зачем стрелял в «невиновного» человека? Что придумаю на этот раз? «Надеюсь, она не решит, что я набросился на него в припадке ревности», — промелькнула мысль.

Александров остановился за кустами шиповника, дождался, пока я подойду ближе.

— Александр Иванович, — сказал он едва слышно. — Дарья Степановна уже сообщила о преступлении. Скоро здесь появятся мои коллеги. Я думаю…

Сергей Андреевич поднёс циферблат наручных часов к лучу фонаря.

— …минут через шесть. Поедут они от проспекта Гагарина. Поэтому вам лучше уходить в направлении больницы, чтобы не попасться им на глаза.

Капитан указал рукой в темноту — через дорогу, поверх забора и кустов шиповника.

— От больницы пройдёте по улице Первомайской, — сказал он. — До её пересечения с Красноармейской. Там свернёте к дому Альбины Александровны Нежиной. Дарья Степановна предупредила Альбину Александровну о вашем появлении. Подробностей их разговора вам не скажу: пока и сам их не знаю. И ещё…

Александров посмотрел мне в лицо.

Почудилось: он раздумывал над тем, что нужно, а что не стоит мне говорить.

— Александр Иванович, постарайтесь не показываться на глаза соседям Нежиных, — сказал милиционер. — Это важно. Будем придерживаться версии, что весь сегодняшний вечер и всю грядущую ночь вы провели в квартире Альбины Александровны. Здесь вас сегодня не было. Понимаете?

Александров замолчал — ждал ответ.

Я указал большим пальцем себе за спину — туда, где на пустыре сидел у стены Роман Георгиевич (память тут же воскресила недавно сохранённую в ней картинку: грязь на щеке, песок на плаще, шнурок…).

— Валицкий меня видел. Он меня узнал.

Сергей Андреевич махнул рукой.

— Это неважно, — сказал он. — Преступники часто придумывают небылицы, чтобы оправдать себя и навлечь неприятности на других. Его слова, безусловно, проверят. Но если мы будем твёрдо придерживаться своей версии… Вы меня понимаете, Александр Иванович?

Александров пригладил усы.

«И не так уж он похож на Виталия Соломина, — подумал я. — И точно — не доктор Ватсон. Не помню, чтобы замечал у того в фильме такой фанатичный блеск в глазах. Не так прост капитан, как мне казалось».

— Дарья Степановна сегодня с вами не встречалась, — заявил Александров. — И я — тоже. Альбина Александровна… я уверен… подтвердит, что вы провели ночь в её квартире и не отлучались оттуда ни на минуту до самого утра. Как-то так. Придерживайтесь этой же легенды, Александр Иванович. Кто бы вас ни расспрашивал.

Милиционер выдержал паузу.

Наблюдал за моей реакцией на его слова?

— Вы поняли меня, Александр Иванович? — спросил Александров.

— Понял, Сергей Андреевич, — сказал я.

— Прекрасно.

Милиционер кивнул — с козырька его кепки совались и полетели на землю капли воды.

Я выключил фонарь, отдал его капитану. Потом стащил с головы будёновку — её тоже протянул Александрову (часть моего сознания отчаянно протестовала против этого щедрого жеста). Взглянул на тёмное пятно на будёновке — на красную звезду.

— Мне она больше не понадобится, — сказал я.

Капитан советской милиции не отказался от моего подарка. Я скорее почувствовал, а не увидел, что он посмотрел мне в лицо. Глаза не привыкли ко вновь воцарившейся на дороге темноте — милиционер мне сейчас виделся лишь тёмной фигурой на фоне кустов, забора и затянутого облаками ночного неба.

— Александр Иванович… спасибо вам за Дашу, — сказал Александров. — Она вам верит. А значит, верю и я — так и знайте. И не переживайте. Вы своё дело сделали. Пришло время потрудиться мне. Я не последний человек в милиции — как-никак, почти майор.

Сергей Андреевич улыбнулся (я не увидел — угадал его улыбку).

— Всё будет хорошо, — сказал он.

* * *

Свитер я не снял — набросил пальто поверх него. Мокрый плед унёс с собой. Относительно аккуратно сложил его только на лавке около больницы (поленился перевязывать его верёвкой — сунул свёрток подмышку). Там же я очистил от грязи ботинки, привёл в порядок причёску. Волосы на голове давно намокли (небо без устали швыряло на землю тяжёлые капли). Но я не жалел, что расстался с будёновкой Комсомольца. И даже радовался этому расставанию. Словно творил в этом головном уборе глупости не по собственной инициативе — а подчинялся воле суконного шлема с красной звездой, пытавшегося сотворить из старого болтуна советского супергероя.

* * *

До дома Королевы я добрался без приключений (прислушался к совету милиционера: направился не на автобусную остановку, как подсказывала логика, а в гости к Альбине Нежиной). Не светил по дороге лицом — старательно опускал физиономию к земле; не смотрел на прохожих (спасибо дождю — люди на улице Первомайская встречались нечасто, да и те прятали головы под зонтами). Не встретил я по пути патрули бдительных дружинников, не проходил мимо милиционеров. Брёл по вечернему Зареченску, точно разыскиваемый преступник или иностранный шпион. И чувствовал себя при этом искупавшимся в проруби (в одежде) — постукивал от холода зубами. Не спасало даже зимнее пальто: они тоже пропиталось дождевой водой, потяжелело раза в полтора.

* * *

Сердце выскакивало из груди: подъём по ступеням я осилил с трудом — будто за вечер постарел лет на шестьдесят. Наверняка, это сказывалась усталость и недавнее месячное пребывание в больнице. Да и тяжесть намокшей одежды никуда не делась — пальто и свитер прижимали меня к земле, словно лежащая на плечах штанга (подзабытое ощущение: давно не заглядывал в тренажёрный зал — в этой жизни ни разу). Я из последних сил переставлял ноги (прогонял желание постоять, минутку отдохнуть) — как на финишную черту посматривал на лестничную клетку четвёртого этажа.

Пытался не шуметь, но то и дело громыхал тяжёлыми ботинками. Помнил просьбу Александрова не привлекать внимание Альбининых соседей. И подумал уже, что справился с этой задачей. Как вдруг дверь четырнадцатой квартиры распахнулась — выглянула Изольда Матвеевна (в цветастом халате, причёсанная, с ярко накрашенными губами, будто собралась на свидание). Я набрал было в грудь воздух, чтобы поздороваться с женщиной. Но увидел, как пенсионерка нахмурилась, прижала к губам указательный палец и шикнула, призывая меня молчать. Выдохнул, кивнул головой — дал понять, что не пророню ни слова.

Последние ступени преодолевал медленно, крадучись. Боролся с желанием бросить на лестницу мокрый, тяжёлый плед. Думал, зачем вообще тащил его с собой, а не оставил где-нибудь по пути в кустах. Небось, отвык в этой жизни разбрасываться вещами — или получил эту жадность в наследство от Комсомольца. Женщина одобрила мои старания: показала мне поднятый вверх большой палец. Потом вдруг заговорщицки подмигнула, усмехнулась. Вышла из квартиры, громко кряхтя и шаркая ногами. Направилась к шестнадцатой квартире — поманила меня за собой. Вновь жестом велела мне молчать. Постучала в дверь Королевы.

— Альбинка, это Изольда Матвеевна! — громко возвестила женщина. — Девочка моя, открой!

Замок загрохотал почти тут же — будто Нежина дожидалась появления соседки, караулила в прихожей. Никакого звона цепочки. Дверь распахнулась широко. Изольда Матвеевна посторонилась — шагнувшая на лестничную площадку Королева вцепилась в моё пальто, втащила меня в квартиру. Я не ожидал подобной встречи, готовился к долгим объяснениям и расспросам. Но те если и предстояли, то позже. Сейчас же я едва не растянулся на полу, задев ботинком порог. Ощутил в воздухе запах валерианы, услышал за своей спиной голос Изольды Матвеевны — женщина без смущения нарушала вечернюю тишину.

— Альбинка, ты обещала мне вечером отдать печатную машинку, — заявила Альбинина соседка. — Поздно уже. Что если ночью явится ваш алкоголик? Печатная машинка — дорогая вещь. Мне бы не хотелось, чтобы она пострадала из-за его пьяных выходок.

— Конечно-конечно, Изольда Матвеевна, — ответила Королева. — Я уже закончила работать. Сейчас я попрошу Сашу. Он вам её отнесёт.

— Не хочу беспокоить твоего кавалера. Я ещё не старуха. Сама донесу.

Нежина выхватила у меня из рук плед, повертела его в руках (пыталась сообразить, что за мокрую тряпку я принёс). Вручила плед соседке. Принялась расстёгивать пуговицы на моём пальто. Я не сопротивлялся, позволил Альбине стащить с меня верхнюю одежду. Та тут же шёпотом велела мне снять свитер. Его Королева тоже передала Изольде Матвеевне. Шёпотом спросила, где будёновка — я ответил, что избавился от головного убора. Нежина и соседка обменялись заговорщицкими взглядами — пенсионерка ушла (печатную машинку не взяла, но унесла покрывало и свитер). Альбина прикрыла дверь.

— Саша, ты ранен? — услышал я её шёпот, когда стягивал с ног ботинки.

Обернулся.

Прочёл во взгляде Королевы тревогу (почти испуг).

— У тебя кровь на спине, — едва слышно сказала Альбина.

«Валицкий, гад, испачкал, — промелькнула мысль. — Опять придётся пальто чистить!» Я покачал головой. Хотел ответить, будто герой голливудского боевика, что «кровь не моя». Но не выдал эту заезженную фразу. Вздохнул, чувствуя, как подобно мешку с песком на плечи всё сильней наваливалась усталость.

— Со мной всё нормально, — сказал я. — Цел и невредим.

— Значит, это правда? — спросила Нежина. — Саша, ты стрелял в человека?

* * *

Я так и не решил по пути к дому Королевы, буду ли рассказывать той о Романе Георгиевиче. Потому что пока не понимал, что именно могу о нём говорить (правдиво, а не выдвигать версии). Разве что рассказал бы Альбине, как стрелял в её хорошего знакомого — это единственный известный мне неоспоримый факт, который я мог поведать Нежиной. Ну, если не считать того, что Валицкий сегодня прогуливался по городу с молотком в руках (молоток выпал из рукава Романа Георгиевича — в этом я тоже не сомневался). На прочие мои утверждения Королева была вправе воскликнуть: «Какие твои доказательства?!» Ответить мне ей было бы нечего (не рассказывать же о вещих снах и о своём предчувствии). Я не сомневался, что Валицкий сегодня хотел убить Дарью Степановну. Вот только доказать своё предположение (уверенность!) никак не мог.

Пуститься в объяснения мне не позволила Изольда Матвеевна. Женщина вошла без стука — принесла стопку одежды. «Чтоб твой кавалер не расхаживал в мокром или нагишом», — сказала она Альбине. Сообщила, что вещи принадлежали её покойному мужу («Рука не поднимается почистить шкафы, пусть уж его одежду потом выбрасывают вместе с моей»). Отругала Королеву за то, что я по-прежнему торчал в прихожей, а не «грелся» в горячей ванне. Отправила Альбину «разжигать горелку» (я вспомнил, что видел на кухне у Нежиных газовый водонагреватель) и «пускать воду». Шёпотом заявила, что Альбина ей «как внучка», и что если я «забалую» — она оторвёт мне руки и ноги, а «прочие конечности» завяжет «бантиком». Забрала моё пальто («Просушу, почищу») и удалилась, погрозив мне на прощание пальцем.

* * *

Я и забыл, какое это блаженство — лежать в ванне! Зажмурил от удовольствия глаза (из воды выглядывало лишь моё лицо и колени). Прислушивался к гулу газового водонагревателя и к шуму всё ещё падавшей в ванну воды. В общежитии я мылся только в душе (в относительно нормальном: в семидесятом году там ещё не бегали и не визжали крысы, как в девяностых). В пятой городской больнице тоже стоял под водной струёй, а не балдел в джакузи. Я догадывался, что секс с комсомолкой мне сегодня не светил. Но чувствовал, как согревались моё продрогшее под дождём тело (а ведь я переживал, что запарюсь в свитере и пальто), и думал: заночевать в квартире Нежиных стоило даже ради одного этого удовольствия — чтобы полежать в тёплой (горячей!) воде.

* * *

Пожертвованная мне Изольдой Матвеевной одежда раньше принадлежала крупному мужчине. Горловина футболки выставляла напоказ мою безволосую грудь, штанины на брюках я подвернул (ремень не позволял штанам с меня свалиться). Королева не предложила мне надеть тапочки, но я на это не обиделся (да и вспомнил, что Нежина сегодня делала уборку). Прошёл в кухню, шлёпая по полу босыми ногами: именно там суетилась хозяйка квартиры (и шумел на плите чайник). Нежина велела мне сесть за стол. Спорить с ней не стал: присмотрел тарелку с печеньем и сушками. Наблюдал за тем, как Альбина заваривала чай (прямо в кружке и только для меня — сама она гонять перед сном чаи, похоже, не собиралась).

— Прекрати кривиться, Усик! — сказала Королева, поставив передо мной чашку с парящим напитком. — Нет у меня другого чая! Пей, какой даю.

Придвинула ко мне тарелку.

— Вон… печенье ешь, — сказала она. — Изольда Матвеевна принесла, пока ты мылся. Велела тебя откармливать: уж очень худым ты ей показался.

— Она замечательная женщина! — сказал я.

Сунул руку в тарелку — схватил печенье. Не боялся показаться жадным или некультурным. Потому что проголодался. Отказываться от еды я не собирался (сейчас бы и подгоревшую гречку слопал, если бы предложили). Нежина уселась за стол, откинулась на спинку стула. Не улыбалась. Но и не хмурила брови. Рассматривала меня, будто видела впервые. Заметил у неё на лбу тонкую сетку морщинок. «Морщины в раннем возрасте появляются на лице у умных женщин, — вспомнилось изречение приятеля из прошлой жизни. — Потому блондинки обычно выглядят моложе». Подумал, что Нежина — необычный экземпляр: думающая блондинка. Вот только не понял, «плюс» это или «минус».

— Ты ей тоже понравился, — сообщила Альбина. — Сказала, что ты маленький, худой, болтливый и хитрый. Но «не гнилой внутри». Говорила: ты непременно станешь большим начальником. Если будешь думать головой, а не… другими частями тела.

— Мудрая у тебя соседка! — пробубнил я с набитым ртом.

Песочное печенье показалось мне шедевром кулинарии — буквально таяло на языке (приходилось одно за другим заталкивать в рот новые порции).

— Усик, ты знал, что этот Белезов из Горького — убийца? — спросила вдруг Королева. — Дарья Степановна сказала, что он у себя в городе задушил пять женщин. Ещё до того, как приехал к нам. Задушил… и изнасиловал. Она говорила, что горьковские милиционеры доказали… его причастность. И он сам признался!

Нежина замолчала.

Она смотрела, как я жую. Словно чего-то ждала.

Я пожал плечами. Но говорить ничего не стал — потянулся к тарелке.

— Саша…

Альбина дёрнула плечами — будто вздрогнула.

— Получается, — сказала она, — он не пытался меня испугать? Он не просто хулиганил или отбирал у меня сумочку. Тот человек… хотел меня убить? Так говорит Дарья Степановна. В голове такое не укладывается. Я… не думала… Саша, как такое возможно?

«Отбирал сумочку?» — мысленно повторил я. Не представлял, что нападение Горьковского душителя можно было посчитать попыткой ограбления.

Не прокомментировал слова Королевы — отхлебнул из чашки. Поймал себя на мысли, что соскучился по чайным пакетикам (хотя раньше относился к ним с презрением). Никогда не считал себя ценителем чая. Но заваривать сорную траву вместо чайных листьев теперь считал варварством. Вспомнилось обилие сортов чая и кофе на полках магазинов в… будущем — в моём прошлом. Я невольно взгрустнул. «Кофе… как много в этом слове…»

— Получается, ты спас мне тогда жизнь, — сказала Альбина.

С её лица исчез ставший для меня привычным хитрый прищур.

— Так же, как спас сегодня Дарью Степановну, — добавила Нежина. — Она мне всё рассказала. И как ты помешал бандиту ударить её молотком, и как ты в него выстрелил.

Королева упёрла локти в столешницу, наклонилась вперёд (края халата разошлись, продемонстрировали мне созвездие родинок на коже Нежиной).

— Саша, откуда у тебя оружие? — спросила Альбина.

«Задала самый важный вопрос из всех, что напрашивались», — отметил я.

— Нашёл.

И ведь не соврал!

Нежина вздохнула.

— Ясно. Не хочешь говорить.

Я взял с тарелки сушку, раздавал её в кулаке на четыре части — отправил в рот сразу две из них; с аппетитом захрустел.

— Ладно.

Королева выпрямила спину — родинки спрятались под халатом.

— Переночуешь сегодня в моей комнате, — сказала она. — Я лягу на диван. Изольда Матвеевна избавится от твоего свитера — так велела Дарья Степановна. И подтвердит, что ты явился ко мне засветло и никуда не отлучался из моей квартиры до утра.

— А не боишься остаться на ночь наедине с посторонним мужчиной? — спросил я.

Прикрыл чашкой свою улыбку.

— Проводить ночь с мужчиной — это не уголовно наказуемое преступление, — ответила Альбина. — Пусть болтают, сколько им вздумается. Изольда Матвеевна давно мне твердит, что я слишком много внимания уделяю чужим разговорам и сплетням.

Она скрестила на груди руки.

— Общественное порицание — это не то же, что уголовная статья за незаконное хранение и применение оружия, — заявила Королева. — Вряд ли мне грозит более серьёзное наказание, чем тебе, Усик. Переживу. А если уж совсем худо станет — выйду за тебя замуж.

Я поперхнулся чаем, закашлял.

— А ты не ухмыляйся, Усик: если возникнут проблемы по комсомольской линии — они будут не только у меня, но и у тебя тоже, — сказала Нежина. — Так что побежишь со мной в ЗАГС, как миленький. Разводы, в конце концов, в нашей стране пока никто не запрещал.

Альбина вздохнула.

— Изольда Матвеевна уверяла, что ты хорошая партия. Говорила: буду за тобой, как за каменной стеной. Пророчила тебе большое будущее; утверждала, что невесты скоро за тобой табунами станут бегать. Пугала, что провороню своё счастье — тебя то есть.

Королева зевнула.

— Вот и проверю, насколько хорошо Изольда Матвеевна разбирается в людях… — сказала она, — если припечёт.

* * *

Нервное напряжение исчезало — ему на смену приходила сонливость. За проведённый в советской больнице месяц меня приучили к раннему отбою. Ровно в двадцать один час словно проворачивался в голове рубильник — я начинал зевать, тереть глаза (хотя в палате в такое время мучился от бессонницы). Сытость и тепло тоже сыграли свою роль, заставили меня больше думать о подушке, а не о недавней встрече с предполагаемым маньяком или о возможности соблазнить комсомолку (Королеву!). После чаепития Альбина повела меня в спальню. Раньше подобное действо мне виделось иначе. И ожидал я от него не только то, что получил сейчас — чистое постельное бельё и пожелание спокойной ночи.

— Усик, — сказала Королева, — я, конечно, благодарна тебе за то, что ты меня спас… тогда. Признаюсь, я только сегодня, после слов Дарьи Степановны посмотрела на те события… с такой стороны. Раньше мне казалось, что это скорее ты должен был меня благодарить. И только теперь сообразила, почему тебе вручили ту грамоту.

— Благодарственное письмо, — уточнил я.

— Неважно.

Нежина махнула рукой.

Я уселся на кровать, скрипнув пружинами (установленная пирамидой подушка чуть наклонилась). Поправил соскользнувшую с плеча футболку. Не спускал глаз с Нежиной — та наблюдала за мной. Постучал по матрасу рукой — предложил Альбине присесть. Но Королева мой намёк проигнорировала; или не заметила его. Чуть выставила вперёд левую ногу (не удержался — погладил её колено взглядом), скрестила на груди руки. Она стояла в дверном проёме, с хитринкой посматривала на меня снизу вверх. Я любовался её шеей, подбородком. Заметил, что щёки и мочки ушей Альбины порозовели, словно от духоты; а на голове девушки забавно топорщились в стороны волоски, выбившиеся из незамысловатой причёски (задорного «конского хвоста»).

— В общем, я тебе благодарна, Саша, — сказала Королева. — Правда. Пусть мне всё ещё и не верится, что я могла тогда умереть. Потому что просто не получается себя заставить в подобное поверить. Хотя точно знаю: так и было. Ведь Дарья Степановна не могла обмануть. Так что спасибо тебе, Саша.

Альбина улыбнулась.

— И снова тебе отвечу: я не боюсь ночевать с тобой в одной квартире. Потому что уверена: ты, Саша, не подлец, и мне не придётся ночью сбегать от тебя к Изольде Матвеевне. Двери в комнатах я оставлю открытыми. Но это не приглашение. Ты меня понимаешь, Усик?

Я пожал плечами. Дурацкая футболка вновь соскользнула — будто я пытался соблазнить Нежину видом своих выпирающих костей. Поправил на себе одежду: не всякую наготу стоило выставлять напоказ.

— Даже не представляю, о чём ты говоришь. И не понимаю, в чём ты меня подозреваешь. Если ты думаешь, что я ночью слопаю твою подгоревшую гречку, то ты зря надеешься: будешь давиться ею сама — я тебе в таком деле не помощник.

Королева кивнула.

Её собранные в пучок волосы подпрыгнули и закачались — изобразили маятник.

— Хорошо, что ты меня понял, Саша, — сказала Альбина. — А гречку можешь есть. Мне её не жалко — для тебя. Мама оставила мне немного денег — утром сбегаю в магазин и приготовлю тебя завтрак. Чтобы ты потом не жаловался на мою жадность Изольде Матвеевне.

— Завтрак это хорошо, — сказал я.

Скользнул взглядом по чёрно-белым фотографиям на стене. Посмотрел на лица Альбининых родителей. И на молодого Романа Георгиевича Валицкого. Тот присутствовал почти на каждой из развешенных на обоях фотокарточек. Но везде смотрелся третьим-лишним. Молодой, улыбчивый. С тонкими короткими ногами и впалой грудью — полная противоположность широкоплечему и мускулистому Альбининому отцу. Хотя хрупкая на вид Тамара Нежина смотрелась рядом с Валицким неплохо — для Александра Нежина, на мой взгляд, она была мелковата. Я и раньше слышал, что противоположности притягиваются. Но меня в прошлой жизни не слишком-то привлекали полутораметровые дамочки.

Альбина развернулась, чтобы уйти.

Остановил её.

— Ты говорила, что Роман Георгиевич влюблён в твою маму, — сказал я. — Он делал ей предложение — если я правильно тебя тогда понял. Почему же он за неё не заступался? Ведь Валицкий видел, как Сан Саныч с ней обращается. Почему он не набил Кузину морду?

— Роман Георгиевич? — сказала Альбина, усмехнулась. — Ты его плохо знаешь. Он очень интеллигентный человек. Не представляю, чтобы он распускал руки… как тот эсэсовец. Нет, в драку бы он не полез. Роман Георгиевич уговаривал маму выгнать Кузина… Но с мамой бесполезно говорить на эту тему.

Нежина вздохнула.

— А «бить Кузину морду», как ты говоришь, Роман Георгиевич не пытался. Пару раз они побеседовали на повышенных тонах. Потом эсэсовец выставил дядю Рому за дверь. Это было осенью. Мама не вмешивалась. А меня заперли в спальне. Дядя Рома — он… мягкий. Мне кажется, он эсэсовца слегка побаивается.

Увидел на лице Альбины печальную улыбку.

— Когда эсэсовца арестовали, Роман Георгиевич заходил к нам каждый день, — сказала Королева. — Я уж надеялась, что у них с мамой всё сладится. Он её успокаивал. А сам казался таким счастливым… Он и сегодня утром приходил. Ну, я ему сказала, что мама ушла с этим… с эсэсовцем. Ты бы видел, как он расстроился!

Альбина покачала головой.

— Он побледнел, будто собирался грохнуться без чувств. Мне его было так жаль! Когда он уходил… мне казалось, что он вот-вот заплачет.

«Это хорошо, что он ушёл, — подумал я. — Просто… ушёл».

Глава 49

Сколько бы я вечером ни зевал, но уснуть не получалось. Лежал на Альбининой кровати, пялился на тёмные пятна-фотографии, развешенные на стене. Думал. Мысли о встрече с кандидатом в маньяки Валицким, с Дашей Кировой и с капитаном Александровым переплетались с мыслишками о Королеве и о… еде. Печенье переварилось неожиданно быстро. Слова Нежиной о гречке теперь не казались мне глупостью. Я размышлял о том, что на самом деле подразумевала Альбина, когда говорила, что двери в комнатах оставит открытыми. Это такое завуалированное приглашение или наоборот? Все эти женские полунамёки я и раньше не понимал. Не смог отыскать истинный смысл в словах Нежиной и сейчас. Не в последнюю очередь потому, что думал ещё о гречке и о печенье, оставшемся в тарелке на кухонном столе.

После полуночи я всё же сдался: отбросил одеяло, встал с кровати. Натянул штаны, выглянул в коридор, прислушался. Различил сопение Королевы. Нежина, если и ждала меня, то… не дождалась — уснула. А потому я отбросил муки выбора и со спокойной душой потопал на кухню. Вид холодной гречки меня не вдохновил. Я с тоской вспомнил микроволновки из будущего (как же мне их не хватало!). Посчитал плохим вариантом разогревать кашу на газу во втором часу ночи. Без стеснения пошарил по шкафчикам — отыскал колотый сахар. Кивком головы поприветствовал этот «белый яд», примостил его на тарелку, рядом с недоеденными вечером печенюшками. Вид получившегося блюда заставил мой желудок взвыть в предвкушении. С блаженной улыбкой на лице я вернулся в спальню, плотно прикрыл дверь. Пошарил глазами по книжным полкам.

С огорчением обнаружил, что Королева действительно готовилась к поступлению в горный институт. Да и не только в него — иначе, зачем над письменным столом пылились ещё и учебники по истории, литературе, английскому и русскому языку. Четыре тома «Войны и мир» не привлекли моё внимание. Как и потрёпанный двухтомник «Анна Каренина». Мой взгляд скользил по корешкам книг — перебирал названия учебников и прочитанных ещё в школе творений классиков литературы. Увидел я даже знакомый переплёт — «Как закалялась сталь» Островского. Но прикоснуться к нему не успел: заинтересовался лежавшей поверх книг папкой. Потому что я её вспомнил — видел её раскрытой на столе, когда посетил комнату Альбины впервые. Именно туда Королева складывала листы с машинописным текстом. «Море больше не сливалось с небом…» — вспомнил я.

Положил папку на стол, развязал тесёмки. На верхней станице прочёл: «Альбина Нежина, „Солёный вкус луны“, повесть». Вытер об штаны испачканные сахаром пальцы. Отложил в сторону титульный лист. «Ближе к девяти часам, — прочёл я, — жилой корпус санатория напоминал муравейник. Со всех этажей стекались ручейки людей, сливались напротив стойки администрации в единый поток, который двигался в направлении столовой. Отдыхающие шли неторопливо, шаркая ногами и лениво переговариваясь. Из общей картины выбивались лишь стайки детей, которые с визгом носились в этом потоке, напоминая брызги. Наташа и её подруги влились в струю; шли, как и все, не спеша, с интересом оглядываясь по сторонам…» Я отделил от пачки бумаги десятка три листов, перенёс их на кровать, уселся поудобнее, придвинул к себе тарелку с сахаром и печеньем.

* * *

Я завершил чтение Альбининой повести почти в семь утра. Тарелка к тому времени опустела (хотя я ночью и сделал ещё две вылазки на кухню за сахаром). А с улицы всё чаще доносились человеческие голоса. Я даже всерьёз расстроился, когда рассказ оборвался едва ли не на полуслове. Торопливо проверил нумерацию страниц в стопке: не перепутал ли я их, не потерял ли заключительные главы. С сожалением обнаружил, что окончание морских приключений студентки пока есть только в голове автора (которая спала в соседней комнате). А я о них если и узнаю, то не сейчас. Мне захотелось разбудить Альбину — поинтересоваться «а чем всё закончилось». Это говорило о том, что повесть мне понравилась. Хотя я раньше и не считал себя ценителем любовных историй.

Вернул папку на место, развалился на кровати. Слушал урчание своего так и не насытившегося желудка, смотрел в потолок. Перед глазами всплывали картины морского побережья (волны, чайки, песок, пальмы), загорелые женщины в бикини и… отделанный мрамором корпус советского санатория. «Хочу, чтобы скорее наступило лето, — подумал я. — Хочу греться на солнышке и разглядывать стройные женские ноги». А ещё в моей голове промелькнуло желание съездить летом на морское побережье (пусть не в Европу и даже не в Турцию или в Египет — хотя бы на советское побережье Азовского или Чёрного моря). Однако я попридержал эту «хотелку»: уж очень большая очередь из «планов» уже выстроилась в моём расписании.

«А книгу Нежиной не издадут, — мысленно отметил я. — Чувствуется в ней что-то… чуждое советскому человеку. Даже я это понимаю. Не поддерживает она темы, стоящие на современной повестке государства. Ни тебе призывов к выполнению планов на пятилетку, ни восхваления советской действительности. Только мелкие пробуржуазные страстишки. Такое нынешняя цензура к читателю не пропустит. А без антисоветской пропаганды — не заинтересуется и заграница. Интернета пока нет, чтобы напрямую донести страдания студентки Наташи до современных домохозяек, колхозниц, работниц науки и промышленности. Надо бы над повестью поработать. Обязательно сунусь к Альбине со своими ценными советами».

* * *

Утром отыскал в себе остатки совести — вместо того, чтобы задрыхнуть, я заставил себя вылезти из постели. Отправился в магазин (следовало, как минимум, возместить Нежиным съеденный мной ночью сахар). Дождь закончился, но лавки не успели просохнуть. Однако пенсионерки уже расселись по местам у подъездов, азартно обсуждали накопившиеся за вечер и ночь новости. Я им подкинул новую тему — прошёлся мимо бдительных женщин в чужой футболке с глубокой, едва ли не касавшейся живота горловиной (мокрое пальто осталось в квартире Изольды Матвеевны), вежливо поздоровался.

Ещё не отошёл далеко от дома — понял, что своим видом и фактом появления из подъезда произвёл среди пенсионерок фурор. Ураган женских шепотков за моей спиной разыгрался нешуточный. С каждым моим шагом он усиливался — потому я его слышал и от угла дома. И даже различал обрывки выражений, из которых вычленил главные фразы: «комсомолец из горного института», «индийский чай» и «такая же, как мамаша». Не ожидал, что пожалею об окончании дождя. Невольно представил, как ливень окатил бы сидевших у Альбининого подъезда сплетниц. «И градом им по седым головам! — промелькнула мысль. — Чтоб выбить оттуда всю дурь».

В восемь часов я уже стоял на пороге «Гастронома». Витавшие здесь запахи напомнили мне о продуктовых рынках девяностых годов, где запахи копчёностей смешивались с ароматами выпечки. Я прошёлся вдоль плохо вымытых витрин. Никто не бежал мне навстречу, чтобы предложить те или иные товары (советские магазины — не рынок), продавцы лениво переговаривались, не обращая внимания на мою сонную физиономию. Я зевал, разбрасывая вокруг себя бактерии. С аппетитом посматривал на полки с едой. На кильку в этот раз не позарился. Ограничился скромным пятирублёвым набором продуктов… который с трудом поместился в тряпичной сумке.

На обратном пути я напомнил себе, что в магазин не стоило идти голодным (хотя у моего нынешнего тела чувство голода исчезало редко и ненадолго). Да и хапать с витрин еду без разведки гастрономических предпочтений Альбины тоже не стоило (станет ли Королева есть ту же морскую капусту — это вопрос). Однако воспоминания о пустом (но тщательно намытом) холодильнике Нежиных обнадёжили, что «нахапанные» мной продукты не испортятся. «Не съест Королева — слопаю сам… когда наведаюсь к ней в следующий раз», — подумал я. Почему-то не сомневался, что этот «следующий раз» случится скоро.

Женщины у Альбининого подъезда притихли, едва я нарисовался во дворе. Позабыли все прочие темы бесед — набирались впечатлений и эмоций, наблюдая, как я тащил тяжёлую сумку. Я невольно представил изогнувшееся дугой под тяжестью ноши тело Комсомольца — ухмыльнулся. Женщины трактовали мою ухмылку на собственный лад — настороженно распрямили спины. Прожигали взглядами мою ношу. Лишь изредка перешёптывались, будто делали ставки: что оторвётся раньше — ручки сумки или моя рука. Ручки выдержали (во всяком случае, не сдались по пути из магазина к подъезду).

— Что такое-то ты там тащишь? — спросила у меня знакомая синеглазая пенсионерка.

— Гуманитарную помощь, — сказал я. — Продуктовый набор от комсомольской организации Зареченского горного института для лучшей студентки первого курса. Но это ещё не всё. Весь набор у меня в руках не поместился. Прикупил только несколько пунктов из списка. Да и нет ничего толкового в вашем магазине. Ни сырокопчёной колбасы, ни пармезана…

— Парме… что? — спросила женщина.

— Пармезана, говорю в вашем «Гастрономе» нет. Это такой сыр. Помогает работе мозга. Ну, ничего. Завтра обращусь в городской комитет комсомола — там обязательно выделят для Нежиной пару килограмм. Да и консервированные ананасы у них в буфете тоже должны быть. Я сам-то их не очень люблю. Но для мозга нужны витамины. Придётся везти через полгорода.

— Ананасы?

Женщины ахнули.

Я выдавил печальный вздох.

— По документам положено выдать пять банок, — сказал я. — В вашем магазине не нашли ни одной. Безобразие. Ни пармезана, ни ананасов, ни горького шоколада. Как вы тут вообще живёте? Нужно было мне со списком в «Гастроном», что рядом с горкомом идти. Там бы мне всё нашли. Не пришлось бы бегать с документом по городу. Ладно. Чего уж теперь. Потом принесу остальное — может быть, завтра.

* * *

Нежина смотрела на продукты, что я выкладывал на стол, с королевской невозмутимостью. Она встретила меня в прихожей уже умытая и причёсанная. Поинтересовалась, куда я ходил. Выслушала мои объяснения, велела мне нести покупки на кухню — потом наблюдала за тем, как я выкладывал из сумки конфеты, печенье, молоко… Мне вспомнились первые годы моей семейной жизни, когда я вот так же являлся домой из магазина и демонстрировал жене свои покупки (тогда моя жена ещё выходила меня встречать — не проводила дни напролёт за разговорами по телефону… когда была дома).

Я с грохотом уронил на столешницу кусковой сахар. Показал Альбине пачку чая со слоном — не высший сорт, а первый (но я надеялся, что процент содержания чайных листьев в нём был выше, чем в том «мусорном» сорте, что заваривала Королева). Сказал, что ничего лучше пока не нашёл (поставил в уме галочку вновь «напрячь» по поводу чая Пашу Могильного). Пообещал, что куплю на рынке сушёные листья смородины и малины — тогда и первый сорт покажется «высшим». Нежина восприняла мои слова, как намёк, что нужно нагреть в чайнике воду. Отбросила на спину косу, засуетилась около плиты.

Альбина предложила пригласить на завтрак Изольду Матвеевну. Возражать я не стал. Ведь эта «добрая женщина» своим печеньем спасла меня вчера от голодной смерти. Да и пальтишко следовало у неё забрать — не возвращаться же мне в общагу без верхней одежды. Но отметил, что неожиданно оказался едва ли не в роли главы семейства — ведь вопрос Альбины подразумевал, что я мог и воспротивиться приёму гостей (вот только не факт, что Королева бы меня послушалась). Изольда Матвеевна и в этот раз не пришла с пустыми руками. Она сообщила, что моё пальто не просохло — протянула мне серый плащ, велела его примерить.

Опыт из прошлой жизни подсказал: вещицу мне «подогнали» недешёвую и дефицитную (по нынешним временам). Ткань гладкой фактуры, слегка потёртая надпись «Mackintosh» на вшитом ярлыке (смутно припомнил, как об этом бренде упоминал Пашка). Плащ, как ни удивительно, пришёлся мне впору… почти: пришлось лишь подвернуть рукава. Я повертелся у зеркала — вещица из гардероба покойного мужа Изольды Матвеевны смотрелась на мне более чем неплохо. Отметил, что плащ укоротили и ушили в плечах — подогнали под мою фигуру. Подумал: «Удачно я заглянул в это общество портних!»

— Ну, точно, как мой покойный муж! — заявила пенсионерка.

Она всплеснула руками, улыбнулась. Покосилась не задумчиво разглядывавшую меня (или плащ?) Нежину. Сегодня утром Альбина показалась мне непривычно покладистой (слишком часто со мной соглашалась) и молчаливой (будто над чем-то непрерывно размышляла). Хотя в её прищуренных глазах нет-нет и мелькали знакомые хитринки (от чего я тут же проверял, не испачкал ли лицо, не появились ли дыры на носках). Я вновь посмотрел в зеркало — и сам себе сказал, что в новом наряде смотрюсь неплохо (не мальчиком, а взрослым мужчиной: этому способствовал не только длинный плащ, но и мешки под глазами).

* * *

В общежитие я вернулся во второй половине дня. С пустыми руками: плед и свитер мне не вернули (да я и не поинтересовался их судьбой), а всё ещё мокрое пальто осталось в квартире Изольды Матвеевны («Заберёте в следующий раз, Александр», — сказала мне Альбинина соседка). Зевал. Мечтал о том, что вот-вот сброшу с себя одежду, завалюсь поверх покрывала на кровать и закрою глаза. Усталость и сонливость отогнали тревоги, вынудили позабыть о проблемах и заботах. На все мрачные мысли махал в своём воображении рукой и обещал разобраться сними после… после того, как высплюсь.

От Королевы ушёл не сразу после завтрака: увлёкся беседой с Изольдой Матвеевной. Обсудили с женщиной обстановку в мире; поразмышляли о перспективах нынешней молодёжи; прикинули, как можно реформировать советскую пенсионную систему. Договорились в ближайшие дни снова встретиться за чашкой чая. Изольда Матвеевна пообещала испечь к моему следующему приходу пирог («Альбину я уже научила этому рецепту»), я обязался раздобыть «хороший чай». Потом всё же покинул квартиру Нежиной. И едва не задремал в автобусе — разбудила суровая старушка, врезавшая мне по колену своей котомкой.

Вошёл в общагу, ощущая себя сомнамбулой. Чудилось, что мой разум давно уснул, а тело на автопилоте возвращалось к месту своей привычной парковки. Пожимал протянутые мне руки встречных парней (даже ответил на пару вопросов), улыбнулся маячившему в окошке лицу вахтёрши — выдал женщине составленный накануне новый набор комплиментов. Вахтёрша при виде меня ахнула. Выбежала из комнатушки, цокая каблуками. Пощупала ткань плаща (едва ли не попробовала её на зуб), заставила меня пройтись вперёд-назад по коридору. Показала поднятый вверх большой палец.

— Ну, Усик! — сказала она. — Ну, красавец! Настоящий жених!

Потрясла кулаком.

— Берегитесь девки! Вы ещё пожалеете, что перестали приносить пирожки!

Женщина всплеснула руками.

— Где это ты, Сашенька, такую красоту прикупил? — спросила она.

Я загадочно улыбнулся.

Мозг перебирал шаблоны — подыскивал подходящий ответ.

— Подарок, — сказал я. — От поклонницы.

И ведь не соврал: Изольда Матвеевна действительно признавалась, что я ей понравился.

Вахтёрша погрустнела.

— Где бы и моему мужу такую поклонницу взять, — сказала женщина. — Я ведь ему такую вещицу вовек не достану! Это ж… импортная ткань. В таких плащах только французские актёры ходят. Ну… а теперь ещё и Саша Усик. Тебе бы ещё шляпу, как у Делона купить. Девки б тебе проходу не давали. Мигом бы под венец такого красавца повели — ты бы и глазом моргнуть не успел.

Вздохнула — будто пожалела, что уже замужем.

— Молод я ещё жениться.

Женщина махнула рукой, поправила на груди брошь.

— Разве ж вас мужиков спрашивают? — сказала она. — Наивные. Поманят тебя, Сашенька, пальцем… или ещё какой частью женского тела — никуда не денешься.

* * *

Я только-только примостил у входа плащ, щёткой смахнул грязь с ботинок. Уже прикидывал, проснусь ли до утра. Думал, заводить ли будильник. И если заводить, то на какое время (хотел перед учёбой прогуляться в душ — идти мыться сейчас не имел ни сил, ни желания). Так и не решил проблему будильника — опустил голову на подушку. Но мои мечты уснуть сразу по возвращении в общежитие вдребезги разбил Слава Аверин. Он явился в общежитие раньше обычного времени. И не один — с невысокой круглолицей девицей из параллельной группы («закрытые горные работы», если мне не изменяла память).

Вид счастливого Аверина на время отогнал слон. Из воркования Славы и его подруги я узнал, что парочка уже побывала сегодня в кинотеатре, собиралась посетить и воскресный сеанс тоже. Славка ходил по комнате гоголем, сыпал анекдотами (нахватался от Паши) и рассказами о своих армейских подвигах. Перемены в Славкином поведении меня удивили. Но удивление развеялось, когда я присмотрелся к его подружке. Девчонка показалась мне непоседливой, говорливой — ну точно, как Тося из фильма «Девчата»… или как Света Пимочкина (вот только в отличие от комсорга, эта девица посматривала на старосту едва ли не как на идола).

* * *

В понедельник, после окончания второй пары, в коридоре института меня встретил профессор Перельман. Самуил Яковлевич выглядел уставшим, но весёлым. Прижимал к груди портфель, будто нёс в нём месячную зарплату. Профессор рванул мне не навстречу, но тут же пугливо отшатнулся, услышав моё покашливание (уже проявлялась реакция организма на прогулку под дождём). Остановился на расстоянии вытянутой руки от моей простуженной особы, воспользовался портфелем, точно щит от вирусов. Громко поприветствовал меня (привлёк к нам внимание студентов). Мне показалось, что Перельман с трудом сдерживал желание шагнуть вперёд, заключить меня в своих объятиях. Я на шаг попятился — на всякий случай.

Самуил Яковлевич поинтересовался, смогу ли я заглянуть на кафедру высшей математики сегодня после занятий. Сказал, что с радостью бы обсудил «наши дела» (эту фразу он произнёс, понизив голос, будто говорил пароль или секретный шифр). Я ответил ему уклончиво — потёр горло: намекнул на плохое самочувствие. Самочувствие моё действительно ухудшалось с каждым часом. Носоглотка стремительно опухала, обещая к вечеру осчастливить меня насморком. Воспаление в горле медленно, но неотвратимо подбиралось к голосовым связкам, уже заметно изменив тембр моего голоса. Первая простуда в новой жизни меня не радовала, но и несильно огорчало — мои мысли сейчас занимали другие проблемы.

Я не горел желанием приходить сегодня на встречу с математиками не только из-за плохого самочувствия. А потому что на занятиях я не увидел Королеву. На моей памяти та впервые пропускала лекции. И если на первой паре я ещё предполагал, что Нежина проспала. То после второй уже перебирал в голове другие версии её прогула, в том числе и крайне пессимистичные. Королева серьёзно относилась к учёбе. Об этом говорила и её успеваемость, и отношение к ней со стороны преподавателей (не все они поддавались на её чары, но расхваливали Нежину все). Мне не верилось, что Альбина махнула на учёбу рукой… без серьёзного повода. Степень серьёзности возможных поводов я и прикидывал, когда повстречал профессора Перельмана.

— Александр Иванович, — сказал профессор, понизив голос почти до шёпота. — На выходных я ещё раз изучил ваши записи. Добрался до самого финала: пользовался вашими пояснениями. Не скажу, что я полностью разобрался с ходом вашей мысли. Местами он всё ещё видится мне спорным. Некоторые моменты вызвали у меня… затруднения по причине некоторой недосказанности с вашей стороны. И всё же я в итоге пришёл к мысли, что возможно вы и правы, что я… что мы вас недооценили.

Он огляделся, будто опасался «прослушки». Студенты действительно поглядывали на нас — особенно первокурсники (потому что не представляли, о чём можно было говорить с математиком). Но никто не пытался подойти ближе, не прислушивался к нашему разговору.

— Александр Иванович, — продолжил Перельман. — Теперь я склонен думать, что ваши рассуждения верны. Уверен, вы сумеете разъяснить спорные моменты. И проясните ускользающую от моего стариковского разума логику ваших действий. Но если не смотреть на эти шероховатости… я уверен: только кажущиеся шероховатости… то я непременно должен вас поздравить. Одна из «загадок тысячелетия» пала под натиском вашего молодого и неординарного разума. Гипотеза Пуанкаре доказана!

Самуил Яковлевич потряс портфелем, в котором наверняка лежала и моя тетрадь (а ещё я услышал донёсшееся из портфеля позвякивание столовых приборов о бутылочное стекло). Проводил подозрительным взглядом группу студентов. Снова перенёс внимание на меня.

— Но и мне есть чем вас порадовать, — сказал он. — Не далее, как вчера я созвонился со своим хорошим товарищем академиком Андреем Николаевичем Колмогоровым. Я описал ему содержание наших будущих статей — он заинтересовался, обещал похлопотать о публикации нашей работы. В январе вышел первый номер журнала «Квант», где Андрей Николаевич стал первым заместителем главного редактора. И хотя журнал рассчитан больше на молодёжную аудиторию — научно-популярный физико-математический журнал для школьников и студентов…

Профессор перевёл дыхание.

— …это не отменяет важности события. Академик согласился взглянуть на наши труды. А вот это, Александр Иванович, почти гарантия того, что они в итоге увидят свет. Если не в «Кванте», то одном из издающихся в нашей стране научных журналов так уж точно. Колмогоров — светило нашей науки. Если Андрей Николаевич ещё и напишет к статьям рецензию — нашим доказательством теоремы Пуанкаре-Перельмана-Усика заинтересуется всё научное сообщество Советского Союза! Да что там — всего мира!

— Теоремы Пуанкаре-Перельмана-Попеленского-Усика, — сказал я.

Мой хриплый голос прозвучал резко — будто я отдавал приказание.

Профессор закивал.

— Разумеется, — сказал он. — Простите, Александр Иванович, оговорился от волнения.

* * *

О моём разговоре с Самуилом Яковлевичем в тот же день (в тот же час!) прознал Попеленский. Виктор Феликсович подошёл ко мне на перемене, улыбался мне, будто лучшему другу (чем насторожил моих одногруппников — студенты первого курса «открытых горных работ» наблюдали за ним со стороны, ждали от преподавателя подвох). Феликс заботливо осведомился о моём здоровье; заявил, что лучшее лекарство от простуды — это горячее питьё на ночь (хорошо хоть не водка с перцем — любимое лекарство «настоящих мужчин»). Пожурил меня за то, что «не берегу себя». И в последнюю очередь, словно невзначай, поинтересовался, что сообщил мне профессор Перельман.

Я в общих чертах пересказал доценту свой разговор с заведующим кафедрой высшей математики Зареченского горного института. Упомянул и об академике Андрее Николаевиче Колмогорове, и о журнале «Квант». Посетовал, что для публикации нашей «серьёзной» работы журнал для школьников и студентов вряд ли подойдёт. Выразил надежду, что Колмогоров тоже это поймёт и поможет пристроить наши статьи в «белее серьёзные» издания. Ведь доказательство теоремы Пуанкаре-Перельмана-Попеленского-Усика — это не научно-популярная статейка для детей. Пусть Самуил Яковлевич и называл нашу работу доказательством Пуанкаре-Перельмана-Усика — наверное, по забывчивости или для краткости.

— Александр Иванович, — сказал Феликс. — Я проверил ту… задачу, что вы решили на прошлом практическом занятии. И рад вам сообщить, что вы с ней справились. Вы всё в ней указали правильно. Я… полностью согласен с вашими рассуждениями и конечным ответом.

* * *

В общежитии я рассудил, что початая пачка чая — это незначительная плата за «автомат» по вышке на летнем экзамене. Потому не дождался возвращения Паши Могильного (тот снова пропадал в первом корпуса), умыкнул без спроса уже открытую коробочку с «Индийским» высшего сорта: помнил о данном Изольде Матвеевне обещании. Пару минут повертелся в плаще около зеркала — раздумывал, не прикупить ли ту самую шляпу (как у Делона), о которой говорила вахтёрша. Пришёл к выводу, что шляпа станет неплохим дополнением к облику солидного делового мужчины, каким я видел себя в ближайшем будущем. Но подождёт до получения премий (сейчас денежные запасы таяли быстрее, чем пополнялись). Я поправил воображаемый головной убор (не будёновку!) и отправился на автобусную остановку: собирался проведать Альбину Нежину.

* * *

Около Альбининого дома я не увидел ни милицейских автомобилей, ни машин скорой помощи (что меня порадовало, потому что за время пути вообразил немало всевозможных кошмаров). Да и женщины у подъезда не выглядели встревоженными. Пока не увидели меня. Пенсионерки впились в меня требовательными и любопытными взглядами, будто пытались заглянуть мне не только в карманы, но и в душу. Отметили бугорок на плаще (там лежала пачка чая), но явно растерялись — ждали иного зрелища. Я запоздало вспомнил об ананасах, сырокопчёной колбасе и пармезане (или моцарелле — не помнил точно, что им тогда наплёл). Приподнял подбородок, изобразил надменную деловитость «большого» чиновника. Молча кивнул пенсионеркам — не дожидаясь вопросов, скрылся от женщин за дверью подъезда.

«Ишь, надухарился-то как!» — донёсся до меня недовольный возглас женщин. «Разок только пшикнул!» — мысленно ответил я. Не удержался — пред выходом из комнаты всё же брызнул на себя Пашкиным одеколоном (пусть и считал его запах мерзким, но лучше буду источать его, чем аромат зареченского общественного транспорта). Да и причёску я сегодня наводил дольше, чем обычно. Мелькала в голове мысль прикупить цветы: помнил, как Паша говорил, что на рынке торговали мимозой (или то случалось лишь в канун восьмого марта?). Мысль о цветах (для Изольды Матвеевны, разумеется) я отбросил. Да и в магазин не заглянул: спешил. В этот раз я взбирался по ступеням легко и быстро, будто в спину меня подталкивали. Перешагивал через ступень, громыхал каблуками. Постучал в шестнадцатую квартиру.

Дважды щёлкнул замок, скрипнули дверные петли.

Я увидел лицо Альбины — отметил, что у Нежиной покрасневшие, опухшие глаза.

— Привет.

— Усик, почему ты мне не сказал, что стрелял в дядю Рому? — спросила Королева.

Глава 50

Меня и Альбину разделял один шаг (и невысокий порог). Но мне почудилось, что девушка сейчас далеко — будто смотрел не на Королеву, а на её голографическое изображение. Нежина задала вопрос, но словно не ждала на него ответ. Смотрела сквозь меня. Будто в миг обо мне позабыла. Похожий взгляд я видел у своей секретарши, когда той сообщили о гибели детей и мужа. Глаза Нежиной выглядели стекляшками, не источали эмоций — разглядел в них только своё отражение. Плечи девушки мне показались поникшими, как и уголки её губ. По щекам Альбины скользнули слёзы — быстро, словно по накатанным дорожкам.

Я шагнул вперёд, протиснулся между девушкой и стеной, вошёл в квартиру. Королева будто и не заинтересовалась моими действиями — даже не повернула головы, смотрела в пустоту перед собой. Я подвинул её в сторону (как бездушный предмет), прикрыл дверь. Не услышал в квартире иных звуков, кроме «тиканья» настенных часов. Лишь сейчас обратил внимание на одежду Королевы. Девушка словно недавно вернулась с прогулки, сняла в прихожей верхнюю одежду, но не переоделась в домашнюю: не успела. Лишь вставила ноги в тапочки. Второй пары тапочек я вновь не увидел. Взял Альбину за плечи, развернул, будто манекен в сторону кухни.

— Идём, — сказал я. — Напою тебя чаем.

Нежина вышла из оцепенения — всхлипнула (её плечи безвольно дёрнулись). Покачнулась небрежно заплетённая коса. Я отметил, что Королева сейчас не настроена нападать на меня с кулаками или закатывать истерику. Видел: она вообще ни на что не настроена — только лила слёзы, вздыхала, ненадолго выныривая из омута нерадостных мыслей. Такой подавленной я Альбину раньше не видел. Зато представлял, как помогу ей выйти из этого состояния: подобный опыт у меня был. Важно помочь женщине выплакаться — подставить жилетку. Если уже поздно помогать иным способом.

— Усик, ты почему не сказал, что это был он? — спросила Альбина.

Я не ответил — взял её за руку (бережно сжал холодную, влажную ладонь), повёл к кухонному столу. Королева не сопротивлялась. Она послушно шла за мной (вряд ли понимала, куда и зачем я её тащил). В кухне не уловил табачного дыма, не увидел и початых бутылок с алкоголем — посчитал это хорошим признаком. Пробежался взглядом по мебели: разыскал чайник. Усадил Альбину на стул, приоткрыл форточку — впустил в кухню свежий воздух. Налил в стакан кипячёной воды (пить воду из крана я в Зареченске тысяча девятьсот семидесятого года не рисковал) — заставил Нежину сделать несколько глотков.

— Усик, почему ты мне не сказал? — повторила Королева.

— Сейчас заварю чай, — сказал я, так и не ответив девушке.

С розжигом газовой конфорки справился без труда: в общаге натренировался. Набрал в чайник свежую воду. Прикинул, где в этой квартире могла обитать валерьянка (хоть в таблетках, хоть в виде спиртовой настойки). Единственный верный ответ, что пришел мне на ум — попросить успокоительное у Изольды Матвеевны. Но идти к Альбининой соседке пока не решился (до разговора с Королевой). Сходил только в прихожую, принёс Пашкин «Индийский» чай — рука не поднялась заваривать другой. Вода на газу вскипела быстро. Решил не мудрить — насыпал заварку прямо в чашки. Краем глаза не переставал следить за Нежиной.

— Пей, — сказал я.

Придвинул к Альбине чашку с парящим напитком. «Индийский» высшего сорта источал вполне приличный аромат. Душок мусорных примесей почти не ощущался. Приятный запах успокаивал. И не только меня — я видел, как возвращалось осмысленное выражение в глаза Нежиной. «Но лист смородины не помешал бы», — промелькнула у меня мысль. По-хозяйски заглянул в шкаф, перенёс на кухонный стол накрытую самодельной текстильной салфеткой пиалу с кусками сахара. Я уселся напротив Королевы, наблюдал за тем, как девушка обняла чашку руками, будто согревала пальцы.

— Рассказывай, — сказал я.

— Саша, почему…

Я перебил Нежину. Понимал, о чём она меня спрашивала. Но пока не представлял, что именно скажу Королеве о своей недавней встрече с Романом Георгиевичем Валицким. Потому что мог бы описать взгляд на неё под разными углами, в разных интерпретациях «правды». Но пока не выбрал нужную («правильную»). Повременил с рассказом — решил, что выслушаю сперва Альбину. Ведь её вопрос возник не сам по себе. Его, наверняка, вызвали события, о которых я пока не знал. Но догадывался о них. Потому что вариантов существовало немного. Узнать о Валицком Королева могла либо от Дарьи Степановны Кировой, либо от милиционеров.

— Приходили из милиции? — спросил я.

Нежина посмотрела мне в лицо, помотала головой. Потом нерешительно кивнула. Краники слёз снова открылись — в чай упали сразу две капли.

— Вчера позвонили, — сказала Альбина. — Изольде Матвеевне. Сперва — Дарья Степановна Кирова. Спросила, знакома ли я с дядей Ромой. Я тогда не поняла, почему она спрашивала. Дарья Степановна ничего не объяснила. Потом — был звонок из милиции. Просили меня сегодня прийти. Я не пошла в институт. Думала… будут говорить о тебе. А они… нет. Расспрашивали меня о Романе Георгиевиче. Давно ли я его знаю, в каких отношениях он с моей мамой, не замечала ли я раньше…

Нежина замолчала. Грела руки о чашку. Широко открытыми глазами смотрела на поверхность напитка, где медленно кружили кусочки чайных листьев.

— А я не замечала.

Королева посмотрела на меня. Она сидела спиной к окну — солнечный свет плохо освещал её лицо. Я увидел в зелёных глазах Нежиной своё отражение.

— Я ничего не замечала!

Мне почудилось, что от звуков Альбининого голоса звякнули чашки и тарелки в шкафах. Или это они только отразили звук? Чирикавшие на дереве у самого окна птицы притихли.

— Понимаешь, Усик? — спросила Королева уже тише. — Ни-че-го.

Она развела руками. Попыталась улыбнуться, но лишь скривила губы. Слёзы промахивались мимо чешки, одна за другой ударялись о столешницу.

— Они достали из сейфа шкатулку. Небольшую такую, старинную; украшенную стекляшками, нарисованными цветочками и резьбой. Я видела её раньше — у дяди Ромы. Хотела заглянуть в неё… тогда. Но не смогла. Роман Георгиевич сказал, что потерял от неё ключ.

Альбина пожала плечами. Птицы на дереве за окном вновь осмелели: зачирикали громче прежнего. Будто интересовались, что у нас стряслось.

— Мне сказали, что эту шкатулку изъяли у него… при обыске, — сказала Королева. — Я сперва не обратила внимания на слово «обыск». Всё ждала, когда заговорят о тебе — готовилась тебя защищать. Слова о дяде Роме поначалу пропускала мимо ушей: считала, милиционеры пытались меня отвлечь, запутать.

Нежина заглянула в свою чашку. Замерла: что-то разглядывала на её дне. Постучала по чашке ногтем — так обычно постукивали по стенкам аквариума, желая привлечь внимание рыб.

— Они вынимали из шкатулки предметы. Несколько колечек, серьгу, кулон. Спрашивали, не узнаю ли я эти вещи; не принадлежат ли они мне или моей маме. Но там… не было ничего нашего. Я уверена. Помню все мамины украшения, даже те, которые она отдала эсэсовцу.

Королева наблюдала за тем, как я пил горячий чай. Но сама пока не сделала ни глотка. Не уверен, что она вообще сейчас понимала, зачем держала в руках чашку.

— А потом они достали из шкатулки папин медальон, — сказала Альбина.

Оставила чашку в покое — руками смахнула застилавшие ей глаза слёзы. Я запоздало вспомнил, что не взял с собой носовой платок. Мой прошлый платок (размерами не очень похожий на носовой) остался на пустыре около седьмой подстанции — я связал им руки Романа Георгиевича Валицкого.

— Я сразу его узнала, — сказала Королева. — Такой… блестящий, размером с крышку от бутылки. Овальный. Я в детстве часто его открывала: смотрела на мамину фотографию. Папа сам её туда вклеил — так рассказывала мама. А ещё она говорила, что под её фото папа прятал бабушкин крестик.

Нежина стрельнула в меня глазами, будто испугалась, что наболтала лишнего. Глаза девушки вновь наполнились слезами. По щекам Альбины снова покатились похожие на бисер слёзы.

— Папа его никогда не снимал! Понимаешь, Усик? Никогда! Посмотри на фотографии в моей комнате. Там везде у папы на шее шнурок и этот медальон. Везде! И в тот день… Он тогда поехал на рыбалку с медальоном на груди. Понимаешь, что это значит?! Понимаешь?!

Королева дёрнулась — чашка опрокинулась. Струя горячего напитка хлынула к краю столешницы, водопадом обрушилась на пол. Запах «Индийского» чая моментально усилился. Я рванул к раковине за тряпкой. Альбина словно и не заметила «аварию».

— Получается, мама была права, — сказала она. — Она часто винила дядю Рому в смерти папы. Она не верила, что папа сбежал от нас. Она чувствовала: его больше нет. Говорила, что если бы дядя Рома поехал тогда с ним, с папой бы ничего не случилось. А ведь… получается: он ездил тогда с папой? Ведь так, Усик?

Я промолчал: Нежина не нуждалась в моём ответе. Она не замечала лежавшую на боку чашку, невидящим взглядом смотрела, как я ликвидировал потоп на столешнице. Я поглядывал на Королеву, курсировал с тряпкой в руках от стола к раковине — избавлялся от разлитого на столе и на полу чая.

— Мне сказали, что дядя Рома пытался напасть на Дарью Степановну. Тогда, вечером, около седьмой подстанции. Сказали: у него был с собой молоток. И он этим молотком… Это ты его? Ты ему помешал? Ведь так, Усик? Это был Роман Георгиевич — тот, в кого ты стрелял?

Я ничего не сказал — просто кивнул. Развесил мокрую, пропахшую чаем тряпку на краю раковины, вытер руки о полотенце. Прикинул, не пришло ли время прогуляться к Изольде Матвеевне за успокоительным. Но пришёл к выводу, что пока рано: вслед за первой чашкой могла упасть на бок и вторая.

— Мне сказали, — продолжила Альбина, — что те украшения могли принадлежать убитым женщинам. Сказали… некоторые подходят под описание. Но… медальон точно папин. Он столько времени лежал в этой шкатулке… Он был там, и когда я пыталась в неё заглянуть. Ведь так, Усик?

Мне вспомнились слова Валицкого, что тот произнёс в субботу, сидя около забора. «Она всё равно узнает. Не простит». Я усомнился, правильно ли понимал их до этого момента. Говорил ли тогда Роман Георгиевич о своих похождениях с молотком?

— Но ведь не мог же папа его просто оставить — сам? — сказала Нежина. — Ведь если бы он уехал… неужели бы оставил дяде Роме мамину фотографию и бабушкин крестик? Неужели бы он бросил меня… сам? Ни за что не поверю. Слышишь, Усик? Не поверю.

Альбина помотала головой. Коса затрепыхалась у неё за спиной. Девушка обняла себя руками, будто замёрзла (или будто попыталась воздвигнуть барьер между собой и мной). Взглянула на меня — уже без слёз в глазах. Нахмурила брови (над переносицей проявились похожие на штрих код морщины).

— Почему ты его не убил, Усик? — спросила Королева. — Почему ты его не застрелил? Ты должен был его убить. Слышишь? Так же, как он…

Она подалась вперёд, сжала кулаки.

Коса ударилась о край столешницы.

— Ты! Должен был! Его! Убить!

«Прекрасно, — подумал я. — Гнев — это уже хорошо. Лучше, чем слёзы или самобичевание». Шагнул в сторону от плиты, на случай, если вслед за словами в меня полетит что-то более весомое — та же чашка, к примеру (надеюсь, что пустая). Нежина судорожно вдохнула. Вцепилась руками в стол, будто намеревалась резким рывком перевернуть и его. Щёки Королевы ещё блестели от влаги. Но слёзы по ним больше не текли. Я приготовился к новому крику (готовился и уклоняться от чашки — редко угадывал, во что выльется женская истерика). Взгляд Нежиной скользнул мне за спину. Я обернулся — увидел в прихожей Изольду Матвеевну.

— Альбина, девочка моя, — произнесла женщина. — Только что позвонили. Из пятой городской больницы. Сказали, что твою маму сегодня привезли к ним.

* * *

Моя чашка всё же повалилась на бок (Королева сдвинула стол: задела его бедром). Отметил, что лужа на столешнице получилась небольшая — подождёт нашего возвращения. Нежина задела и меня — хлестнула по плечу заплетёнными в косу волосами. Собиралась Альбина, будто в том рекламном ролике о пожарных. Не сделала ни единого лишнего движения. Я едва подумал о такси, а Королева уже вскочила в туфли, рванула мимо соседки к ступеням, набрасывая на ходу плащ. Мне с ботинками возиться не пришлось — отстал от Альбины лишь на пол лестничного пролёта. Бросил напоследок взгляд на Изольду Матвеевну. Та стояла около настежь распахнутой двери в квартиру Нежиных.

* * *

«Пешком, пожалуй, будет быстрее, чем на такси, — подумал я, стараясь не отставать от Альбины Нежиной. — Точнее, бегом». Королева не шла — бежала. Полы её плаща развевались, будто мантия. Каблуки туфлей отбивали об асфальт частую дробь. Она не оглядывалась, не интересовалась, рванул ли я за ней следом. А я давился кашлем, силился на ходу застегнуть на плаще пуговицы. Постепенно отставал. Но не прекращал возиться с плащом. Считал вредным для здоровья бегать по улице простуженным, да ещё нараспашку: март в Зареченске пусть и радовал плюсовой температурой, но на летний месяц всё же не походил.

Маршрут забега я не уточнил — прекрасно помнил путь от Альбининого дома до пятой городской больницы. А некоторые его места изучил даже слишком подробно. Как, например, тот участок дороги около седьмой подстанции. Не удержался, взглянул на кусты, за которыми осенью устроил засаду на Гастролёра. Тогда они казались мне густыми — сейчас прекрасно видел сквозь них бетонный забор (почки на ветках лишь слегка набухли). Заметил и примятые верхушки кустов в том месте, где в субботу расстилал плед (почудилось, что разглядел на подсохшей земле следы от своих ботинок).

Подумал, что вряд ли рассмотрю набегу следы от пуль на заборе. Невольно опустил взгляд — высматривал под ногами гильзы. Но не заметил на асфальте металлический блеск. Промчался мимо пролома в стене (прохода — к пустырю, на котором два дня назад оставил на попечении капитана Александрова раненного Романа Георгиевича Валицкого). Увидел, как фигура Альбины скрылась за поворотом. Бегун из меня пока был неважный. Мышцы после месячного отдыха в больничной палате ещё не вернули былые кондиции. Но я всё же попытался ускориться. Не получилось. Кашель помешал мне прибавить ход.

«Зачем я вообще рванул вслед за Нежиной?» — промелькнула мысль, когда впереди уже замаячило мрачное здание пятой городской больницы — оно навевало не самые радостные воспоминания. Хрипы в груди усилились. Прекратил бег, перешёл на быстрый шаг. Нежина ушла в отрыв на полсотни метров. Блеск её волос служил мне маяком. Слушал вплетавшийся в птичье пение перестук её шагов. Смотрел на то, как Альбина промчалась мимо взрыхлённых клумб, мимо деревянных скамеек. Отметил, за какой дверью она скрылась — вновь содрогнулся от кашля. «Все побежали, и я побежал», — ответил я на собственный вопрос цитатой из фильма.

* * *

У входа в больницу стояли трое мужчин — разговаривали, пыхтели папиросами. Обменялся с ними равнодушными взглядами, вдохнул табачный дым. Зашёл в здание, сдерживая кашель. Заморгал, привыкая к искусственному освещению. Огляделся. Увидел людей в верхней одежде и людей в пижамах. Весёлые лица и лица печальные — пробежался по ним взглядом. Королеву не заметил. Не удивился этому. Я и предполагал, что Альбина помчится по хорошо знакомым ей коридорам на поиски палаты матери — сам я рыскать по больничным катакомбам не собирался. Поздоровался с восседавшей за столом пышнотелой женщиной в белом халате. Отыскал свободный стул, уронил на него свои ягодицы. Прислушивался к голосам, восстанавливал дыхание.

* * *

— Александр Иванович! — окликнул меня голос капитана Александрова.

Я повернул голову — увидел спешившего ко мне усатого мужчину в знакомом плаще (словно взятом из киношной костюмерной) и в начищенных до блеска туфлях. Сергей Андреевич помахивал коричневым кожаным портфелем; улыбался, будто радовался нашей встрече. Выглядел он уставшим, но счастливым — как победивший на соревнованиях спортсмен. Капитан милиции пропустил мимо себя надышавшихся табачным дымом мужчин, кивнул сидевшей за столом женщине, на секунду замер около неё, что-то ей шепнул (та сняла трубку телефона) — проделал всё это, не спуская с меня глаз.

— Александр Иванович, — повторил Александров, усаживаясь на стул рядом со мной, — не ожидал вас здесь увидеть. Но рад, рад. Не поверите: думал о вас по пути к больнице. Собирался на днях с вами встретиться. Но не сегодня. А тут вдруг захожу в помещение… Хотя… ёлки-моталки, я догадываюсь, почему вы здесь. Пришли вместе с Альбиной Александровной? К Тамаре Нежиной?

Я кивнул.

К витавшему в воздухе коктейлю запахов добавился новый оттенок — резкий запашок одеколона капитана Александрова. Подобный аромат мне ещё не попадался. Раньше от Сергея Андреевича подобным парфюмом не попахивало — я бы подобный запах не забыл. Не удержался, громко чихнул. И тут же закашлялся. Но и не думал, интересоваться происхождением нового запаха. Так и рвались наружу иные вопросы: «Что там с Валицким? Где он? Что рассказал?»

— Нам только что позвонили, — сказал я. — Мы сразу примчались. Знаете, что с ней?

— С Тамарой Юрьевной? — переспросил капитан.

— Да, с Альбининой мамой.

Сергей Андреевич смущённо пожал плечами. Он поправил воротник плаща (того самого, в котором я видел капитана на пустыре), поставил себе на бёдра портфель (милиционер не выпускал его ручку, будто опасался потерять). Одарил меня рассеянным взглядом доктора Ватсона.

— Я не силён в этих больничных диагнозах, — сказал он. — Всё больше зачитываю их по бумажке. Острая вегето-сосудистая дистония — как-то так. Если правильно запомнил слова Дарьи Степановны. Но это не точно — не буду привирать. Лучше у врачей поинтересуйтесь, Александр Иванович. Знаю только, что сегодня утром Тамара Юрьевна вызывала скорую помощь. А медики уже позвонили нам.

— Зачем? — спросил я.

Капитан сложил руки поверх портфеля. Я отметил, что ногти его ухожены (и без следов грязи), коротко острижены. Но указательные пальцы пожелтели — от табачного дыма. Александров ответил не сразу — будто задумался, что можно мне говорить, а о чем стоило умолчать. Вздохнул.

— Александр Александрович Кузин умер, — сказал он. — Ещё не слышали об этом? Да, представьте себе. Скончался сегодня утром. По предварительному диагнозу — внезапная остановка сердца. Точнее узнаем позже. Вскрытия пока не было. Но смерть явно не криминальная — так мне сказали. Допился Сан Саныч. Его срок пришёл. Всё же сумел он от нас убежать. А ведь скрывался здесь, в нашем районе, прямо у нас под носом.

Сергей Андреевич покачал головой — на висках блеснули седые волоски (ранние пташки: капитан выглядел «чуть за тридцать»). Пригладил усы, будто брал при помощи этого жеста паузу, чтобы подумать. Переставил портфель ближе к коленям, звякнув его содержимым.

— Тамару Юрьевну привезли к нам в отделение, — сказал Александров. — А уже там вызвали скорую помощь — для неё. Я её не допрашивал. Но не подумайте: ребята беседовали с ней культурно. Им от неё и нужно-то было — получить пару уточнений. Мне сообщили: она очень расстроилась из-за смерти Кузина. Говорила невпопад… Давление у неё скакануло, насколько я понял.

Сергей Андреевич вновь потёр усы. Расстегнул пуговицы на плаще, ослабил узел галстука (галстук на капитане я увидел впервые — подивился вкусам милиционера: сам бы я не решился носить с серым костюмом столь яркую вещицу). Его скулы порозовели, словно после мороза или от духоты.

— Александр Иванович, — сказал Александров. — Тут такое дело… Мы пока не сообщали Тамаре Юрьевне о задержании Валицкого Романа Георгиевича. Когда её к нам только привезли, мои коллеги беседовали с Альбиной Александровной. В той беседе прояснилось несколько важных моментов. Вы, я уверен, уже о них знаете. Потом… поговорить с Тамарой Юрьевной у нас уже не было возможности.

Он взглянул мне в лицо. Гладко выбритые щёки капитана влажно блеснули, будто в кожу ещё не впитался одеколон после бритья (неужто именно его запах и щекотал меня в носу?). Я заметил на подбородке милиционера небольшой порез — след от бритвы.

— К делу Валицкого меня не подпускают, — сказал Сергей Андреевич. — Таковы правила. Но парни держат меня в курсе событий. Что там и как — я знаю. Пусть новости и узнаю с запозданием. По официальной версии — это я предотвратил нападение Валицкого на Дарью Степановну Кирову. В субботу вечером. Задержал преступника. Применил при задержании табельное оружие.

Капитан усмехнулся.

Я представил реакцию его коллег — тогда, в субботу вечером — на присутствие Александрова около пустыря. Тот явился на место задержания словно киноактёр: в чистеньком плаще, в наглаженных брюках, в начищенных туфлях. Не удивлюсь, если и в светлой рубашке. Не капитан советской милиции, настоящий Ален Делон… с рыжеватыми усами.

— Гражданин Валицкий не согласился с моей версией обстоятельств нашей с ним субботней встречи, — продолжил Сергей Андреевич. — Нёс какой-то бред о человеке с винтовкой и в будёновке — пытался внести сумятицу в разбирательство фактов его задержания. Проверка слов гражданина Валицкого, безусловно, будет: так полагается. Но я вас уверяю, Александр Иванович, в россказни преступника следствие не поверит.

Александров оттянул воротник рубашки, словно тот затруднял ему дыхание. Я почувствовал першение в горле — закашлял. Поймал на себе сочувствующий взгляд капитана милиции. Сергей Андреевич не поинтересовался, как я умудрился простыть: слышал в субботу, как я постукивал зубами от холода.

— Человека в будёновке на месте задержания преступника никто не видел, — сказал он. — Следов его пребывания там тоже не заметили. Да… слышали выстрелы. Но из чего стреляли — разве определишь на слух во время дождя? Дарья Степановна Кирова подтвердила мою версию субботних событий. А экспертиза уже показала, что ранен гражданин Валицкий пулей, выпущенной из моего пистолета.

Сергей Андреевич расстегнул портфель. Достал из него газетный свёрток — небольшой, с кулак размером. Протянул его мне. При этом огляделся, будто явившийся на свидание с иностранным шпионом подкупленный врагом советский чиновник.

— Собирался отдать это вам, Александр Иванович, — сказал он. — Сувенир, ёлки-моталки. На память.

Я взял «сувенир» — внутри того что-то приглушённо звякнуло. Я осторожно развернул газету (но прятал её содержимое от посторонних глаз). Увидел три гильзы и две смятые пули. Похоже, те самые, которые высматривал сегодня по пути в больницу. Почувствовал запах сгоревшего пороха. Сунул свёрток в карман плаща.

— Третью пулю я не нашёл, — сказал Александров. — Хотя полдня рыскал в кустах. Если вы стреляли в небо — пулю и не найдут, можете не переживать. Не найдут — рядом с местом задержания гражданина Валицкого. Оружие, из которого выпустили эти пули, больше не существует. Но даже если и всплывут вдруг какие-либо его отдельные части — с нападением на Дарью Степановну их никак не свяжут.

Капитан не закрыл портфель — выжидающе взглянул в сторону сидевшей за столом женщины в белом халате, будто ждал от той сигнал. Но женщина нами не интересовалась. Преспокойно разглядывала цветные картинки на страницах журнала.

— Да и отказался уже Валицкий от своих первоначальных показаний, — сказал мне Александров, посматривая на женщину за столом. — Признался, что хотел ввести следствие в заблуждение. Но… это проверят. А вот я рассчитываю получить за то задержание премию. Или хотя бы грамоту и галочку в послужной список. Майорская звезда уже на подходе. А подполковника мне сразу не дадут. Так что премия — это в лучшем случае.

Я увидел на лице Сергея Андреевича ухмылку. Отметил, что капитан нетерпеливо постукивал по портфелю пальцем. Лишь сейчас сообразил, что милиционер явился сюда не для разговора со мной — по другим делам. И теперь Александров чего-то ждал. Или кого-то.

— Обидно, — сказал Сергей Андреевич. — Поймал серийника, а его дело дали не мне. Да ещё и подозрениями измучили. Идёт служебное расследование, между прочим. Не нравится им, видите ли, что я хожу по вечерам с оружием. А как ещё мне проверять сигналы граждан? Безоружным против бандитов с молотками идти? Или бросаться на них с кулаками? Нет в жизни справедливости. Да!..

Он повернулся ко мне.

— Я ведь вам, Александр Иванович, ещё не сказал самое главное! Всё. Написал признательные показания ваш заведующий кафедрой. Как только ему зачитали показания Альбины Александровны — будто стержень из гражданина Валицкого вытянули. Признался он в двух убийствах женщин осенью. И ещё сознался в пяти изнасилованиях — неожиданно даже для нас.

Капитан покачал головой.

— А ведь мы те случаи и не связывали в серию, — сказал он. — Скажу вам по секрету, Александр Иванович: наше начальство не любит… серии. Нападения на женщин случились в разных районах города в прошлом и позапрошлом году. О паре дел я сегодня услышал впервые — от коллег. Одна его жертва даже заявление не написала. Будем выяснять. Что интересно, у нас было описание преступника!

Сергей Андреевич хмыкнул.

— Летом у него случилась осечка. В Сельском районе. Бойкая там девица ему попалась — легкоатлетка, призёрша городских соревнований. И не из пугливых. Сама насильника отлупила — Валицкий еле сбежал. Завтра гражданка явится для опознания преступника. Уже пригласили её. Кроме того, мы подняли старые ориентировки. Она его неплохо тогда описала — один в один гражданин Валицкий получился. Как не опознали? М-да.

Александров пригладил усы.

— После неудачи с той гражданкой Валицкий и взялся за молоток, — сказал он. — Заявил сегодня, что они сами во всём виноваты. Нет, не так. «Она сама во всём виновата» — вот его точные слова. Обо всех своих жертвах он говорил, как об одной женщине. Он и в лицо-то своих жертв не помнит — только места, где на них нападал. Вот таки дела. Мужики сказали: с головой у него… беда.

Сергей Андреевич постучал пальцем по виску. Снова блеснули седые волоски. Я удивился, что не замечал их раньше — ни когда беседовал с капитаном в отделении милиции, ни на улице, около университета (не засеребрилась его седина и в свете фонаря — в субботу вечером).

— Ну, а что касается того медальона…

Александров посмотрел мне в лицо.

— Александр Иванович, пока это закрытая информация, но вам я её сообщу, — сказал он. — Гражданин Валицкий Роман Георгиевич чистосердечно признался в убийстве гражданина Александра Захаровича Нежина, отца Альбины Александровны, совершённом в июне тысяча девятьсот шестьдесят третьего года. Не стал отпираться, когда ему зачитали показания Альбины Александровны о том медальоне.

Капитан прикоснулся к усам. Я присмотрелся, но седых волос в них не увидел. Вспомнил, что в прошлой жизни у меня седина первым делом появилась именно на лице (потому после сорока и не отращивал ни усы, ни бороду — надеялся выглядеть молодым).

— Гражданин Валицкий описал способ убийства. Рассказал, где спрятал тело, и как избавился от мотоцикла жертвы. Изобретательный, надо признать, гражданин! Без его признания доказать убийство Александра Нежина было бы сложно, почти невозможно. Мотивом для совершения преступления гражданин Валицкий назвал зависть к семейному счастью друга и чувства, которые испытывал к жене своей жертвы — как он надеялся, не безответные.

Александров замолчал — потёр пальцем царапину на ручке портфеля. Хмурил брови, словно прокручивал в голове не самые приятные мысли и воспоминания. Но со мной Сергей Андреевич поделиться ими не решился — он покачал головой, будто ответил на собственный незаданный вслух вопрос.

— Большего я вам, Александр Иванович, пока не скажу, — произнёс Александров. — Да и не знаю всех подробностей. Валицкий ответит за свои преступления по всей строгости советского закона — не сомневайтесь. А что касается убийства Александра Нежина… Сами решайте, сообщать ли эту новость его семье… сейчас. Тело гражданина Нежина пока не нашли. Группа выедет на местность только послезавтра: возникли проблемы с транспортом… опять.

Сергей Андреевич дёрнул плечом, будто отогнал воспоминания о работе. Бросил взгляд на стену, где незаметно глазу отсчитывали минуты большие чёрные стрелки на часах. Поёрзал — будто устал ждать и подумывал снова прогуляться до сидевшей за столом женщины в белом халате.

— Но всё же мне кажется…

Александров замолчал. Улыбнулся. Он будто порадовался выглянувшему из-за туч солнцу.

Я проследил за его взглядом. Солнце не заметил. Зато увидел спешившую к нам Дарью Степановну Кирову.

Глава 51

Дарья Степановна явилась к нам в том самом образе, в котором я видел её, очнувшись после прогулки по Пушкинскому парку: невысокая, худая, укутанная в белый халат, уставшая, но с улыбкой на лице. Александров рванул ей навстречу, на ходу вынимал из портфеля газетный свёрток. Кирова помахала мне рукой — я отвесил ей поклон. Приняла из рук капитана милиции свёрток, проковыряла в газете дыру. Поднесла подношение Александрова к лицу, принюхалась — изобразила на лице восторг. Сергей Андреевич при виде её реакции на подарок едва ли не захлопал в ладоши от радости. Сейчас он как никогда походил не на грозного стража порядка, а на немного рассеянного и стеснительного доктора Ватсона из фильма.

Я рассматривал Александрова и Кирову и думал о том, что в прошлой реальности (в той, где Зареченский каннибал прожил в своём доме до девяностых годов) они не встретились. Дарья Семёновна, скорее всего, не выбралась из погреба — живая. Альбина Нежина в моей прошлой жизни тоже не дожила до сегодняшнего дня, как и Света Пимочкина. А вот Сан Саныч Кузин почти наверняка умер примерно в этих же числах марта — я в этом почти не сомневался. Тамара Нежина тогда осталась без дочери, без любовника. Хотя… без любовника она побыла не долго — Роман Георгиевич, наверняка, сумел его заменить (в том, теперь уже кажущемся мне невероятным, будущем). И прожила Тамара Нежина остаток жизни в компании убийцы её мужа.

Парочка (Сергей и Даша) постояла в десятке шагов от меня, пошушукалась (со своего места я не разобрал ни слова). Пару раз взглянули в мою сторону — сделал вид, что не заметил их взгляды. Но я отметил, что Александров и Кирова — именно «пара»: со стороны они смотрелись, как супруги (ещё не успевшие поднадоесть друг другу). Дарья Степановна поправила капитану воротник рубашки, потёрла пальцем рукав его плаща (должно быть, стряхнула грязь). Александров склонился к её уху, что-то шепнул. Даша рассмеялась. Покосилась на сидевшую за столом женщину (щёки Кировой вдруг порозовели, будто от смущения). Ко мне доктор не подошла. Но махнула мне на прощанье рукой. Поспешила работать — капитан милиции направился в мою сторону.

* * *

— С Дарьей Степановной Кировой я познакомился в сентябре прошлого года, — произнёс Сергей Андреевич, вновь усевшись на стул рядом со мной. — Когда вёл дело Рихарда Жидкова. Навещал Дарью Степановну в больнице. Сперва, по служебной надобности. Потом дело Жидкова у меня отобрали. Но я не перестал ездить в больницу к Кировой. Как думал — из жалости. Но потом…

Александров улыбнулся.

— Потом навещал Дашу, потому что хотел видеть её снова и снова. Дни напролёт думал только о ней. Такого со мной раньше не случалось. Понял, что втрескался, как зелёный пацан. Да и она… не возражала против моих посещений, когда немного пришла в себя после тех событий. Ёлки-моталки, как же я мечтал оторвать этому Жидкову руки и ноги! И всё ещё мечтаю. Как только вспомню её… тогда…

Капитан нахмурился.

— Делом Жидкова сейчас занимается… другие люди, — сказал он. — А захоронение около его дома официально объявлено наследием Великой Отечественной войны. Хотя… я думаю, что вы, Александр Иванович, и сами знаете, что именно мы там нашли. Сколько же их там было! Мужчины, женщины и даже дети. И Даша — она тоже могла… Если бы прошла ещё неделя-две… Страшно представить.

Сергей Андреевич покачал головой.

— Вот, ношу теперь ей паровые котлеты, — сказал Александров. — Даша всё ещё не оправилась от… последствий. Придерживаемся диеты. Ноги тоже болят. Да… что я вам рассказываю: вы и сами, Александр Иванович, видели, какая она тогда была. Плохо спит по ночам. Не рассказывает, что видит во снах. Но я представляю. И ещё больше жалею, что не придушил того гада, когда была возможность.

Он погладил портфель, будто успокаивал его (или себя).

— Важно, что выжила — в том погребе, — сказал капитан. — А здоровье мы поправим. Ёлки-моталки, организм молодой — восстановится. Я поучаствовал в раскрытии стольких громких дел — начальство меня сейчас едва ли не на руках носит. Наверняка раздобуду путёвки в хороший санаторий. Летом распишемся и махнём на юг. Попьёт целебной водички, походит на процедуры. Всё будет хорошо.

Сергей Андреевич мечтательно взглянул на солнечный диск, что заглядывал в окно. Морщины на его лице разгладились, глаза заблестели. Будто капитан уже почувствовал себя полностью здоровым и отдохнувшим. Или женатым. Или вообразил, что выспался и может не думать о работе. Мне почудилось, что Александров в своём воображении уже ходил под руку с Дарьей Степановной по тёплому морскому песку, наслаждался шумом волн и криком чаек. «Море больше не сливалось с небом», — всплыла в моей памяти цитата.

Отпечаток счастья продержался на лице милиционера недолго. Лоб мужчины вскоре вновь разрезали полосы морщин. Александров взглянул на меня.

— Александр Иванович, — сказал он. — Я обещал Даше, что не полезу к вам с расспросами. И если она узнает, что я не сдержался — наверняка расстроится. А может, и устроит мне скандал: честно говоря, мы пока ни разу не скандалили. Но… я так не могу. Наверное, издержки профессии. Всё ломаю голову, пытаюсь понять… как вы это делаете. Александр Иванович, откуда вы получаете информацию?

— Какую информацию? — спросил я.

— О преступлениях. Я допускаю, что в деле Жидкова всё просто и понятно: вы стали свидетелем его преступлений, как утверждали по телефону, или вам о его делах рассказали. Это единственное связанное с вами дело, которое я могу для себя объяснить — чётко понять: как, что и почему. Ну, с небольшой натяжкой, могу поверить и в ваши объяснения по поводу нападения на Альбину Александровну. Но другие случаи…

Сергей Андреевич пожал плечами.

— Я не говорю о вашей стычке с Кузиным — то отдельная история, — сказал капитан. — Мне непонятно, как вы очутились двадцать пятого января в Пушкинском парке. Подозреваемая чистосердечно призналась в содеянном. Но твердила, что выдумала ваше приглашение в парк — я узнавал. Вы же утверждали другое — без всяких доказательств. И если в те ваши слова я ещё мог бы поверить… с трудом, но мог бы. То я не понимаю…

Александров покачал головой.

— Четырнадцатого марта, — сказал он, — вы были в институте, когда Альбина Александровна сообщила Валицкому о поступке своей матери. Вы от меня узнали о побеге Кузина. Я допускаю, опять же, что вы сразу отправились к гражданке Нежиной. Принесли с собой огнестрельное оружие — чтобы… не знаю зачем, но не это важно. Потом вы отправились к седьмой подстанции и устроили там засаду.

Сергей Андреевич потёр усы.

— Вы уже знали, кто и когда появится около того пустыря? — спросил он. — Я бы ещё понял, если бы вы явились туда следом за Валицким. Возможно, вы его подозревали; возможно, разгадали его намерения; возможно, выследили. В это я бы поверил… мог бы поверить. Но вы не могли знать заранее, что он нападёт на женщину именно в том месте. Только не говорите, что вы сами оказались там случайно!

Александров замолчал — огляделся, словно проверяя, не подслушивал ли кто наш разговор.

«Роман Георгиевич наверняка слышал от Альбины историю о том, где на неё напал хулиган. Как настоящий маньяк-профи, он не мог не отметить, насколько удобное там место для нападения на женщин», — мысленно возразил я милиционеру.

Но не сказал это вслух.

— Александр Иванович, — продолжил Александров. — Пусть одно преступление вы раскрыли случайно. Пусть вам повезло спасти Альбину Александровну. Пусть вы «угадали», где Валицкий нападёт на Дашу. Но… столько случаев «везения» за сравнительно небольшой отрезок времени — это уже похоже на работу большой организации. Не верится, что всё это совершил один единственный «простой советский студент».

Капитан постучал ладонью по портфелю — звякнули металлические пряжки.

— Я наводил о вас справки, Александр Иванович. С того самого дня, когда Даша назвала мне имя своего спасителя — ваше имя. Она просила меня держать информацию о «будёновце» в тайне. И я скорее нарушу закон, чем данное ей обещание. Но я о вас всё же поспрашивал. И едва ли ни поминутно выяснил ваш распорядок дня, начиная с первого сентября прошлого года. Не нашёл в нём времени для тайных встреч.

Александров хмыкнул.

— Вы нечасто выпадали из зоны видимости окружающих, — сказал он. — Но и в тех случаях я чаще всего понимал, куда вы исчезали — зная о похождениях «будёновца». Вы долгое время вели жизнь обычного человека. Потом вдруг срывались — мчались на другой конец города, чтобы кого-то спасти. Будто получали задание. Вот только от кого? И каким образом? Я никогда не верил в мистику, но в вашем случае…

— В моём случае никакой мистики нет, Сергей Андреевич, — сказал я. — Только наука. Точнее — математика. Если вы изучали мою жизнь… хотя бы последние месяцы, то должны были слышать о моём увлечении.

Капитан кивнул.

— Дарья Степановна говорила, что вы читали в больничной палате учебники. Её удивило, что даже в больнице вы уделяли учёбе много времени.

— Чтение тех учебников было не больше, чем отдыхом от моих собственных рассуждений и научных изысканий. Математика — это моё призвание, Сергей Андреевич. Я всё больше подозреваю, что достиг в ней недосягаемых для нынешнего поколения учёных высот. Как бы это хвастливо ни звучало. Я математический гений, не побоюсь этого слова. Но не успел пока убедить в этом человечество.

«А ещё я очень скромный, — промелькнула мысль. — И честный».

— Сергей Андреевич, я не первый учёный, который заподозрил, что математика способна описать и предсказать нашу жизнь, — сказал я. — Но я первый, кто сумел доказать это на практике. Назвал своё открытие «математическая философия Усика». Моё открытие не только описывает в цифрах всё, что мы видим вокруг себя и нас самих. Оно говорит, что случится в будущем. Вы понимаете, о чём я говорю? Нет? Смотрите.

Развёл руками.

— Тот или иной цифровой код существует во всём. В цифрах выражено всё: время, положение в пространстве, форма и ещё множество других параметров. Каждый из них имеет чёткое значение — некоторые относительно постоянны, другие меняются, но всегда определяемы. При должном уровне логического мышления и при знании математических закономерностей можно вычислить любые события…

Я притормозил с разглагольствованием: заметил взгляд собеседника — так смотрят на сумасшедших.

— Сергей Андреевич, не буду загружать ваш мозг терминами и своими рассуждениями. Скажу лишь, что нашёл способ просчитывать будущее. И в этом моём открытии не больше мистики, чем в таблице умножения. Вот только для необразованных людей и вычисление квадратного корня покажется сродни чародейству. Так же и в случае с моим открытием — «математической философией Усика».

Александров поморгал — немного пришёл в себя после моего словесного натиска.

— Александр Иванович, — сказал он. — Не буду лгать, что далеко ушёл в изучении наук от тех, кто пугается таблицы умножения. Ёлки-моталки, признаюсь: мало что понял в ваших объяснениях. Но кое-что в них всё же уловил. Меня заинтересовало выражение «просчитывать будущее». Что вы под ним подразумевали? Хотите сказать, что вычислили нападение Валицкого… как какое-то уравнение?

Я вздохнул.

— Не совсем так. Но… если абстрагироваться от прочих дополнений и уточнений, то — да. Я вычислил математическую составляющую некоего события, часть которого сумел преобразовать в дату и место, соотнёс цифровые данные с теми, что получил в случаях с осенними нападениями преступника, минимизировал погрешность, преобразовал цифровую цепочку в уравнения, описывающие…

Замолчал.

Кивнул.

— Если говорить простыми словами, — сказал я, — вычислил преступление.

Сергей Андреевич потёр усы.

— Хотите сказать, вы можете составить уравнение и вычислить любое событие? — спросил он. — Предсказать нападение ма… преступника?

— Если говорить упрощённо, то именно это я и делаю. Я могу получить цифровой код грядущих событий. Который для непосвящённого будет выглядеть, как мешанина из цифр и математических символов. Чем он, по сути, и является — я пока расшифровал лишь несколько событий. Да и то… пока мои предсказания далеки от идеала: случались у меня и ошибки — я пока не нашёл им объяснения.

— Вы говорите о тех преступлениях, которые предотвратили?

— Они лишь часть моих уже доведённых до ума расчётов, — сказал я. — Другие пока ждут своего часа. Как, например, авария на шахте «Юбилейная», которая случится четвёртого декабря тысяча девятьсот семьдесят восьмого года и повторится на следующий день. При этом событии погибнут семь человек — это по моим подсчётам. Количество раненых могу уточнить, если хотите: их число записано в моём блокноте.

— Вы… узнали это при помощи своих уравнений?

— Ещё могу вам предсказать, что в Ленинском районе Зареченска, по адресу улица Краснодонская, дом семнадцать через полтора года — если точнее, то третьего сентября тысяча девятьсот семьдесят первого года — случится взрыв бытового газа. Погибнут трое, в том числе годовалый ребёнок, который пока даже не родился. Вот такие события предрекают… мои уравнения.

Посмотрел на лицо Александрова, прокашлялся.

— Таких предсказаний у меня скопилось с десяток, — сказал я. — Но проверить их пока нет возможности. А сколько цифровых кодов я пока не прочёл!.. Есть математические пророчества и на неблизкое время. К примеру, в Нью-Йорке сейчас строятся два небоскрёба — будут готовы к концу этого, началу следующего года. Они рухнут, как предсказала математика, одиннадцатого сентября две тысячи первого года.

— Рухнут? — переспросил Сергей Андреевич.

— Да. В них врежутся пассажирские самолёты, если я правильно понял описанные цифрами причины трагедии — я почти не сомневаюсь в точности своих выводов. Количество жертв той катастрофы по памяти не скажу. Но оно может меняться со временем: я могу его менять. Как в случае с Дарьей Степановной. Математика уже дважды помогла мне сохранить для пятой городской больницы ценного работника.

— Хотите сказать…

— Да, Сергей Андреевич. Да. Я знал о тех преступлениях.

Александров дёрнул рукой… но та вдруг замерла в воздухе на полпути к усам.

— Так почему вы никому не говорите об этой своей «математической философии»? — спросил капитан. — Ведь есть много математиков, которые могли бы понять её. И помочь с расшифровкой… этих ваших кодов. Александр Иванович, вам нужно обратиться за помощью к государству. Я уверен, что ваше открытие изучат… в соответствующих инстанциях. Вам выделят средства на развитие…

«Ага, — подумал я. — Догонят и ещё раз выделят. Рано мне пока соваться со своими предсказаниями к академикам. И обращаться за поддержкой к ребятам из КГБ — тоже рановато. Я обязательно пообщаюсь со всеми этими ребятишками. Потом. Когда буду готов. С ними я буду объясняться совсем другими словами. Можете не сомневаться, уважаемый Сергей Андреевич, все эти академики тоже нихрена не поймут. Но обязательно мне поверят».

— Перестаньте, Сергей Андреевич, — сказал я. — Какие средства? Даже вы не верите в мои слова. Хотя знаете о результатах моих расчётов. Так почему в них должны поверить другие? Меня подымут на смех. Или объявят сумасшедшим. А может, заподозрят, что я сам спровоцировал предсказанные несчастья. Но это до поры до времени, можете мне поверить. Пока моё имя ещё неизвестно в научной среде. Но это скоро изменится.

Я хмыкнул.

— В этом или в следующем году я обнародую доказательство одной из так называемых «загадок тысячелетия». В соавторстве с парой других математиков. Без «соавторства» пока никак — думаю, вы сами это понимаете. Моё имя прозвучит впервые. Потом его услышат снова — уже в связи с другим математическим открытием. А лет через десять смогу обходиться без «соавторов». Тогда и заявлю во всеуслышание о «математической философии Усика».

Откашлялся.

— Сергей Андреевич, слова «простого советского студента», как вы выразились, мало у кого вызовут доверие, — сказал я. — А вот к обладателю нескольких громких премий, к человеку, чьё имя фигурирует в названиях самых значимых математических открытий десятилетия, не смогут не прислушаться. Особенно если моим утверждениям присовокупятся результаты моих предсказаний — те, предотвратить которые я не сумел.

Пожал плечом.

— Ведь у меня тоже не десять рук. Рано или поздно и я куда-то не успею. Или оплошаю. Всё же я больше мыслитель, чем человек дела. Бегать в будёновке и с ружьём в руках — это не моё призвание. Сергей Андреевич, вы и сами знаете, во что уже пару раз едва не вылились мои старания. Шрам на груди — лучшее подтверждение моей неуклюжести и невезучести. Хотя нет — мне именно повезло, что выжил тогда.

Александров опустил на портфель руку.

— Я не очень-то понимаю, как вы всё это… вычисляли, Александр Иванович, — сказал он. — Не буду обманывать: мне сложно поверить, что математика может… сообщать о преступлениях. Но я уверен в другом: если бы тогда в Пушкинском парке пуля попала немного правее, сегодня бы я не разговаривал с вами — готовился бы к Дашиным похоронам. В том парке погибли бы не только вы, Александр Иванович.

Капитан снова огляделся. Потом вновь повернул лицо в мою сторону.

— Я плохо разбираюсь в математике, — сказал Сергей Андреевич. — Даже в той, что изучают в школе. Академик бы из меня не получился. Но я хороший оперативник. И многое уже повидал за время работы в милиции. А ещё у меня есть знакомства… в определённых кругах. Александр Иванович, моя… будущая жена верит вам. Она жива благодаря вам. Потому я тоже не подвергаю ваши слова сомнению.

В его глазах блеснуло отражение заглядывавшего в окно больницы солнца.

— К тому же, ваша будёновка теперь у меня: хотел избавиться от неё вслед за обрезом, но Даша запретила мне её выбрасывать. Вы… понимаете, о чём я говорю? Александр Иванович, если вдруг приблизится одна из тех дат, что вы вычислили, и вы не сможете рассказать о ней в милиции… не рискуйте сами. Ведь если вы погибнете — умрут и те, чьи жизни вы могли бы спасти. Помните об этом.

Я кивнул, посмотрел Александрову в глаза.

— Хорошо, Сергей Андреевич. Я запомнил.

* * *

Вскоре после разговора с Александровым я снова увидел ТОТ сон.

Заключение

— Ну, здравствуй, Димочка, — произнёс я.

Рассматривал свои (свои!) ладони, похожие на полотна лопат. С высоты двух метров посматривал на носы ботинок (почти новых), на серебрившийся под ногами снег. Отметил идеально отглаженные стрелки на брюках, выпиравший вперёд живот. Ухмыльнулся. Уже и позабыл, что когда-то боролся с лишним весом: теперь (в тысяча девятьсот семидесятом году) всё больше старался этот вес набрать. Чувство голода исчезло. Зато вернулась сердечная боль — старая знакомая поприветствовала меня резким уколом. Я прижал руку к груди, вздохнул: вспомнил о том, что сейчас снова умру. В который уже раз? В четвёртый?

«Пушкинский парк, — мысленно отметил я. — Двадцать пятое января». Сообразил, где именно очутился, раньше, чем увидел памятник Пушкину. Понаблюдал за тем, как ветер сметал с каменной головы поэта ледяные крошки, как он гонял воробьёв. Не заметил около постамента цветов: для родственников Светы Пимочкиной парк перестал быть местом поминовения (и не стал — для друзей Саши Усика). Зато я здесь вновь встретил пёстро разодетых горожан. Отметил логотипы брендов на одежде — удивился тому, что успел их подзабыть. Наряды прохожих показались мне излишне яркими, аляпистыми, чуждыми. Покачал головой: удивился, насколько быстро отвык от… будущего.

Пробежался глазами по фонарным столбам, чиркнул взглядом по деревьям с присыпанными снегом ветвями; пару секунд уделил собачникам с питомцами (некоторые собаки — тоже в ярких одеждах); полюбовался на молодых мамашек, толкавших перед собой коляски, не выпускавших из рук смартфоны; понаблюдал за детишками, что сооружали снежную крепость. Людмилу Сергеевну Гомонову я не увидел. Как и в прошлый и в позапрошлый раз. «Да и не Гомонова она теперь, — подумал я (почти не сомневался, что Гомоновой в этой реальности стала старшая сестра Людмилы Сергеевны — Светлана). — Жаль, не спросил фамилию её мужа».

Вспомнил о телефонном разговоре со своей бывшей институтской кураторшей. Тут же достал из кармана телефон — позвонил сыновьям. Не удивился тому, что мальчишки мне не ответили — уже привык к этому. В этом сне поговорить с ними у меня не получалось и раньше. Зато… я воскресил в памяти факт, что при прошлом «посещении» Пушкинского парка преспокойно рылся в интернете — искал информацию о «маньяке с молотком». Нажал на экране смартфона на иконку «поисковика». Маньяк меня в этот раз не заботил. В голове вдруг возник вопрос: а стала ли Нежина писательницей — хотя бы… в этом сне?

Не гадал, почему заинтересовался именно этим фактом. Толстые, будто сосиски, пальцы привычно пробежались по экранной клавиатуре — ловко: в этом сне они не отвыкли от подобных действий. Я набрал в строке поиска: «Альбина Нежина, писательница». Покликал на всплывшие строки, не нашёл ничего интересного — только ссылки на странички в социальных сетях многочисленных Альбин Нежиных. Составил новую фразу: «Альбина Усик, писательница». И первой же строкой выскочила ссылка на «Большую советскую энциклопедию». Кликнул на неё — полюбовался на символику СССР.

Прочёл: «Альбина Александровна Усик (урождённая Нежина; род. 18 февраля 1952 года, г. Зареченск, СССР) — советская поэтесса, писательница, киносценарист, радиоведущая, актриса театра и кино, эстрадная певица. Заслуженный деятель искусств РСФСР (1999). Лауреат Государственная премия СССР (1980) и Ленинской премии (1985). Председатель правления (с 2003) Союза писателей СССР. Член АН СССР и Немецкой академии искусств (ГДР) (1993). Народная артистка СССР (2010). Герой Социалистического Труда (2010). Член КПСС с 1978 года. Супруга Александра Ивановича Усика».

Надпись «Александра Ивановича Усика» — тоже была кликабельна. Я направил на неё палец. Но на экран не нажал — прижал ладонь к груди. Боль в сердце вдруг усилилась, намекнула на то, что у меня в запасе осталось мало времени. Я вспомнил, что скоро снова умру. Отложил чтение статей о себе на потом — если это «потом» случится. Решил разжиться более полезной информацией. Написал в строке поиска: «Зареченск, 1970 год, убийства». Нажал на иконку «ввод». Пробежался глазами по отобразившимся на экране строкам-ссылкам. Нажал на верхнюю — одобрительно кивнул.

— То, что надо, — пробормотал я. — Двойное убийство. Меньше чем через месяц. Пусть потрудится капитан Александров. Ведь будёновка Комсомольца теперь у него.

КОНЕЦ.

Если история о Комсомольце развлекла Вас, не забудьте нажать на сердечко («нравится»).

Content

Андрей Федин
Комсомолец
Часть 3

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Заключение