Вальтер Скотт

Мармион

Повесть о битве

при Флоддене

В ШЕСТИ ПЕСНЯХ

Вальтер СКОТТ

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Поэма, или роман в стихах, Вальтера Скотта «Мармион» является самым большим по объему из поэтических произведений «Чародея Севера» (так называли в Англии писателя после выхода в свет его «Песен шотландской границы» и «Песни последнего менестреля»). Но именно «Мармион» вознес Скотта на вершину его поэтической славы.

Для своих современников (как в Англии, так и в Шотландии) автор «Мармиона» был прежде всего поэтом. Недаром первые свои прозаические произведения Скотт издавал под псевдонимом. Однако в наше время, особенно в России, акценты поменялись.

Если проза Вальтера Скотта — в основном исторические его романы — известна большинству русских читателей с детства, то едва ли можно это сказать и о его поэзии, из которой в России давно известны только баллада «Замок Смальгольм» («Иванов вечер») в переводе В. А. Жуковского да «Разбойник» (вставная песня из поэмы «Рокби») в переделках Ивана Козлова (в начале XIX века) и Эдуарда Багрицкого (в начале XX века).

Две поэмы (из девяти) и с полсотни стихотворений Скотта, большей частью переведенные впервые, вошли в двадцатитомное Собрание сочинений писателя, изданное «Художественной литературой» в 1960— 1965 годах.

В 1959 году в связи с намерением издательства «Гослитиздат» выпустить Собрание сочинений Скотта Татьяна Григорьевна Гнедич, руководившая семинаром перевода английской поэзии, подала мне идею перевести вставную легенду («Рассказ трактирщика») из «Мармиона». Работая над отрывком, я увлекся этим произведением и перевел его почти полностью, а в конце 1961 года предложил его в издательство.

Однако изложенные во вступлении к Песни первой «консервативные политические взгляды автора» и особенно «апология» двух современных Скотту крупнейших политических деятелей Англии — Вильяма Питта Младшего и Чарльза Фокса — стали неодолимым препятствием на пути к публикации поэмы в СССР. В результате в 19-й том (1965) Собрания сочинений Вальтера Скотта из «Мармиона» вошли только две вставные баллады: «Лохинвар» и «Песня пажа».

Творческая манера Скотта (как в прозе, так и в поэзии) отличается большой точностью и подробностью описаний. Поэтому мне показалось интересным проехать по всем местам, описанным автором в поэме. Об этой поездке я подробно рассказываю в путевых записках «По следам лорда Мармиона» (см. с. 339—356 настоящего издания).

Теперь, почти сорок лет спустя после начала работы над переводом поэмы, «Мармион» наконец-то выходит, и этот перевод я посвящаю памяти его первого редактора Татьяны Григорьевны Гнедич.

Василий Бетаки.

Франция, Медон.

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

Едва ли можно ожидать, что автор, которого публика почтила похвалой, не попытается снова злоупотребить ее великодушием. Однако следует полагать, что автора «Мармиона» не может не беспокоить успех его произведения, так как он сознает, что второе появление в печати грозит ему потерей той репутации, которую принесла ему первая поэма.[1][2] Предлагаемое повествование излагает приключения вымышленного героя; но названо историей Флодденской битвы,[3] потому что судьба героя связана с этим памятным поражением и с теми причинами, которые к нему привели. Автор стремился с самого начала сообщить читателю точные исторические сведения и подготовить его к пониманию обычаев и нравов той эпохи, когда происходит действие повести. Любое историческое сочинение, тем более попытка эпического произведения, выводит за рамки первоначально задуманного романтического рассказа; но, если судить по популярности «Песни последнего менестреля», автору позволительно надеяться, что попытка нарисовать нравы феодальных времен в более широком масштабе по ходу более интересного рассказа не будет отвергнута публикой.

Действие поэмы начинается в первых числах августа и заканчивается поражением при Флоддене 9 сентября 1513 года.

Ашестил,[4] 1808.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ 1830 ГОДА

То, что мне предстоит сказать относительно этой поэмы, можно выразить кратко. В предисловии к «Песне последнего менестреля» я упомянул обстоятельства, связанные с моими литературными занятиями, которые побудили меня отказаться от почетной профессии ради значительно менее надежного литературного поприща. Назначение мое в шерифство Селькирка[5] заставило меня переменить место жительства. Поэтому я покинул свой милый домик на берегу Эека ради еще более «милых Твида берегов», дабы подчиниться закону, который требует, чтобы шериф, по крайней мере определенное количество месяцев в году, проводил на подведомственной ему территории. Мы нашли восхитительное убежище в доме моего близкого друга и кузена, полковника Рассела, в Ашестиле, так как дом этот оказался свободным на время отъезда хозяина в Индию на военную службу.

Дом был вполне достаточным для моих нужд, а также для приема небольшого числа гостей. Расположение его необычайно красиво: он стоит на берегу прекрасной реки, воды которой весьма благоприятны для рыбной ловли, и окружен остатками девственных лесов и холмами, изобилующими дичью. Что касается общества, то мы жили, согласно прочувствованной фразе Писания, «среди своих» и, так как расстояние от столицы составляет всего тридцать миль, были вполне досягаемы для наших друзей из Эдинбурга, где мы проводили пять или шесть месяцев в году, когда шли зимние и летние судебные сессии.

Примерно тогда же в моей жизни произошло важное событие. Из влиятельных сфер мне подали надежды, обещая избавить меня от тревоги и беспокойства, кои в ином случае я бы ощущал как человек, от неверных средств которого зависит процветание семьи и чье положение тем менее устойчиво, что он в той или иной степени зависит от благосклонности публики, всегда, как известно, капризной; правда, только справедливо будет добавить, что я на себе этого не испытал. Мистер Питт,[6] обратившись к моему близкому другу, достопочтенному Уильяму Данбару, ныне лорду-канцлеру Шотландии, выразил желание, чтобы мне при случае оказали необходимую поддержку; и, поскольку мои намерения были обращены скорее к будущему, нежели к обеспечению своих потребностей в настоящее время, удобный случай мне помочь скоро представился. Один из так называемых Главных клерков Судебной Коллегии (а они являются официальными лицами, занимая важные и ответственные посты и пользуясь определенным доходом), который прослужил свыше тридцати лет, почувствовал в связи с преклонными годами и сопутствующей этому возрасту глухотой желание оставить официальный пост. Согласно тогдашнему закону, такому лицу полагалось договориться с будущим преемником, который получал его место при условии, что он либо выплатит сразу изрядную сумму денег своему предшественнику, либо в течение всей его жизни будет отдавать ему известный процент своего дохода.

Мой предшественник, заслуги которого были чрезвычайно велики, выговорил себе пожизненный доход, с тем чтобы я получал вознаграждение после его смерти, а обязанности, связанные с должностью, начал выполнять немедленно, сняв с себя свою должность в суде. Мистер Питт, однако, в это время скончался, его министерство распустили и заменили другим, известным под названием: Министерство Фокса и Гренвилла.[7]

Мое дело настолько продвинулось, что мое назначение лежало в канцелярии, подписанное его величеством, но из-за поспешности или же по ошибке интересы моего предшественника не были, как принято в этих случаях, оговорены в бумаге. А поэтому, хотя требовалось всего только уплатить вступительный взнос, я при этих обстоятельствах не мог по совести принять свое назначение, поскольку, случись мне умереть раньше джентльмена, место которого мне надлежало получить, он мог потерять свое законное обеспечение, уже оговоренное.

Я имел честь повидаться по этому вопросу с графом Спенсером,[8] и он самым любезным образом дал указания составить документы так, как и предполагалось первоначально; добавив, что, так как дело это получило королевскую санкцию, он видит только акт справедливости в том, что охотно сделал бы и в качестве одолжения. Я ни разу не виделся с мистером Фоксом ни по этому вопросу, ни по каким-нибудь другим, никогда я не обращался к нему ни с какими просьбами; понимая, что, поступи я таким образом, я мог бы заставить предположить, что исповедую политические взгляды, противоположные тем, каких всегда придерживался. Однако, если бы речь шла о нем как о частном лице, я не смог бы назвать человека, одолжением которого я гордился бы больше, когда бы он оказал мне такую честь.

По этому уговору я должен был получить после смерти моего предшественника вознаграждение, вполне соответствовавшее моим желаниям; однако, поскольку пять или шесть лет спустя закон о содержании престарелых чиновников изменился по сравнению с теми правилами, которые требовали договоренности с лицом, занявшим место впоследствии, мой коллега воспользовался преимуществами этого изменения и, приняв пенсию, положенную ныне в подобных случаях, великодушно предоставил мне получать жалованье.

Однако, хотя я и приобрел в то время определенный доход, дававший мне надежду на спокойную пристань в старости, я не избавился от некоторой доли тревог и треволнений, вызванных враждебными течениями и приливами, какие так часто встречаются в продолжение нашего путешествия по жизни. В самом деле, публикация следующего моего поэтического опыта была значительно ускорена одной из тех несчастных случайностей, которых невозможно ни избежать, ни предвидеть.

Я принял благоразумное решение вложить в мои произведения немного больше труда, чем доселе в них вкладывал, и не хотел снова слишком поспешно объявлять себя кандидатом на литературную славу. Соответственно с этим решением некоторые части поэмы, которая в конце концов получила название «Мармион», отрабатывались с великим тщанием, хотя прежде я редко проявлял подобное рвение.

Не мне судить, стоит ли это произведение потраченного труда, но мне, возможно, будет дозволено сказать, что период создания его был одним из самых счастливых в моей жизни; настолько счастливым, что я и теперь с удовольствием вспоминаю некоторые из уголков, в которых сочинялись те или иные отрывки. Наверно, именно благодаря этому вступления к некоторым песням сделаны в виде личных посланий к моим близким друзьям; возможно, что в посланиях этих я упоминал, более чем необходимо или принято, мои домашние занятия и развлечения — многоречивость, которую могут извинить те, кто помнит, что я был еще молод, легкомыслен и счастлив, и что, «когда душа полна, уста не умолкают».

Несчастье, которое как раз тогда и случилось с моим другом и близким родственником, вынудило меня изменить благоразумному намерению не выпускать в свет мою поэму без величайшей осмотрительности: скорейшая публикация ее оказалась если не необходимой, то во всяком случае желательной. Издатели «Песни последнего менестреля», ободренные успехом этого произведения, охотно предложили за «Мармиона» тысячу фунтов. Так как эта договоренность вовсе не держалась втайне, она дала лорду Байрону, который тогда находился в состоянии войны со всеми бумагомарателями, повод включить меня в свою сатиру, озаглавленную «Английские барды и шотландские обозреватели».[9]

Я никогда не мог постигнуть, каким образом соглашение между автором и его издателем, если оно удовлетворяет обе стороны, может стать предметом осуждения какой бы то ни было третьей стороны. Я не предпринимал никаких необычных или недозволенных мер для увеличения цены товара, я ничуть о ней не торговался, но тотчас принял щедрое, как мне показалось, предложение издателей.

Эти джентльмены во всяком случае не сочли, что прогадали от договоренности, ими самими составленной; напротив, продажа поэмы настолько превзошла все их ожидания, что побудила их снабдить погреба автора тем, что всегда считалось приятным подарком для молодого шотландского домовладельца, а именно — бочкой превосходного кларета.

Я заканчивал поэму со слишком большой поспешностью, чтобы иметь возможность хотя бы смягчить, если не совсем убрать ее основные недостатки. Природа вины Мармиона — хотя подобные примеры встречались в феодальную эпоху — тем не менее недостаточно характерна, чтобы считать ее показательной для данного периода: подделка документов — преступление, присущее, скорее, коммерческому веку, нежели веку гордому и воинственному. Этот грубый недостаток надо было бы исправить или смягчить. Однако, пройдя через муки творчества, я оставил дерево лежать там, где оно упало. Помню, как мой друг, доктор Лейден,[10] бывший тогда на Востоке, написал мне яростный протест по этому поводу.

Я тем не менее всегда придерживался того мнения, что исправления, сами по себе разумные, производят плохое впечатление, когда сделаны после публикации. Никогда автора не осуждают так решительно, как после его собственных признаний, и у него всегда найдутся сторонники и защитники среди читателей, пока он сам не отступится от своего дела. Я поэтому не был склонен дать материал для собственного осуждения; по счастью, новизна предмета и, если мне позволено так выразиться, известная сила и живость описания сгладили многие несовершенства.

Таким образом, это второе испытание терпения публики, обычно самое гибельное, ибо она тогда наиболее склонна судить сурово то, что в первом случае приняла, возможно, с неразумной благосклонностью, но в моем случае вторая попытка оказалась решительно успешной. Мне посчастливилось выдержать это испытание благополучно, и тиражи первых изданий между 1808-м и 1825 годами составили около тридцати шести тысяч экземпляров, не считая значительного числа проданных за последнее время.

Я не буду теперь распространяться о «Мармионе» и в нескольких предварительных словах о «Деве озера»,[11] последней моей поэме, которая заслужила выдающийся успех, продолжу выполнение взятой на себя задачи — рассказывать об источниках моих произведений.

Абботсфорд,[12] апрель 1830.

МАРМИОН

ПОЭМА

Пускай горянка нам споет

О битве, где любимый пал!

Шотландский бард струну рванет —

Ведь враг победу одержал!

Лейден

Достопочтенному

Генри, Лорду Монтегю

и прочая и прочая

посвящает этот рыцарский роман

Автор

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ПЕРВОЙ

Вильяму Стюарту Роузу, эсквайру.[13]

Ашестил. Эттрикский лес.

Ноябрьский день глух и суров,

Ноябрьский лист сух и багров,

А летом — бросишь взгляд в овраг —

Дремучий лес разросся так,

Что и не видно: где же там

Ручей, журчащий по камням.

Теперь среди нагих ветвей

Ворчит рассерженный ручей

И пену тёмную стремит

10 По гулким скалам в бурный Твид.

Давно листвы осенней нет,

Померк холмов багряный цвет,

Их отсвет больше не дрожит

В твоей воде, прекрасный Твид!

И вересковый склон отцвел,

Теперь он скучен, желт и гол...

Все давят тучи-исполины.

И овцы тянутся в долины,

Где бледный луч преддождевой

20 Скользит над чахлою травой,

А стадо кротко и уныло

Глядит на зимнее светило.

И выцвели холмы вокруг,

И в плащ закутался пастух.

Его лохматые собаки

Забыли звонкий лай и драки,

Поджав пушистые хвосты,

Не носятся они кругами.

Бредут в преддверье темноты,

30 Лениво шевеля ногами,

Да подымая робкий взгляд,

На ветер изредка скулят.

И сорванцы мои притихли:

Пора осенняя для них ли?

Не знают сами, отчего

На ум нейдет им озорство.

И хоть без слез их хмурый взор,

Как подобает детям гор, —

Мои мальчишки, вспоминая

40 Луга и маргаритки мая,

Порой тоскливо говорят

Про птиц весенних, про ягнят,

Украсит ли увядший сад

Боярышника яркий цвет,

Вернется лето или нет?

Вернется, мальчики! Опять

Вам будет солнце гор сиять,

И снова ворохи цветов

Вы изведете для венков,

50 Опять увидите ягнят,

И птичьи песни зазвенят,

И вновь — для игр так коротки —

Помчатся летние деньки!

Немой природе всякий раз

Жизнь возвращает вешний час.

Она опять на мощный зов

Лугами, полными цветов,

Откликнется весне в ответ —

И зимней грусти нет как нет!

60 Но в жизнь твою, моя страна,

Придет ли в этот раз весна?

Когда, какой, чей властный зов

Поднять сумел бы из гробов

Воителя и мудреца?[14]

Тот мощный ум, что до конца

Британии служил,

Ту руку, что сжимала меч,

Чтоб наши берега сберечь?

О, кто бы разбудил

70 Тех двух великих?! Где та сила?

Да, солнце дарит жизнь цветам,

Но луч его бессилен там,

Где плачет Слава над могилой,

В которой Нельсон погребен,

Где Питт вкушает вечный сон

Под тяжестью плиты унылой...

Пусть эти имена хранит

В глубинах сердца каждый бритт.

Мой друг, а знает ли твой сын

80 О том, кто в битве средь пучин

Флот вражий обратил во прах

И сгинул в Кадикских волнах?

Подобна молнии была

Вся жизнь его — как только мгла

Сгущалась над его страной,

Сверкал он вспышкой грозовой!

И вот на дальнем берегу

Он, нанеся удар врагу,

Сверкнул в последний раз...

90 Но не забудем и о том,

Кто направлял сей Божий гром,

Кто в должный день и час

Ужасный насылал удар

На Эресунн[15] и Трафальгар,

Кто был рожден для славных дел,

Кто видеть далеко умел,

Но за грехи страны своей

Недолго прожил он.

Служил он до последних дней

100 Тебе лишь, Альбион,[16]

И грязной алчности металл

Он всей душою презирал,

Над своевольною толпой

Вознес недрогнувшей рукой

Права Закона одного!

Не презирая никого,

Он рвенью каждого сумел

Дать множество достойных дел

И, своеволие смиряя, он

110 Поставил целью вольности Закон!

О, если б жил он — пусть безвластный! —

Сей одинокий часовой,

Он всех бы поднял в час опасный

Своей тревожною трубой!

Он, как маяк, назло туманам,

Светил британским капитанам,

Как верный столп надежно, он

Держал шатающийся трон...

Но столп упал. Угас маяк.

120 И звук трубы ушел во мрак.

Но даже в свой последний день,

Когда сгустилась смерти тень,

Он всей Британии штурвал

Слабеющей рукой сжимал!

И не желая отдохнуть,

Он вел корабль в опасный путь,

Пока штурвал тяжелый вдруг

Не вырвался из мертвых рук.

И ежели во всей стране

130 Хотя б один найдется храм,

В котором мир снисходит к нам,

Храм, где забыли о войне,

Храм, где колокола звенят,

А не воинственный набат, —

Храм, где на этот мирный зов

Сойдется горстка пастухов, —

В молитве голову склони

И благодарно помяни

Того, кто волей дорожил,

140 Кто мир и веру сохранил. —

Пусть каждый здесь, среди могил,

Слезою мрамор сей почтит:

Под этим камнем — Вильям Питт!

Его соперник рядом с ним.[17]

Обоих равно мы почтим!

Фокс рядом с Питтом погребен,

Соперника достоин он!

Почтим его талант и ум,

Игру его высоких дум:

150 Как с легкостью — свидетель Бог —

Он в суть вещей проникнуть мог

И ничего не упускал,

И, лишь продумав всё, — решал.

Да, с ним уснул в могиле сей

Каскад фантазий и страстей.

Ошибок он не избежал —

Но ведь всегда добра желал!

Слезы твоей достоин он.

Священ его последний сон.

160 Тут, где навек нашли покой

Поэт, король или герой,

Где храмовый укрыл предел

Тех, кто сражался, правил, пел,

Где эхом до сих пор звенят

Изгибы каменных аркад —

Тут словно ангелы твердят:

«Мир людям на земле людей!»

И если есть в душе твоей

Пристрастье — пусть оно молчит:

170 Ведь умер Фокс как истый бритт!

Когда в смирении немом

Пред бонапартовым ярмом

Европа голову склонила,

Когда России мощь и силу

В Тильзите продал робкий раб[18] —

Фокс показал, что он не слаб!

Не вверг он Англию в позор,

Отверг постыдный договор,

Флаг непокорный поднял он!

180 И волей неба помещен

За твердость в этот Пантеон![19]

От веку мрамор — страж могил —

Таких двух рядом не хранил —

Сверхчеловеческая сила

Их над толпою возносила!

Вознею партий никогда

Их не унизилась вражда!

Казалось — дрогнул шар земной

Пред титанической борьбой!

190 Достоин встать британский дух

Под знамя каждого из двух.

Пока Британия стоит,

Не будет в мире звук забыт

Имен столь славных — Фокс и Питт!

Колдун не мог бы никакой

Гордиться мощью столь же грозной,

Хотя бы он своей рукой

Вдруг сделал океан рекой

И сбросил с небосвода звезды!

200 Смягчись, людская гордость! Тут

Соперники нашли приют;

Не разделенные враждой:

Ты одного почтишь слезой —

Оплакан будет и другой,

Над Фоксом реквием звучит,

А эхо над тобою, Питт!

Уснула с ними их вражда...

Не говори же никогда,

Что жребий их столь разным был:

210 Он сам их здесь соединил!

Ищи среди людей живых —

Найдешь ли ныне двух таких?

Так спите! В свой последний час

Природа-мать разбудит вас!

Стон всей отчизны не пронзил

Свинцовый сон глухих могил...

И только арфа не молчит:

Хоть песнь и тщетна, но звучит.

Шотландский менестрель[20] звенит

220 Над вами рыцарской струной —

Тот бард, которого почтили вы хвалой...

Помедли, грустное виденье!

Могу ли враз с великой тенью

Расстаться, если тема эта

Еще звучит в душе поэта?

Бег вдохновенья не унес

Дань восхищенья, грусти, слез.

О, если б я все чувства мог

В один весенний влить поток!

230 Но нет, увы, давно уж поздно...

Все призраки ушедших дней

Растают, как узор морозный

При свете утренних лучей:

Исчез готический портал,

И камень гробовой пропал,

И только хора долгий звук

Стихает медленно вокруг...

Вновь — одинокая долина,

И мрачных пастбищ седина,

240 И ферма за оградой длинной

Так молчалива и черна.

Вон — роща дикая, и в ней

Я слышу голоса детей...

Их крик промчится и замрет,

Растает в шуме темных вод.

Так мне природа говорит,

Иная песнь в тебе звучит —

Тебе с натурою твоей

Не петь героев и вождей,

250 А слушать ветер средь полей,

Да шорохи нагих ветвей,

Бросать тростинки в темный Твид

Под звуки песни, что кружит

Вдали, качаясь на реке,

Когда с ведерком налегке

Спешит молочница домой,

Или сидеть за той межой

Да слушать, как старик-пастух

Ведет неспешный свой рассказ

260 И опасается подчас

Легендой утомить твой слух:

Наивно думает старик

О том, что будет вдруг она

И неискусна и скучна

Тому, кто «знает все из книг».

Но ты, мой Роуз, ты мог бы всем

Сказать, как много ты читал

Романов, повестей, поэм,

Где дух народный оживал!

270 Ты сам бывал по-детски рад

Старинной музыке баллад...

И чувства, оттесняя разум,

Владеют нашею душой,

Когда мы слышим вновь рассказы

О рыцарях в броне стальной.

Ведь древних песен власть сильна,

Ведь барда прежнего струна

Сильней, чем времени рука,

И ведь поныне нам близка

280 Та песнь, в которой Ланселот[21]

Беседу с мертвецом ведет,

Презрев могучих духов власть,[I]

Когда его к Джиневре[22] страсть

Зовет в неведомую даль

И ищет он Святой Грааль...[23]II

Но лишь во сне мог видеть он

Святую чашу вновь и вновь:

Ведь рыцарь не был причащен,

И беззаконная любовь

290 Мешает подвигам святым!..

И вот Тарквиний[24] гордый с ним

Сразился... Рыцарь победил,

Всех пленников освободил...

Да был ли в Англии поэт,

Что презирал сказанья? Нет!

Их Мильтон[25] ввел и в рай, и в ад,

И Спенсер[26] был их блеску рад,

И Драйден[27] был уже готов

Воспеть все тот же Круглый Стол,III

300 Но грубый королевский двор

Принудил барда (о, позор!)

Писать поденщину за плату!

И вот пришлось лауреату

Придворной черни угождать,

В их вкусе пьесы сочинять,

Так свой талант губя и профанируя,

Он занялся никчемною сатирою!

Но, славой тех имен согрет,

Дерзнет и нынешний поэт,

310 И на ристалище романа

Он хочет преломить копье,

Найти убежище твое,

Дух рыцарства! Тот замок странный,

Где силой злого талисмана

Ты погружен в волшебный сон,

Пока злодействуют тираны

И мир неправдой покорен!

Пусть арфа Севера пробудит

Тебя от векового сна

320 И в странствиях тебя она

Сопровождать бессонно будет!

Она с тобою в путь спешит,

Тебе вручив копье и щит!

Да оживут меч, шарф, плюмаж,

Колдунья, великан и паж,

Волшебник в призрачной стране,

Дракон и дева на коне,

Под сенью сказок колдовской

Ты тайны древние открой,

330 И пусть нас всех чаруют вновь

То поединок, то любовь,

Честь с незапятнанным щитом,

Страх пред невиданным врагом,

Дух львиный с золотым мечом,

И твердость рыцарской руки,

И верность, смерти вопреки.

Мой друг! Хвалу ты заслужил:

Ты песнь былую возродил

Под сенью итонских дубов,[28]

340 Где кроны помнят всех певцов

Еще с тех пор, как менестрели

Легенды об Артуре пели.

И ты струной своей звенел:

Ты снова Бевиса[29] воспел,IV

И песнь была полна чудес:

Король твой рыжий въехал в лес

С охоты и в глуши лесной

Был ранен егерской стрелой...

А злая воля колдуна

350 Была отвагой сметена...

Ты нам сказанье обновил

И Амадиса[30] не забыл:

Как буря, галльский рыцарь твой

Летел за Ориану в бой!

Мой друг, ты восхитил меня —

Ведь слогом нынешнего дня

Ты Партенопекса воспел!

А вот теперь и я посмел

К тебе явиться с песнею моей:

Вот рыцарский роман о славе прежних дней.

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

ЗАМОК

1

День догорал на гребнях скал,

Закат на мощный Норем пал,[V]

И ночь уже глядит

В решетки амбразур тюрьмы,

На Чевиотские холмы,[31]

На убегающий от тьмы

Сереброструйный Твид.

Вверху, как призраки, длинны,

Ходили стражи вдоль стены,

370 Оружием звеня,

И ослепительный закат

Сверкал на панцырях солдат

Последней искрой дня.

2

Как солнца луч в закатный час,

Георгиевский стяг[32] угас,

А слабый ветерок,

Скользя над башней, трогал стяг,VI

Но ткань тяжелую никак

Пошевелить не мог.

380 Ушли дозорные в обход,

Гремит засов стальной,

Над мрачной аркою ворот

Шагает мерно взад—вперед

Суровый часовой,

Звучит неясно со стены

Седая песня старины.

3

Но вдруг, услышав стук копыт,

На холм Хорнклиффский он глядит:

Щетиной копий холм покрыт,

390 И знамя в вышине.

И оторвавшись от рядов,

Как молния от облаков,

Помчался всадник вдоль холмов

На гордом скакуне.

У частокола под стеной

Под башнею сторожевой

Трубит он в звонкий рог.

И часовой спустился в зал:

Знакомый издавна сигнал

400 Он не узнать не мог.

И призывает капитан

Слуг, мажордома и дворян:

4

«Бочонок старого вина,

Паштеты принесите!

Дворецкий, музыка нужна:

Поставь у каждого окна

По менестрелю, старина.

Вы, трубачи, трубите!

Герольды, все на главный вход:

410 Лорд Мармион ждет у ворот.

Эй, пушкари, палите!»

И сорок молодых стрелков

К воротам собрались.

Тяжелый загремел засов,

Решетка между двух столбов

Скользнула вверх, и через ров

Подъемный мост повис.

5

На мост въезжает Мармион.

К его седлу шлем прикреплен,

420 И сбруя чалого коня

Колышется, слегка звеня,

Увидеть мог привычный глаз,

Что рыцарь был в бою не раз.

Загар, разлитый по щекам,

Глубокий беловатый шрам,

Разлет бровей и жесткий взгляд

О вспыльчивости говорят.

И все же мыслей глубина

В чертах лица его видна.

430 Шлем на челе впечатал след,

Кудрей коротких черный цвет

Не по вине преклонных лет

Был тронут сединой.

Лорд был силен и угловат,

В боях кидался в самый ад,

И видно было — он солдат,

Не щеголь записной.

6

И весь он, с головы до пят,

Закован в сталь миланских лат.VII[33]

440 Его тяжелый шлем блестит,

Насечкой золотой покрыт,

И, крылья распахнув, сидит,

Чернея, сокол, как живой,

На гребне шлема, а другой,

Что на щите изображен,

Лазурным полем окружен.

И надпись на щите гласит:

«Кто помешал мне — тот убит».VIII

И держит лорд одной рукой

450 Уздечки бархат голубой,

А голубой чепрак под ним

Расшит узором золотым.

7

Слегка опередив отряд,

За лордом два пажа спешат.

Обычно сквайры молодые

Служа баронам как пажи,

Мечтали славу заслужить,

А с ней и шпоры золотые.

Прекрасно ездили верхом,

460 Владели луком и мечом,

Плясать умели на балах,

И резать мясо на пирах,

И звонкий сочинив куплет,

Пропеть особе юных лет.

8

За ними ехали верхом

Оруженосцы вчетвером.

Они, уздечками звеня,

Вели запасного коня

С тяжелым рыцарским копьем

470 И вьючных мулов с багажом.

Один из этих четверых

Держался сзади остальных.

Был у него над головой

Флажок узорный, голубой,

А сокол, смел и чернокрыл,

На шелке голубом парил.

За ними ехал, по два в ряд,

Из двадцати стрелков отряд.

Чернели соколы у них

480 На длинных куртках голубых.

Из этих двадцати любой

Был дружен с меткою стрелой,

Лук трехаршинный напрягал,

Все тонкости охоты знал.

У каждого из них была

Рогатина возле седла.

Нелёгкий путь они прошли:

Одежда, сбруя — всё в пыли.

9

И капитан велел тогда

490 Для встречи гостя в два ряда

Построить гарнизон.

И встали с копьями в руках,

С мушкетами и в шишаках

Солдаты с двух сторон,

И менестрели были тут;

Пушкарь, готовый дать салют,

Держал в руке запал.

И старый Норем потрясен:

Такого ликованья он

500 От века не видал.

10

Блеснули трубы, и взлетел

В салюте копий ряд,

Над головами прогремел

Торжественный раскат,

И долго Мармиону вслед

Летел приветствий гром,

А рыцарь пригоршни монет

Разбрасывал кругом.

«Добро пожаловать, барон!

510 Будь славен много лет,

Отважный, щедрый Мармион,

Земли английской цвет!»

11

Стоят вдвоем перед крыльцом

В камзолах, шитых серебром,

Герольды у дверей.

Отлично зная все гербы,

Они должны под звук трубы

Приветствовать гостей.

«Да здравствует лорд Фонтеней,

520 Лорд Люттерворд, лорд Скривелбей

И Темвортский шериф!»IX

Слез Мармион с коня, и вот

Вверх по ступеням он идет,

Герольдов одарив.

«Будь славен, щедрый Мармион,

Лорд в шлеме золотом.

Ты в грозных битвах защищен

Прославленным щитом!»

12

Он вместе с ними входит в зал,

530 Там все уже стоят.

И клич герольдов прозвучал,[X]

И трубы вновь трубят:

«Пожаловал лорд Мармион!

Любой из вас слыхал

О том, как в поединке он

Победу одержал.

О том, как Ральф де Вильтон был

Повержен в том бою —

Невесту лорду уступил,

540 А земли — королю».

«Был Мармион неодолим,

Одолевая зло.

Мы сами видели пустым

Де Вильтона седло.

Плюмаж де Вильтона он взял,

Решив врага судьбу,

И щит пробитый привязал

К позорному столбу.

О, рыцарь Сокола! Всегда

550 Будь славой наших дней.

Так честь и место, господа,

Для лорда Фонтеней!»

13

Навстречу сам лорд Хэрон встал,

Сэр Хью, барон Твайзелл,XI

Провел он гостя через зал

Туда, где сам сидел.

Он лорда усадил на стул

Со спинкою резной, —

И снова в зале смех и гул,

560 И снова пир горой.

И грубый бард, рванув струну,

Опять запел про старину:

«Как жестокие Тирволлы и Ридли сыны,XII

И Виллимотсвик

И тяжелый Дик,

И Хьюго Ховдон, и Билл-Со-Стены,

Схватив сэра Элбэни Фитерстонхов,

Сразили его в лесу Мертвецов».

С трудом балладу до конца

570 Дослушал Мармион,

Но все же наградил певца

Довольно щедро он:

Вниманье дам и звон струны

Должны быть вознаграждены.

14

«Прошу тебя, — сказал сэр Хью, —

Подольше здесь пробыть,

Усадьбу скромную мою

Вниманием почтить.

Ведь копья дело здесь найдут,

580 И конь не загрустит:

Без всяких стычек редко тут

Неделя пролетит!

Умеют горцы управлять

Конем, владеть копьем.

Святой Георгий! Как тут спать

В соседствии таком?

Останься! Напряжен, как лук,

Наш северный кордон.

Прошу во имя дамы!» Вдруг

590 Стал мрачен Мармион.

15

Тогда хозяин подал знак,

Слуга вино поднес

И гостю кубок налил так,

Что через край лилось.

«Скажи-ка мне, лорд Мармион,

Куда отправил ты

Юнца, который подносил

Тебе вино? Паж этот был

Столь редкой красоты!

600 Я в замке Рэйби в прошлый раз

Заметил на балу:

Тайком слезу с прекрасных глаз

Он смахивал в углу.

Такой ли нежною рукой

Щит чистить, меч точить стальной

Или коня седлать?

Скорей подстать его рукам

Иметь привычку к веерам

И шелком вышивать.

610 Скорей бы даме подошел

Волос кудрявый ореол.

А кожа так бледна!

Когда вздыхал он, то камзол

Вздымался, как волна.

Пажа ты даме уступил,

. Или, сказать честней,

Красавец этот просто был

Красавицей твоей?»

16

Лорд Мармион, едва стерпев

620 Столь каверзный вопрос,

Сдержал уже вскипевший гнев

И глухо произнес:

«Паж не привык, подобно нам,

К суровым северным ветрам,

И, если хочешь знать, барон,

Остался в Линдисфарне[34] он.

А ты мне лучше бы сказал,

Где леди Хэрон? Этот зал

Сегодня много потерял.

630 Быть может, лучшая из дам

Отправилась к святым местам?» —

Спросил с усмешкой Мармион.

Он был вполне осведомлен

Об этой даме. И молва,

Наверное, была права.

17

Насмешку не приняв всерьез,

Ответил так сэр Хью:

«Вполне понятен твой вопрос,

Но пташечку мою

640 Держать не стоит под замком:

Ведь Норем — все же мрачный дом —

Решетки, рвы, стрельба.

Для яркой птички лучше нет,

Чем двор прекрасной Маргарет.[35]

Ведь наша жизнь груба...

Для сокола есть колпачок,[36]

Ошейник для борзой,

Но где отыщешь поводок

Для дамы молодой?

650 Пусть в поднебесье пташка вьется,

Устанет — и домой вернется».

18

«Что ж, если леди Хэрон там,

Я твой привет ей передам:

Я послан нашим королем

К шотландскому двору...

Позволь просить тебя о том,

Чтоб завтра поутру

Ты провожатого нам дал:

В Шотландии я не бывал,

660 Сколь помнится, с тех самых пор,

Как поддержал шотландский двор

Уорбека,[37] того фламандца,

Казненного как самозванца.

А лорд Серрей[38] войска повел,

Чтоб от него спасти престол.XIII

В тот самый день с лица земли

Мы башню Эйтона[39] смели».

19

«Всегда помочь тебе готов!

Немало в Нореме стрелков

670 Из тех, что в Данбаре[40] гуляли,

Из Лодердейла[41] скот угнали,

И, навестив отцов святых,

Все пиво выпили у них,

А возвращаясь из гостей,

Решили в Гринлоу[42] забраться,

И подожгли, чтоб посветлей

Там было дамам одеваться!»XIV

20

«Что ж, если бы я шел с войной,

Я стражи б не хотел иной,

680 Но с мирной целью еду я:

Узнать, зачем во все края

Король шотландский весть послал

Собрать войска. Когда б я взял

С собою этих молодцов —

При виде вражеских щитов

Они не в срок нарушат мир,

Чтоб в тех щитах наделать дыр!

Дай только повод — все они

Спешат дорваться до резни!

690 Нет, нынче мне герольд нужней,

Чем войско. Уж монах, скорей,

Священник или пилигрим,

Стать мог бы спутником моим...»

21

Подумал капитан лихой

И по лицу провел рукой.

«Я рад помочь тебе всегда,

Да вот с герольдами беда:

Кому я, кроме них, могу

Там, на шотландском берегу,

700 Дела доверить? Этот дом

Епископ выстроил, и в нем

Священники, конечно, есть,

Но всех — по пальцам перечесть!

Наш добрый капеллан?..[43] Он сам

Ни разу не заехал к нам

С тех пор, когда в последний раз

Шотландцы осаждали нас.

Раз в день мы ели, видит Бог!

А он отлично нам помог:

710 Сбежавши в Данбар в грозный час,

Молился издали за нас!

Викарий[44] Норема тут есть,

Но он в седло не может сесть...

Шорсвудский поп — скажу о нем,

Он справится с любым конем,XV

Но грубиян — и драться рад

Почище всех моих солдат!

Брат Джон из Тилмута — вот он

Сгодился бы. Здоров, силен,

720 И выпить не дурак... Он знал

Все замки, всюду побывал:

Желанный гость везде, где пьют,

Будь то Ньюкасл[45] иль Холируд.[46]

Но редко покидает нас

С тех пор, когда в недобрый час

Твид переплыл под праздник он,

Чтоб баронессу Элисон

Наставить в вере, и барон

Его с женой своей застал...

730 Джон без подрясника удрал,

А старый хрыч поклялся в том,

Что если Джон не то что в дом,

А хоть в Шотландию придет —

Без покаяния умрет!»

22

Встал юный Селби. Робко он

Отвесил рыцарям поклон

И с дозволенья сэра Хью

Учтиво начал речь свою:

«Мой добрый дядя! Горе нам,

740 Когда бы с братом Джоном там

Случилось что-нибудь! Ведь он

На шутки мастер, братец Джон.

Он кубок осушить не прочь,

Сидеть за картами всю ночь,

Когда в полях глубокий снег

(Ни на охоту, ни в набег!) —

Он самый нужный человек!

Да как мы будем без него

Горланить песни в рождество?

750 Ведь потерять-то может он

Не рясу и не капюшон.

Уж лучше пусть у камелька

Печет он яблоки пока

Да пиво знай глушит, Бог с ним!

А вот вчерашний пилигрим...»

«Ты прав, племянник! Ей-же-ей,

Что ж, продолжай, да посмелей».

23

«Вчера пришел к нам пилигрим.

Он посетил и вечный Рим,

760 И в Палестине побывал, —

Он гроб Господень целовал! —

Он побывал и там, где свят

Ковчегом славный Арарат,[47]

И там, где посуху людей

Провел чрез море Моисей.[48]

Был на холмах Синая[49] он,

Где дан Израилю закон

В сверканье молний и громов,

При содрогании холмов...

770 Он вам бы мощи показал

И на досуге рассказал

Про грот, где шелестят оливы,

В горах Сицилии счастливой,

Там, где высокая скала,

Где к Богу Розали ушла.XVI

24

Молился странник, твердый в вере,

Фоме Святому в Кентербери,

Молился в Норвике веселом

Георгию с копьем тяжелым,

780 На севере бывал не раз,

Во всех монастырях молясь

Святому Катберту[50] и Беде.[51]

Он мало спит и об обеде

Не помышляет он. А пьет

Из чистых струй озерных вод.

Вот он хороший проводник,

А Джон — лишь пиво пить привык.

И спьяну он бы только мог

Знакомых не узнать дорог».

25

790 «Спасибо, — молвил Мармион, —

Да если бы святой брат Джон,

Сей муж, достойный всех похвал,

Из-за меня в беду попал,

Я б неподдельно горевал.

Пусть лучше этот пилигрим

Пойдет проводником моим,

Как будто я — его святой,

Но вместо четок и мощей,

Дам горсточку святых вещей

800 В одежке золотой.

Ведь я люблю таких бродяг:

Они про каждый холм в пути

Споют вам песню или так

Расскажут столько всяких врак —

С ним будет веселей идти!»

26

«Ах, добрый сэр! Скажу я вам, —

Паж палец приложил к губам, —

Он знает много штук таких,

Которых из священных книг

810 Не почерпнешь... О чем-то он

Бормочет, будто бы сквозь сон.

Мы прошлой ночью слышим вдруг

В его каморке странный звук —

Сказать по правде, не пойму,

С кем разговаривать ему?

А все же кто-то отвечал.

К утру он только замолчал.

Поверьте, это неспроста,

Как видно, совесть нечиста.

820 (Так говорил нам братец Джон!)XVII

Его-то быстро клонит в сон:

На четках успевает он

Семь „богородиц” отсчитать

Да щелкнуть „верую” раз пять».[52]

27

«Пусть, — молвил Мармион, — ей-ей,

Я не боюсь таких вещей.

Будь он знаком хоть с сатаной,

Он все-таки пойдет со мной!

Хотел бы я, чтоб в этот зал

830 Немедля ты его позвал».

Монах неспешно в зал вошел,XVIII

Закутан в черный капюшон.

Чуть ниже каждого плеча —

Изображение ключа

Апостола Петра.

Висит распятье на груди,

И раковина впереди

На шляпе без пера.[53]

Вошел он с посохом, с сумой

840 И с ветвью пальмовой сухой,

И весь его суровый вид

Красноречиво говорит,

Что ноги странника прошли

Дорогу из Святой Земли.

28

Он был широкоплеч, высок —

Никто из рыцарей не мог

Сравниться с ним: суров и строг,

Не видя никого,

Так царственно вошел он в зал,

850 Так величаво прошагал,

Напротив Мармиона встал

И молча на него

Совсем как равный посмотрел.

Монах был тощ, смертельно бел

И улыбнуться не хотел.

Наверно, в этот час,

Будь здесь его родная мать,

И та бы не смогла узнать

Его лица: седая прядь,

860 Да дикий пламень глаз.

Опасность, долгий путь, нужда

Черты меняют навсегда,

А страх, опередив года,

Приносит снег седин.

Скитанья, голод, тяжкий труд

Блеск беззаботных глаз сотрут,

Отчаянья жестокий кнут

Исхлещет до морщин...

Блажен, кто был судьбой храним,

870 Не так, как этот пилигрим.

29

На предложенье Мармиона

Ответил он определенно:

Да, он пойдет с отрядом. Но

Ничто в дороге не должно

Задержкой быть для них:

Он дал обет, что в час ночной

Помолится в пещере той,

Где пел молитвы Рул Святой XIX

Под рев валов морских

880 И вступит сам, ногой своей,

В Святого Филана ручей,XX

Что изгоняет из людей

Безумные мечты и бред.

«Святая Дева даст ответ,

Решение свое, —

И пусть пещера иль ручей

Вернут покой душе моей

Или возьмут ее».

30

Подходит время сну. И вот

890 Массивный кубок паж несет,

Он на колено с ним встает

И лорду подает.

Из кубка первым гость отпил,

Хозяин тост провозгласил

За гостя — и вино пустил

По кругу в свой черед.

Не пил лишь мрачный пилигрим,

Хоть паж, склонившись перед ним,

Настойчиво просил. Но вот

900 Сэр Хью рукою знак дает —

Смолкает арфы звук,

И замок тонет в тишине,

И только стража по стене

Свершает мерный круг.

31

Встав на рассвете, Мармион

Вошел в часовню. Братец Джон

Закончил мессу побыстрей:

Обильный завтрак ждал гостей.

Трубит рог Мармиона сбор,

910 И кубок рыцарю во двор

Выносит паж (весь ритуал

Лорд Хэрон свято соблюдал).

Лорд Мармион перед крыльцом

Благодарит сей добрый дом

И, пропустив отряд вперед,

Последним едет из ворот.

И громкий, медный трубный глас

Уже шотландский брег потряс,

Грохочет пушка со стены,

920 И снежно-белый дым

Достиг шотландской стороны,

И ветерком гоним,

Рассеялся в теснинах гор,

И снова синим стал простор.

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ВТОРОЙ

Достопочтенному Джону Марриоту[54]

Ашестил. Эттрикский лес.

И пуст и гол суровый дол,

Где лес, когда-то пышный, цвел:XXI

Его под корень кто-то свел...

А прежде тут паслись олени,

В полдневный зной искали тени...

Лишь терн, который триста лет

Под облысевшею горой

Стоит, нацелив копий строй

На дол, на темный бересклет —

10 Он мог бы рассказать один

О прежней пышности долин.

Упорный терн, он не забыл,

Как ветер горный шевелил

Листву раскидистых дубов

По склонам небольших холмов

И как, прильнув к скале кривой,

Рябина рыжей головой

Качала по ветру над ним.

А сосны по горам крутым

20 Сменялись порослью берез,

И вдоль ручьев ольшаник рос...

Терн не забыл, как поутру

Дрожит осина на ветру...

«В моей тени, — сказал бы он, —

Олень вкушал полдневный сон,

А волки выли на луну,

Прервав ночную тишину.

Не зря лощинка и поныне

Зовется Волчьей... Тут в долине

30 Вепрь, пробираясь вдоль реки,

Об этот ствол точил клыки,

А там, в весенних рощах, там

Резвились лани по холмам

И живы в памяти моей

Охоты прежних королей:

Толпа вассалов и гостей

Летит, разряженная ярко,

От башни старого Нью-Арка...[55]

Ржут кони и рога трубят

40 И зелен лесников наряд,

И молча соколы сидят

У ловчих на перчатке,

А где-то ниже вдоль реки

Рассыпаны в кустах стрелки

В причудливом порядке.

Крадется егерь меж кустов,

Ведет на своре стройных псов,[56]

И ждет, когда лягавых лай

Добычу выгонит на край

50 Леска из зарослей густых,

Тогда спускает он борзых,

Что распластавшись по кустам,

Летят за зверем по пятам...

Стрел свист и аркебузы гром —

Двоится отзвук за холмом

И долго эхо скал хранит

Лай, зов рожков и стук копыт...»

Преданий целый рой живет

О гордой пышности охот.

60 В долинах наших до сих пор

Стреляли в Эттрикском лесу

Оленя, вепря и лису —

Но что нам прежний пышный двор!

Охота наша веселей,

Чем все охоты королей!

Ты помнишь, милый Марриот,

Моих борзых веселый лёт?

Хоть их немного, но зато —

Таких борзых имел ли кто?

70 Охота кончена? У нас —

Неисчерпаемый запас

Легенд, преданий и стихов,

Всё — мудрости былых веков.

И верно — где же, как не тут

Поэзии найти приют? —

Тут каждый холмик и ручей

Легендой славится своей!

А нынче — одиноко мне:

Ноябрь долину усыпил,

80 И опустелый Баухилл[57]

Вздымает башни в тишине.

Давно не слышит вольный йомен[58]

Ружья знакомого в горах

И на своих простых пирах,

Гордясь Баклю старинным домом,

Пьет за вождя шотландских гор,

Ведя за чашей разговор.

Усадьба спит. Ничья рука

Не прибирает цветника.

90 Соседский сад отцвел, и в нем

Никто цветы не поливает,

Там фей прелестных больше нет,

Подобных эльфам, что Джанет

Видала летом за холмом

В их танце, легком и немом:

Тут в ноябре их не бывает.

Уехал и соседский сын, —

А по лесам, бывало, он

Бродил, как юный Оберон.[59]

100 Шериф же, твой слуга покорный,

Теперь охотится один

В долине голой и просторной.

И далеко отсюда та,

Чья так небесна красота,

Что эльфов гордая царица

С ней не посмела бы сравниться!

И вот грустит твой друг-поэт,

Что до весны ее здесь нет,

И в бедной хижине вдова

110 За прялкою сидит одна,

А летом, помнится, едва

Шаги послышатся, она

Встречать выходит на порог

Ту, с кем послал ей помощь Бог,

Кто щедро кормит круглый год

Ее и двух ее сирот.

Ревет, в холмах плутая, Твид,

Широкий перекат кипит,

Вот и остались я да он.

120 Уехал мой сосед барон,

Уехали с ним сыновья...

В горах так часто с ними я

Гулял... Мне не хватает их,

Правдивых, славных и простых —

Ведь право, в возрасте таком

Ум не враждует с языком.

И об Уоллесе[60] рассказ

Их щеки зажигал не раз!

Порою чувствовал я сам,

130 Притронувшись к своим щекам,

Что разницы меж нами нет,

Хоть мне давно за тридцать лет...

Эх, мальчики! Свой юный пыл

Еще никто не сохранил...

Как плыть рекой, бегущей с гор,

Течению наперекор?

Ударит в парус вихрь страстей,

И к берегу не повернуть!

Судьба, кипя среди камней,

140 Заставит продолжать свой путь...

Но время страсти приглушит,

И ваша память оживит

Холм одинокий и ручей,

Где столько безмятежных дней

В горах Шотландии родной

Вы в детстве провели со мной...

Кто вспоминал друзей далеких,

Тот одиноким был вдвойне,

Но в этих мыслях одиноких

150 Как тихий факел светит мне

Любовь к осеннему покою.

В душе чувствительной она

Так незаметна и скромна,

Что все труды и всё мирское

Ей пробудиться не дают...

Но зов ее я слышу тут,

Где осенью холмы немые

Несут смирение страстям,

По молчаливым берегам

160 Над озером Святой Марии.XXII

Тут не плеснет ничье весло.

Тут — одиноко и светло.

Прозрачна синяя вода

И не растет в ней никогда

Ни трав болотных, ни осок.

И лишь серебряный песок —

Полоской, там, где под скалой

Вода встречается с землей.

И нет в зеркальной сини мглы,

170 И светлые холмы круглы.

Так одиночество покоя

Хранится этой пустотою,

А вереск розов и космат,

Да сосны редкие торчат.

Ни рощ, ни заросли густой —

Да и лощинки ни одной,

Где приютиться б мог пастух...

Молчанью, что царит вокруг,

Не прекословит звон ручьев,

180 Сбегающих с пустых холмов,

А в летний полдень этот звон

Невольно навевает сон,

Лишь грубо бьют среди камней

Копыта лошади моей...

Лишь одиночество одно —

Вот всё, что здесь душе дано.

Нет ни следа души живой,

Зато тут — мертвые со мной.

И хоть враждебный феодал

190 Давно часовню разобрал,XXIII

Находит отдых от трудов

Крестьянин тут, где прах отцов

Был схоронен в былые дни,

Тут, где молились все они.

Да, если б в старости моей

Устал я от борьбы страстей,

И связи с жизнью оборвал,

То верно бы остаток дней

В долине этой коротал.

200 У озера, где все молчит,

Восстановил бы старый скит —

Простую келью из камней

(Как Мильтон[61] некогда мечтал)

И наблюдал бы вечерами,

Как день, скрываясь за горами,

Уходит от ползущей мглы

С вершины Бурхопской скалы.

Когда уже угас закат,

Но отсветы еще дрожат...

210 «Вот так же, — думал я б тогда,

Уходит радость навсегда,

Талант и юность... Где их след?

И вот — ты одинок и сед.

Гляди ж на темный строй вершин,

На лес, не пророни ни слова,

При виде Драйхопских руин[62]

О Розе Ярроу вспомни снова...»

И слыша в час предгрозовой,

Как бури мрачные крыла

220 Шуршат за дальнею горой,

Я б мог, когда гроза пришла,

Сесть на могилу колдуна[63] —

Священника, что погребен

За кладбищемXXIV (был проклят он,

И камень вечно затенен

Стеной, и мимо свет скользит!

Так суеверие твердит).

Сидеть и слушать мрачный рев

Озерных пенистых валов,

230 Следить взмах крыльев-парусов,

Что над клокочущей волной

Взмывают снежною стеной,

И лебедь вновь отваги полн

Стремится грудью в пену волн!

И лишь когда упорный град

Расправится с моим плащом,

Я встану, поверну назад,

Уйду в мой одинокий дом,

У лампы сяду, чтоб опять

240 Над странной сказкой размышлять.

Ее мистический полет

Всю трезвость мысли унесет,

И нелюдские голоса

Пронижут мокрые леса.

Иль это — выпей дальний крик?

И мне покажется, что вот

Воскрес колдун! Сейчас старик

Свой скит потребовать придет.

Его одежда так странна...

250 Такое может лишь присниться...

И усмехнусь: Зачем страшиться

Созданий собственного сна?

Пусть всё, что жду я от судьбы —

Уход от жизненной борьбы,

Но думать хочется, что это —

Поступок мудрый для поэта:

Ведь жертвой благородной он

На размышленья обречен,

А размышленья дарят нам

260 Еще ступеньку к небесам.

Но тот, в чьем сердце мира нет,

Не видит этот тихий свет,

Как мой мятежный пилигрим:[64]

Ему покажется чужим

Холмов величественный сон:

Скорей на месте будет он

Средь грозовых и диких сцен

Над горным озером Лох-Скен!XXV

Там горизонт от туч лилов,

270 Там в молниях полет орлов

Над бешенством реки,

Над черною ее волной,

Над белопенною каймой,

И в брызгах радуги кривой

Скрывает островки

Рычащий водяной разлом.

В водоворот упавший гром,

Как водопад со скал кривых

Ныряет, словно он

280 Пещеры демонов ночных

Мыть вечно обречен

Тех, что в подножьях гор живут

И скалы черные трясут.

Здесь был бы рад мой пилигрим

Упиться миром штормовым,

И, стоя на краю скалы

Средь надвигающейся мглы,

На дно ущелья бросить взгляд,

Где исчезает водопад,

290 Летя, как белые хвосты

Коней, бегущих с высоты,

Где пенною волною он

В глубь Моффадейла[65] устремлен!

Ты, Марриот, не раз меня

Потешил, арфою звеня,

Теперь же в свой черед

Я расскажу тебе о том,

Кто горькою судьбой влеком,

Кто с посохом идет.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

МОНАСТЫРЬ

1

300 Тот бриз, что над рекой скользнул,

Дым разогнал, волной плеснул,

Развеяв утра сон,

Когда салют отгрохотал,

И замок Норем покидал

Со свитой Мармион —

Тот бриз достиг, летя игриво,

Нортумберлендского залива

И, силу обретя свою,

Дохнул в залив дыханьем полным,

310 К Святому Катберту[66] по волнам

Понес под парусом ладью.

Кипела пена на бортах,

Ладья плясала на волнах,

Как будто шла домой.

Был весел шкипер и матрос:

Так радостно врезался нос

В зеленый вал морской.

Была погода весела,

И будничная жизнь была

320 Полна сегодня интереса:

На палубе мать-приоресса

Сидела в кресле среди них

И с ней из Витби[67] стен святыхXXVI

Послушниц стайка молодых.

2

Как птицы, что летят весной

Из тесной клетки в рай лесной,

Плывут они в простор морской

От Хильды стен святых.[68]

И жизнь, обычная для нас,

330 Чуть приоткрывшись в первый раз

Для юных любопытных глаз,

Так удивляла их!

С благоговением одна

На паруса глядит.

Другая — чуть плеснет волна —

Слова молитв твердит

И от борта бежит стремглав,

Тюленью морду увидав

Над пеною морской,

340 А третья, словно глядя в даль,

Одергивает вниз вуаль,

Затем, чтоб взгляд мирской

Нескромно не задел черты

Её безгрешной красоты...

А может быть, как знать?

Чтоб нежной ручки белизну

И стройной талии волну

Матросам показать...

Но лишь послушница одна

350 Да аббатисса-мать грустна...

3

Надевши в юности клобук,

Покинула придворный круг

Мать-аббатисса, что когда-то

Была и знатной и богатой,

Когда-то, добрая душой,

Она блистала красотой,

Но, рано мир оставив сей,

Вовек не ведала страстей.

Что ей любовь? Сей звук пустой

360 С позором связан и тщетой.

Ее надежда, радость, страх —

В монастыре, в его стенах.

Цель жизни у нее одна:

Пеклась лишь об одном она —

Как на монашеском пути

Святую Хильду превзойти.

Она наследство отдала,

В общине башню возвела,

Покрыв причудливой резьбой

370 Часовенку своей Святой.

Творила много всяких благ.

Ее благословлял бедняк,

И странник, утомясь в пути,

Всегда в обитель мог зайти.

4

Она поддерживала славу

Бенедиктинского устава:[69]

Одежда грубая черна,

Монахиня лицом бледна.

Давно в суровом покаянье

380 Угасло юности сиянье.

Она любила послушанье,

Но строгой вовсе не была,

И добротою привлекла

Сердца монахинь. А сейчас

Настал ее несчастный час:

В число судей приглашена,

Со скорбью ехала она

На Остров,XXVII где с аббатом старым

И аббатиссою другой,

390 Согласно с грозною главой

Бенедиктинского устава,

Двоих преступников судить

Придется ей... А может быть, —

И к смерти их приговорить...

5

Что я о юной Кларе знаю?

Прекрасная и молодая

Послушница, она была

Несчастлива, но так мила!

Жених ее иль мертвым пал,

400 Или предательски бежал.

И скоро родичи ее

Потребовали снисхожденья

К тому, кто был влюблен в нее

Или, верней, в ее владенья...

Жестокий выбор! И должна

Принять монашество она

И скрыть во мраке стен святых

Надежд увядшие цветы.

6

Глядела на бушприт она.

410 Казалось, каждая волна

Ее вниманье привлекала,

Казалось, их она считала,

Но нет! Не видел скорбный взгляд

Бегущих волн белесый ряд.

Нет, унеслась она душой

К пустыне, знойной и скупой,

Где нет ни волн, ни ветерка,

Где чья-то грубая рука

Поспешно тело зарывала

420 В песок — до первого шакала.

Какую боль, какой укор

Бросает в небо скорбный взор!

7

Да, красота и кроткий взгляд

Любого зверя укротят...

Не зря поэты говорят,

Что сам косматый царь лесной

Перед добром и красотой

Мгновенно гнев смиряет свой.

Но что жестокий нрав зверей

430 Пред пламенем людских страстей?

Так ревность черною стезей

В союзе с жадностью тупой

Отраву и кинжал несла

Для той, чья жизнь не знала зла...

И вот на Острове Святом

В темницу запертые, двое

С их неизбывною виною

Должны предстать перед судом.

8

Корабль прошел вблизи холмов

440 Нортумберлендских берегов.

Селенья, башни среди гор

Монашеский пленяли взор,

А дальше, Вирмут[70] заслонив,

Аббатство Тайнмут[71] и залив.

Мелькнул в деревьях Ситон-Холл,[72]

Где жил могучий Делавол.

Струили в море шумный бег

Через леса Блайт и Вонсбек.[73]

Остался сзади Видрингтон[74]

450 (Героями прославлен он).

Вот остров Кокета прошли,

Хвалу святому вознесли.

Вот миновали Элн,[75] а вот

Воркворт,[76] которым Перси род

Всегда гордился. А потом

Бурунов пенных слыша гром,

И осеня себя крестом,

Прошли Данстанборо[77] и грот.

Суровый Бамборо[78] проплыв,

460 Где хмуро со скалы в залив

Глядит угрюмый замок Иды,[79]

Полюбовались новым видом —

И вот пред носом корабля

Святого Острова земля.

9

В час наивысшего прилива

У стен монастыря бурливо

Шумел неугомонный вал.

Он в час отлива отступал:

Пройти на остров странник мог,

470 Не замочив обутых ног,

И волны дважды в день смывали

С песка глубокий след сандалий.

Корабль влетает в порт — и вот

Перед глазами предстает

Стен замка каменный наряд

И монастырских зданий ряд,

И с моря издали видна

Аббатства древняя стена.

10

Строй полуциркульных аркад,

480 Нахмурившись, за рядом ряд,

Тянулся, тяжко придавив

Столбов приземистых массив —

Древнейших зодчих труд.

Пред их суровостью бледнел

Ажурный стрельчатый придел,

Что по-готически взлетел

Среди саксонских груд.

Напрасно северный пират[80]

Бросал на остров хищный взгляд —

490 Тут даже моря злобный вал

Лицо о скалы разбивал —

Двенадцать громовых столетий

Неколебимы стены эти.

Пусть, форму изменив слегка,

Позднейших мастеров рука

Оставила свои следы,

И пусть от ветра и воды

Крошатся стенки ниши той,

Где некогда стоял святой,

500 И на колоннах ветер стер

В песчаник врезанный узор —

Но, словно ветеран, стоит

Аббатства древнего гранит.

11

Ладья под самою стеной.

Запели девы гимн святой,

Он слился с ветром и волной,

Шумящей возле скал.

А над песчаной полосой,

Вплетая голоса в прибой,

510 Хор встречный зазвучал.

И в гавань пред монастырем

Монахини, оставя дом,

Идут с хоругвью и крестом,

И, выйдя из ворот,

Чтоб гостьям угодить своим,

Они подхватывают гимн,

И он вдоль стен плывет.

Миряне на берег спешат

И тянут барку за канат,

520 Звучит веселый смех.

И аббатисса в клобуке

В накидке и с крестом в руке

Благословляет всех.

12

Стол гостьям в трапезной накрыт,

Но каждая пройти спешит

По всем местам святым —

И в галерею, и в собор,

Там, где мирской нескромный взор

Не помешает им.

530 Так бродят все они, пока

Роса и холод ветерка

Прогулку их не прекратят.

Вот у огня они сидят,

Беседуя о том,

Чей знаменитее святой,

И хвастают наперебой

В усердии своем.

Недаром поговорка есть,

Что честь святых — монашья честь.

13

540 Сестра из Витби говорит[81]

О том, как был монах убит:

Охотникам не повезло —

На чернеце сорвали зло,

И три барона с этих пор

Раз в год на монастырский двор

Прислуживать идут.XXVIII

Под Вознесенье каждый год

Брюс, Перси, Герберт у ворот

Склонив колена ждут.

550 Еще чудеснее рассказ

О том, как некогда у нас

Жила саксонская принцесса,XXIX

О том, как Хильда в чаще леса

Святой молитвою своей

Преображала в камни змей.XXX

Такие кольца из камней

Находим мы в монастыре...

А если галки на заре

Над башней Витби пролетят —

560 Они, забыв свой путь, кружат

И падают, роняя перья,

На плиты пред святою дверью.

14

А девы Катберта в ответ

Поведали, как много лет

После кончины их Святой

Никак не мог обресть покой.XXXI

Датчане монастырь сожгли,

Монахи с острова ушли,

Потом по северным горам

570 И по болотистым полям

Они от моря и до моря

Семь лет носили гроб и горе.

И вот в Мелрозе наш Святой...

(Мелроз при жизни он любил),

Но здесь, не обретя покой,

О чудо! Он уплыл!

Его гранитный саркофаг

Плыл по теченью вниз, да так,

Как будто легкой лодкой был!

580 Приплыл он в Тилмут, но не там

Окончил путь свой по волнам:

Все плыл и плыл на юг.

Он древний Честер миновал,

Его и Риппен увидал,

Но завершен был круг

Лишь в Дареме[82] среди могил

Монашеских, куда приплыл

По речке гроб его... Потом

Неведомо каким путем

590 Он в Даремский собор попал

Под плиты пола в толщу скал.

Никто не ведает, где он

Над Виром в храме погребен,

И только три святых отца,

Что клятвой связаны суровой

Вовек не проронить ни слова,

Всю тайну знают до конца.

15

Его чудес не перечесть:

Шотландского монарха честь

600 И храбрость лотиан

Пред ним развеялись, как дым,XXXII

(Хотя под знаменем своим

Король привел гальвегиан

Германцев и датчан).

Да, Катберт и Альфреда[83] спас!

Ведь меч Альфреда в добрый час

Прогнал датчан...XXXIII Святой хранил

Наш север, и не допустил,

Чтобы Вильгельм, напав на нас,

610 Нортумбрию опустошил.

16

А правду ль говорят о том,

Что, мол, на Острове Святом

Ночами Катберт на скале

Шлифует камушки во мгле?XXXIV

Так в Витби рыбаки

Рассказывали, что порой

Видали призрак над скалой

И наковальни звон глухой

Слыхали у реки

620 Пред бурею в полночный час...

Но простодушный сей рассказ

Как суеверия пустые

Отвергли сестры их святые.

17

А в этот самый час, пока

Они сидят у камелька,

В часовне тайной под землей

Суд собирался роковой.

Когда Колвулф[84] ушел от мира,XXXV

Сложив корону и секиру,

630 Для покаяния в скале

Пещеру он прорыл.

Темней нет тюрем на земле,

Мрачнее нет могил.

И этот каменный подвал

Стал склепом покаянья.

Он быстро зренье притуплял,

И слух, и осязанье.

Прелат Сексхелм велел, чтоб он

Стал местом тайных похорон

640 Для грешников, исчадий зла,

Которых церковь прокляла.

Здесь — пыточный подвал теперь.

И если иногда сквозь дверь

И толщу камня жуткий стон

Был на поверхность донесен —

Тот, кто случайно услыхал,

На храм крестился и вздыхал

О грешниках, что в час ночной

Рыдают над своей судьбой.

18

650 И, хоть в обители святой

О тайном склепе под землей

Преданья смутною волной

Ходили меж людей,

Никто не знал, где вход в него,

Кроме аббата самого

Или поверенных его,

А жертв и палачей

Вводили, завязав глаза,

Туда, где за слезой слеза

660 Точила камни темных плит,

Стирая цифры давних дат,

И плесневеющий гранит

Пятой веков был в землю вмят.

И своды, грубою дугой

Нависшие над головой,

Тонули в темноте немой.

Висящий на цепи стальной

Светильник дымный с этой тьмой

Едва боролся, и ползла

670 Она из каждого угла.

В ней смутный свет едва дрожит,

Ужасный осветив синклит.

19

Тут главы трех монастырей

Сошлись, вершить свой тайный суд.

Скамья из камня для судей,

Железный стол. На нем статут

Бенедиктинцев. В тусклом свете,

Вглядевшись, мы б могли заметить

Из Витби аббатиссу-мать.

680 И чтобы слез не показать,

Она свою вуаль

Пониже опустить спешит:

Ведь так никто не разглядит,

Что грешников ей жаль.

В плаще широком рядом с ней

Из Тайнмутских монастырей

Наместница сидит.XXXVI

Строга, молитвенно бледна —

Но все равно хранит она

690 Высокомерный вид.

А третий — старец древних лет,

Чей взор навек утратил свет.

Вовек он жалости не знал.

Лик — только твердость выражал,

В нем состраданья нет!

Аббатом Катберта он был,

Святым на острове прослыл

Седой анахорет.

20

Перед столом стояли двое,

700 Одною связаны судьбою.

Из этих грешных душ одна

Интересует нас... Она?

Да, плащ и пажеский камзол

Не выдавали слабый пол...

Большой берет на лбу высоком,

Колет, расшитый серебром,

И Мармиона черный сокол

Парит на поле голубом.

Вот приоресса знак дает

710 Монаху-палачу, и тот

Снял с грешницы берет —

И вдруг, рассыпавшись, упал

Волос роскошных светлый вал,

Полузакрыв колет.

И был любой из судей прав,

В ней Констанс Беверли узнав.

Сестра из Фонтевро,[85] она

В реестры мертвых включена

Давным-давно: прощенья нет

720 Сестре, нарушившей обет!

21

Стояла у стены она —

Прекрасных локонов волна

Клубилась за кольцом кольцо,

Но бледное ее лицо

Хранило строгость и покой,

Светилось твердостью такой,

Что, если б не движенье глаз,

Не вздох, — казалась бы сейчас

Она не женщиной живой, —

730 Скорей, фигурой восковой!

Так пред судом была она

Тиха, прекрасна и бледна.

22

Другой был (грязная душа!)

Подвластен страху одному.

Такому совесть ни к чему.

Такой готов за полгроша

Убить, кого велят ему.

В нем над скотиною вовек

Не подымался человек.

740 Такие — клад для сатаны,

Им угрызенья не страшны,

Не призрак им внушает страх —

Страх смерти, вот что в их сердцах

Царит! Там чувствам места нет!

Был в рясу негодяй одет,

Он плакал, он стенал и выл,

Он, корчась на полу, молил

Судей и ползал пред столом,

Как пес под егерским кнутом.

750 А дева, стоя у стола,

Без слез судьбу свою ждала.

23

Как он вопит! И как бледна

В молчанье мертвенном она!

На темной плоскости стены

Две ниши узкие видны,

И в каждой — скудная еда:

Пучки кореньев, хлеб, вода...

Кому пришлось туда войти,

Тому обратно нет пути!

760 У каждой ниши встал монах,

Как страж недвижный на часах,

В бенедиктинском клобуке,

С чадящим факелом в руке.

И, отражаясь от стены,

Бьют в ниши тусклые лучи,

В багровой полутьме видны

Лопатки, известь, кирпичи...

24

Обычно этих палачей

Искала церковь меж людей,

770 Которых в келью привела

Дорога зависти и зла,

Кто ненавидел род людской,

Или хотел епитимьей

Смыть преступленья след,

И дело черное свершал,

Как церкви преданный вассал,

И отпущенье получал

За грех минувших лет,

Когда во славу всех святых,

780 Убив остатки чувств своих,

Он шел, куда вели его,

Не зная, как и для чего.

25

И вот встает слепой аббат,

Чтобы сказать о том,

Что судьи грешников велят

Замуровать живьем.XXXVII

Но та, кого должны казнить,

Пытается заговорить.

Собрав остатки сил, она

790 Старается, как мел, бледна,

Дрожь искаженных губ сдержать

И слово внятное сказать.

И дважды с этих уст немых

Сорвался голос и затих.

И дважды в тишине глухой

Был слабо слышен за стеной

Набег валов морских

(Хотя бурлящая волна

И в бурю не всегда слышна

800 Сквозь толщу стен глухих).

26

Но наконец зажегся взгляд,

И губы больше не дрожат,

И вспыхнул на щеках

Больной рассвет, совсем как тот,

Что озаряет Чевиот,

Пылая на холмах.

И голос из последних сил

Молчанья стену проломил,

Звуча, как в пустоте,

810 И страшно было наблюдать

Такой решимости печать

На хрупкой красоте!

27

«Я милосердия не жду

И обращаюсь я к суду

Совсем не потому —

Мне и молитвы не нужны,

И отпущенья не важны.

Мой грех искупит хлад стены,

А мессы — ни к чему...

820 Меня молил мой лживый друг

Забыть про келью и клобук.

И вот три года каждый день

Я паж его, рабыня, тень,

Забыв о гордости своей,

Седлала для него коней!

Я для него пренебрегла

Всем, чем могла и не могла,

Я даже душу предала —

И вот награда! Лицемер

830 Решил, что Клара Глостер Клер

Прекрасней, и тогда на ней

Он (ради замков и полей)

Жениться вздумал и забыл,

Что прежде Констанс так любил!

Но стар, как мир, рассказ такой.

Распоряжайся я судьбой —

Я никогда бы не прочла

Страницу горькую о той,

Что предана, как я, была

840 За мусор золотой.

28

Король любимца ободрял,

На Клару тщетно предъявлял

Свои права жених.

Перчатку бросил Мармион:

Жених в измене обвинен —

Пусть Бог рассудит их!

Но кто же прав?

И клятвы дав,

Садятся в седла, копья взяв —

850 Бой краток и жесток,

И по толпе прошло, как шквал:

Де Вильтон пал, де Вильтон пал!

За Мармиона Бог!

Скажите вы, вы, кто твердит,

Что суд небесный охранит

Невинного в бою,

Как правого покинул Бог,

Как даровать победу мог

Бесчестному копью?!

860 Что Вильтон чист и всё — навет,

Вот этот подтвердит пакет!

29

Так и не стал лорд женихом:

Бежала в Витби в Божий дом

Несчастная де Клер,

Воскликнул Генрих: “Вот те на!

В монастыре! Да пусть она

Хоть десять раз посвящена —

Быть ей твоею, сэр!”

К шотландцам послан Мармион...

870 А я? Мой жребий предрешен.

Вот этот трус подговорен

Был мной, и согласился он

За несколько гиней

Отправиться к святым мощам

И с помощью лекарства там

Открыть дорожку к небесам

Сопернице моей!

Но струсил он в недобрый час

И погубил обоих нас.

30

880 Я вам открыла мой секрет.

Так мне велит не совесть, нет,

Но пусть уж, если не моим,

Не будет Мармион ничьим!

Пакет я долго берегла

На случай, если б предала

Меня надежда. Что ж молчать?

Лишь королю пакет отдать —

И всё. Тогда бы Мармион

Был неминуемо казнен!

890 Хоть я б от горя умерла!..

Вершите же свои дела.

Вы, слуги смерти! Пусть опять

Молчать могла б я и страдать —

Что изменится? Всё равно

Всё в мире смерти отдано,

Чуть медленней или быстрей —

Мне не избегнуть встречи с ней...

31

В могиле я страшней для вас:

Ведь если вдруг в недобрый час

900 Раскаявшийся Мармион

Вернется, гневом распален, —

Тогда помочь рабам своим

Не сможет ваш кровавый Рим!

Лорд вам сумеет так отмстить,

Что вы бы, верно, предпочли,

Чтоб к вам с разбоем погостить

Пираты датские пришли!

Гнев короля жестокой тенью[86]

Грядет на крыльях разрушенья!

910 Все ваши алтари дрожат,

Распятья гнутся и трещат!

И скоро этот склеп глухой

Промоет ветром и волной,

И если странник средь камней,

Отыщет несколько костей

В руинах этих мрачных, он,

О зверстве клириков не зная,

Немало будет удивлен:

Что за реликвия такая?»

32

920 Жестокий взгляд, суровый вид,

И ровно по спине разлит

Ее волос поток прямой,

Что прежде — был крутой волной,

А голос, дикий и стальной,

Звенит пророческой струной.

И судьи в ужасе молчат,

А их оцепеневший взгляд

За бурей мстительной следит,

И жертвы вдохновенный вид

930 Всех в камень превратил вокруг:

Ни слова, ни движенья рук.

Они сидят, как неживые,

Лишь факелы во тьме дрожат...

Но к потолку зрачки слепые

Возводит медленно аббат:

«Сестра, избавься от скорбей!

Брат грешный, мир душе твоей!»

И вот синклит оставил сей

Склеп горя и грехов.

940 В подвале казней и смертей

Уж не слышны шаги судей,

Идет работа двух зверей —

Бездушных мясников...

Еще позорней и страшней

Другим рассказывать о ней...

33

Вверх сто ступеней винтовых —

И свежий бриз овеет их.

Оставлен роковой подвал.

Но по дороге их догнал

950 Все поглотивший стон:

И судьи крестятся, дрожа,

По узкой лестнице кружа

Под колокольный звон.

Бил колокол за упокой,

И храмов дальних звон глухой

Он мерным гулом покрывал,

И эхо Нортумбрийских скал

В ночи над морем раскачал.

Вот звон до Воркворта дошел,

960 Отшельник «верую» прочел.

До Бамборо донесся звон —

Крестьянин бедный пробужден

В час неурочный, слыша гул,

Молиться начал — и заснул.

Гул долетел на Чевиот —

Олень вскочил в тиши болот,

Понюхал воздух над холмом,

Ноздрями поведя кругом,

И лег, забывшись чутким сном,

970 Дрожа и слушая, как звон

В горах далеких повторен.

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ТРЕТЬЕЙ

Уильяму Эрскину,[87] эсквайру.

Ашестил. Эттрикский лес.

Как стая белых облаков

Над светлой зеленью лугов

Бросает вниз то тень, то свет,

Так в жизни, пестрой, словно плед,

Тоске и радости опять

Друг друга суждено сменять;

Как в северных горах ручей

Прерывисто среди камней

Струится все быстрей, быстрей,

10 Но лишь достиг равнины он —

Плывет медлительней, чем сон,

И вьет серебряную нить,

Журча, что некуда спешить;

Как легкий бриз береговой,

Чей голос над густой травой,

Непостоянством муча слух,

То стихнет, то взовьется вдруг;

Так романтический рассказ

Звучит причудливо подчас:

20 Кружит, порхает, вьется он,

Как утренний неверный сон,

Как шорохи сухой листвы

Среди вздыхающей травы.

Лишь вольный ветер да река,

Да мчащиеся облака

Над пляской света и теней,

Или петляющий ручей

Сравнятся с песнею моей...

Беги ж, капризнее ручья,

30 Ты, повесть вольная моя!

Но, право, Эрскин дорогой,

Ты помнишь сам, как мы с тобой

Нередко спорили о том,

Что значит вольничать стихом.

Когда порядка в мыслях нет,

Когда сменяют тени свет,

Моей капризной музы пенье

Вдруг, на какое-то мгновенье,

Высокий обретало строй,

40 И суд великодушный твой

За это многое прощал,

И величаво призывал,

Чтобы перо я обуздал,

Чтоб классикам я подражал...

И вот опять ты говоришь:

«Ах, Скотт, когда ж ты укротишь

Полет фантазии своей?

Как много драгоценных дней

Ты потерял! Поныне Скотт

50 Прямой дороги не найдет!

Средь бардов варварских времен

Бренчит на грубой арфе он!

Иль наши дни не дали тем

Для од, возвышенных поэм

И для классической строки?

Пиши о Брунсвике[88] стихи!

Ведь быть воспетой заслужила

Его почтенная могила!

А ты — двух строк не написал

60 И даже не почтил слезой

Того, кто за свободу пал!

Наш современник, наш герой!

Европе всей противустал

Под Бранденбургскою звездой!

Но светлый луч ее погас

Под Иеною в несчастный час.

Да, волю неба изменить

Нам не дано... А может быть —

Когда бы жив остался он,

70 Раздавлен был бы тот дракон,[89]

Тот бич Европы, тот тиран,

Тот ужас сопредельных стран!

О, Брунсвик, не пришлось тебе

Спасти наперекор судьбе

Честь Пруссии на поле боя,

Когда за меч взялась она,

Но без щита была должна

Склониться перед злой судьбою.

Пусть был ты доблестен и смел,

80 Но тщетно все: ты не сумел

Германию спасти.

Осталось только умереть —

И как перенести

Боль за ограбленные грады

И за разбитые гербы,

Возможно ль жить с позором рядом

И голос боевой трубы

Смирять? И чувствовать свободным

Себя? Кто ж стыд перенесет

90 За то, что титулы безродным

Монарх безродный раздает?!

Свершилось. Благородный воин

Почетной смерти удостоен...

Но славный час отмщенья ждет:

Арминий[90] новый перед боем

Исполнен ярости, придет

Свой меч точить рукою сильной

О камень Брунсвика могильный!

Или напомни нам о том,

100 Кто, алым осенен крестом,[91]

Крушил твердыни сарацинов,

Веслом владея и мечом,

В морях, на суше, ночью, днём

Всех побеждал, пока не сгинул.

Или поведай нам о том,

Чей голос был — как Божий гром,[92]

Кто над оседланной волной

Смертельной тешился игрой...

Когда закованный в металл,

110 Пред русским флотом швед предстал,

Или о том, кто в реве боя,

Пав на египетский песок,[93]

Сорвал слабеющей рукою

С завоевателя венок!

Пиши!

А может быть, дерзнешь

Соперничать с той чаровницей,

Которая смогла решиться

Струны трагическую дрожь

120 Вновь разбудить? Вдруг — жребий твой

Нарушить арфы той покой,

Что двести лет висит в молчанье

Над Эйвоном,[94] святой рекой,

И вздрогнет Стратфорд от звучанья

Струн старых под твоей рукой?

Сними ту арфу с бледной ивы

И разбуди, бренча на ней,

И голос речки молчаливой,

И клич эйвонских лебедей,

130 Чтоб темной рощи тихий мир

Подумал, что воскрес Шекспир!»

Вот так меня ты, Эрскин, хвалишь

За то, что вовсе не мое,

И хочешь, чтобы расточали

Мы время скудное свое

На то, о чем писать не нам,

А выдающимся умам...

И ты, мой друг, не оценил

Власть тайную безмерных сил,

140 Которым разум подчинен

И на цепи влачится он,

И нам уж не принадлежит?

Но этих сил источник скрыт:

Не то, родившись вместе с нами,

Часть сердца нашего они,

Не то с привычками, страстями

И вкусами возникли сами

В младенческие наши дни?

Спроси бельгийца, почему

150 Под ярким, знойным небом Явы

Совсем не хочется ему

У скал в прозрачных водах плавать,

Вдыхать прохладный воздух гор,

Когда сырых низин простор,

Канал унылый и прямой

Да белый домик над водой,

Да парус, что едва скользит

Средь облетающих ракит, —

Ему дороже дальних стран:

160 Он любит бледный свой туман.

А наш обветренный мужик,

Укутанный в свой рваный плед,

Который в горы с юных лет

Стада овец гонять привык?

Спроси, доволен был бы он,

Когда б он был перенесен

В долины Англии? И даже

Среди зеленого пейзажа,

Где шпиль вплетен в листву лесов,

170 Где изгороди из цветов

Среди смеющихся лужаек —

Он знал бы: это — жизнь чужая!

Вовек не променял бы он

Свой Геррис-Лейк[95] ни на Девон,[96]

Ни даже на Озерный край![97]

Зачем ему цветочный рай?

Когда в старинных грубых сказах

Всплывает память детских дней,

Меня охватывают разом

180 Все чувства юности моей.

К той старой башне под скалой

Летит фантазия стрелой,

Я ритмам диких песен рад,

Старинной грубости баллад...

Меня взрастили склоны гор,

Их темный, бархатный ковер!

А не торжественный поток,

Что оду к жизни б вызвать мог,

Не легких рощ полдневный вид,

190 Что песни о любви дарит...

Простой ручей, что будит вдруг

Пастушеской свирели звук,

Едва ли музами любим!

Но вдохновением своим

Обязан я холмам крутым,

Тебе, зеленый горный лес,

Бездонной синеве небес!

Я с детства раннего видал

Нагроможденья диких скал,

200 К желтофиоли я привык

И к нежной густоте травы...

Ребенком был я одинок,

И мне дороже всей земли

Был тихий горный уголок,

Где жимолостью поросли

Седые стены башни той...

Казалось мне, что красотой

С ней не сравнится ни одно

Созданье рук людских.

210 Но становилось уж темно

Среди кустов густых...

Мой детский ум был зачарован,

Когда рассказывали мне,

О том, кто, на лихом коне

В долины с посвистом суровым

Спустившись, мчался вдоль болот

Туда, за синий Чевиот...

И грозный совершив налет,

Он в эту башню, в замок свой,

220 Вернувшись позднею порой,

Вновь пировал среди друзей

С отважной шайкою своей.

И кажется, что до сих пор

Наполнен шумом серый двор,

И конский топот воздух рвет

Под гулкой аркою ворот,

Решеток ржавых лязг и звон

И — лица в шрамах из окон...

Ах, повести былых времен!

230 О ведьмах и о колдунах,

О славных битвах и пирах,

О женских чарах и о том,

Кто как умел владеть мечом,

Как от южан спасали нас

Брюс и Уоллес в грозный час,[98]

Когда с холмов шотландских тек

Всех кланов смешанный поток

И алые ряды[99] смывал...

Я каждый бой переживал

240 По многу раз в своем углу.

При лампе, лежа на полу,

И строй отрядов боевых

Из мелких ракушек речных

Выкладывал, передвигал

И весело воображал,

Как рвется в бой шотландский грозный лев,

Ряды мундиров красных одолев.

Вновь как живые предо мной

Здесь, у вечернего огня,

250 Все те, кто вырастил меня:

Владелец статный и седой

Донжона,[100] крытого соломой,

Мой старый дед, хозяин дома,

Он помнил род старинный свой,

Со всеми прост и добр был он,

Был мудр, хотя и не учен,

И строг и справедлив он был:

Соседей меж собой мирил

Надежней всякого суда.

260 И слушались его всегда!

Нередко в предвечерний час

Священник сиживал у нас.

Я был, пожалуй, дерзок с ним —

С ним, и ученым и святым,

(Еще я мало понимал

И речь его перебивал,

Не к месту шуточки вставлял...).

Я был мальчишкой дерзким, смелым,

Был избалован до предела,

270 Всех Задевал, повсюду лез

И своевольничал, как бес.

Ну, в общем был я сорванцом.

И как, рассудок сохраня,

При воспитании таком

Ждать классицизма от меня?

Помилуй, Эрскин, дорогой!

Высокий стиль, увы, — не мой!

Пускай заботливой рукой

Ты подрезаешь виноград

280 И стебель розы благородной,

Но жимолость оставь свободной:

Пусть ножницы ей не грозят!

И вереск дикий по холмам

Растет, как хочет, тут и там...

Нет, нет, мой друг!

Твоих похвал,

Дававших столько свежих сил,

Я безусловно не забыл,

Меня ты часто ободрял.

290 Спасибо и за строгий суд

Над неуклюжею строкой,

Над мыслью плоской и пустой,

Но слушай, Эрскин, дорогой,

Не будь с поэтом слишком крут!..

Беги капризнее ручья

Ты, повесть вольная моя!

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

ХАРЧЕВНЯ

1

День целый длится переход.

Монах ущельем их ведет.

Где, пробегая меж камней,

300 В березках прячется ручей.

Они свой путь не вдоль реки,

А по горам избрали:

В долинах вольные стрелки

В те времена гуляли.

К добыче, жаждою полны

И злобой вооружены,

На воинов чужой страны

Они б тотчас напали.

Порой с утеса на отряд

310 Олень бросал пугливый взгляд,

Глухарь над вереском взлетал,

Лань выбегала из-за скал,

Ловя тревожно каждый звук:

Не зазвенит ли грозный лук?

И куропатка над скалой,

Над каменистою тропой,

Вспорхнув, сверкала белизной.

Прошли вершину Ламмермура.[101]

Их путь лежал на Север хмурый.

320 В долину к вечеру сошли,

Внизу туманы залегли,

И старый Гиффорд[102] встал вдали.

2

Их не встречают у ворот:

Никто их в Гиффорде не ждет.

И господина дома нет —

Уехал в Эдинбург чуть свет.

Осталась госпожа одна.

Из осторожности она

Велит не опускать мостов

330 Ни для друзей, ни для врагов!

Вдруг — на краю деревни — дом,

Плющ и бутылка над окном,

И Мармион перед крыльцом

Остановил коня:

В харчевне можно ночь пробыть,XXXVIII

Тут будет что поесть, попить

И место у огня.

Все спешились, и сонный двор

Наполнился бряцаньем шпор.

340 В конюшню лошадей ведут,

Ячмень в кормушки им кладут,

Хозяин бойкий тут как тут,

Хлопочет, ловок, суетлив,

Гостей заране оценив.

3

Шумя, расселись за столом.

Перед огромным очагом.

Огонь харчевню осветил.

Вверху свисает со стропил

Гусей копченых ряд,

350 Нога оленья, а за ней

Клыкастых вепрей и свиней

Окорока висят.

И утварь всякая кругом

У очага, за очагом —

Всё на своих местах,

И по обычаю тех лет

В харчевне недостатка нет

Ни в копьях, ни в щитах.

И, колыхаясь при огне,

360 Гуляют тени по стене

Над возвышеньем, где одна

Дубовая скамья видна.

Лорд Мармион на ней сидит,

Хозяин кубками гремит,

И темный эль,[103] густой, как мед,

Он весело к столу несет

И расторопно подает.

4

Гудел веселый круг стрелков,

Смех заглушал звучанье слов.

370 Весельем общим заражен,

Порой смеялся Мармион.

Он в залах замков и дворцов

Был гордецом из гордецов,

Зато в походе мог, как брат,

Привлечь сердца простых солдат...

Солдатам нужен вождь такой,

Который с ними заодно,

Кто славен щедрою рукой,

Кто любит песни и вино,

380 В кругу красавиц — кавалер,

В боях — всем воинам пример,

Как март, неистов, свеж, как май...

С таким — хоть в самый дальний край,

Хоть в Индию, в палящий зной,

Хоть в холод Земблы[104] ледяной.

5

Свой посох сжав худой рукой,

Напротив пилигрим стоял,

И капюшон почти скрывал

Лицо в тени густой.

390 Следил за лордом молча он.

В ответ, нахмурясь, Мармион

Взгляд бросил через стол —

И начался безмолвный спор...

Но, погасив недобрый взор,

Монах глаза отвел.

6

Веселый гул пошел на спад —

Уже стрелки не так шумят,

Не пьется, не поется им.

Чернобородый пилигрим

400 Вниманье их привлек,

Так мрачно взор его сверкал,

И так зловеще он молчал!

Соседу на ухо сказал

Испуганный стрелок:

«Святая Дева! Что за взгляд!

Как бледен лик, но как горят

Глаза в тот миг, когда дрожат

В них отблески огня!

Как он на лорда посмотрел!

410 Я взгляд такой бы не стерпел,

Хотя б за это лорд велел

Мне подарить коня!»

7

Но этот суеверный страх,

Что в их сердца вселил монах,

Рассеять Мармион хотел:

«Фитц-Юстас, ты б хоть песню спел! —

Так он пажу сказал, —

Ужель не знаешь ни одной,

Чтоб скоротать досуг ночной?

420 Я что-то задремал!»

8

«Охотно, — юноша в ответ, —

Но лучшего певца здесь нет,

Я не порадую ваш слух...

Вот Констант, наш веселый друг,

Искусно арфою владел

И лютнею, а как он пел!

Дрозд в светлый Валентинов день,[105]

Укрывшись под лесную сень,

Иль лунной ночью соловей —

430 И те не спели бы нежней!

По чьей вине в недобрый час

Те песни отняты у нас?

Кто слышит их? Скала в волнах?

Или скучающий монах?

Кто их обрек на долгий плен

Средь Линдисфарнских серых стен?

Попробую по мере сил

Спеть ту, что Констант так любил».

9

Напев Фитц-Юстаса звучал,

440 Как ветер средь шотландских скал.

Он переполнен был тоской.

Нередко я напев такой

Слыхал в Шотландии моей,

Он лился из долин, с полей,

Рождаясь где-то за холмом,

Где колос падал под серпом,

То резкий голос запевал,

То песню дикий хор взвивал,

И я подолгу в тишине

450 Внимал ей, и казалась мне

Та песня — жалобой людей,

Лишенных родины своей...[106]

И думал я: «С какой тоской

Звучит она в земле чужой,

В Канаде, у озер без края,

В Кентукки, там, где глушь лесная,

Иль в Сусквеганне у болот,

Когда изгнанник запоет,

Вернув себе в чужом краю

460 Хоть в песнях — родину свою!»

10

ПЕСНЯ

Где ты найдешь покой,

Окончишь муки,

Гонимый злой судьбой,

С милой в разлуке?

Вдали от бурь морских,

В роще молчаливой,

Среди цветов лесных,

Под грустной ивой.

Хор:

Пухом ему земля

470 Под грустной ивой...

Там полуденный зной

Ручьи освежают,

А бури стороной

Вдали пролетают,

Роща глубокой тенью

Горе остудит,

Вовек тебе пробужденья

Не будет, не будет...

Хор:

Не будет, не будет!

11

480 А где найдешь покой,

Ты, кто деве милой

Сердце разбил тоской,

Кто изменил ей?

В проигранном бою,

В поле открытом

Найдешь ты смерть свою,

В землю не зарытый...

Хор:

Будет он там лежать,

В землю не зарытый...

490 Орел будет бить крылом

На поле бранном,

А волк злым языком

Кровь лизать из раны,

На вечное презренье

Тебя осудят,

Вовек благословенья

Тебе не будет...

Хор:

Не будет, не будет!

12

Замолк последний грустный звук,

500 Настала тишина вокруг,

Но рыцарь потерял покой,

Задумчив он сидел,

Как будто и его такой

Позорный ждет удел;

В свои раздумья погружен,

Он обо всех забыл,

На стол облокотился он,

Лицо плащом прикрыл...

О чем в тот миг подумал он?

510 Не знаю я, но убежден,

Что даже тот его вассал,

Который стремя подавал,

За все поместья в час такой

Не поменялся б с ним судьбой!

13

О, совесть, болью горьких дум

Терзаешь ты высокий ум!

Страх душит низкие сердца,

А ты — мучитель храбреца.

И он, с тобой вступая в спор,

520 Преодолеет твой укор,

Хоть и страдает он душой

От ран в борьбе с самим собой.

И улыбнувшись, Мармион

Сказал: «Фитц-Юстас, слышишь звон?

Не странно ль, что пока ты пел,

Как будто колокол звенел,

Как будто бы в монастыре,

Звонят по умершей сестре,

Что значит этот звук?»

530 Вдруг, резко обернувшись к ним,

Весь день молчавший пилигрим

Сказал: «То умер друг!»XXXIX

14

И Мармион, чей твердый дух

Бывал к любым ударам глух,

Кто и монарху в час иной

Простить не мог бы взгляд косой,

Кто дерзких сдерживал стрелков

Неодолимой властью слов —

Суровый гордый Мармион

540 Вдруг был подавлен и смущен:

Он вздрогнул, взор отвел

И, уловив укор в словах,

Что мрачно произнес монах,

Ответа не нашел...

Когда, невидимый для всех,

Лежит на сердце тайный грех,

Будь ты хоть храбрецом —

Тебя былинка устрашит,

И мудреца дурак смутит,

550 И принц надменный замолчит

Перед своим рабом!

15

Недаром рыцарь был смущен:

Ведь сам же Констанс предал он,

Но мог ли он предполагать,

Что приговор произнесен,

И что своей рукою он

Помог ее замуровать?

Давно уж он устал от слез,

Укоров ревности, угроз,

560 Когда ж в ревнивом ослепленье

Она пошла на преступленье —

Ее безумством возмущен,

Беглянку церкви выдал он

(Но не как жертву — как рабу),

Чтоб месть ее, ее судьбу

От глаз людских укрыл стеной

Навеки монастырь чужой!

Он гордым Генрихом любим,[107]

Ему ли страшен папский Рим?

570 За сотню фунтов грех любой

Ему простится сам собой!

Так просто рассудив, он сам

Путь к жертве указал попам.

В его отряде каждый знал,

Что паж в пути от них отстал,

Что лорд не взял его сюда,

Щадя незрелые года,

А кто побольше знал — так он

Молчал: ведь гневный Мармион

580 Не потерпел бы, чтоб вассал

Свой нос в его дела совал.

16

И совесть рыцаря спала —

Ведь Констанс далеко была,

Что угрожать могло бы ей

Вдали от мира и людей?

Ничто. Но Мармиона вдруг

Ее любимой песни звук

Встревожил, пробуждая вновь

Сомненья, совесть и любовь...

590 А этот мрачный пилигрим!

Три слова, сказанные им,

Повергли Мармиона в страх.

Про тайный суд в монастырях

Он вспомнил, и в душе опять

Воскресла та, кого предать

Он не задумался. Она

Была прекрасна и нежна,

Совсем такая, как тогда,

Когда, краснея от стыда,

600 Из монастырских стен ушла,

И хоть испугана была

Побегом дерзостным своим,

Погоней — но осталась с ним,

И наконец увидел он,

Что страх любовью побежден!

17

«Увы, — он думал, — этих лет

Неизгладим жестокий след,

Куда девался робкий взгляд?

Походы и мужской наряд

610 Убили женский стыд и страх —

Нет краски на ее щеках,

Как в радости дика она,

Как в горе по-мужски страшна,

Отдав — и я тому виной —

На небе рай, а здесь покой!

Зачем, — так он себе сказал, —

Со стебля розу я сорвал?

Зачем убил все то, что в ней

Любовью пробудил своей?

620 Ей мирный монастырь теперь —

Тюрьма, где мрачной кельи дверь

На ключ закрыта, и кипит

Душа от гнева и обид!

Устав монастыря терпеть?

И покаяния? И плеть?

А может быть, судьбу кляня,

Она... И все из-за меня!»

Он дважды, порываясь к ней,

Вставал, чтоб крикнуть: «На коней!»

630 И дважды страсть и гордость в нем

Боролись, как вода с огнем,

И, отступая в той борьбе,

Он дважды говорил себе:

«Да, я велел им, чтоб она

Была свободы лишена...

Но даже локон золотой

Они, боясь за остров свой,

Не тронут грубою рукой!»

18

Пока в душе его больной

640 Любовь и гордость меж собой

Вели непримиримый бой

(Я помню ураган такой

Над Веннахарскою[108] волной),

Хозяин, с кубками в руках,

Услышав, что изрек монах,

Сказал: «Почтенный пилигрим,

По землям странствуя чужим,

Вы всё видали там,

И что кого в грядущем ждет,

650 Вы узнаете наперед

По звездам и по снам.

Но рыцарь, если только он

Отважным сердцем наделен,

Сумеет тоже, может быть,

Свое грядущее открыть —

О том у нас легенда есть,

Коль будет слушать ваша честь».

Лорд согласился, и тотчас

Хозяин начал свой рассказ.

19

ЛЕГЕНДА

(Рассказ хозяина харчевни)

660 «Немало лет прошло и дней

(Священник скажет вам точней)

С тех пор, как на шотландский трон

Сел Александр[109] (был третьим он,

Кто имя славное носил).

Он как-то Гиффорд посетил.

Сэр Хьюго, наш тогдашний лорд,

Отважен был, суров и тверд.

Ему (а был он всех мудрей)

Служили демоны ночей.

670 Преданье наше говорит,

Что им же Гоблин-ХоллXL прорыт.

Когда б, сэр рыцарь, на денёк

Вы задержались, я бы мог

Вам ту пещеру показать.

Ее пределов не видать

Ни вглубь, ни вширь. Она лежит

Под замком. Вход в скале пробит.

Поверьте, сделан свод такой

Не человеческой рукой,

680 Нет, лишь по слову колдуна

Могла быть создана она!

Мой дед рассказывал о том,

Что крики, дикий вой и гром

Ужасных адских мастеров,

Пришедших на хозяйский зов,

Звучали, словно грозный вал

У Данбарских гранитных скал.

20

Король был думами смущен,

Недаром в Гиффорд прибыл он!

690 На западе, в те дни как раз,

Войска собрать он дал приказ.

Там пенил волны Клайдских вод[110]

Языческой державы флот,

То плыл с норвежцами Хокон[111]

Под сенью боевых знамен,XLI

Он шел на Кайль и Кеннингам,

Грозя прибрежным островам,

И каждый воин был жесток,

Свиреп на вид, плечист, высок...

700 Лорд Гиффорд из глубин земли

Услышал трубный звук вдали —

К нему король! Рога трубят!

И даже не сменив наряд,

В одежды мага облачен,XLII

Навстречу Александру он

Спешит, но что за странный вид?

Плащ мехом белых лис подбит,

Надвинут до бровей колпак

(Священник говорил, что так

710 Одет был фараонов маг).

Знак пентаграммы на плечах,XLIII

А туфли — в звездах и крестах,

И странный пояс (говорят —

Из кожи мертвеца), и в ряд

Изображения горят

Простого и тройного знака

Для всех созвездий зодиака,

И обнаженный меч в руке

С восточной вязью на клинке.

21

720 Он знаться с духами привык.

И был его суровый лик

Худым от бдений и постов.

Зловещий взгляд его зрачков

Отвык от солнца... Даже слуг

Невольно охватил испуг:

Они за черта самого,

Сэр рыцарь, приняли его!

„Я знаю, — хрипло молвил он,

И голос прозвучал, как стон, —

730 Зачем к вассалу своему

Пришел король, а я ему

Сказать не в силах ничего

О том, что ждет страну его!

Но если сердце и рука

Сильны — тогда наверняка

Отвага выручит его

Там, где бессильно колдовство!”

22

„В эфирных сферах над землей

Витает гордых духов рой,

740 Они земных судеб исход

По звездам знают наперед,

Но я не властен над одним,

Над Тем, Кто помогает им.

Не раз я вызывал Его,

Но безуспешно колдовство

И заклинанья не вольны

Достигнуть адской глубины,

Где недоступный и глухой

Смеется демон надо мной!

750 Но знай, король, ты тем силен,

Что в ночь счастливую рожден,[112]XLIV

В ночь, что несет жильцам могил

Весть о паденье адских сил!

Твоя отвага, знаю я,

Сильней, чем магия моя!”

„Благодарю! — сказал король, —

Ты только встретиться позволь

Лицом к лицу сегодня с ним,

И я клянусь мечом своим

760 (Меч этот — Ричардом подарен),[113]

Клянусь, как дьявол ни коварен —

Но будет нынче ночью он

Со мной сразиться принужден!”

„Мне смелость нравится твоя,

В ней кровь Малькольма[114] вижу я, —

Сказал колдун, — запоминай:

Отсюда в полночь поезжай

К развалинам, что над холмом

Неровным высятся кольцом,

770 И, встав у выхода на юг,

Труби — и призрак въедет в круг.

Вглядись — и в облике его

Врага узнаешь своего.

Пришпорь коня — и смело в бой!

Да будет в том бою с тобой

Святой Георгий! Победи —

Узнаешь всё, что впереди,

Но если дрогнешь ты в бою —

Не поручусь за жизнь твою!”

23

780 Едва пробил полночный час,

В миланский панцырь облачась,

Король поехал по равнине

Тропою, что вела к руине.

Вы, верно, холм видали тот,

Где крепость пиктов?[115] Тот народ

Везде, где жил, сооружал

Глубокий ров и круглый вал.

Равнина голая вокруг,

А за стеной — зеленый луг

790 Пестреет множеством цветов.

Из наших сельских сорванцов

Любой там сотни раз бывал,

Но горе, коль за этот вал

Кто забредет ночной порой

Внутрь этой крепости пустой.

Проломы стен обращены

На все четыре стороны.

Король, увидев южный вход,

Призывно затрубил — и вот

800 Он видит — с севера на луг

Король английский въехал вдруг!

(В тот год, в тот месяц, ночью той

Сражался он в Земле Святой).

И он пред нашим королем

Предстал на скакуне своем:

Копье английское в руке

И леопарды на щите,

В английский панцырь он одет...

Узнал лишь через много лет

810 Народ Шотландии о том,

Что Эдвард[116] был его врагом.

24

Король сначала растерялся,

Но, тут же овладев собой,

Навстречу призраку помчался —

Скрестились копья! Кончен бой:

Король ударил в щит копьем —

Враг наземь грохнулся с конем,

Но щепка от копья фантома

Нечистой силою несома,

820 Мелькнув, как змейка на песке,

Влетела под забрало,

Потом скользнула по щеке

И кожи клок содрала.

Пустяк! Король с мечом в руке

На землю спрыгнул и мечом

Взмахнул над призрачным врагом,

А тот пощады запросил

И все грядущее открыл.

И ясно увидал король

830 Седую Ларгскую равнину,[117]

Где и сегодня мы порой

Находим кости паладинов,

Оставленные той войной...

Потом себя увидел он

С секирой боевой в руках.

Над вражьей колесницей взмах —

И наземь падает Хокон.

И черный ворон бьет крылом

Над гордым датским королем.

840 Да, говорят, что видел он

Той ночью многие сраженья,

Победы будущих времен,

И непонятные виденья:

То — наших сыновей сыны

В сраженьях Северной войны,[118]

То — заревом пожар ночной

Над Эдинбургом и страной,

То видит — к берегу плывет

Победоносный новый флот...

850 Как тех видений смысл понять, —

Ученым людям лучше знать,

Их истолковывать не нам,

Простым шотландским мужикам!

25

Своих врагов разбил король,

Но с той поры тупая боль

В день поединка каждый год,

Лишь только вечер настает,

Живую рану жгла,

А Гиффорд говорил порой:

860 „Она, милорд, за дерзкий бой

Расплатою была!”

Давно в аббатстве Данфермлин[119]

Король, наш славный властелин,

Почил последним сном,

Немало рыцарей с тех пор

Себе на горе и позор

На том холме крутом

Являлись преломить копьё,XLV

Но всех ждала беда...

870 И лишь Уоллес да гордый Хей

Узнали о судьбе своей.

Я кончил, господа!»

26

Эль крепок, кубки глубоки,

И развязали языки,

Легенду выслушав, стрелки.

Но рыцарь подал знак —

И прочь со сквайрами ушел,

Стрелки же улеглись на пол,

Раскинувшись, кто как,

880 Колчан и щит под головой.

Всех утомил поход дневной,

И после многих кубков эля

Стрелки усталые храпели,

И только тени над огнем

Сплетались в сумраке ночном.

27

А паж залез на сеновал,

Зарылся в сено и лежал,

И только плащ его зеленый

Блестел, луною освещенный.

890 Спал он беспечно: так всегда

Спят люди в юные года,

И он во сне видал

Коней, турниры, гончих псов,

Все что так мило для юнцов,

Или красавицы лицо,

Иль пиршественный зал...

Но сквозь дремоту вдруг ему

Шаги послышались. Во тьму,

Едва проснувшись, смотрит он:

900 Стоит, луною освещен,

В пернатом шлеме, недвижим,

Высокий кто-то перед ним.

Схватился Юстас за кинжал,

Но голос лорда вдруг узнал:

28

«Вставай, Фитц-Юстас, поскорей,

Легенда этих дикарей

Мне душу давит, и сейчас,

Когда вплетаются в рассказ

Другие мысли... Как заснуть?

910 Хоть ветром освежить бы грудь.

Хочу поехать я к тому

Завороженному холму —

Вставай, коня мне оседлай,

Да грохота не подымай:

Не разбудил бы стук подков

Всех этих сонных мужиков.

Уж я никак бы не хотел,

Чтоб повод кто-нибудь имел

Болтать за кружкой, что меня

920 Встревожила их болтовня...»

Спустились с лестницы, потом

Пошел Фитц-Юстас за конем,

Его он мигом оседлал,

А рыцарь шепотом сказал:

29

«Мой мальчик, ты слыхал о том,

Что в час, как я на свет явился,

Святой Георгий (он верхом

Сидел в часовне над окном)

Со своего коня свалился?

930 Наш попик льстивый утверждал,

Что мне святой коня отдал!

Вдруг это вправду — добрый знак?

Тогда — падет волшебный враг!

Я рад сразиться для того,

Чтобы услышать от него

Лишь на один вопрос ответ...

Но всё напрасно, духов нет,

А эльфы что — пустой народ,

Их много пляшет и поет

940 Под старым дубом в час ночной,

Иль где-то над морской волной!»

Так он сказал, уздой звеня,

И вывел из ворот коня.

30

Сначала юноша слыхал,

Как лорд по улице скакал,

Но скоро топот конских ног

Растаял в воздухе немом.

Уж, верно, рыцарь за холмом.

Фитц-Юстас всё еще не мог

950 Понять, как мудрый Мармион

Мог быть настолько возбужден!

Ему и церковь не указ —

Он это подтвердил не раз,

И вдруг — так суеверно... Как

В глухую полночь поскакать

Куда-то в непроглядный мрак,

Чтоб встречи с духами искать?

Но юноша не понимал,

Что иногда страстей накал

960 Колеблет ум любой,

Мы от сомнений устаем,

Доверчиво избрав вождем

Каприз судьбы слепой.

31

Нет, паж таких вещей не знал...

Он у ворот спокойно ждал

И вслушивался в ночь — но вдруг

Вдали копыт неровный стук.

И вот увидел он:

Во весь опор, едва живой,

970 Неверной озарен луной,

Назад по улице ночной

Летит лорд Мармион.

С коня поспешно соскользнул,

Поводья Юстасу швырнул,

Ни слова не сказав притом

О бегстве бешеном своем;

Но сразу выдал лунный свет —

На гребне шлема перьев нет,

В грязи и глине вся броня,

980 Измазан левый бок коня

(В болото, что ли, падал он?),

Паж был немало удивлен...

Но наконец он лег опять

В надежде все-таки поспать...

Сон был прерывист и тяжел,

В кошмарах Юстас ночь провел,

И счастлив был до удивленья,

Заслышав жаворонка пенье.

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ЧЕТВЁРТОЙ

Джеймсу Скину,[120] эсквайру.

Ашестил. Эттрикский лес.

«Где наше прошлое? Куда

Умчались прежние года?» —

Спросил старинный шут однажды.

Он вечно был искать готов

Смысл скрытый всех обычных слов.

Но он, пытавшийся отважно

Растолковать их, — даже он! —

Был меньше ими огорчён,

Чем я! Банальные слова,

10 А вот — кружится голова!

Да ведь знакомы мы с тобой

С тех пор, как, помнится, весной

Бок о бок мчались рядом мы

Через поля, через холмы...

Уж более чем десять лет

Нам светит дружбы ровный свет.

Умчались годы в шуме крыл.

Какой поток их поглотил?

Как в мире водится, всегда

20 Мелькали радость и беда,

Часы веселья и тоски —

Как клетки шахматной доски.

Ты побывал в чужих краях,

Ты видел и империй крах,

И запустенье в городах...

А я тут дома наблюдал

Людей и нравы... я видал,

Как средь желаний и надежд

Жизнь гонит мудрых и невежд,

30 И остаются годы те

Воспоминаньем о мечте.

Недели, месяцы и дни, —

Как отсвет снов, ушли они.

Вот так же мы, подобно им,

К бездонной вечности скользим...

И показалось мне с утра,

Что начал я роман вчера,

Что ни весна не отвлекла,

Ни неотложные дела...

40 Однако, вот: ноябрь опять!

Когда я начинал писать,

Ноябрь был тоже на дворе...

Ох, эти бури в ноябре!

Темны холмы и берега,

Вдоль Твида залиты луга,

И ветер жалобный принес

Вздох облетающих берез.

Для сонных эттрикских лугов

Готов коричневый покров:

50 Кружится листьев рой сухой

Над нашей черною рекой

И рвутся в небо все сильней

Нагие ветви тополей,

И, вздыбив рваные бока,

Летят шальные облака,

И лепит мокрый снег с дождем,

Не ждет, когда мы в дом уйдем...XLVI

Полно работы пастуху:

Теперь нельзя уж на боку

60 В цветущем вереске лежать,

За облачками наблюдать,

Пока — ты углем, я пером

Трудились оба летним днем,

Болтая с завистью о нем:

Ты рисовал тут, я писал,

А он валялся и листал

Затрепанный огромный том...

Или форельку над ручьем

Выслеживал... А нынче он

70 Бродить по снегу обречен.

Вечерний пар. Холмы. Ручей.

Краснеет солнце без лучей.

Усталый пахарь за стеной

Осенних вихрей слышит вой,

Звон града по стеклу окна,

Как будто за струной струна

Всё рвутся... Треск ветвей в лесу

Оленя гонит и лису

В кусты, за скалы... Ветра вой

80 Оповещает пастуха —

Что труд нелегкий, труд ночной

Его зовет, что ночь глуха,

Что дождик теплый не смягчит

Погоду...

Белый вихрь кружит,

Вверху черно, внизу бело

И все поляны замело.

Встает пастух, и псы встают,

Потупя удрученный взгляд,

90 Очаг оставив и уют,

Ворчат и жалобно скулят,

И он, закутан в толстый плед,

Уходит в горы из лесов.

Он свистом ободряет псов,

Те нехотя идут вослед,

И стадо в горы гонит он

Повыше на открытый склон,

Там буря злее, но зато

Сметает ветром снег с плато...

100 Уже слепил ночной мороз

Сосульки из его волос,

Оглянется — и дом родной

Далекой кажется звездой.

Но вот не виден свет ему.

Лицо он к ветру повернет

И снова медленно идет,

И овцы тащатся во тьму.

Но если сердце дрогнет вдруг —

Слабей движенья ног и рук,

110 Снег смертью овевает лоб,

И не узнать знакомых троп...

А рядом дом (уж не его!),

И помощь близко (от кого?),

А утро, может быть, найдет

Его в сажени от ворот!

С зарею, брезжущей едва,

Выходит из дому вдова,

И в бледном мертвенном рассвете,

Когда над ним рыдают дети,

120 Свидетель горя, старый пес

Хозяина все лижет в нос,

Ещё пытаясь разбудить,

Не понимая, почему...

Скажи мне, Скин, как может быть,

Что ты завидовал ему?

Ему завидовать? Но в чем?

Да вот: простой, веселый дом

Да песенки, что под окном

Для Мери распевает он,

130 Беспечным взглядом вдохновлен,

Да летом дуба сень густая,

Пирушка в праздник урожая,

Свирель, да посох, да сума,

Да игр собачьих кутерьма.

Но жизнь аркадских пастухов[121]

Не знала зимних холодов.

Не так ли рок, мой милый Скин,

Вдруг все меняет без причин?

Мы видим крылья юных лет

140 И пляшущий весенний свет —

А осень втайне копит гнев,

Дождями лето одолев!

Вот так же, в назиданье нам,

Жизнь прожил радостно Приам,[122]

А в старости несчастный, он

За меч был взяться принужден!

Блаженны те, кому равно

И счастья и беды дано,

Чьи беды — добрый час смягчит,

150 Чью радость — горе отрезвит...

Таков, мой Скин, был твой удел!

Мирт с кипарисом[123] ты узрел

Сплетенными: когда отец

Твоей невесты под венец

Ее привел, благословил

И вскоре с миром опочил

Твой тесть, твой друг...

И в свой черед

Едва наш Форбс[124] издал в тот год

160 О друге умершем рассказ,

Как вслед за ним покинул нас...

Да, он — о, память, не остынь! —

Был добр и мужествен! Аминь.

О нем не только ты и я

Горюем, — многие друзья

И все, кому он, видит Бог,

На жизненном пути помог!

Кого утешил, обогрел,

Не счесть нам Форбса добрых дел!XLVII

170 А скольким людям помогал

Он так, что и никто не знал?

Осмелюсь грешным языком

Словами Господа о нем

Сказать: «Щит вдов и свет сирот».

И пусть мой стих не приведет

Тебя в унынье! Что ж, добро!

И свято будь его перо,

Что как-то начертало вдруг:

«Друг твоего отца — твой друг».

180 Так положи на гроб его

Дань уваженья моего —

Вот всё, по совести сказать,

Всё, что я мог ему воздать!

Пускай напев бессвязный мой

Напомнит вновь, как мы с тобой,

Забыв о всяческих делах,

Бродили в Эттрикских лесах.

Непринужденный дух бесед

Скакал с предмета на предмет,

190 Петляя, как тропа в холмах...

И если иногда, бывало,

Беседа наша иссякала,

То не старались мы с тобой

Увлечься темою другой —

Довольны были и молчаньем.

Ты занимался рисованьем,

И были под карандашом легки

На старом дубе свежие ростки.

Я тоже занимался делом:

200 Писал, легендой увлечен,

О рыцаре, который Белым

Был почему-то наречен.

У наших ног лежали псы —

Следил ревниво пес за псом.

Настороженные носы —

Они соперники во всем!

Пел жаворонок в вышине,

Ручей бежал по тишине,

И жимолости белый вал

210 Росистым духом омывал.

Нет, даже Ариэль,[125] и тот

Едва ль счастливее живет!

А сколько зимних вечеров

Мы провели у камельков!

И ветры, как сейчас, зимой,

Все так же выли за стеной.

Камин привычно догорал,

Десяток ламп со стен сверкал,

А помнишь пенье наших дам?

220 И как смешон казался нам

Тот, кто искрящийся бокал

На центр стола отодвигал!

Тогда еще был с нами тот,

Кто у девонских скал живет...

А кто смеялся веселей?

Ты? Я? А может, добрый Рей?[126]

Иль тот, чье имя я б не смог

Вновь повторить?

Да, видит Бог —

230 Не к месту...

Так от всей души,

Свист ветра смехом заглушив,

Мы радовались... Но порой

Вплеталась в разговор живой

Вполне серьезной темы нить:

Как лучше лошадь осадить,

Как за копытами следить...

Конь да оружие... — и вот

Весь длинный перечень забот!

240 Заботы были за стеной,

А в доме — радость и покой.

Теперь давно не та пора:

Охота, скачки да игра

Давно ушли на задний план...

Пора дописывать роман,

И все же эти вечера

Мне б так хотелось повторить...

И эта мысль, что, может быть,

Мы соберемся здесь опять,

250 Не перестала вдохновлять

Меня и дерзостно зовет

В воображаемый поход,

И я готов скакать бессонно

На Север в свите Мармиона.

ПЕСНЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ЛАГЕРЬ

1

Заслышав жаворонка пенье,

Поднялся паж в одно мгновенье.

Едва петух пропеть успел —

Рог Мармиона загремел.

Его веселый, громкий звук

260 Расшевелил стрелков и слуг:

Спешат седлать коней своих,

Стук, посвист, звон и смех...

Но оказалось — все у них

Неладно, как на грех:

Один найти не может лат,

А у другого щит помят,

И кто-то, выскочив во двор,

Кричит: «Копье шотландец спёр!

Мощами Бекета[127] клянусь,

270 Что до него я доберусь!»

А Блонт, второй паж Мармиона,

Божился, что с коня попону

Снимали. Вот и грязь, и пот!

Уж он виновного найдет!

Сквайр, словно буря, бушевал.

Вдруг старый Хьюберт закричал:

«Блонт, помоги! Друзья, сюда!

Сдыхает Бевис, вот беда!

Кто лорду сообщит о том,

280 Что сделалось с его конем?»

И верно: лошадь на полу,

Сдыхая, корчилась в углу.

Блонт проворчал: «Чего мы ждем?

Ведь поп у нас проводником!

Уж, право, лучше б дьявол сам

Указывал дорогу нам!»XLVIII

2

И лишь Фитц-Юстас мог один

Хоть что-нибудь понять.

Он знал, как мрачен господин,

290 И, всем велев молчать,

Сам к лорду подошел тотчас,

И прозвучал его рассказ

Так просто, словно вовсе он

В событья не был посвящен.

Лорд холодно внимал ему,

Не удивляясь ничему,

Всё выслушал... И приказал

Дать к отправлению сигнал.

3

А Блонт хозяина позвал,

300 Считал монеты и ворчал:

«Нет, право же — ночлег проклятый

Не стоит этой щедрой платы!

Смотри-ка, что с моим конем,

Не черти ль ездили на нем?

И взмылен, и помят!

Английский крест и блеск мечей

В два счета выгнали б чертей

Из колдовской страны твоей

Обратно в серный ад!

310 Не дом, а дьявольский притон:

Всю ночь какой-то топот, звон...»

Шотландец улыбнулся: «Можно

Чертей прогнать — оно не сложно,

Но, добрый господин, когда

С мечом ты явишься сюда —

Запомни, что мечи длинны

У воинов моей страны,

Не промахнется ни один,

Умрешь без боли, господин!»

320 Но в этот миг трубы сигнал

Слова хозяина прервал.

Как накануне, пилигрим

Встал впереди. Отряд за ним.

4

Их путь широкой шел тропой,

Поросшей ровною травой,

Среди полян, лощин, холмов,

Сквозь сердце Салтонских лесов.

Под сводом сомкнутых ветвей

Стал глуше мерный шаг коней.

330 «Что за тропа! Вот на такой, —

Сказал Фитц-Юстас молодой, —

Обычно странствующий рыцарь

Встречает беглую девицу.

Испуганный и робкий взгляд,

По ветру волосы летят.

Ну, как, скажите, в честь её

С врагом не преломить копьё?

И часто на таких полянах,

Как пишут иногда в романах,

340 В тиши вознаградит она

Того, чьей дланью спасена».

Так рассуждал пространно он,

Затем, чтоб хмурый Мармион

Свою хандру преодолел,

(А может — просто паж хотел

Свою ученость показать).

Любил Фитц-Юстас почитать.

В имении своем

Он часто в холле у окна

350 Засиживался дотемна,

Листая толстый том.

Сей том (Фитц-Юстас был им горд!)

Печатал Кэкстон[128] иль де Ворд...[129]

И паж болтал, но Мармион

Молчал, в раздумья погружен.

5

Так ехали они, но вдруг

Разнесся эхом трубный звук

Над чащею лесной.

Любой стрелок, конечно, знал,

360 Что не грозил такой сигнал

Атакой боевой,

Но каждый проверяет лук:

Страна чужая, ну как вдруг...

«Поторопи коней!»

Отряд с полмили пролетел;

Лес расступился, поредел,

И стала даль видней.

И только развернули строй,

Как вдруг из глубины лесной

370 Навстречу им — отряд другой

С четверкой трубачей.

6

Лесное эхо разбудив,

Гарцуют гордо впереди

В лазурных куртках трубачи.

Внакидку алые плащи,

А трубы — каждая с флажком,

И герб Шотландии на нем.

А вот герольды. Их зовут

Мерчмаунт, Айсли, Рутси, Бьют.

380 Сверкает пурпуром богатым,

Лазурью, серебром и златом

Вся свита Короля Гербов,[130]

Чей жезл магический, бывало,

Смиряя распри феодалов,

Легко мирил врагов.

7

Король Гербов был средних лет,

И мудрости глубокой след

В чертах суровых пролегал.

Сей вид солидный подобал

390 Посланцу короля... Но нет,

Вдруг вспыхивало пламя глаз

Такой иронией подчас,

Как в юности, когда сатирой

Пороки века он клеймил,

И ключ Петра переломил,

Лишив прелатов сна и мира.

Он ехал медленно, шажком,

На белом жеребце верхом.

И цапли голубым пером

400 Украшен был берет,

И до земли со всех сторон

Свисали кисти двух попон,

И был гербами испещрен

Шелков пурпурный цвет.

А на гербе — единорог

Ахейский помещен,

И белой лилии цветок

С татарником сплетен.[131]

Камзол так красками сверкал,

410 Что глаз не сразу различал

Изображенье льва на нем

(Сей лев был титульным гербом[132]),

Ни шлема, ни меча, ни лат —

Был безоружным весь отряд...

...До нас дошли со славой вместе

Стихов твоих слова,

Сэр Дэвид Линдзи, Герольдмейстер,

Лорд Маунт, Рыцарь Льва!XLIX

8

Едва подъехал ближе он —

420 Седло оставил Мармион:

Барон надменный знал, что тот,

Кому он почесть воздает,

В свой сан был посвящен

Самим шотландским королем,

Помазан был святым вином,

Корону над его челом

Иаков поднял, а потом

Гербовый перстень он

Надел на палец лорду сам,

430 Чтоб ведали по всем краям;

Что Короля Гербов страны

Все свято уважать должны!

Свершив приветствий ритуал,

Сэр Дэвид рыцарю сказал:

«Мой сюзерен, поклявшись впредь

Вновь с Генрихом дел не иметь,

Предупреждение послал,

Что запрещает въезд послам,

Но уважая лично Вас,

440 Как рыцаря и полководца,

Назад не вышлет Вас тотчас

И к Вам спиной не повернется.

Меня изволил он послать,

Чтобы как должно Вас принять,

И Вам со мною подождать

Аудиенции придется!

Цвет рыцарства простит меня,

Что я не знаю точно дня!»

9

Задержки лорд не ожидал,

450 Но раздражение сдержал.

А проводник их, пилигрим

(Теперь-то он не нужен им!),

Уже хотел уйти,

Но Линдзи строго приказал,

Чтобы никто не покидал

Отряда по пути.

«И так шпионов хватит с нас —

У леди Хэрон острый глаз!» —

Мерчмаунту заметил он,

460 Так, чтоб не слышал Мармион.

Свернули по тропе направо —

Вот буйный Тайн и переправа.

10

Над крутизною берегов,

Где бурный Тайн стремит свой бег,

Стоит Кричтаун.[L] Здесь готов

Стараньем Короля Гербов,

Для гостя ужин и ночлег.

Встал замок на горе крутой,

По склону — желтый дрок,

470 А там, в долине, под стеной,

Петляя в тишине лесной,

Где плачут ивы над волной,

Шумит речной поток.

Тяжелых башен тесный круг,

Работа разных лет и рук,

А кладка так прочна,

Что Дуглас об ее массив

Разбился, ярость погасив,

Как пенная волна!

11

480 Кричтаун, по дворам твоим

Гоняют скот на водопой,

Но этих грубых башен строй

Не раз приютом был моим!

Как часто средь руин твоих,

Бродя по этим старым башням,

Читал я полустертый стих

Девизов на гербах седых —

(Свидетельство заслуг былых,

Иль хвастовства господ иных).

490 Тут стены сберегают их

В величье грубом и вчерашнем,

И до сих пор хранят века

Аркаду галерей,

Не тронула судьбы рука

Тяжелую резьбу цветка

Над лестницей твоей,

И взор пленять не перестал

Высокий стрельчатый портал,

Где над парадным входом в зал

500 Зубцов карниз не растерял,

Но лишь бездомный скот

Ты в наше время укрывал

От зимних непогод!

Да, и поныне можем мы

Сойти по лестнице крутой

Под тяжкий свод твоей тюрьмы,

Иль за петляющей рекой

Следить среди долины дикой

С зубцов, поросших повиликой!

12

510 Был замок вовсе не таким,

Когда со спутником своим

Лорд Мармион в него въезжал,

Но невеселый ожидал

Прием приехавших гостей:

Лишь кучка женщин и детей.

Хозяйка вышла — но она

В слезах, тоской удручена;

Уздечку придержал один

Подросток, этой леди сын.

520 А те, кто меч держать могли —

Все с графом поутру ушли.

Не знал граф Хепберн,[133] что поход

Его к могиле приведет,LI

Что он под Флодденом падет,

И тщетно леди будет ждать

В окошке башни у ворот —

Ей мужа больше не видать!..

Да, это был достойный род,

Но Босвелл,[134] сей злодей кровавый,

530 Покончил с прежней доброй славой.

13

Два дня здесь Мармион гостил,

Он принят с почестями был,

Как гость монаршего двора.

Иаков так велел. Он сам

В то время делал смотр полкам

И знал, что не пришла пора

Их показать врагу, пока

Не будут в сборе все войска.

И Мармион тут в замке ждал.

540 Его нередко развлекал

И утром и после обеда

Сэр Дэвид мудрою беседой,

Тотчас поняв, что Мармион —

Достойный собеседник. Он

Мог оценить и воспитанье,

И взглядов широту, и знанья,

И был с ним обсуждать готов

Труды античных мудрецов

Или политику страны

550 В вопросах мира и войны.

14

И вот в один из вечеров,

Когда вдоль стен они вдвоем

Прогуливались меж зубцов,

Поэт-герольд сказал о том,

Что рыцаря приезд ни в чем

Не сможет миру послужить:

Ведь небом королю даны

Советы избегать войны

И с Англией дружить!..

560 (Не внял король и небесам!)

Он всё всегда решает сам!LII

И Линдзи рассказал тотчас

О чуде (в хрониках для нас

Остался весь его рассказ).

15

РАССКАЗ СЭРА ДЭВИДА ЛИНДЗИ

«У короля дворцов не счесть,

Но славой неизменной

Их превзошел все, сколько есть,

Линлитгоф[135] несравненный.

В июньском парке никогда

570 Не умолкает песнь дрозда,

Свист пеночки зовет туда,

Где пляшет в листьях свет,

Гагара над водой кричит,

И в зарослях олень трубит,LIII

И веселит природы вид,

И грусти места нет!

Вот только наш король один

В июне мрачен, нелюдим,

Вы помните тот давний год?

580 В июне был переворот...

Не без участья подлеца,

Сын, юным, занял трон отца!LIV

И совесть мучит без конца

Его с тех детских дней,

И вот он, лишь июнь придет,

Замаливает каждый год

Грех юности своей.

16

В линлитгофский приехав храм,

Король молился по утрам,

590 И вот в день годовщины

Епископ мессу отслужил,

Хор пел и колокол звонил,

И горестный король входил

В придел Екатерины.

С молитвой на колени он

Встает под колокольный звон,

В рубахе из холстины,

Вериги тяжкие на нем,

Толпятся рыцари кругом,

600 Над ними их знамена,

Там среди них я тоже был

(Меня порядком оглушил

Хор и раскаты звона).

Я помню — сквозь витраж цветной

Скользнул луч солнца над толпой,

Нет, я определенно

Не спал, но показалось мне,

Что всё произошло во сне:

Вдруг из толпы пред алтарем

610 Выходит некто в голубом,

Открытый лоб и тонкий нос,

И кудри золотых волос.

Милорд, не смейтесь, если вам

Я слово рыцарское дам,

Что увидав его черты,

В которых столько простоты,

И этот стройный стан,

Подумал я: едва ли был

Художник, что изобразил

620 Его верней: нам лик явил

Апостол Иоанн![136]

17

С непринужденной простотой

К монарху подошел Святой,

Стал перед королем,

Не поклонился, не кивнул,

А только руку протянул

К пюпитру. И потом

Заговорил. А голос сей

Пронзал, казалось, до костей!

630 „Я послан матерью моей,

Чтобы тебе, король, сказать:

Не смей с Британцем воевать!

Но если ты начнешь войну,

То берегись: не будь в плену

У женщины... Избегнув чар,

Страну не ввергнешь ты в пожар,

Иначе — ждет беда!

Ты, Стюарт, мной предупрежден!

И если слышит Бог — пусть он

640 Хранит тебя тогда!”

Король был страшно изумлен,

Ответить — слов не находил,

Когда же брови поднял он —

Посланец неба уходил...

Мы с маршалом бегом к дверям,

Но он, не обернувшись к нам,

Шагнул — и скрылся с глаз,

Как луч, скользнувший по волнам

Над морем в бурный час».

18

650 Упали сумерки как раз.

Поэт не разглядел,

Что рыцарь, слушая рассказ,

Немного побледнел.

А Мармион сказал: «Со всей

Обычной трезвостью своей

Я верил много лет:

Для сверхъестественных вещей

В природе места нет!

Услышь я Вас тому три дня —

660 Решил бы точно, что меня

Вы разыграли — ей-же-ей!

Но то, что видел я, — немало

Мой скептицизм поколебало,

И я...» — тут речь прервал барон.

Казалось, что жалеет он

О сказанном, но, может быть,

Хотел он душу облегчить?

И он поэту рассказал,

То, что в харчевне услыхал,

670 Но про монаха своего,

Про Клару, Констанс — ничего...

А всё, что передумал он,

Передавал, как странный сон:

19

«Я просыпался вновь и вновь,

Сны не давали отдыхать,

И с дикой властью этих снов

Не мог я совладать.

Фантазиями побежден,

Как в лихорадке, возбужден,

680 Коня в конюшне взял.

При свете ледяной луны

Мне были хорошо видны

И холм, и старый вал.

Проехав через южный вход,

Я затрубил в свой рог — и вот

Мне издали ответил вдруг

Неверный, приглушенный звук.

А может быть, он был всего

Лишь эхом рога моего?

20

690 Минуты две или одну

Я вслушивался в тишину,

И показалось мне,

Что лгут мои глаза: я вдруг

Им не поверил! В светлый круг

Не призрак выехал на луг,

А рыцарь на коне!

В боях, в турнирах много раз

Бывал я, и в таких подчас...

Сэр Дэвид! Уверяю вас,

700 Всегда я был бойцом!

Но тут, клянусь вам, я струхнул.

Казалось, ад меня столкнул

С неведомым врагом!

От страха так тряслась рука,

Что подождать пришлось, пока

Я овладел копьем.

21

Вполне понятен результат.

Удар — и разве виноват

Мой конь? Ведь против нас был ад!

710 Конь — с ног, я — из седла,

И тут же, призрачно легка,

Фантома грозная рука

Меч длинный занесла!

Я бросил вверх ослепший взгляд —

Уж лучше б я увидел ад:

Не мог я не узнать

Того, кто озарен луной

Стоял, как мститель надо мной!

Я перестал дышать

720 От ужаса. Да, я узнал

Того, кто в край чужой бежал,

Погиб давным-давно,

Да, это призрак был! Ей-ей:

Ведь не бывает у людей

Таким огнем из-под бровей

Лицо искажено!

Мечом он трижды надо мной

Взмахнул — и в жизни я впервой

Взмолился Троице Святой!

730 И что же? Враг ужасный мой

Меч в ножны сунул вдруг,

Вскочил в седло и скрылся с глаз.

Луна зашла, и мрак тотчас

Пал на безмолвный луг.

Милорд, поверьте, много было

Причин к тому, чтоб он

Ко мне явился, из могилы

Враждою приведен...

Будь мертвый он, или живой —

740 Навек он враг смертельный мой!»

22

Сэр Дэвид, подивясь рассказу,

Подобный случай вспомнил сразу

В истории и рассказал,

Как возле Норема когда-то

Вот так же адский дух проклятый,

В шотландские одетый латы,

На сэра Балмера напал.

И чуть ли не до отреченья

От Господа и от крещенья

750 Довел его! «Да, говорят,

Что бродит много лет подряд

Близ Ротимуркуса такой

Фантом с кровавою рукой,

Совсем как житель гор,

Закутан он в шотландский плед...

А впрочем, где их только нет!

Возьмите вы хоть Очнаслед,

Дромотчи и Гленмор,

И все же, что ни говорят, —

760 Эльф, призрак, демон — целый ад

В горах ли, средь болот, —

Тому, кто верой и мечом

Встречает зло, — тому фантом

Беды не принесет,

Пред теми, кто всегда честны,

Заветам рыцарства верны,

Враг слаб... И лишь в недобрый час

Опасен меч его для нас,

Когда грызет нас тайный грех,

770 Вина, сокрытая от всех».

Чуть отвернулся Мармион,

И дважды попытался он

Прочистить горло, но

Ни слова так и не сказал,

Лишь руку лорда Маунта сжал,

Потом спустились оба в зал.

Стемнело уж давно.

И оба отдают приказ

О том, что в предрассветный час

780 Отряды выступят в поход:

Король их в Эдинбурге ждет.

23

Рассвет в дороге их застал.

Я мог бы мысленно пройти

За ними по всему пути —

Не раз его я прошагал!

Там нет ни камня, ни ручья,

Которого не знал бы я!

Но отступленья, в самом деле,

Тебе, читатель, надоели!

790 Пройдя сквозь пущи дрока, мы

Минуем Брейдские холмы,

Ущелья узкую теснину,

А дальше, перейдя долину, —

На холм Блекфордский, на вершину.

24

Блекфорд! Сюда, в твой дикий дрок

Бежал я, прогуляв урок,

И лежа в зарослях ракит,

Шум города я слушал дальний

И колокола гул печальный,

800 Когда Сент-Джайлс[137] звонит...

Теперь, на месте прежней воли,

Желтея, колосится поле,

Всё изменилось! Лишь ручей

Меланхолическим звучаньем

Зовет меня к воспоминаньям

Ушедшей дружбы юных дней!

25

Пейзаж совсем другим тут стал

С тех пор, как Мармион

С Блекфордского холма взирал

810 На вересковый склон:

Как хлопья снежных облаков,

Тут были тысячи шатров

Издалека видны,

Их бесконечные ряды

Располагались от воды

До городской стены,LV

И кроны вековых дубов,

Остатки заросли лесной,

Прервав неровный строй шатров,

820 Мирили зелень с белизной.

Полки воинственной страны

Все были здесь размещены!

26

От пышных Лоденских полей,

Из Хъебьюда — земли дождей,

От южных Рейдсвикских утёсов,

От северных фиордов Росса

Шотландцы-воины пришли.

И слышал Мармион вдали

Толпы неясное жужжанье,

830 Звон сбруи, конский топот, ржанье...

Король велел вождям

Устроить смотр несметной силы,

И солнце раннее скользило

По копьям и щитам.

27

Но тают в утренних лучах,

Как память о ночных кострах,

Рассеянные струйки дыма,

Скрипя, телеги едут мимо —

Обоз бесчисленных полков, —

840 А за упряжками быков

Лафеты пушек неуклюжих

Ползут и застревают в лужах

(Те кулеврины[138] для войны

Из Франции привезены).

Зловещий дар! В дурные дни

Врагам достанутся они!

28

А над верхушками шатров

Порхают тысячи флажков — LVI

Зеленых, алых, голубых,

850 Косых, фигурных и прямых,

Среди султанов, лент, гирлянд

То вымпел, то хоругвь, то бант,

А в центре над шатром одна

Со всех сторон была видна

Прямая крепкая сосна,

Что в валунах укреплена.

Штандарт Иакова на ней

Всех флагов выше и видней.

И слабый вест едва-едва

860 В тяжелых складках колыхал

На ярком флаге контур льва,

Что на дыбы сердито встал.LVII

29

Был этим блеском Мармион

Как полководец восхищен,

Взыграла кровь, стуча в висках,

И отблеск молнии в глазах

Сверкнул, как перед боем:

Как сокол, взоры он метал

И сэру Дэвиду сказал:

870 «Согласен я с тобою,

Что короля ни рай, ни ад

От битвы не отговорят,

Клянусь Георгием, ей-ей,

Будь эта армия моей, —

Ни Бог, ни тысячи чертей

Не навязали б мира,

Пока бы яркий блеск мечей

Не сделался в бою тусклей...

Или в щитах моих людей

880 Не появились дыры!»

Поэт ответил: «Вид хорош,

Но было бы разумней всё ж,

Чтоб наши короли

Не так ретиво рвались в бой,

Рискуя миром и судьбой

Народа и земли!»

30

И долго лорд глядел с горы

На белоснежные шатры.

За муравейником войны

890 Холмы Дун Эдина[139] видны,

И камни городской стены

В сиянье утреннем красны,

И башни кажутся темней

От блеска солнечных лучей,

Громады их издалека —

Как грозовые облака,

А замок над крутым холмом,

Как в блеске молнии немом,

Над гребнями далеких круч,

900 Величественен и могуч.

Мой романтичный город!

Мой Эдинбург! Как он красив,

С горами слит в один массив —

Он сам, как эти горы!

А там, на севере, вдали,

Где на Охил[140] лучи легли,

Там блеск вершин пурпурно чист,

Как небывалый аметист!

Вот — Файф в оправе берегов,

910 Вот Престон-бей и Беррик Лоу,

И золотой поток струит

Меж изумрудных островов

Широкошумный Фрит...[141]

Фитц-Юстас так был восхищен,

Что вдруг коня пришпорил он

И поднял на дыбы,

Воскликнув: «Есть ли трус такой,

Что побоялся б выйти в бой

За власть над этою страной

920 Против самой судьбы?»

Улыбкой Линдзи отвечал,

А лорд, нахмурившись, молчал.

31

Литавры, флейты, гул рожков

Смешались с пением псалмов,

Волынок вой перебивал

Гуденье труб и звон цимбал,

Шум до вершины долетал.

А вдалеке — колокола,

Людей заутреня звала.

930 И Линдзи так сказал:

«Король отправился в собор —

Вот и не молкнет до сих пор

Весь этот гул и звон.

Вы слышите в нем славы гром?

А мне, признаться, о другом

Напоминает он:

Веселый трубный клич охот,

Лесов Фолклендских сень,[142]

И скачку, скачку вдоль болот,

940 Пока уйдет или падет

Затравленный олень!

32

И вот сейчас передо мной

Мой Эдинбург. Одет стеной

Его холмистый трон,

Там шпили храмов и дворцов,

Там неприступный для бойцов

Наш замок и донжон.

И вот, — сказал он, — грустно мне

Подумать, что моей стране

950 Грозит при неудаче!

Как этот колокольный звон,

Веселый звон — как будет он

Звучать совсем иначе:

Над королем за упокой

Или людей скликать

На стены, чтобы в час ночной

Дун-Эдин защищать!

Но нет! Я говорю, друг мой:

Победу над моей страной

960 Дешевой не добыть ценой!

Ты видишь сам, лорд Мармион,

Что если грянет бой, то он

Британии сулит

Немало слез и похорон,

Немало панихид!

Хоть ты и много воевал,

Но войск таких ты не видал!»

Отряд спускается с горы,

Туда, где яркие шатры,

970 И Мармиона до поры

Певец сопровождает:

Сей менестрель шотландских гор

Над арфой длань свою простер,

Чтобы шотландский древний двор

Воспеть как подобает!

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ПЯТОЙ

Джорджу Эллису,[143] эсквайру.

Эдинбург.

Осенней радостью забыт

Декабрьский день суров,

И редкий луч едва скользит

Над пустотой снегов,

Так царь, приняв надменный вид,

На барда нищего глядит.

Давно лесной окончен труд,

На стенке ружья отдохнут,

Рогатины и ягдаши...

10 Камин слегка трещит в тиши.

Терьер курчавый и смешной,

И пойнтер, хмурый, но не злой,

И длиннолапый мой борзой —

В гостиной тесно у огня.

А в стойле — перетоп коня.

Теперь надолго обречен

Овес жевать в конюшне он...

А дом снегами осажден,

Не часто дверь во двор скрипит,

20 Никто на холод не спешит,

И нет тропинок, кроме той,

Которой ходят за водой.

Газета трижды прочтена

И не поможет нам она

Час сумеречный скоротать...

Тут почту примется ругать

Политик наш: «Порядка нет!»

Тогда жена ему в ответ

Посетует, что, как на зло,

30 Дороги снова замело,

Припасы подвезут нескоро...

Тогда я уезжаю в город,

Сменить печальные леса,

Зимы глухие голоса

На книги и на разговоры;

И завершаю дни трудов

Весельем светских вечеров.

К чему ж унылою строкой

О нашей бранности земной

40 Твердить? Тут люстры светят ярко...

Сухие листья грустных слов

Остались у руин Нью-Арка

И в гуще Эттрикских лесов.

Но Эдинбург теперь каков!

Как сильно изменился онLVIII

С тех пор, когда был окружен

Зубчатой крепостной стеной

И рвами с темною водой...

Его больверки, бастионы,

50 Его большие гарнизоны...

И закрывала каждый вход,

Таясь за створами ворот,

Решетка с грозными шипами.

Она со скрипом вверх ползла...

Всё это — давние дела,

Но уж не так давно утрами

Ворота стражник открывал.

А ночью он людей впускал

После закрытия ворот

60 Через калитку в узкий ход...

Теперь, Дун Эдин, ты не тот:

Как император ты воссел

Среди окрестных гор,

Теперь не замкнут твой предел,

Без стен твой пышный двор,

Ты весь залив обнять готов

Руками голубых холмов!

Взнесенный на утес крутой,

Ты, словно облако, лилов,

70 Но чуть заката луч косой

Скользнет прощально над тобой,

Все окна, полные огня,

Ответят отсветами дня!

Свой грозный вид ты потерял —

Суровым был, веселым стал!

Не так ли в спенсеровой сказке[144]

Та, что суровей всех была,[145]

С копьем волшебным и ужасным —

Вдруг новый облик обрела!

80 Но даже ей не измениться,

Как изменилась ты, столица!

Любого рыцаря она

Легко на землю повергала,

Но в замке ей, в покое зала,

Кольчуга стала не нужна.

Мальбекко,[146] гости — все глядят:

Освобожденная от лат,

Всплеснулась грудь волной,

Отброшены копье и меч,

90 И волосы струятся с плеч

Рекою золотой.

И те, кого в ночных боях

Она ввергала в темный страх,

Глядят, не проронив ни слова,

Побеждены и пленены,

И сам Мальбекко очарован,

И гости ревности полны.

Тот Странствующий Рыцарь Дам

Забыл условья Колумбеллы:

100 Сэр Сатирин, как ни упрям,

И у него душа горела;

А Паридель[147] — хоть вертопрах —

И то почуял скромный страх...

Сама не зная чар своих,

Она всех покорила вмиг!

Вот так и ты, моя столица,

Теперь прекраснее стократ,

Без панцыря и аммуниции,

Как дева Бритомарт без лат!

110 Пускай твой гордый горный трон

Теперь стеной не огражден,

Но если из твоей короны

Хотя б один зубец упал —

То встал бы граждан мощный вал

Над полем, кровью обагренным,

И если прежде звал набат

Их на стену — теперь стоят

Они и сами как стена,

А ты — их мужеством сильна!

120 Дун Эдин! Снова, может быть,

Гостеприимство проявить

Тебе придется, как тогда,

В те баснословные года,

Когда злым Йорком побежденный

Ланкастер, кроткий Генрих,[148] был

Тобой укрыт от вражьих сил,LIX

Для царственности оскорбленной

Убежищем ты послужил!

И ты, Дун Эдин, мой могучий,

130 Благословенье заслужил:

Сонм ангелов, спустившись с тучи,

Твои заботы разделил.

И вот недавно ты укрыл

Потомка царственных Бурбонов![149]

Но хватит! Я давно готов

Взор отвести от тяжкой темы

На романтический покров

Моей придуманной поэмы.

Волшебной лампою своей

140 Я озарю вам королей,

Отважных рыцарей и дам,

Открою сцену колдунам...

Событья жизни суетливой

Готов я оттеснить во тьму,

Дав сочиненью моему

Полет фантазии счастливой!

Прочь, хлад задымленных болот

И злых багровых туч полет!

Кто вечеров июньских тень

150 Отдаст за мрачный зимний день?

Кто света лунного обман

Отдаст за сумрачный туман?

И что обманет горше нас —

Прекрасных выдумок прозрачность

Иль истинных событий мрачность,

Случившихся в недобрый час?

Но кто же арфе будет рад

Дать романтическую силу,

Которой Генриха пленила

160 Песнь барда сотни лет назад? LX

Кто к новой жизни призовет

Аккорды тех забытых нот,

Что некогда пропел Блондель,[150]

Героя верный менестрель?

Ты, Эллис, из руин столетий

Спас музу наших древних лет,

Блонделя возвратил на свет,

Напомнив миру о поэте,

И смерти изломал косу,

170 Разбив забвения сосуд!

О, ты, кто смысл непедантичный

В старинных песнях находил,

И теме скучно-дидактичной

Дал взмахи остроумных крыл,

Ты, всеми бардами ценимый,

Пример достойный и любимый,

Ты всех очаровал вокруг,

Мой критик, поводырь и друг!

Так пусть пример нам служит твой,

180 Но только, Эллис, не такой,

Как тот, когда терпенью нас

Учил ты в свой опасный час!

Спокойным мужеством твоим

Гордимся мы — да не узрим

Еще раз эдакий урок! —

Так больше не хворай, дай Бог!

Ты, знавший барда с первых строк,

Моих мелодий дикий строй

Хвалил! И, ободрен тобой,

190 Как рыцарь я кидаюсь в бой,

Так, чтоб и в южной стороне[151]

Дивились северной струне,

Чтоб нынче увлекались нами

И под виндзорскими дубами.[152]

Пускай бесхитростно проста

Витражей древних красота,

Пускай неровны и просты

Их грубых контуров черты —

Но мощь такая в них видна,

200 Что, вдохновив певца, она

Являет вновь на свет

Мечи, гербы, плащи, ковры,

Турниры, битвы и пиры —

Весь рыцарства расцвет!

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

ДВОР

1

В воротах лагеря отряд.

Открыла стража палисад[153] —

И всё полно движеньем;

Стрелки въезжают по два в ряд,

И копья длинные торчат.

210 Шотландцы на южан глядят

С открытым изумленьем:

Уж очень копья нелегки,

Уж очень луки велики,

Какой же требует руки

Такой огромный лук?

Ведь это просто хвастовство!

Да нет, пробьет стрела его

Металл любых кольчуг!

Едва ль кто смог тогда понять,

220 Что гибели не миновать:

О, как над Флодденом гудел

Смертельный град аршинных стрел!LXI

2

Любой отряд и эскадрон

Приметить успевал барон,

И был немало удивлен

Тем, что в столь маленькой стране

Так подготовились к войне:

Вот дворянин верхом.

Бока фламандского коня[154]

230 Одела крепкая броня —

И рыцарь движется, звеня

Секирой и копьем.

Вот группа сквайров и пажей

Гарцует по краям полей,

Хвалясь и ловкостью своей,

И быстротой меча,

Вздымая на дыбы коней,

Чтоб конного врага верней

Ссадил удар сплеча!LXII

240 Суровых горожан отряд

Пешком проходит в блеске лат,

В открытых шишаках,LXIII

И солнца отблески горят

На их воротниках.

Мелькают пики длинные

Над круглыми щитами,

И палицы аршинные

Усажены шипами.

3

Вот йомен с длинным бердышом.

250 Он, как положено, пешком,LXIV

Кинжал и арбалет при нем,

Или топор стальной,

И — что намного тяжелей —

Запас еды на сорок дней

В котомке за спиной.

Он в куртку темную одет,

А сверху — кожаный жилет

С пластинами стальными.

С угрюмой грустью он глядел:

260 Ведь он оставил свой надел

И разлучен с родными.

Кто дом починит? Чья рука

В тяжелый плуг впряжет быка?

Но не отыщет места страх

В его задумчивых глазах,

А гнев страшнее в нем,

Чем в тех, кто лихо рвется в бой,

Рискуя буйной головой,

Их доблесть — клок травы сухой,

270 Охваченный огнем.

4

Зато характер не таков

У вольницы лесных стрелков:

Воспитаны войной,

Еще издалека они

Отлично слышат шум резни,

И клич их боевой

Дороже им, чем арфы звон.

(Что мирный день? — бесцельный сон!)

Их повседневный труд —

280 Набеги, стычки и разбой

В горах, в болотах в час ночной —

И пусть себе идут

Барон за славой, а вассал —

Куда барон его погнал,

Пусть мирный горожанин встал,

Спасая свой приход,

А для стрелков набег ночной —

И слава, и доход.

Их не смутит, не удивит

290 Английских луков грозный вид!

Но лорд вниманье их привлек:

Один, толкнув соседа в бок,

Шепнул: «Ринган, гляди, дружок,

Как разоделся лорд!

Узнать бы их обратный путь,

Да повстречать их где-нибудь:

Добыча — ух ты, черт!

А лорд-герольд сам будет рад

Отдать свой красочный наряд!

300 Ему дороже голова...

Мадлен! Тебе, голубка,

Из пестрой шкуры лорда-Льва

Такая выйдет юбка!»

5

Подумал Мармион о том,

Что внешностью и языком

Различны кельты[155] меж собой.

Он видел кланов пестрый строй.

Все в разных пледах и плащах;

И резко дребезжал в ушах

310 Волынок[156] дикий вой!

И с любопытством дикарей,

Как на диковинных зверей,

Они на англичан взирали.

Их лица грубы от ветров,

А из-под юбок и штанов

Колени голые торчали.

Вожди издалека видны:

Палаш немыслимой длины,

Украшенный хитро,

320 В оленью шкуру вождь одет,

С плеча назад свисает плед,

И воткнуто в его берет

Орлиное перо.

Висит щит круглый на руке,

Сверкают бляхи на щите,

На поясе колчан,

Лук за плечами укреплен,

Но меньше и слабее он,

Чем луки англичан.

330 А из островитян — любой

С секирой датской[157] за спиной.

Гостей невиданных встречая,

Они кричали всей толпой,

Как чаек вспугнутая стая,

И в их нестройный крик порой

Волынок вмешивался вой.

6

Вот лорд со свитой миновал

Дун Эдина высокий вал,

Его ворота охранял

340 Отряд вооруженных граждан:

Ведь лагерь горцев и стрелков

У стен — а нрав у них таков,

Что начеку быть должен каждый.

На перекрестках там и тут

Оружье мастера куют

Или кузнец железный прут

Сгибает для подков.

То молотки стучат, то вдруг

Залязгает точильный круг

350 Железом топоров.

Паж, грум, сквайр, слуги — все спешат,

Тот меч несет, а тот — шишак,

И кучки городских зевак,

Приняв серьезный вид,

Везде толкутся. Обсужден

Любой приехавший барон:

Чей внук и чем владеет он,

И чем он знаменит.

Сэр Дэвид рыцаря привел

360 В дом, где готов был пышный стол:

Здесь гости отдохнут,

А к вечеру лорд Мармион

Был милостиво приглашен

Приехать в Холируд.[158]

Вот час назначенный настал,

Барон уже готов —

И входит он в дворцовый зал

За Королем Гербов.

7

Гремит весельем Холируд —

370 Здесь круговые чаши пьют.LXV

Король сегодня в пышных залах

Шотландских чествует вождей:

Им на рассвете приказал он

В поход на юг вести людей.

Монарх блистательный любил

Звон песен и пиров,

Он королем веселым был,

День на турнирах проводил,

А ночью с рыцарями пил

380 В сверкании балов.

Но всех веселий веселей

Был этот пир последний:

Бросали лампы с галерей

Луч пляшущий и бледный.

Тут менестрель запел, а там

По арфам плыли пальцы дам...

В кафтане пестром, тут как тут,

Среди гостей проворный шут.

Бродили маги и труверы,[159]

390 Сражались в шашки кавалеры,

А кто моложе — по углам

Сердца своих прекрасных дам

Успешно осаждали:

Ведь если на заре в поход

Влюбленный кавалер идет,

То женщина едва ли

Сумеет холодно снести

Его последнее прости!

8

Король навстречу гостю встал.

400 Он шел через шумящий зал,

И расступались все учтиво.

Его б, наверное, смогли вы

Без всякого труда узнать.

(Хотя он с вежливым поклоном

Снял шляпу перед Мармионом,

Чтоб уваженье показать).

Вид благородный и суровый,

И бархат мантии лиловый,

И мех куницы, и атлас

410 Невольно поражали глаз.

И на атласном ярком поле

Широкого воротника —

Татарник — символ древней воли —

В лиловой вышивке цветка.

А к шпаге из толедской стали[160]

Тянулась перевязь в шелках,

И шпоры звонкие блистали

На белоснежных каблуках.

Берет широкий окаймили

420 Рубины редкой красоты...

Но Мармиона поразили

Лица монаршего черты.

9

Иаков ростом невысок.

Но стройность крепких твердых ног,

Каштановый отлив волос,

Орлиный взор и тонкий нос

О многом говорят.

Король отлично танцевал,

Любил турнир и шумный бал,

430 И милых дам не забывал,

Пленяя всех подряд.

Как мотылек среди цветов,

Он перед каждой был готов

Вздыхать, склоняться и молить,

А иногда и слезы лить...

Но, впрочем, не в привычке дам

Давать отказы королям!

Итак, он весел был и рад

Гуденью праздничного зала,

440 Но вдруг в нем радость угасала

И затуманивался взгляд,

И боль являлась на лице:

Его давил железный пояс

Напоминаньем об отце.LXVI

Но, так же быстро успокоясь,

Лишь только проходила боль,

В порыве радости двойном

Беспечно танцевал король.

Так может овладеть конем

450 На миг какой-то смутный страх:

Он делает неверный шаг,

Но вот — прикосновенье шпор, —

И конь летит во весь опор

Среди лесов, долин и гор!

10

Весь двор твердил единодушно,

Что сердце короля послушно

Супруге сэра Хью.LXVII

Он, лорда Сесфорда убийца,

Чтобы с монархом помириться,

460 Заложницей в его столицу

Прислал жену свою.

Но не в одну миледи был

Влюблен король. Он получил

От королевы лилий белых[161]

Перчатку, перстень с бирюзой,

Чтоб шел на Генриха войнойLXVIII

Он за ее святое дело,

И сам, как рыцарь, за нее

В сраженье преломил копье,

470 Чтоб трижды мечь он поднял свой,

Чтоб трижды вмешивался в бой,

Чтобы прошла его нога

Три мили по земле врага,

Чтобы в английском ветре он

Услышал шум своих знамен!

Каприз двух женщин — и в войну

Он жизнь бросает и страну!

Две дамы, ни одна из вас

Не стоила, о нет,

480 Жемчужных слез, что в этот час

Катились из прекрасных глаз

Шотландской Маргарет![162]

Она в суровом Литгофе[163] рыдала

Одна, одна среди пустого зала!

11

Там королева слезы льет

Одна, совсем одна

О том, что горе принесет

Шотландии война.

А Холируд шумит и пьет,

490 И леди Хэрон вдруг встает,

И арфу звонкую берет

С улыбкою она.

Округлой, нежною рукой

Перебирает лад,

Струну настроив за струной,

И грудь вздымается волной.

Откинут капор голубой,

Развязан пышный плат...

Лукавый темный блеск очей...

500 Как будто чем-то смущена,

На короля глядит она

И на замолкший круг гостей.

То вдруг смеется, то краснеет,

То говорит, что не умеет,

Что петь не может и не смеет.

Потом с лукавой простотой

Берет аккорд, за ним второй.

12

ЛОХИНВАР

(Песня леди Хэрон)

Вдоль границы скакал Лохинвар молодой.

Всех коней был быстрей его конь боевой.

Рыцарь ехал без лат, рыцарь ехал без слуг,

При нем — только меч, его преданный друг.

510 В любви безупречен, в сраженье — герой —

Нет равных тебе, Лохинвар молодой!

Он лесами скакал, мимо гор, мимо скал,

Реку он переплыл, брода он не искал,

А когда замок Незерби встал перед ним,

Услыхал он, что Эллен венчают с другим.

Соперник трусливый с душою пустой

Взял невесту твою, Лохинвар молодой!

Бестрепетно входит он в Незерби Холл

И вместе с гостями садится за стол.

520 Ни слова жених — как язык проглотил,

Но отец свою руку на меч положил:

«Отвечай мне: ты с миром пришел, иль с войной,

Иль на свадьбе плясать, Лохинвар молодой?»

«Трижды сватался я, трижды ты отказал,

И отхлынуло чувство, как вспененный вал...

Пусть на свадьбе своей уделит мне она,

Только танец один, только кубок вина:

Из красавиц Шотландии может к любой

Посвататься лорд Лохинвар молодой!»

530 Наполненный кубок целует она,

Рыцарь залпом его осушает до дна,

И на пол бросает, ей глядя в глаза:

Сквозь улыбку невесты пробилась слеза.

И руки ее рыцарь коснулся рукой:

«Что ж, станцуем!» — сказал Лохинвар молодой.

Она так прекрасна, он — статен и смел.

В округе никто так плясать не умел!

540 Брови хмурит отец, мать в тревоге встает,

А жених свою шляпу богатую мнет,

И шепчут подружки: невесты такой

Достоин один Лохинвар молодой!

И вот они в танце дошли до дверей.

Он сжал ее руку, шепнул ей: «Скорей!»

Конь стоял у крыльца, лорд ее подсадил

И в седло, словно ветром подхвачен, вскочил.

«Ты — моя! У кого конь найдется такой,

Чтоб догнать нас?!» — вскричал Лохинвар молодой.

550 Вот первыми Грэмы седлают коней,

А следом — Масгрейвы[164] в погоню за ней,

Ну и скачка была через Кенноби Ли,

Но куда там вернуть — и догнать не смогли!

В любви ты так дерзок, в сраженье — герой,

Кто сравнится с тобой, Лохинвар молодой?!

13

Король прелестнице внимал

И такт ногою отбивал,

Потом придвинул ближе стул

И слово похвалы шепнул.

560 Тут хлынули аплодисменты,

В них утонули комплименты,

А леди запахнула плат,

На Мармиона бросив взгляд,

Веселый, ведьмински лукавый,

Гордясь минутной этой славой,

Подернула плечом, шаля,

Свою победу презирая,

Как будто тут же забывая,

Что покорила короля.

570 Взгляд говорил: «Не скрою я —

Мы с лордом старые друзья!»

Сидевший с чаровницей рядом,

Король следил за встречей взглядов,

Сжав губы... Впрочем, ясно нам,

Что не по вкусу королям

Соперничество — будь оно

В улыбке, в слове — все равно...

И холодно рука взяла

Пергамент — грамоту посла.

580 «Граница вся в огне, — сказал он, —

Вы грабите моих вассалов,

То губернатор мой убит,

То замок Бэртона горит.

Когда бы я не отомстил,

Я трона б недостоин был —

С герольдом, не нарушив правил,

Я вызов Генриху отправил».

14

Он молча пересек весь зал,

Ему навстречу Дуглас[165] встал —

590 Граф Ангус — тот, в роду шестой,

Тот, что прославился резней

На мрачной Лодерской равнине,[166]

Ну, а вельможи и поныне

Дрожат: ведь Дуглас — это тот,

Кто с фаворитами покончил,

Кого не зря прозвал народ

«Надень-На-Кошку-Колокольчик».LXIX

Монарху вызов бросив, он

Без жалости покинул склон

600 Прекрасной Лидисской долины,[167]

Где башни рвутся в высоту,

Где берег Босвелла в цвету,

Чтоб снова укрепить старинный

И неприступный Танталлон.[168]

Он больше латы не носил,

Был стар, но все же полон сил,

И с жаром юных дней

Противустать он был готовLXX

И гордости временщиков,

610 И гневу королей.

15

Был Ангус худ, ширококост,

Смотрел сурово и серьезно.

Он схож был с башней, прежде грозной —

Всех поражал гигантский рост.

И с белизной седых кудрей

Был в споре черный цвет бровей.

Граф твердо верил, что война

Пока Шотландии вредна:

Сегодня утром на совет

620 Пришел он для того,

Чтобы разгневать твердым «нет»

Монарха своего.

И вот Иаков Мармиона

Подвел к владельцу Танталлона

И, оглядев замолкший зал,

Посланцу Генриха сказал:

«Лорд Мармион! Вам письма эти

Велят на Севере пробыть,

Пока на мир надежда светит,

630 И вас уехать попросить,

Пока герольд мой не вернется,

Я не могу, но в ТанталлонLXXI

Поехать вам, лорд Мармион,

С отважным Дугласом придется.

А кстати: волею судьбы

Не схож он с теми, чьи гербы

С его донжона смотрят вниз,

Хотя старинный их девиз

Он носит на мече своем,LXXII

640 Но больше спорит с королем,

Чем служит родине мечом!

Да, граф, сегодня мне вручен

Военный приз: я в Танталлон

Овечек божьих к вам направил,

Мне на галере их доставил

Патрульный мой морской отряд.

Вы в Линдисфарн их, лорд, свезите...

Ну, а пока пускай творят

Молитвы... хоть о фаворите

650 Повешенном — им там дней пять

Кочрейна[169] можно отпевать!..» —

Сказал — и над его лицом

Прошла, как туча ясным днем,

Смесь гнева со стыдом...

16

Ответить был не в силах граф.

Он отвернулся, задрожав;

Король не мог перенести

Слез старика. «Ну, граф, прости, —

Сказал король и взял

660 Под локоть старца. — Видит Бог,

Я о тебе сказать бы мог,

Как Роберт Брюс[170] сказал

О Дугласах: „Обшарь весь свет —

Нигде таких вассалов нет!”

Такого смелого в речах,

Такого храброго в боях

Король еще не знал!

Прости мне, Дуглас верный мой,

И вот тебе моя рука...»

670 А по щекам у старика

Слеза катилась за слезой.

Момент используя такой,

Шепнул монарху мудрый лорд:

«Коль плачет тот, кто вечно тверд, —

Так лучше не спешить с войной.

Ребенок плачет просто так,

Причина женских слез — пустяк,

Предастся юноша слезам

От шалостей прекрасных дам,

680 Но слезы воина всегда

Есть знак, что ждет страну беда!

Подумай сам, что это значит,

Когда могучий Дуглас плачет!»

17

Король был очень недоволен,

Что вдруг его монаршей воле

Перечат. «Что ж, — промолвил он, —

И смеху, и слезам свой час.

Рассвет в пути застанет нас...

А если в замке Танталлон

690 Задержится лорд Мармион, —

Пока домой вернется он,

Мы сами будем у него».

Лорд, этой колкостью задетый,

Ответил так на хвастовство:

«Мой скромный дом о чести этой

Едва ли мог бы и мечтать,

Но будут вам в пути мешать:

Стрелками Ноттингем богат,

Да и Йоркшир вам будет рад,

700 И нортумбрийцы угостят,

У Дерби[171] тропы нелегки,

На Озе броды глубоки,

И много связок стрел уйдет,

И много рыцарей падет...

Ведь если здравый смысл презрев

И предпочтя рассудку гнев,

Король границу перейдет —

Зачем?..» Но тут король воззвал:

«Милорды! Продолжаем бал!»

710 Он плащ легко с плеча спустил

И леди Хэрон пригласил.

И грянул менестрель куплеты:

«За Твидом синие береты».[172]

18

Оставим этот шумный бал.

Ведь я еще не рассказал

О злоключеньях дев святых.

В заливе захватили их

Шотландцы, и теперь они

С молитвой проводили дни

720 В Дун Эдине, но вот

Приказ монарха сообщен

Монахиням: лорд Мармион

Их в Англию везет!

Мать-аббатисса причитала,

Молитвы всем святым читала —

О Констанс думала она...

Дорога с лордом ей страшна.

А чувства Клары каковы?

Читатель, посудите вы.

730 Меч, что в защиту дан ей был, —

Сей меч де Вильтона убил!

Ей больший страх внушает тот,

Кто в монастырь ее свезет,

Чем эдинбургский плен!

Но кто бы слушать стал сейчас

Монашки-пленницы рассказ

В тревожный день, в тревожный час

Военных перемен?

Как быть с проводником опасным?

740 Не избежать его несчастным!

19

Им предоставлен королем

Соседний с Мармионом дом.

Мать-аббатисса у окна

Вдруг увидала пилигрима,

Что проходил случайно мимо.

И, подозвав его, она

Записку пишет, что должна

Ему секрет она открыть,

Касающийся дел церковных,

750 А также неких душ греховных,

Что надо им поговорить.

Для встречи должен будет он,

Лишь спустится ночная тьма,

Из дома выйти на балкон,

Соединяющий дома.

20

Балкон окутан темнотой.

Там аббатисса и Святой.

За тучи спряталась луна,

На город пала тишина.

760 Внизу, на улице, где днем

Не умолкал военный гром,

Сейчас был слышен каждый звук:

Звенел сверчок, кружился жук...

И хлопанье совиных крыл

Неслось оттуда, где Собор

Вздымал свой острогранный шпиль,

А дальше в небо уходил

Тянувшийся до самых гор

Готических фронтонов лес...

770 Вот лунный луч, сверкнув, исчез

За выступами крыш,

Скользнув по стеклам витража —

И снова тьма и тишь.

Лишь где-то факелы, дрожа,

Чадили, освещая путь,

По улицам кому-нибудь

Из тех вельмож, кто покидал

Последний королевский бал.

Мать-аббатисса неслучайно

780 И час избрала помрачней,

И место для раскрытья тайны

(И менестрель согласен с ней!).

21

Святой отец! Блажен, кто мог

Шаги благословенных ног

Своих направить в те места,

Где гроб Спасителя Христа!

О пилигрим! Молясь Ему,

Внимай рассказу моему!

Де Вильтон в Клару был влюблен,

790 Но знают все, что Мармион

И сам хотел взять в жены Клару —

Из рода Глостеров она.

(Я в том же доме рождена!)

И в ревности, вскипевшей яро,

Сказал однажды Мармион

(Он был безумно озлоблен),

Что Вильтон — тайный ренегат,

Что был Мартину Шверту LXXIII[173] рад

И с ним вступил в союз

800 В те дни, когда сей генерал

На нас с бургундцами напал...

Но видно, Вильтон трус,

Лишь потому он, видит Бог,

Врагам в сраженье не помог!

Перчатку бросил Мармион —

Испытанный прием!

В измене Вильтон обвинен,

И перед королем

Он откровенно рассказал,

810 Что Шверта в Гульдресе знавал,

Но он ни в чем не виноват —

Пусть это письма подтвердят!

И он за письмами послал.

Ему пакет привез вассал —

Послания, что там лежат,

Яснее ясного твердят,

Что Ральф де Вильтон виноват!

И удивлен, и разъярен,

Прибегнул к поединку он

820 (Пути Господни знать не нам!),

Но победил проклятый лорд:

Быть может, Вильтон дрогнул сам,

А может — в вере был нетверд?

Иначе, где ж она тогда,

Всеблагость Божьего суда?LXXIV

22

А паж, тот, что пакет привез,

Увидел, что беда — всерьез,

И сам признался в том,

Что по пути из замка он

830 Был юной девой обольщен,

И погружен в глубокий сон

Неведомым вином...

Он даже клятвы в том принес —

Никто не принял их всерьез.

Лишь Клара верила одна.

Чем Мармиону стать женой,

Конечно, предпочла она

Жизнь Хильде посвятить Святой.

Так множество причин земных

840 Выводят нас к путям святых...

С времен саксонской Эдельфлед

У нас и не было, и нет

Чистейшей красоты такой,

Достойной звания Святой!

И лишь одна земная в ней

Еще живет черта:

Часами о любви своей

Горюет у креста.

Ее поместья все лежат

850 Вдоль Теймских берегов.

Там урожай в полях богат,

Бесчисленны стада телят,

И с лаем гончие летят,

И егери не зря трубят

В тиши густых лесов!

Позор обители моей

И мне до окончанья дней,

Грех переполнит меру,

И надо мною рухнет храм,

860 Когда я это всё отдам

Барону-лицемеру!

Король же хвастался не зря,

Что Клару из монастыря

Вернут насильно... Вдруг указ

Об этом и вручен как раз

Его любимцу Мармиону?

Кто может знать определенно?

23

«Я, пленница во власти зла,

К тебе за помощью пришла.

870 Тебя молю и заклинаю

Во имя всех твоих шагов

К святыням всех святых гробов,

Во имя Церкви умоляю!

Кем Вильтон оклеветан был?

Кто эти письма подменил?

Чья грязная интрига

Таится здесь? И чья вина?

Стыд говорить — она, она,

Монахиня-расстрига!

880 И может быть, что, не узнав

Ее причудливость и нрав,

Ты был бы очень удивлен:

Ее любовник — Мармион,

И вдруг она — и для чего? —

Спешит устроить брак его!

Но ей бесчестный этот ход

Над Мармионом власть дает:

В его дела посвящена,

Хранила при себе она

890 Его приказ, конверт, печать —

Всё, что могло разоблачать

Бесчестность Мармиона.

Святая Хильда помогла

Раскрыть пути греха и зла

И честь обители спасла,

И Клару от барона!

24

Распространяться смысла нет,

Как мне достался сей пакет —

С ним ехать не должна я:

900 Ведь рыцарь может по пути

На преступление пойти,

Спаси меня, Святая!

И коль случится мне опять

Твои владенья покидать,

Я наложу епитимью

На душу грешную свою!

Возьми пакет, отец святой,

Тебя преступною рукой

Не остановят! В Кентербери[174]

910 Тебе всегда открыты двери...

Всё надо Волси[175] передать,

Чтоб Генрих правду смог узнать!

Пусть Бог тебя благословит,

Святая Хильда наградит,

И ночью будем мы, и днем

Служить о здравии твоем...

Чем ты взволнован? Что с тобой?»

Монах дрожащею рукой

Из рук ее берет пакет,

920 Держась за стену. И в ответ

Ни слова. «Что с тобой?» — но вдруг

Пронзительный далекий звук

В ночи пронесся по холмам.

«Святой Витольд! Что это там?

Смотри! Над городским крестом![176]

Там — призраки из темноты

Несут гербовые щиты!

Флажок мелькает за флажком!»

25

Крест городской был водруженLXXV

930 На перекрестке двух дорог,

Тяжелый каменный пилон

И на кресте — единорог.

Кончался башенкой пилон,

И кольцевой кругом балкон,

С которого герольд, бывало,

Читал указы короля.

А вся шотландская земля

Под звук трубы ему внимала.

А ныне... Будь земля свинцом,

940 Тому, кто снес пилон с крестом!

...И вот над цоколем креста

Явилось дикое виденье:

Там колыхалась пустота,

Меняя форму и движенье.

Фигуры смутные, привстав,

С неясным шелестом качались,

То словно падали стремглав,

То, подымаясь, разлетались.

Казалось, там, в тени столпа,

950 Герольдов смутная толпа,

Знамена, ленты и гербы,

Вот-вот, казалось, звук трубы

Над улицей ночной

Прорежет сон. Но вдруг слегка

Свет заскользил издалека.

Так пламенеют облака,

Волнуясь под луной!

Свет разливался и порхал,

Перебегал и затухал,

960 И грозный вызов прозвучал[177]

Над призрачной толпой:LXXVI

26

«Все рыцари, кого сейчас

Поименую я,

Внимайте зову! Близок час,

Бароны, графы, принцы — вас

Ждет грозный судия!

Я заклинаю вас грехом,

Что гнезда вьет в сердцах,

И плотских вожделений злом,

970 Что оскверняют прах,

Гордыней заклинаю вас,

Могилой, стоном в смертный час,

И страхом, и стыдом —

Явиться через сорок дней

Перед лицом Царя царей

И дать ответ во всём!»

Тут прогремели имена,

И первым (бедная страна!)

Король был назван твой.

980 Потом Гленкерн, Аргайл, Монтроз,

Форбс, Ленокс, Кроуфорд, Босвелл, Росс...

Владыка Мрака длань простер

И громовой трубой

Звал рыцарей обеих стран,

Шотландцев или англичан

Под Флодден в смертный бой.

Ни Мармион, лорд Фонтеней,

Лорд Лютервард, лорд Скрайвелбей,

Ни Вильтон, бывший Аберлей, —

990 Никто не позабыт...

Вдруг голос прозвучал другой:

«Я отвергаю вызов твой,

Сгинь, сгинь! Я обращусь с мольбой

К Тому, Кто в милости святой

Всех грешников простит».

И тут, терзая воплем слух,

Толпу оставил адский дух,

Настала тишина...

И аббатисса, ниц упав,

1000 Молилась, четки крепче сжав:

Она была одна.

Когда монахини пришли,

Исчезло всё в ночной дали,

И неизвестно было им,

Куда девался пилигрим...

27

Читатель, переменим сцену:

Оставим Эдинбург пустой.

С утра войска за строем строй

Ушли, покинув эти стены.

1010 И лишь с тревогой и мольбой

Дитя или старик седой,

Или красавица с тоской

Бредут к часовенке святой.

Где ж пилигрим? Где Мармион?

Где Клара? В древний Танталлон

Их велено везти.

Теперь их Ангус опекал,

И он, как Линдзи, приказал,

Чтобы никто не покидал

1020 Отряда по пути.

Лорд ехал справа. А за ним,

Уздой играя, пилигрим

Всё говорил о том,

Что в поле воин и один,

Когда себе он господин,

Что верные родной стране

Свершают чудо на войне!

Казалось, что-то в нем

Переменилось, словно он

1030 Какой-то тайной ободрен...

Так что ж задумал пилигрим?

Где мрачность? Что случилось с ним?

То вдруг коня он горячил,

То усмирял упрямый пыл...

А старый Хьюберт говорил

Растерянно о нем,

Что, кроме лорда своего,

Вовек не видел никого,

Кто б так владел конем!

28

1040 На полчаса отстав от них,

Фитц-Юстас вел отряд,

Сопровождая дев святых.

А Мармион был рад

Не попадаться на глаза

Красавице и ждал, пока

Утихомирится гроза,

А королевская рука

Сметет преграду. И тогда

Клара де Клер, вернувшись в свет,

1050 Ему сама промолвит: «Да!»...

Любил ли он? Конечно, нет!

Давно уж не был он знаком

С тем чуть мерцающим огнем,

Что гаснет, если вздох и взгляд

Его в свой час не распалят...

Итак, его влекли не страсти:

Над землями он жаждал власти,

И был к тому же оскорблен:

Ему де Вильтон предпочтен!

1060 Теперь же, когда цель так близко,

Возненавидел Клару он —

Ведь чтоб достичь победы низкой,

Он преступил честь и закон!

Что ж до любви — то никого

Он, кроме Констанс, не любил

На свете... И любовь его

Подземный склеп похоронил.

29

Вот впереди, как на ладони,

Старинный Берик. По пути,

1070 Увидев, что устали кони,

Фитц-Юстас предложил войти

Под кров монастыря, что рядом

Чернел высокою громадой,

С чьих башен виден был вдали

На грани моря и земли

Суровый черный Басс.[178]

Вот приоресса к воротам

Спешит воздать почет гостям

В благословенный час.

1080 Смиренно просит отдохнуть,

Пока ладью граф снарядит —

До Витби морем труден путь.

Монахиня благодарит

И спешивается. За ней

Все девы сходят с лошадей.

Когда ж хотела Клара тоже

Седло свое оставить — вдруг

Фитц-Юстас взял узду из рук:

«Мне жаль, что я вас потревожу,

1090 Миледи, — так сказал он ей, —

Но что поделать — я обязан

Строжайше следовать приказу.

Причина дерзости моей —

Подписанное королем

Письмо, в котором говорится,

Чтоб вы вернулись в отчий дом.

У лорда то письмо хранится.

Он сам домой вас отвезет.

Там лорд Фитц-Клер, ваш дядя, ждет».

30

1100 Домой? И Клара, побледнев,

Похолодела, как свинец,

И, скрыть не в силах страх и гнев,

Решила, что всему конец,

Что приговор свой услыхала,

Но аббатисса ей сказала:

«Крепись, дитя! Нет прав у них,

Забрав тебя из рук моих,

Одну везти среди солдат!»

«Нет, ваша святость, нет! —

1110 Сказал Фитц-Юстас. — Буду рад

Вам сообщить в ответ,

Что эти семь иль восемь дней

Графиня Ангус будет с ней.

А там — недолгий переход,

И в Англии мой лорд найдет

Достойных спутниц, без сомненья.

Дочь Глостера в свое именье

Прибудет с ними, и ни взгляд,

Ни слово лорда моего

1120 Ее в пути не оскорбят.

Поверьте, вежливость его

Не даст ему претендовать

Ни на малейшее вниманье!»

Краснея, смолк он. Но молчанье

Она нарушила опять,

И громко стала порицать

И короля, и графа с ним,

Молилась сразу всем святым

И Мармиона проклинала,

1130 И приорессу призывала.

Но та в ответ сказала ей:

«Увы, сестра, закон для нас —

И воля наших королей,

И графа Ангуса приказ.

К тому ж, честней всех честных он —

Пусть едет дева в Танталлон!»

31

Поняв, что спорить ни к чему,

Приняв обычный важный вид,

Печальным голосом ему

1140 Мать аббатисса говорит:

«Пускай твой дерзкий лорд

Семейной летописи том

Раскроет и отыщет в нем

Повествование о том,

Как дерзостен и горд

Был некий Роберт Мармион:

Из Ковентри монахов он

Изгнал рукой своею!LXXVII

Но божья месть его нашла:

1150 Конь сбросил гордеца с седла,

И смерть барона унесла,

Как низкого плебея!

Бог нас рассудит, Мармион!

Пускай ты горд, богат, силен,

А я, смиренная черница,

Но и в Писанье говорится

О том, как слабая Юдифь,[179]

Могучего в грехе сразив,

Смогла...» Тут Блонт вмешался: «Эй,

1160 Фитц-Юстас, ну-ка, поживей,

Спаси тебя святой Антоний,

Так мы отряда не догоним!

Ты что, готов стоять тут год

Со шляпою в руках?

Ну, лорд тебя и вгонит в пот —

Такую проповедь прочтет,

Что и подумать страх!

Садись в седло, да побыстрей,

А притчи подождут, ей-ей!»

32

1170 И Клара уступила силе:

«Нет, прежде буду я в могиле,

Чем лорд достигнет своего.

Пусть замки, земли, жизнь возьмет он —

Меня женой не назовет он,

Грех смертный стать женой его!

И пусть возьмет меня земля,

Когда по воле короля

Мне нет спасенья даже там,

Где и убийца — видит Бог! —

1180 От кровной мести скрыться мог,

А мститель — он бы на порог

Допущен не был в Божий Храм!

Что ж, у меня один приют

Есть в этот час ужасный:

Туда в отчаянье идут,

Там короли не властны —

Лишь там смогу я избежать...

Второю жертвой[180] буду я!

Благослови, святая мать!

1190 Молитесь, сестры, за меня».

Но тут, уздечкою звеня,

Смахнул Фитц-Юстас слезы с глаз,

И грубый Блонт на этот раз

Слезу не мог сдержать,

А Юстас что-то говорил

И девушку по мере сил

Пытался утешать...

33

Трех миль, пожалуй, не прошли —

Вдруг круто вниз восточный склон,

1200 И неожиданно вдали

Возник огромный Танталлон.

Массивен, вытянут в длину,

Он неприступен был в войну.

Он возвышался над скалой,

Где с трех сторон кипел прибой,

С четвертой был прикрыт стеной

И рвом, и насыпью двойной.

Минуя внешний частокол,

Отряд подъемный мост прошел,

1210 Затем меж насыпей в проход

Под свод окованных ворот

Идет, на главный двор вступая.

Огромен площади квадрат,

Вдоль стен — построек ровный ряд,

И башни разных форм стоят,

Прямую линию ломая.

Там грани башни боевой,

Тут бельведер сторожевой

(С него сигналит часовой,

1220 Когда погода штормовая).

34

Не стоит говорить о том,

Какой оказан был прием

Гостям, о том, как с каждым днем

Сюда (Бог весть каким путем)

Слух новый проникал:

Король Иаков взял Итол,

Ворк осадил и в Форд[181] вошел,

И крепкий Норем пал.

Все это слыша, Мармион

1230 Был неприятно изумлен,

А граф уверен был: вот-вот

И всю Нортумбрию займет

Его король, но как-то вдруг

Прошел довольно странный слух:

Твердили все о том,

Что, мол, бездействуют войска

И тают по частям, пока

С шотландским королем

В пирах проводит день и ночь

1240 Лукавая британца дочь...[182]

Но так ли это или нет —

Ищите в хрониках ответ,

Ведь не историк я!

И лишь о битве давних дней,

О прошлом Флодденских полей

Расскажет песнь моя.

Пришло известие о том,

Что стан шотландцев за холмом

Близ Милфилдских полей,

1250 И что английские войска

В Нортумбрию издалека

Ведет сам лорд Сэррей![183]

Как иноходец боевой,

Что слышит зов трубы,

Лорд горячился: «Боже мой!

Как девка, от пальбы

Я прячусь тут, когда такой

День близится! Вот будет бой!

Ведь если здесь останусь я,

1260 Навек погибла честь моя!

А Дуглас? Кто его поймет?

Да, он со мной уже не тот...»

И Мармион приказ дает

С рассветом выступить в поход.

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ШЕСТОЙ

Ричарду Хеберу,[184] эсквайру.

Мертон-Хаус, Рождество.

Подкинь-ка дров! Холодный ветер

Пускай за окнами свистит!

Нас Рождество развеселит!

Хоть в нашем, хоть в прошедшем веке,

Хоть семь веков тому назад —

Большому празднику был рад,

Наверное, любой народ:

Всегда был весел Новый Год!

Еще язычники-датчане

10 Весельем свой Иол[185] встречали:LXXVIII

Ладьи из струганых досок

Вытаскивали на песок,

И всей компанией пиратской

Сидели за пирушкой братской.

Чего тут только не видал

Бревенчатый и низкий зал!

По стенам — топоры, щиты,

И зелень в Новый год,

Столы, понятно, не пусты:

20 Олень да вепрь, а рядом ждет

Хмельной и темный мед!

Вепрь недожарен? Не беда!

(Дрянь, правду говоря!),

Но пива черного всегда

Лились кругом моря!

А игры? Вот пиратов гордость,

Когда со смехом, без затей

Друг в друга запускали горсти

Полуобглоданных костей!

30 И воспевал свирепый бой

Их грубых скальдов дикий вой,

И вдруг в безумном танце мчались,

Мечами варварски звеня,

И космы рыжие сливались

С хвостами рыжего огня!

Таким, наверно, был тот зал,

Где грозный Один[186] пировал!

И наши предки-христиане

Любили тоже Новый год,

40 Когда с беспечными гостями

В поместье Рождество грядет!

Семейный древний ритуал

Священной ночи смысл давал:

В сочельник — звон колоколов...LXXIX

В сочельник, мессу отслужа,

Пройдя в сутане вдоль столов,

Священник чашу выпивал,

Что подносила госпожа...

В баронском замке светлый зал

50 Омелой[187] праздничной сиял,

Крестьянин, егерь и вассал

Все вместе, за одним столом

Сидят на празднике ночном.

Гордыня, титулы — всё прочь

Отбрасывалось в эту ночь:

На танец сельскую красотку

Наследник благородный звал,

И тут же душу потешал

Хозяин, как мужик простой,

60 Вполне народною игрой

В записочки или в трещотку.

Камин гудит, дрова трещат,

И стол трещит от блюд.

Там вместе лорд и сквайр сидят,

И вот к столу несут

Сначала блюда солонины,

Сливовый пудинг, а потом —

Выносят слуги вчетвером

Поднос огромный, а на нем

70 Глядит косматым королем

Клыкастый вепрь. И чебрецом

Увенчан он и розмарином,

И лавром... Егерь сообщал,

Когда и как зверь страшный пал,

Каких собак он разодрал

И все подробности картины.

Но пивом кубки вновь полны,

И лентами увиты,

Вот пироги принесены,

80 Говядина дымит и —

Пирог рождественский румян,

(Хватило бы на целый клан!)

Все веселы — никто не пьян!

Но все ж над всем — сказать решусь —

Царил шотландский жирный гусь!

Тут ряженые в холл врывались,

Едва ли дверь не сокрушив,

Шальные песни распевались —

Фальшиво, но от всей души!

90 В нестройном пенье этом скрыт

Мистерий древних след.LXXX

Пусть маску сажа заменит,

И пусть костюмов нет,

Пусть этот сельский маскарад

Бесхитростен и небогат —

Но Англия не зря

Веселой на весь мир слыла:

Под Рождество она была

Раз в год и вправду весела,

100 По чести говоря...

Любой рождественский рассказ

Был сдобрен элем в добрый час,

И от веселий Рождества

Полгода кругом голова!

Поныне Север наш хранит

Остатки тех времен:

У нас, где Родственность царит,

Не властен и Закон:

Ведь кровь-то все же горячей,

110 Чем под горой ручей!

Вот потому-то Рождество

И провожу я с той семьей,

Откуда вышел предок мой

С огромной, светлой бородой,

Соломенных волос копной,

Он на апостола похож...LXXXI

Туда я приезжаю — что ж:

«Чтоб трезвость смешивать с вином,

Молитву честную с весельем,

120 И размышления с похмельем...»

Едва ли думал он о том,

Что помянут его стихом:

Помещиком обычным был он,

И мог похвастаться одним:

Лишь тем, что верность сохранил он

Несчастным королям своим.

Дом Стюартов не предал он,

И был земель за то лишен,

Но борода осталась с ним!

130 Тут, в залах, с детства мне знакомых,

Все чувствуют себя как дома,

Тут, где сердечна и проста

Прекрасной дамы доброта,

Где дружба всем как дар дана

И в воздухе растворена.

И что нам буря за окном?

Наполнен музыкою дом,

Беседа легкая несет

На крыльях ночь в ушедший год.

140 Пусть на деревьях ни листа,

Но Мертон-Холла красота

Не меркнет! И ее хранит,

Усадьбу обвивая, Твид:

Он делает изгиб крутой,

Чтоб не расстаться с красотой,

Чтоб в зеркале его расцвел

Второй такой же Мертон-Холл,

Так этот дом меня манит,

И я сюда стремлюсь, как Твид...

150 И справедливо, дорогой,

Чтоб я был мыслями с тобой:

Как много радостных часов

Под звон ночных колоколов

Мы провели... Так дай покой

Всем словарям, которых тьма!

Оставь латинские тома,

Мученье нашего ума,

Пусть римлянин да древний грек

Достойнейший был человек,

160 Но время хочет одного:

Чтоб их труды под Рождество

Ты хоть на вечер отложил,

Волшебной сказкой заменил!

«Презреть латинской прозы зов

И бронзу греческих стихов,

Чтоб слушать ржавый звон мечей

Да пенье наших диких фей,

Чтоб троллей, ведьм и колдунов...»

Нет, добрый Хебер, погоди,

170 Послушай, а потом суди —

Хоть Лейден,[188] милый полиглот,

Уж мне на помощь не придет,

Но рассказать и я могу,

Как на стигийском берегу

Алкида[189] встретил Одиссей,[190]

Тень Полидора[191] ждал Эней...[192]

В «Анналах» Ливия[193] всерьез

Нам встретится «Locutus Bos»[194]

Ох, как напыщен этот бык —

180 То ль быть он консулом привык,

То ль для людей для деловых

Гадать о ценах биржевых...

У всех народов сказки есть...

Да что там Рим! Страх, горе, месть —

Мотивы, общие для всех!

И суеверие — не грех.

Хоть на валлийца посмотри:

О древе духов никогда

С ним лучше ты не говори:

190 За это ждет его беда!LXXXII

А в пятницу после зари

Нельзя к шотландцу приставать:

Ведь просьба сказку рассказать

Швырнет того в холодный пот,LXXXIII

Кто изменил сраженья ход

На Майде![195] Он, боец, герой,

Вдруг задрожит перед тобой —

Ему Царь Эльфов в этот день

Страшней, чем грозной смерти тень:

200 Эльф бродит, мстительный и злой,

Дворец покинув травяной,

Незримо в обществе людском...

Скажи, ты Франчемонт[196] видал,LXXXIV

Что нависая над ручьем,

Орлиным кажется гнездом?

Там глубочайший есть подвал —

Так наши горцы говорят, —

А в нем— цены несметной клад.

Разбойник-лорд жил в замке том,

210 Убийствами и грабежом

Он те сокровища добыл,

В сундук железный их сложил.

Сундук же — егерь сторожит.

И день и ночь над сундуком

В зеленой куртке он сидит

С обычным егерским рожком,

И нож за поясом торчит,

И псы у ног его лежат...

Да, если бы не мрачный взгляд,

220 Испепеляющий — такой,

Что не снести душе живой,

То он бы егерем простым

Казался — тем, кто средь лесов,

Трубя в рожок, сзывает псов.

В деревне люди говорят,

Что в тот подвал сто лет подряд

Один священник, черный маг,

Все ходит — но коварный враг

Не уступает, и сундук

230 Нейдет из сатанинских рук!

Хоть мага темные молитвы

Ввергают черта в дикий стон,

Хотя в пылу словесной битвы

Сундук не раз был поврежден,

То скрепы лопались, то вдруг

Слетал замок, а сам сундук —

На миг распахивался он

И вновь захлопывался. Да —

Ведь может бесконечный бой

240 В подвале темном под землей

Идти до Страшного Суда:

Пока волшебник не найдет

Того, чему послушен ад:

То слово, коим Франчемонт

Заговорил бесценный клад.

И хоть прошло уже сто лет —

Три буквы есть, а прочих нет!

Я б мог преданье не одно

Назвать — легенд вы тьму найдете

250 Повсюду — их полным полно;

Оправдан тем старик Питтскотти,

Болтун-историк... Я давно

Из книг его списал тот странный

Визит Святого Иоанна

В Линлитгоф... Там же я прочел

Об эдинбургской адской ночи

И о пророчествах... короче,

Я много у него нашел.

(Не говоря уже о том,

260 Как в Дареме монах с крестом,

Готический доспех надев,

Умерил сатанинский гнев!)

И Фордена мы извиним,

За все, поведанное им:

За то, что голову морочил

Нам, рассказав про Гоблин-Холл,

Я Гоблин-Холла не нашел!

Но надо ль говорить о том

Тебе, чьи долгие старанья

270 Прекрасных, редких книг собранье

Свели в гостеприимный дом?

Ты мог бы разные истории

Найти, открыв старинный том.

Ты не похож на тех, которые

Скрывают знанье под замком,

Как Франчемонт: ведь книги им —

И не себе и не другим.

Для них старинный фолиант —

Как для сороки бриллиант!

280 И сколько им веков ни дать —

И трех им букв не угадать!

А ты богатства книжных полок

Как сердце открываешь всем,

Кто радостью познанья полон.

Среди легенд, гравюр, поэм

Ты — как король в стране своей,

Ты рад им больше всех гостей.

Но слышишь? Барабан зовет:

Прощай, день Флоддена грядет.

290 Служенье книгам продолжай,

Будь счастлив и здоров, прощай!

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ

БИТВА

1

Пока предвестьем грозных дней

Был самый воздух напоен,

А в замке, в комнате своей,

Беснуясь, думал Мармион

О том, что Дуглас охладел,

О том, что сам он не у дел,

Хоть и заране чует бой,

Как иноходец боевой,

300 И что теперь едва ли он

Герольдом будет извещен,

Когда покинуть Танталлон, —

Клара де Клер с графиней строгой

Дни посвящала только Богу.

Миледи Ангус, без конца

Молясь за сыновей своих,

Жила среди священных книг,

Не отводя от них лица.

Сей быт старинно-феодальный,

310 Отменно чопорный, печальный

Для Клары был не тяжелей,

Чем монастырское житье.

Тем более, что враг ее

Не докучал, и вовсе ей

Казалось сносным все как-будто,

Но одиночества минуты

Бывали ей всего милей.

2

А замок, слитый с кручей скал,

Над гранью бездны нависал,

320 И в бурю злобный белый вал

О стены гребень разбивал,

И брызги с ветром пополам,

Свистя, взлетали здесь и там.

В квадратной башне у ворот,

Где над бойницами кривыми

Из камня вырезанный щит —

Герб рода Дугласов висит,

(На темном поле три звезды

И сердце алое над ними),

330 Есть лесенка. Она ведет

На стены, где из грубых плит

Зубцов неровные ряды

Глядят на бешенство воды.

То вдруг стена сбегает вниз,

То узкий создает карниз,

То вдруг площадку открывает,

То изгибается дугой,

То лесенкой соединяет

Больверки с башней угловой.

340 Застыл недвижный строй зубцов,

Издалека они видны

Над ревом вспененных валов,

Над белым бешенством волны,

Где рушится прибоя вал

На острия гранитных скал.

А там, где грозный Танталлон

Стеной на сушу обращен,

Там башни мощные стоят

И неприступный палисад,

350 И смелых воинов заслон.

3

Здесь меж зубцов в уединенье

Бродила Клара грустной тенью,

И, не мешая размышленью,

Метались чайки над волной,

И медленно вдоль стен скользя,

И к морю опустив глаза,

Глядела Клара на прибой.

Казалось, каждая скала

О Витби памятью была...

360 Ну что ж, ты навсегда сняла

Монашеский наряд,

Бенедиктинский капюшон.

Был Дугласом вопрос решен:

«Клара де Клер, — он ей сказал, —

Да кто ж послушницу видал

Вне стен монастыря?»

И вновь на лоб спадают ей

Две пряди солнечных кудрей,

И плащ с каймою золотой

370 Играет мягкою волной,

И лишь один предмет святой

Остался у неё —

На тонкой цепке крест висит,

В кресте большой рубин блестит,

Да на Евангелье горит

Жемчужное шитьё...

Наверно, страшно стало б нам

В рассвете бледном и пустом

Смотреть, как бродит по стенам

380 Тот призрак, с книгой и крестом,

С прекрасным, горестным лицом...

Фитц-Юстас (от безделья он

Стрелял и чаек, и ворон)

Нередко видел, как она

Шла вдоль зубцов, грустна, бледна,

Потом божился юный паж,

Что вот — покинула Моргана[197]

Страницы рыцарских романов,

Что красоты такой туманной,

390 Волшебной и безмерно странной

Не знает мир обычный наш.

4

Однажды Клара в час прилива

Шла вдоль зубцов неторопливо:

Увидя парус над волной,

Тотчас подумала: «Домой

Поплыли сестры, в мирный храм

Пресветлой Хильды. Сколько там

Молитв горячих к небесам

Возносится, и сколько раз

400 На чистый набожный экстаз

Давало небо отклик свой,

Когда явление Святой

Глазам монахинь представало!LXXXV

А я — ни разу не видала.

Быть может, недостойна я?

Иль так грешна душа моя?

Иль весь огонь моих тревог

Лишь с тем, кто первый их зажег?

И все-таки всегда могла

410 За добрые твои дела

Я добротой, мать-аббатисса,

И послушаньем расплатиться.

И вот теперь... Позор и стыд:

Тиран судьбу мою вершит!

Нет, Мармион, не так-то просто!

Для произвола есть предел!

Мой предок, Рыжий герцог Глостер,

Де Клер отважный! Он умел

Возненавидеть произвол!

420 Да, это был могучий ствол!

Хоть можешь ты сломать побег,

Но не согнешь его вовек!

5

Что это? Панцырь тут лежит,

Шлем, латы, поножи и щит.

Как странно, Боже мой!

Нагрудник, кажется, пробит,

Кровь на пластинах говорит,

Что и доспех не защитит,

Когда удар копья пронзит

430 Металл неверный твой!

Вот так же Вильтон... О, в тот раз

Ни щит, ни истины алмаз,

Ни панцырь рыцаря не спас

От раны роковой!»

И стало ей еще грустней.

И вдруг — де Вильтон перед ней!

Как призрак, дико смотрит он,

И радостен, и удивлен.

Не ждите, леди и джентльмены,

440 Подробностей счастливой сцены:

Земной художник не готов

К тому, чтоб радугу писать,

Меняющийся бег цветов

Не в силах кисти передать!

И краскам неба не дано

Перенестись на полотно!

Я выразить не в состояньи

Сменяющихся чувств каскад:

Грусть, удивленье, состраданье,

450 Сомненья, страх и колебанья,

Надежду, счастье, упованье,

И страсть, и боль, и рай, и ад...

Так цвет перекрывает цвет,

Так меж собой оттенки бьются,

Пока в единстве не сольются,

Чтобы создать любви портрет.

Был сбивчив рыцаря рассказ,

И прерывался он не раз

Вопросом, вздохами, ответом...

460 Иль излияньем нежных слов...

Но если пропустить всё это —

То вкратце был рассказ таков.

6

ИСТОРИЯ ДЕ ВИЛЬТОНА

Уж я почти не помню дня,

Когда мой враг сразил меня

На том ристалище... Итак,

Я не запомнил, кто и как

Меня унес... И вот в сарае

Очнулся я — и понимаю,

Что старый Остин подобрал

470 Меня... Ты знаешь, мой вассал,

Который нам еще тогда,

Чуть ли не в детские года

Сказал, что помнить мы должны:

Мы — друг для друга созданы!

И вот покинут всеми я.

Исчезли слуги и друзья:

С изменником не по дороге!

И только он, старик убогий,

Один ухаживал за мной,

480 Пока израненный, больной

Лежал я у него.

Его забот мне не забыть!

Когда восстановилась нить

Сознанья моего —

Ну как словами передать? —

Хотел повязки я сорвать,

Выть, землю грызть, вскочить, бежать,

Услышав только имя Клары!

Но час за часом — Остин старый

490 Смог успокоить разум мой...

И вот, покинув брег родной,

Одет, как бедный пилигрим,

Бродяжничал я вместе с ним.

И только что не побирался...

Так среди нищих и бродяг

Мы жили — сам не знаю, как...

За мой рассудок опасался

Он и меня разубеждал,

Когда я мрачно замышлял

500 Безумие кровавой мести...

Мы долго странствовали вместе,

Но заболел он как-то раз,

И тут, почуя смертный час,

Он только об одном просил:

Что если мне взмахнуть мечом

Случится над моим врагом,

Чтоб ради памяти о нем

Я Мармиона пощадил.

7

И вот один, как новый Каин,[198]

510 Безвестен, нищ и неприкаян,

Я брел, доверившись судьбе,

В Шотландию, монах убогий,

И всюду слышал по дороге

Немало слухов о себе:

Что умер я тогда от раны,

Что я погиб в земле поганых,

Никто меня не узнавал

В широком францисканском платье —

Ведь сам себя не мог узнать я

520 Теперь, когда и плащ я снял,

И эти космы расчесал!

Нечаянно случилось так,

Что повстречался мне мой враг,

Короче, я проводником

Неделю состоял при нем.

Лишь Богу подобает мщенье.

Но, вспоминая боль обид,

Я не способен на смиренье,

Когда она в крови горит!

530 От памяти мне не уйти!

И вот в харчевне по пути

Он уловил мой взгляд,

Что он подумал — я не знал,

Но я в тот миг в душе собрал

Всё, чем ужасен ад!

8

Случайно я одну примету

Напомнил, и в ответ на это

Трактирщик сказку рассказал,

И сельской сказкой возбужденный,

540 Лорд Мармион, вооруженный,

К твердыне пиктов поскакал.

А я доспехи и коня

Тайком у спящих взял...

За призрак принял он меня.

Мы сшиблись, копьями звеня,

И он в болото пал!

Тут я взмахнул мечом — и он

Мое лицо узнал:

Ведь я же снял свой капюшон

550 И шлем на мне блистал!

Я мщенью дал себя увлечь,

Готов был на три дюйма меч

Вонзиться в грудь его,

Но тут я вспомнил старика —

И дрогнула моя рука,

И я злодея своего

Оставил одного!

Мой добрый Остин! В трудный час

Твой дух мне жизнь и счастье спас!

560 Ведь если б я врага убил,

Я никогда б не получил

Пакет от аббатиссы Витби,

И мне оправданным не быть бы!

Ты, верно, слышала рассказ

О странной адской феерии?

Не знаю, кто они такие,

Те призраки — ад их родил

Иль это ловкий фокус был,

Чтоб от войны отвадить нас, —

570 Но, вдруг свое услышав имя,

Помянутым в ряду с другими,

Я к небесам воззвал тотчас!

9

Я Дугласу все рассказал —

Ведь он семейство наше знал!

Моим рассказом убежден,

Меня сегодня ночью он

В сан рыцаря вновь посвятил,

А этот панцырь, меч и щит —

Те, от которых в битве бурной

580 Хотспур[199] бежал при Оттербурне!

В них Мертвый Дуглас победил! —

Мне это Ангус подарил,

Сказав, что будет до утра

Заделана в щите дыра,

А вмятин пропадет и след.

«Сейчас, — сказал он, — в замке нет

И никого и ничего —

Лишь в холле на стене висят

Меч да набор старинных лат —

590 Оружье предка моего.

Есть пара старых лошадей

Да горстка женщин и детей:

Мужчины все ушли в поход...

И вот, покуда ночь придет,

Стою на страже. А потом,

Вновь опоясанный мечом,

Уйду, надев доспехи эти,

К Серрею в лагерь на рассвете.

10

Мы снова встретимся, когда

600 Он приведет тебя туда.

Когда б не короля приказ,

То Дуглас бы тебя сейчас

Оставил здесь, но лорд Серрей —

Он из числа родни твоей,

И мне почет окажет он...

А я, трудами закален,

Теперь...»

«О, Вильтон, нам опять

Придется счастьем рисковать?

610 Опять оружию вверять

Свою судьбу? Да разве нет

Мест, где, покинув шумный свет,

Мы можем счастье обрести,

Жить в хижине, овец пасти...

Я буду там с тобой!

Ты покраснел? Да, знаю я,

Не в силах вся любовь моя

Тебе вернуть покой,

Пока враждебной клеветой

620 Запятнан ты, — иди же в бой!

И дух де Клера — будь с тобой!

Да, Клара воина поймет,

Его позор — ее позор,

Да, Клара нынче пристегнет

Бойцу златые звезды шпор,

И меч вручит и в бой кровавый

Тебя пошлет за новой славой!»

11

Залив молчал. На пиках скал

Полночный луч Луны дремал,

630 И бледный свет ночной

Сквозь амбразуры проникал

В безмолвный замок, в темный зал,

В часовне слабо озарял

Алтарь ее резной.

Здесь был не лишним свет Луны —

Хоть два священника седых,

Два ветерана боевых,

Величественны и стройны,

В белесых шрамах и рубцах,

640 Держали факелы в руках.

И с лунным серебром в ночи

Смешались красные лучи,

И колыхались, озаря

Епископа у алтаря.

Под белой митрой[200] кроткий взгляд —

Был прост и скромен сей прелат.

И в грубый век гордился тем,

Что стих Вергильевых поэм

Он для шотландцев перевел.[201]

650 Его епископский престол

Не радовал. А рядом с ним

Стоял суров и недвижим

Его отец, сам старый граф.

И меховую шубу сняв,

И соболиный капюшон,

В одну кольчугу облачен,

Морщинистой рукой

Держал он свой широкий меч

(Главы срубивший с многих плеч —

660 Он знал, что значит бой!).LXXXVI

В своем старинном платье он

Стоял, огромен и силен,

Казалось иногда,

Что древний предок пробужден

В День Страшного Суда:

Тяжелый меч и мрачный взгляд,

И сам одет, как век назад.

12

И вот де Вильтон преклонил

Колена перед алтарем.

670 Он снова сам собою был!

А Клара сразу побледнела,

Но шпоры на него надела

И опоясала мечом.

Что ей подумалось в тот час?

Меч — друг надежный и отважный,

И хоть испытан был не раз,

Он предал рыцаря однажды.

Вот Дуглас плоскостью меча

Касается его плеча:

680 «Святой Андрей благословил

И сам архангел Михаил —

Вставай же, рыцарь!

Сэр Ральф! За короля, за храм,

За даму, лучшую из дам,

Ты должен биться».

И вот, когда де Вильтон встал,

Епископ Гевиан сказал:

«И не годится

Тебе печалиться о том,

690 Что честь поругана врагом,

Господь в величии своем

Воздаст сторицей!»

Де Вильтон зарыдал: «Поверь,

Что, где б ни встретил я теперь

Из Дугласов любого, —

Он братом будет мне!»

«Нет, нет, —

Граф Ангус закричал в ответ, —

Я повторяю снова —

700 Иди туда, где лорд Серрей!

Я в бой послал двух сыновей,

Пусть меч твой храброго щадит,

Но сбей того, кто побежит!»

13

Вот наступил рассветный час,

И Мармион дает приказ

Созвать во двор стрелков.

И грамота была при нем,

Подписанная королем,

И двух проводников

710 Дал Дуглас лорду. Старый граф,

Кларе де Клер, коня подав,

Шепнул: «Пусть ястреб в небе вьется,

Над ним добыча посмеется!»

Отряд за ворота идет,

А лорд остался у ворот

И графу Ангусу сказал:

«Холодный, вежливый прием

Меня, признаюсь, раздражал —

Ведь к вам я прислан королем,

720 Но все же дружески вполне

Расстанемся. Дай руку мне,

Сэр Арчибальд!»

Но Дуглас вдруг,

Из-под плаща не вынув рук,

Ответил так: «Мои поля,

Мой дом — во власти короля:

Кого угодно может он

Отправить гостем в Танталлон,

Будь то хоть герцог, хоть плебей,

730 Король — хозяин этих стен,

Но властью над рукой моей

Не обладает сюзерен —

Рука моя, милорд! И вам

Её вовек я не подам!»

14

Сдержаться Мармион не мог.

Огонь разгневанный прожег

Обветренную кожу щек:

«Как, мне?.. — И он вспылил. —

Когда б не борода твоя,

740 Так этой бы рукою я

Твой череп размозжил!

Милорд — запомни навсегда,

Кто прислан Англией сюда,

Да кем бы ни был он у нас —

Здесь равен каждому из вас!

И вот перед толпой

Безмолвной челяди твоей...

А вы что мешкаете? Эй —

Беритесь за мечи живей! —

750 Лорд Дуглас! Я, противник твой,

Зову тебя на бой!

И если ты ответишь мне,

Что ты дворян найдешь

Знатней меня в твоей стране —

Лорд Дуглас! Это — ложь!!!»

И вздрогнул Ангус, покраснев,

На щеки выплеснулся гнев,

И громом пронеслись слова:

«Как?.. В логове напасть на льва?

760 И думаешь уйти

Отсюда с целой головой?

Нет, ни за что, клянусь святой...

Эй, мост поднять! Эй, часовой,

Решетку опусти!» LXXXVII

Лорд шпоры дал коню — и тот

Его выносит из ворот,

И по мосту стрелой —

И, часть плюмажа оторвав,

Решетка тяжкая, стремглав,

770 Упала за спиной.

15

И дробный перестук копыт

Уже в настил моста гремит,

А мост скрипит, дрожа,

И вверх ползет, но конь летит

Стремительней стрижа...

И вот, едва догнав отряд,

Лорд обернул лицо назад,

На башни смотрит и грозится,

Тряся тяжелой рукавицей.

780 А Дуглас закричал: «Коней!

В погоню, люди, поживей!»

Но скоро яростью своей

Он все же овладел:

«Пусть этот лорд, — исчадье зла,

Но королевского посла

Убить я б не посмел!

Век не бывало, видит Бог,

Чтоб рыцарь совершал подлог!LXXXVIII

Не зря я недоволен был,

790 Когда король его хвалил

За грамотность... Святой Ботан,

Спасибо, что сынов моих

Не вразумил! Из всех троих

Один епископ Гевиан.

Писать умеет...

Боже мой,

Смягчи, смягчи мой нрав крутой!

Его б на месте я убил...

Но как он смело говорил!

800 Клянусь мечом — хоть и подлец,

Но он — испытанный боец!

Пусть он — с враждебной стороны,

Но тоже не хотел войны!

А как владеет он конем!..»

И граф неспешно входит в дом.

16

В дороге лорд был зол и хмур.

Вот миновали Стенриг-мур.

И лорд сказал стрелкам своим:

«Пропал куда-то пилигрим...»

810 А юный Блонт ему в ответ:

«Ну, пилигрим он, или нет —

Но только замерцал рассвет —

Уехал он. А был одет

Так странно...»

«Как? — спросил барон. —

Милорд, сегодня мне сквозь сон

То стук мерещился, то звон,

А на рассвете мост, упав,

Залязгал... Вижу — старый граф

820 Идет, одет в соболий мех,

Как будто холодно ему!

Ведь летом, вроде, ни к чему...

А ветер шубу, как на грех,

И распахни — глядь, вот те на!

Кольчуга ржавая видна,

Которую он на войне

Когда-то с сарацина снял...

Она висела на стене,

А вечером вхожу я в зал —

830 И нету! Вдруг слуга ведет

Коня — тот, старый Чевиот,

Прекрасный конь... Эх, как он шел,

Хоть стар и на ногу тяжел,

Я слышал, как на днях о нем...»

«Постой ты со своим конем!

Ты, Генри, кроме лошадей...

Фитц-Юстас, может ты скорей

Ответ бы мне разумный дал —

Что он такое увидал?»

17

840 «Так вот, милорд, мы вместе с ним

Увидели, как пилигрим

С копьем, щитом и весь в броне

На графском выехал коне

В ворота. Показалось мне,

Что на того походит он,

Кто вами в Котсвалде[202] сражен».

«Ах, вот как!», — вскрикнул Мармион.

Пока Фитц-Юстас говорил,

Он все уже сообразил:

850 «Так вот ты кто такой! —

Пробормотал он. — Как же так,

Наслушавшись дурацких врак,

Не догадался я, что враг —

Совсем не призрак никакой,

А человек живой!

Слепец! Один удар копья,

И с Вильтоном бы кончил я!

Он, видимо, не прогадал,

Что Дугласу все рассказал:

860 Недаром три последних дня

Старик косился на меня.

Вмешается ли лорд Серрей?

Ведь все-таки вины моей

Не доказать, пожалуй.

Но Клары надо избегать...

Да, видно, тот, кто начал лгать,

Не обойдется ложью малой.

А пилигрим!!! Да как же так,

Не понял я, что это враг,

870 Что в мире есть один такой,

Кто взглядом спорить мог со мной!»

18

Так, мыслями отягощен,

Под вечер Твид увидел он

И бернардинскую обитель LXXXIX

(Теперь там только два столба —

Что ж, это древних стен судьба,

И о минувшем не грустите!)

Живет один отшельник там,[203]

Но стоит он, ручаюсь вам,

880 Всех, кто носил когда-то

Сандалии и капюшон.

Лорд на ночлег был приглашен

По милости аббата.

Лучом рассвета пробужден,

Взошел на башню Мармион.

Шотландский лагерь видит он

На Флодденских холмах.

Палатки блещут белизной,

Как снег, оставшийся весной

890 На сумрачных хребтах.

Он видит — в лагере врагов

Перемещение рядов,

Движенье за холмом —

Является за рядом ряд,

И копий острия горят

Под утренним лучом.

То флаги круто развернутся,

То их ряды дугой прогнутся,

То сдвинутся, то разойдутся.

900 И понял опытный барон:

Шотландцы сверху наблюдают,

Как англичане наступают

Внизу, в лощине, с двух сторон.

19

Шотландцы с Флодденских холмов

Давно увидели врагов,

Оставивших свой стан ночной,

Как вниз и вверх виясь змеей,

Полки английских главных сил

Уже переходили Тилл

910 Через Твайзелский мост.XC[204]

По граням каменистых гряд

В ущелье, вниз, за рядом ряд

Тесниной шли отряд в отряд,

Как бесконечный хвост.

Там, где боярышник цветет,

Где Тилл медлительный течет,

По тропке, по уступам скал,

Где темный замок нависал,

Над узким арочным мостом,

920 В ущелье мрачном и крутом,

Поток людей, поток знамен,

Вползая на лесистый склон,

Большие огибал дубы,

Кустарник мял под звук трубы.

В то утро эхом труб звенел

Хор диких скал твоих, Твайзел,

И славных множество вождей

Нашли конец в реке твоей!

А там, где в щедрости лесной

930 Цветет боярышник весной,

Там, оголяя склон горы,

Путь прорубали топоры.

20

Но почему шотландский строй

Всё медлит, не вступая в бой,

Когда поток английских сил

Уже ущелье затопил?

И почему Иаков сам,

Сей рыцарь, сей любимец дам,

Не сделав ничего,

940 Без всякой ярости глядит,

Как лорд Серрей отрезал Твид

От армии его?

Где слава рыцарских мечей?

О Дуглас! Жезл бери скорей,

Рандольф — ведь ты не трус!

О если б встал на час один

Уоллес во главе дружин,

Или искусный Брюс!

Чтоб грянул над страной моей

950 Клич: «Правда и святой Андрей!»

И этот день бы увидал,

Как Флодден — Беннакборном[205] стал!

Но час бесценный миновал,

И на холме шотландский стан

Взят в клещи войском англичан!

21

Барон следил издалека,

Как маневрируют войска.

Вдруг закричал Фитц-Юстас: «Эй!

Милорд, вы слышите — Серрей!

960 Британских барабанов гром

Там, между Твидом и холмом!

Вон пушки, конница, стрелки,

Уже за Тиллом все полки!

Шлем — за ремесленный колпак,

Когда окажется не так!

Ещё, ещё! А как идут!

Вон там, где заросли, и тут!

Я вижу шелк знамен!

А копья, копья! Целый лес!

970 Святой Георгий бы воскрес —

Доволен был бы он!»

«Эй, — крикнул Блонт, — кончай болтать!

Что лорд изволит приказать?»

А Мармион вскричал: «Быстрей,

За Твид! Туда, где лорд Серрей!

Король не может отступить —

А значит, битве всё же быть!

Тогда должна в тылу у нас

Быть леди Клер в опасный час».

22

980 И вот уж лорд в седле сидит...

Кивнув аббату, сделал вид,

Что не расслышал, как аббат

Оставить Клару попросил.

...По склону вниз скакал отряд,

А рыцарь сам себе твердил:

«Добычу сокол не отдаст,

Ведь старый ворон может быть

Послушен Дугласу... решить

Ее судьбу... Неровен час...

990 Нет, пусть она со мной идет...»

Вот через Твид опасный брод:

Левей кипит водоворот.

Въезжает лорд в поток,

Фитц-Юстас рядом с Кларой встал,

Коня за повод Хьюберт взял

И перейти помог.

Стрелки нестройною толпой,

Отчаянно борясь с водой,

Скакали, кто как мог.

1000 И каждый лук огромный свой

Нес высоко над головой,

Чтобы с сухою тетивой

Вступить в жестокий бой.

Лорд дал коню передохнуть

И снова продолжал свой путь.

Стрелки сравняли строй —

Летят вдоль берега реки,

И вот, догнав свои полки,

Взошли на холм крутой.

23

1010 Отсюда были с вышины

Две грозных армии видны.XCI

Тянулся против строя строй

На север и на юг.

Звучал голодных пушек вой —

Салютов громкий звук.

Как не похож их резкий рев

На грохот нынешних боев!

Вот здесь-то, на холме крутом,

Под серым каменным крестом

1020 Остановился Мармион,

И Кларе мягко молвил он:

«Отсюда виден будет бой...

В молитве кроткой и святой

Ты Мармиона помяни...

Не хочешь? Бог тебя храни...

Пока я жив — назло судьбе

Я позабочусь о тебе!

Прощай!..

Фитц-Юстас, Блонт, я вам

1030 Отряда половину дам —

Вы оба остаетесь тут.

Но если вдруг нас разобьют —

Спешите в Берик вместе с ней!

А улыбнется счастье нам —

Жестокая! К твоим ногам

Приду с добычею своей!»

Ответа Мармион не ждал,

Отчаянья в ее глазах

Он попросту не увидал,

1040 А сквайров разочаровал,

У них оставив на руках

Ее, — он знал одно: скорее

Домчаться до полков Серрея!

24

— Лорд Мармион? Вы среди нас?

Что ж, сэр, добро пожаловать!

Рад видеть вас в опасный час,

Как воина бывалого!

Сейчас всё объясню я вам:

Левей — лорд Стэнли, тут — я сам,

1050 Направо я послал своих

Двух сыновей, там, возле них, —

Сэр Брайан Тенстолл...XCII В тыл, назад

Я отослал стрелков отряд

И Дакра с конницей, чтоб ей

Прикрыть того, кому трудней.

А ваше место, Мармион,

Там, в авангарде, у знамен,

Где Эдмунд Тенстолл, адмирал, —

Вассалов ваших я послал

1060 Туда. Спешите к ним скорей!

«Благодарю вас, лорд Серрей!»

И, словно бурею взметен,

Сорвался с места Мармион.

И вот — уж в авангарде он,

И там раздался крик:

«Лорд Мармион приехал к нам!»

И, прокатившись по холмам,

Тот крик, внушая страх врагам,

Их лагеря достиг.

25

1070 А леди Клер и два пажа

Спокойно на холме сидят.

Луч солнца, на траве дрожа,

Уже склонился на закат.

До них дошел приветствий крик,

И Юстас головой поник:

«Ох, недостойно здесь торчать, —

Он проворчал, — и видит Бог —

Шпор золотых нам не видать!

Смотри-ка, враг шатры поджег!»

1080 Пока он говорил,

Лохматой тучей по холмам

Дым покатился к берегам

Вниз, где струится Тилл.

Клубясь вдоль низких берегов,

Окутал дым полки врагов,

Передвижения стрелков

От глаз британцев скрыл.

И крики их не выдают,

И менестрели не поют,

1090 Лишь слышится порой,

Как трубачи солдат зовут

Сигнальною трубой,

Но топот тысячи копыт

Британцам ясно говорит,

Что сам Иаков тут, что он

Спешит, покинув горный трон,

Спуститься, что в густом дыму

Полки сползают по холму...

И вдруг сошлись, взметая прах,

1100 С мечами, с копьями в руках,

Мелькая в дымных облаках...

И сразу шум такой,

Как будто злобна и слепа

Воюет дьяволов толпа

Там, в туче над землей!

И смерть, и жизнь — всё в крике том,

И наступленье, и разгром,

И ужас смешан с торжеством!

Что было там, в дыму, в пыли —

1110 Пажи увидеть не могли.

26

Вдруг ветра свежего порыв

Пронесся с запада, открыв

Сражающиеся полки.

Забились пестрые флажки,

Как чайки в бурю над волной,

И, раздробленные войной,

Выкатываются из мглы

Отрядов бурные валы.

Над ними пеной там и тут

1120 Плюмажи рыцарей плывут,

И Юстас разглядел,

Как там над вспышками мечей

В мельканье копий и коней

Всё безудержней, всё сильней

Шел дождь английских стрел.

Мечи и шлемы — вверх и вниз,

И крики дикие неслись.

И мчался, высоко взнесен,

Твой сокол, гордый Мармион.

1130 Лев Ховарда в лучах горел,

За ним флаг Тенстолла белел...

На трех отважных англичан

Шел Гордонов суровый клан,

И Хантли горские полки,

И пограничные стрелки.

27

На левом фланге, дымом скрыт,

Лорд Стэнли Ленокса громит.

Хоть горцы на лихих конях,

Отбросив и щиты, и страх,

1140 На помощь Леноксу спеша,

Летят — и по два палаша

У каждого в руках, —

Напрасна дикая борьба,

И переменчива судьба.

Шотландцам в центре повезло:

Там знамя Тенстолла легло,

Лев Ховарда упал —

Лишь черный сокол над толпой

Куда-то мчался по кривой,

1150 Хоть крик шотландцев боевой

Взметался и крепчал!

Вот с черным соколом флажок

Волна войны несет

То прямо, то куда-то вбок,

Вверх, вниз, назад, вперед...

Как мачту, в бурю средь валов

Без вантов и без парусов.

Блонт не стерпел: «Ко всем чертям

Святых и небо, если там

1160 Всё пропадет сейчас!

Ты, Юстас, Бог тебя храни,

Молитвы с леди Клер бубни,

А я оставлю вас!»

И, захватив стрелков с собой,

Помчался он, врезаясь в бой,

И путь прокладывал мечом.

Флажок взлетел — но вновь кругом

Сомкнулся вражий строй,

Как ветви в сумраке лесном

1170 Над вырванной сосной.

Тогда в седло Фитц-Юстас сел,

Но медлил, словно бы не смел,

Оставив Клару, мчаться в бой.

Вдруг мимо пролетел стрелой

Конь лорда Мармиона —

Раздуты ноздри, взгляд горит,

Седло в крови, узда висит

И порвана попона.

Фитц-Юстас на коня взглянул —

1180 И, девушке махнув рукой,

Помчался вниз крутой тропой —

И в гуще боя утонул...

28

А Клара? В страшный час одна

Что чувствовать она должна?

Как потрясен был юный ум,

Когда, следя как по холмам

Катился пораженья шум,

Она кричала: «Вильтон там?

Зачем он брошен злой судьбой

1190 В отчаянный, смертельный бой?»

И вдруг два всадника спешат

К холму на взмыленных конях

И раненого на руках

Везут, и кровь стекает с лат,

В руке меча обломок сжат,

И панцырь дорогой пробит,

Шлем исковеркан и помят,

И сокол больше не парит...

О, неужели это он,

1200 Высокомерный Мармион?

А Блонт доспехи развязал,

Потом, вглядевшись в цвет лица, —

«Клянусь Георгием, — сказал, —

Его добили до конца!

Смотри: и череп разможжен!

Прощай, лорд Мармион!»

«Эй, Блонт, — Фитц-Юстас говорит, —

Молчи! Он жив — смотри, глядит!»

29

Шлем снят. Глубокий вздох — и вдруг

1210 Лорд дико посмотрел вокруг:

«Где Блонт? Чего Фитц-Юстас ждет?

Эй, стойте, заячьи сердца!

Флажок мой!.. Бейтесь до конца!

Кричите: „Мармион — вперед!”

Клич смолк навек. Мой древний род

Окончился... Страна моя!

С тобой в последних мыслях я!

Эй, Блонт, возьми кольцо скорее —

И к Дакру! Пусть он в бой спешит.

1220 Фитц-Юстас, торопись к Серрею,

Скажи ему, что я убит,

Что безупречный Тенстолл пал,

Остался только адмирал.

Скажи, чтоб Стэнли вел прорыв,

И Честер — если Честер жив —

Пусть в центр ударят, если ж нет, —

Нам больше не видать побед

И Англии живой не быть!..

Эй, дважды, что ли вас просить?

1230 Оставьте умирать меня

Здесь одного. Ну, на коня!»

И вот один остался он.

И Клара в страхе не глядит,

Боль выдавила тихий стон:

«Меня никто не напоит?

Где все, кого мой дом взрастил?

Воды, воды, нет больше сил!»

30

О, женщина! Ты так лукава,

Капризна, как осины тень,

1240 Нередко лжива ты... Но, право,

Ты — сущий ангел в скорбный день.

Смертельной мукою свело

Барона гордое чело,

И дева, шлем его схватив,

Бежит к ближайшему ручью,

Обиды разом позабыв,

И страх, и ненависть свою.

Уже склонилась над водой,

Но вдруг отпрянула она:

1250 Ручей, когда-то голубой,

Кровавым сделала война!

Но где воды найти? И вдруг

Ключ светлый перед ней

Алмаза чище. А вокруг —

Ограда из камней,

И слов чернеет полукруг:

«УСТАЛЫЙ СТРАННИК, ПЕЙ

И ПОМЯНИ СИБИЛЛУ ГРЕЙ

В МОЛИТВЕ ИСКРЕННЕЙ ТВОЕЙ!»

1260 Наполнив шлем, она спешит

Туда, где раненый лежит,

И видит: рядом с ним — монах

Стоит с распятием в руках.

Священный долг его призвал

На поле грозного сраженья,

Чтоб он убитых отпевал,

И раненым дал утешенье.

31

Лорд жадно пил, томимый жаром.

Над ним склонилась молча Клара

1270 Омыть лицо ему. «О, кто ты?

Ты — Клара? Констанс? Чья забота?..»

И вспомнив, крикнул: «Прочь,

Не надо исповеди мне!

Я должен ей помочь!

Молиться некогда и не...

...Прости и выслушай рассказ...»

«Нет, Мармион, в твой смертный час

Душа заботиться должна

Была бы не о том...

1280 Что — Констанс? Умерла она

На Острове Святом!»

С земли поднялся Мармион,

Как будто и не ранен он,

Хоть кровь лилась сильней.

«А-а! Это — правда?

Так и знал,

Что правду он тогда сказал!

О, если б всех чертей

Я умолил хоть день мне дать,

1290 Чтоб в Линдисфарн прийти опять —

С огнем нагрянуть и мечом,

Убить попов пред алтарем,

Пускай орут в огне!

Я остров превратил бы в ад,

А демон мести был бы рад

И дал отсрочку мне!

Но только этому не быть...

Будь проклят мародер ничтожный,

Который смог меня убить,

1300 Будь проклят меч мой ненадежный!

У грешника рука слабей...»

И наземь рухнул лорд пред ней.

32

Она перевязала раны.

Монах молился неустанно,

Но Мармион ему сказал,

Что и молитвы не слыхал:

Здесь рядом женский голос пел:

«В проигранном бою,

в поле открытом,

1310 Найдешь ты смерть свою,

в землю не зарытый!..»

«Изыди, враг! Смотри, сын мой,

На крест Спасителя святой!

Подумай о душе своей!

Немало я видал смертей

И грешников, но в первый раз

Такое вижу, как сейчас!»

Вновь жарче стал притихший бой,

И клич донесся громовой:

1320 «Святой Георгий с нами!

В бой, Стэнли!!!»

Вздрогнул Мармион

И, словно светом озарен,

С горящими глазами

Меча обломок роковой

Подняв, он крикнул: «Честер, в бой!

Победа, Стэнли! Враг сражен!»

И смолк навеки Мармион.

33

Уже смеркалось, но как днем,

1330 Теснясь, редеющим кольцом

Вкруг короля, шотландский строй

Вел безнадежный, страшный бой.

Где авангард ваш грозовой?

Где Хоум, где Хантли дикий?

О, если бы в день битвы мог

Тут загудеть Роландов рог,[206]

Чье эхо Карл Великий

Как зов предсмертный услыхал

Вдали от Ронсевальских скал —

1340 Шотландцы! Вас бы этот рог

От мародерства остерег!

И повернул бы вспять

Тот день, ужаснейший из дней,

Когда средь Флодденских полей

Честь Каледонии[207] моей

Ложилась умирать!

Но что жалеть?..

Средь мрачных мест,

Где высится Сибиллы крест,

1350 Не слышен Кларе дальний бой.

И лишь сова кричит порой,

Да мародеры в тьме ночной...

Монах коня подводит ей:

«О леди! Прочь! Скорей, скорей!»

Он Клару проводить спешит

В часовню Тилмута, где Твид

Под стенами шумит.

И до утра у алтаря

Молились. А когда заря

1360 Забрезжила из-за морей,

Сам лорд Фитц-Клер пришел за ней.

34

А там, где вересковый склон

Горячей кровью напоён,

Свистит поток английских стрел;

И на шотландцев полетел

За эскадроном эскадрон

Со всех сторон, со всех сторон —

Шотландцы не сдаются,

Хоть копья о броню гремят,

1370 И стрелы, словно снег, летят,

И рыцари за рядом ряд

Сквозь оборону рвутся.

Но копий лес непроходим:

Лишь падает один — за ним

Встает с копьем другой,

И, как стена, несокрушим

Фаланги плотный строй!

Дерется грум, как дворянин,

Как рыцарь — паж любой...

1380 Но скоро крылья средь долин

Расправил мрак ночной,

Укрыв кровавые поля

И раненого короля.

И силы армии своей

Отводит мудрый лорд Серрей.

Вот так же бурною весной

С полей сбегает снег,

Так — прочь уходит вал морской,

Остановив набег —

1390 Тот вал, что был могуч и крут,

Отхлынул в несколько минут,

И вот потерям счет ведут

Шотландские вожди.

И беспорядочно спешит

Остаток войска через Твид,

И эхо плещет и гудит

У темных скал в груди,

Чтоб средь шотландских гор и дол

Печальным стоном слух прошел,

1400 И чтоб навеки этот стон

Был в скорбных песнях сохранен,

Чтоб знали внуки сыновей

Про ужас Флодденских полей,

Где сломаным лежит

Копье Шотландии моей

И гордый щит пробит.

35

День тронул острых гор края.

Шотландия! Здесь честь твоя —

Здесь рыцари твои легли!

1410 Совсем немногие ушли...

Поверь, что здесь Иаков пал,

Хоть труп никто не опознал —

Изрублен он в бою,

Но пусть душа твоя не ждет,

Что странник царственный придет

Опять в страну свою:

Он в битве жизнью пренебрег,

Разгрома пережить не смог,XCIII

Искромсаны остатки лат,

1420 Но верный меч в руке зажат.

...Кто мог судьбу твою

В ту ночь веселья предсказать?

Не я. Я ж буду продолжать

Историю свою.

36

Рассказ мой краток: труп нашли

Подле креста и отвезли

В суровый Личфилд,[208] в южный неф.

Там водружен был барельеф —

Барона мраморный портрет.

1430 Увы! Могилы больше нет:

Ее в день штурма роковой

Фанатик Брук[209] сравнял с землей,XCIV

За что и поплатился сам,

Благодаренье небесам!

Там прежде был изображен

В высокой нише Мармион,

Простерший руки в небеса,

У ног его — фигура пса,

А всё кругом — и щит герба,

1440 И ниши тонкая резьба —

Сверкало яркой позолотой.

И хоть Фитц-Юстаса заботой

Священник лорда отпевал —

Лорд никогда здесь не лежал:

В его могиле спит другой.

Лесник, шотландец молодой,

Что Ленокса сопровождал

Под Флодден, как его вассал.

Смертельной раной изнурен,

1450 Увидел крест Сибиллы он,

Подполз туда, где лорд лежал,

И рядом с Мармионом пал.

Нож мародера искромсал

Обоих — кто б теперь узнал,

Где лорд, а где чужой вассал?

И там, где должен спать барон,

Лесник вкушает вечный сон.

37

Трудней сказать, где погребен

На самом деле Мармион.

1460 Неумолимый ход времен

Давно смахнул рукой своей

И скромный крест Сибиллы Грей,

И ограждение колодца,

И лишь ручей неспешно льется

С холма, где путники порой

Стоят, взойдя на склон крутой

И поле битвы озирают.

Или подпаски забредают

Сюда, где так орешник густ,

1470 Венки сплетают, сев под куст,

И даже не подозревают,

Что здесь, без надписей и плит,

Отважный Мармион зарыт.

И если ты туда придешь —

Уйми в душе гордыни дрожь:

Ведь если с правого пути

Случалось и тебе сойти,

А каждый следующий шаг

Ты снова совершал не так —

1480 Ты строго не спеши судить:

Свой грех сумел он искупить —

Скажи: «За Англию свою

С мечом в руке он пал в бою!»

38

Едва ли нужно объяснять

Тому, кто сам не смог понять,

Что первым в битве Вильтон был.

Он в чаще копий путь пробил,

В седло Серрея подсадил,

Когда под тем был конь убит.

1490 Хоть в «Хрониках» о нем молчит

Достопочтенный Холлиншед[210] —

О Вильтоне ни строчки нет —

Но он всей битвы был душой,

Де Вильтон — Флоддена герой!

Ему опять возвращены

Все земли, титулы, чины;

И предков герб украсил он

Гербами тех, кто им сражен.

Прелестные простушки! Вам

1500 (Тем, кто из вас не понял сам

Невесты чувства), — я опять

Вам не хотел бы объяснять,

Что верность Клары быть должна

Бесспорно вознаграждена!

Венчал их, как известно нам,

Архиепископ Волси сам,

Так их союз был закреплен,

Торжественно благословлен

Фитц-Клерами и королем.

1510 (И шутку я слыхал о том,

Что королевиной рукой[211]

Чулок был брошен в их покой!)

И много-много лет потом,

Когда венчался кто-нибудь,

Их не могли не помянуть:

«Пример для всякой юной пары —

Любовь де Вильтона и Клары!»

L’ENVOY[212]

Ну что ж, роман пора кончать!

Хочу успеха пожелать,

1520 Мои читатели, всем вам:

Тем государственным мужам,

Что снизошли до этих строк,

Я пожелать одно бы мог:

Кто руки чистыми хранит,

Кто мысль разумную несет —

Тому, кто сердцем патриот,

Чтоб был примером Вильям Питт!

Венков — желаю всем бойцам,

Сплетённых пальчиками дам.

1530 Желаю дамам дорогим —

Пусть рыцари послужат им,

А что я пожелаю вам,

Вам, рыцари? Прекрасных дам.

Побольше знаний грешным нам,

Подушек мягких старикам...

Ну, а тебе, мой дорогой,

Кого рассказ ограбил мой,

Отняв игры часок-другой?

Каникул славных.

1540 А затем

Спокойной ночи всем, всем, всем.

1808. Ашестил, Эттрикский лес.

КОММЕНТАРИИ

(ВАЛЬТЕРА СКОТТА)

К ПОЭМЕ «МАРМИОН»

(Перевод Г. С. Усовой)

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ПЕРВОЙ

I

И ведь поныне нам близка

Та песнь, в которой Ланселот

Беседу с мертвецом ведет,

Презрев могучих духов власть...

Роман о смерти Артура[213] содержит сокращенное изложение самых известных приключений рыцарей Круглого Стола; и, будучи написан сравнительно современным языком, дает рядовому читателю прекрасное представление о том, каковыми на самом деле были рыцарские романы. Он имеет то достоинство, что написан на чистейшем старинном английском языке, и многие бурные приключения, которые он содержит, рассказаны с простотой, граничащей с возвышенностью. На некоторые из них имеются ссылки в тексте, и я проиллюстрировал бы их более полными отрывками, но, так как это интереснейшее произведение вот-вот выйдет из печати, ограничусь рассказом об Опасной Часовне и о поисках сэром Ланселотом[214] Святого Грааля.[215]

«Тотчас сэр Ланселот отправился и, как только он подъехал к Опасной Часовне, спешился и привязал своего коня к маленькой калитке. Едва он оказался на церковном дворе, как увидел перед часовней множество прекрасных богатых щитов, перевернутых вверх ногами, и многие из этих щитов сэр Ланселот видел прежде на рыцарях; кроме того, увидел он, что неподалеку от него стоят тридцать высоченных рыцарей: каждый из них превосходил ростом более чем на ярд любого человека из всех, кого сэру Ланселоту случалось видеть, и все они усмехались ему в лицо и скрежетали зубами; и, когда сэр Ланселот увидел выражение их лиц, он сильно ужаснулся и потому заслонился щитом и взял в руки свой меч, готовясь сражаться; а все рыцари были в черных доспехах, со щитами наготове и с обнаженными мечами. И когда сэр Ланселот хотел пройти сквозь их строй, они по обе стороны от него расступились и дали ему пройти, и потому он сделался смелее и прошел в часовню, и там не увидел он никакого света, кроме тусклого пламени лампы. И тут заметил он труп, покрытый шелковой тканью; тогда наклонился сэр Ланселот и отрезал кусок этой ткани, и сразу что-то под ним дрогнуло, как будто земля покачнулась немного, и напугался он, а затем заметил превосходный меч, лежащий рядом с мертвым рыцарем, и взял он этот меч в руку и вышел из часовни. Как только оказался он на церковном дворе, все рыцари заговорили с ним зловещими голосами и вот что сказали:

— Рыцарь, сэр Ланселот, положи этот меч, а не то погибнешь.

— Останусь ли я жить или погибну, — ответил им сэр Ланселот, — вы его назад не получите, но сражайтесь за него и примите мой вызов.

И с этими словами прошел он сквозь их строй, а за церковным двором повстречалась ему прекрасная девушка, которая сказала:

— Сэр Ланселот, оставь тут этот меч, иначе ты умрешь из-за него.

— Я его не оставлю, — ответил сэр Ланселот, — несмотря ни на какие угрозы.

— Нет! — настаивала она. — Если бы ты оставил этот меч, никогда не видать тебе королевы Гвиневер.[216]

— Значит, я был бы глупцом, если бы оставил этот меч, — сказал сэр Ланселот.

— Теперь, благородный рыцарь, — произнесла девушка, — я требую, чтобы ты поцеловал меня один раз.

— Нет, — сказал сэр Ланселот, — упаси Бог!

— Что же, сэр, — сказала она, — поцеловал бы ты меня — и дни твоей жизни окончились бы. Но теперь, увы! — добавила она. — Труды мои окончены, ибо я предназначала эту часовню тебе и сэру Гавэйну,[217] и сэра Гавэйна я однажды в эту часовню заманила; и в тот раз дрался он с рыцарем, который лежит мертвый в той часовне: сэр Гилберт,[218] незаконнорожденный, и в тот раз отрубил он незаконнорожденному сэру Гилберту левую руку. И вот, сэр Ланселот, теперь скажу я тебе, что я тебя любила все эти семь лет, но ни одной женщине не может принадлежать твоя любовь, кроме королевы Гвиневер; но, так как не суждено мне радоваться, получив твое тело живым, не лелеяла я большей радости, как заполучить твое мертвое тело, и я бы набальзамировала его, и служила бы ему, и сохранила бы его до конца дней моей жизни, и ежедневно я бы тебя обнимала и целовала, несмотря на королеву Гвиневер.

— Хорошо ты говоришь, — сказал сэр Ланселот. — Да сохранит меня Иисус от твоей хитрости.

И с этими словами он отвязал своего коня и ускакал на нем».

II

И ищет он Святой Грааль...

Однажды, когда Артур пировал со своими рыцарями Круглого Стола, им всем было видение — перед ними внезапно предстал Святой Грааль, или сосуд, из которого в последний раз ели пасхального агнца (драгоценная реликвия, которая долго оставалась скрыта от глаз людских из-за их земных грехов). Последствием этого видения было то, что все рыцари торжественно поклялись посвятить себя поискам Святого Грааля. Но увы! — он мог открыться только рыцарю, совершенному в рыцарском искусстве, чистому и неповинному в зле. Все благородные свойства сэра Ланселота были поэтому тщетными, ибо он был повинен в любовной связи с королевой Гвиневер, или Ганор, и в своих святых исканиях он встречался только с такими позорными несчастьями, как следующее.

...Сэр Ланселот ехал все дальше и проникал все глубже в дикий лес, придерживаясь только той дороги, куда вели его неистовые приключения, и наконец приехал он к каменному кресту, и от креста этого отходили две дороги, ведущие в западные земли, и лежал возле того креста камень из мрамора, но было так темно, что сэр Ланселот не мог как следует распознать, что это такое. Тогда сэр Ланселот огляделся и увидел старую часовню и направился туда, чтобы найти там каких-нибудь людей. И сэр Ланселот привязал своего коня к дереву, а после того прошел он в дверь часовни и обнаружил, что она пуста и разрушена. И нашел он внутри прекрасный алтарь, богато украшенный шелками, и стоял там красивый подсвечник с шестью большими свечами, и был этот подсвечник серебряный. И когда увидел сэр Ланселот идущий от него свет, возымел он сильное желание войти в часовню, но не мог найти в нее входа, кроме закрытой двери. Походил он возле двери, мрачный и разочарованный, а потом опять вернулся к своему коню, снял с него седло и уздечку и пустил его пастись. Расстегнул он свой шлем, снял с пояса меч и улегся спать на своем щите возле креста.

И так он уснул, и вот, наполовину во сне — наполовину бодрствуя, увидел он, что приблизились к его коню две верховые лошади, белые и прекрасные, везущие носилки с больным рыцарем. Когда рыцарь с крестом поравнялся с ним (а сэр Ланселот лежал тихо, видел и наблюдал за ним, потому что он спал не крепко), то услышал, как тот сказал:

— О Пресвятой Господь, когда наконец эта печаль оставит меня и когда этот святой сосуд приблизится ко мне и буду я таким образом благословен, ибо так долго я мучился из-за столь пустякового прегрешения!

Так горько жаловался рыцарь, и Ланселот слышал все его жалобы. И увидел сэр Ланселот, как при этих словах подсвечник с горящими свечами приближается к кресту, но не видел он никого, кто бы нес его. И появился тут еще серебряный стол и священный сосуд Святого Грааля, который Ланселот прежде видел в доме короля Петчура. И тогда больной рыцарь сел, протянул обе руки и сказал:

— Пресвятой Господь, который здесь, в этом священном сосуде, будь милостив ко мне, чтобы я одолел эту великую болезнь!

И с этими словами он так потянулся к святому сосуду руками и коленями, что смог дотронуться до сосуда и поцеловал его. И тотчас исцелился и сказал:

— О Господи, благодарю тебя за то, что исцелился я от этой болезни!

Священный сосуд пробыл на этом месте достаточно долго, а потом вновь вернулся в часовню, вместе с подсвечником и светом; но как это произошло, куда он подевался, сэр Ланселот не знал: его одолел грех, и не стало у него сил подняться к священному сосуду, за что впоследствии многие люди стыдили его. Но он позднее раскаялся. А больной рыцарь тем временем оделся, встал и поцеловал крест. Тотчас его оруженосец принес ему оружие и спросил своего господина, как он себя чувствует.

— Я, конечно, от всего сердца благодарю Господа, — ответил господин, — ибо при помощи священного сосуда я исцелился. Но очень я дивлюсь на этого спящего рыцаря, который не имеет ни благоволения, ни силы проснуться в то время, когда священный сосуд находится здесь.

— Осмелюсь сказать, — произнес слуга, — что этот самый рыцарь обуян смертным грехом, в коем он никому не сознавался.

— Я уверен, — ответил рыцарь, — кто бы он ни был, он несчастен, потому что, как я полагаю, он из товарищества Круглого Стола, того, что пустилось на поиски Святого Грааля.

— Сэр, — доложил слуга, — я тут принес вам все ваше вооружение, кроме шлема и меча, и посему, по моему мнению, вы можете теперь взять шлем этого рыцаря и его меч.

Тот так и сделал. И, вооружившись полностью, он взял коня сэра Ланселота, так как этот конь был лучше его собственного, и они отъехали от креста.

Тотчас пробудился сэр Ланселот, поднялся во весь рост и подумал о том, что он видел: был ли это сон или нет? И тут он услышал голос и слова:

— Сэр Ланселот, ты теперь тверже, чем камень, горше, чем дерево, и обнаженнее, чем листок от фигового дерева, так что уходи отсюда и удались с этой святой земли.

И, услышав это, тяжко зашагал сэр Ланселот, не зная, что ему делать. Так он и ушел, плача и проклиная час своего рождения, потому что думал, что осужден никогда не знать почета и поклонения, ибо слова эти проникли ему в самое сердце, и понял он, по какой причине так называли его.

III

И Драйден был уже готов

Воспеть все тот же Круглый Стол...

Меланхолический отчет Драйдена[219] о задуманной им эпической поэме, не состоявшейся из-за низкой и гадкой скаредности его покровителей, содержится в «Эссе о сатире», адресованном графу Дорсету[220] и предваряющем переводы из Ювенала.[221] Упомянув о плане использовать приспособления, заимствованные из рассказа об ангелах-хранителях королевств в книге Даниила,[222] он добавляет:

«Таким образом, милорд, я кратко, как умел, дал вашей милости, а через вас всему миру, грубый набросок того, над чем долго трудилось мое воображение, и того, что я намеревался осуществить (хотя и чувствую себя беспомощным и не готов даже к попытке создать подобную поэму), и оставить чуждую моему дарованию область ради работы, исполнение которой потребовало бы всей моей жизни. К этому намерению более всего побуждала меня столь важная для поэта забота о чести родной страны. Я сомневался, который из двух относящихся к данному предмету сюжетов мне выбрать: то ли завоевание саксонцев королем Артуром, каковое, будучи более отдаленным во времени, даст больший простор моей изобретательности; то ли историю завоевания Испании Эдвардом Черным Принцем[223] и возвращения ее законному принцу, хотя и великому тирану, дону Педро Жестокому;[224] каковой сюжет благодаря протяженности во времени, включающем только события одного года, благодаря величию данного действия и его последствий, благодаря душевной щедрости английского героя, противостоящей неблагодарности того, кого он восстановил в правах, и благодаря многочисленным прекрасным эпизодам, которые я объединил бы тканью основного рисунка с образами основных английских персонажей (среди которых, следуя Вергилию[225] и Спенсеру,[226] я, воспользовавшись случаем, изобразил бы ныне здравствующих друзей моих и знатных покровителей, а также проследил бы события последующих времен в судьбах нашего царственного дома), — благодаря всему этому и структуре, которую я упомянул, я мог бы, вероятно, преуспеть не меньше некоторых моих предшественников или, по крайней мере, наметил бы путь для других, дабы они исправили мои ошибки в аналогичных произведениях. Однако, поскольку единственным поощрением служили мне добрые слова короля Карла II,[227] а между тем небольшое мое жалованье выплачивалось мне скудно и нерегулярно, и, не имея надежд на будущее вспомоществование, я растерял смелость в самом начале моих трудов, а ныне годы одолели меня, и нужда-страдание с течением времени становились все менее переносимыми, — все это полностью выбило меня из колеи».

IV

И ты струной своей звенел:

Ты снова Бевиса[228] воспел.

«История Бевиса из Хэмптона»[229] в сокращенном изложении моего друга Джорджа Эллиса[230] отличается живостью, которая позволяет находить развлечение даже в самых грубых и непритязательных из наших старинных рыцарских романов. Аскапарт, главный персонаж романа, в одном из отрывков описывается так:

Был великан могуч, силен,

Был ростом в тридцать футов он.

Бровищи выгнуты дугой,

Одна в двух футах от другой;

Отвисли губы, как мешок,

Запали очи, рот широк.

В нем обхожденья — ни на грош,

Скорей, на черта он похож.

Был палкой дуб в его руках,

И бурный гром гремел в шагах.

(«Образцы рыцарского романа в стихах». Т. П. С. 136).

Счастлив сообщить, что память о сэре Бевисе все еще свежа в его городе, в Саутгемптоне, ворота которого украшены изображением этого отважного странствующего рыцаря и его гигантского приятеля.

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

V

Закат на мощный Норем пал...

(Строфа 1)

Разрушенный замок Норем (в древности называвшийся Аббанфордом) расположен на южном берегу Твида, миль на шесть выше Берика,[231] там, где река все еще служит границей между Англией и Шотландией. Протяженность его развалин, равно как и историческое значение, показывают, что он был средоточием великолепия и могущества. Там находилась резиденция Эдварда I,[232] когда он был назначен третейским судьей в споре относительно наследования шотландского трона.

Этот замок захватывали и вновь отвоевывали во время войн между Англией и Шотландией, и едва ли случались такие сражения, где бы он не представлял собой главное место действия. Замок Норем расположен на крутом берегу, который нависает над рекой. Подвергаясь частым осадам, он то и дело нуждался в восстановительных работах.

В 1164 году его почти полностью перестроил Хью Падси, даремский епископ,[233] который добавил к замку большую башню, или донжон (см. следующее примечание); несмотря на это, король Генрих II[234] в 1174 году отвоевал замок у епископа и передал хранение его Уильяму де Невиллю.

После этого король ввел туда свои войска, и замок стал считаться королевской крепостью. Смотрителями этого замка (или капитанами его гарнизона) часто служили Греи из замка Чиллингем; все же, так как замок был расположен в приходе Святого Катберта (см. комментарии XXXI), он до самой Реформации[235] считался собственностью Даремской епархии.

Затем он переходил из рук в руки. После объединения корон[236] он был собственностью сэра Роберта Кэри (впоследствии графа Монмутского) в течение всей его жизни и жизни двоих его сыновей. Позднее, по вступлении на престол короля Иакова, Кэри продал замок Норем Джорджу Хоуму, графу Данбарскому, за шесть тысяч фунтов (см. об этом в его любопытных мемуарах, опубликованных мистером Констеблем из Эдинбурга).[237]

По словам мистера Пинкертона,[238] в Британском музее хранятся интересные воспоминания Дакров[239] о состоянии Норемского замка в 1522 году, вскоре после битвы при Флоддене (Б-6, 216). Донжон объявляется неприступным: «Провизии там три бочки соленых угрей, сорок четыре коровьих туши, три бочки соленого лосося, сорок четвертей зерна; кроме того, поблизости от стены замка пасется множество коров и четыреста голов овец; остается только приделать перья ко многим стрелам, да требуется хороший мастер по изготовлению стрел» (История Шотландии. Т. II. С. 201).

В настоящее время руины замка и внушительны, и живописны. Они состоят из большой разрушенной башни со многими сводами и остатков других построек, расположенных на большой площади за внешней стеной.

VI

А слабый ветерок,

Скользя над башней, трогал стяг...

(Строфа 2)

Возможно, нет необходимости напоминать моим читателям, что донжон в собственном смысле этого слова — самая укрепленная часть феодального замка: высокая квадратная башня со стенами неимоверной толщины, расположенная в центре других строений, от которых, однако же, она обычно отделена. Если враг занимал внешние оборонительные сооружения, сюда отступал гарнизон, чтобы из последних сил держать оборону.

Сам донжон состоял из большого холла и главных парадных комнат для торжественных случаев, а также крепостной тюрьмы; отсюда происходит современное, ограниченное по смыслу употребление самого слова «тюрьма».

Дюканж[240] (Voce Donjo[241] ) справедливо предполагает, что название происходит от того, что такая башня обычно строилась на холме, который по-кельтски называется DUN.

Борлез[242] же считает, что слово это связано с английским darkness — темнота, так как в этих комнатах темно и их фигурально называли темницами, связывая таким образом происхождение современного слова со старым.

VII

И весь он, с головы до пят,

Закован в сталь миланских лат.

(Строфа 6)

В средние века художники Милана прославились искусством изготовления оружия, как следует из приведенного ниже отрывка, в котором Фруассар[243] рассказывает о приготовлениях, сделанных графом Герфордом, будущим королем Генрихом IV,[244] и Томасом, герцогом Норфолькским, графом-маршалом, к предполагаемому поединку в Ковентри.[245] «Эти два лорда обильно запасли все необходимое в сражении; и граф Дерби отправил послов в Ломбардию, чтобы получить оружие у сэра Галеаса, герцога Миланского.

Герцог с радостью исполнил просьбу и предоставил рыцарю по имени сэр Фрэнсис, приехавшему с этим поручением, выбрать оружие для графа Дерби. Когда он отобрал все, что хотел (из кованого оружия и кольчуг), герцог Миланский из сильной любви к графу приказал четырем лучшим оружейникам Милана сопровождать рыцаря в Англию, дабы граф Дерби получил возможность вооружиться наилучшим образом» (Фруассар. Т. IV. С. 597).

VIII

«Кто помешал мне — тот убит».

(Строфа 6)

Гребень шлема и девиз Мармиона заимствованы из следующей истории. Сэру Дэвиду де Линдзи,[246] первому графу Крофорду, среди прочих высокопоставленных джентльменов во время визита его в Лондон в 1390 году нередко сопутствовал сэр Уильям Делзелл, который, согласно Бауэру,[247] на коего я и ссылаюсь, отличался не только мудростью, но и живым остроумием.

Когда ему случилось быть при дворе, он увидел там сэра Пьера Куртенэ, английского рыцаря, прославившегося красотою и владением копьем. Во дворце он красовался при полном параде, принарядившись в новый плащ с вышитой на нем эмблемой: соколом, сопровождаемым следующим двустишием:

Мой сокол высоко летит:

Кто помешал мне — тот убит,

Да-да!

Шотландский рыцарь, будучи шутником, на другой день появился точно в таком же наряде, как у Куртенэ, но вместо сокола на плаще у него была вышита сорока — с девизом, остроумно пародирующим хвастливую надпись сэра Пьера:

Ты птичку не гневи всерьез,

Она ведь может клюнуть в нос

Всегда!

Такое публичное оскорбление можно было искупить только в поединке на острых копьях. Во время этого поединка Делзелл оставил свой шлем незавязанным, так что при первом прикосновении копья противника шлем сдвинулся, и обладатель его при столкновении избежал удара.

Так произошло дважды, а при третьем столкновении красавец Пьер де Куртенэ потерял два передних зуба. Так как англичанин горько жаловался на мошенничество Делзелла, который намеренно не завязал шлем, шотландец согласился сделать еще шесть попыток: каждый участник состязания вручает королю двести фунтов, с тем чтобы их конфисковали, если во время поединка будет обнаружено какое-либо мошенничество.

Когда пришли к соглашению на этот счет, хитрый шотландец потребовал, чтобы сэр Пьер вдобавок к потерянным зубам согласился выколоть себе один глаз, так как сам Делзелл потерял один глаз в сражении при Оттербурне.[248]

Из-за того что Куртенэ отказался от такого уравнивания оптических возможностей, Делзелл потребовал конфискации денег в свою пользу, и после долгих споров король присудил ему эти деньги, говоря, что он превзошел англичанина в остроумии и в доблести. Читатель, вероятно, увидит в этом своеобразный образец юмора тех времен. Подозреваю, что Жокей-клуб получил бы от Генриха IV другое решение.

IX

«Да здравствует лорд Фонтеней,

Лорд Люттерворд, лорд Скривелбей

И Темвортский шериф!»

(Строфа 11)

Лорд Мармион, главный герой настоящего романа, полностью вымышленный персонаж. Правда, во времена оны фамилия Мармионов, лордов Фонтеней, в Нормандии была знаменита: Роберт Мармион, лорд Фонтеней, выдающийся спутник Вильгельма Завоевателя,[249] получил в дар замок и город Тэмуорт (Темворт), а также замок Скривелбей в Линкольншире; одно из этих благородных владений (или все они) было получено за почетную должность королевского защитника, подобную той, которую предки Мармиона несли при герцогах Нормандских.

Но после того как замок и поместье Тэмуорт последовательно прошли через руки четырех баронов, начиная от Роберта, фамилия оборвалась на Филипе де Мармион, который скончался на двадцатом году царствования Эдварда I, не оставив мужского потомства.

Замок Тэмуорт унаследовал Александр де Фревиль, который женился на Мазере, внучке Филипа. Болдуин де Фревиль, потомок Александра, в царствование Ричарда I[250] на основании своего мнимого владения замком Тэмуорт требовал звания королевского защитника и прав на исполнение связанной с ним службы, а именно: в день коронования въехать в полном вооружении на арабском скакуне в Вестминстер-Холл и вызвать там на поединок любого, кто станет отрицать королевский титул.

Но эта должность была передана сэру Джону Даймену, которому поместье Скривелбей досталось через другую сонаследницу Роберта де Мармиона, и все еще продолжает оставаться в этой семье, представитель которой — наследственный защитник Англии по сей день. Семья Фревиля вместе с ее владениями влилась в семью графа Феррара.

Таким образом, я вовсе не придумал новую семью, но только оживил титулы старой в воображаемом персонаже. Именно один из представителей семьи Мармиона в царствование Эдварда II[251] выполнил тот рыцарский подвиг перед Норемским замком, который епископ Перси[252] вплел в свою прекрасную балладу «Уортвортский отшельник». Леланд[253] так рассказывает эту историю:

«Шотландцы дошли до границ Англии, разрушили замки Уэрн и Херботел и вторглись во многие из пограничных земель Нортумберленда.[254]

В это время Томас Грей и его друзья защищали от шотландцев замок Норем.

Поразительно, какой огромный ущерб причинили за одиннадцать лет голод и военные действия в Нортумберленде, и шотландцы так возгордились, когда захватили Берик, что англичан просто ни во что не ставили.

Около этого времени огромный пир устроили в Линкольншире, куда съехалось множество джентльменов и леди; и одна из этих леди привезла с собой воинский шлем с очень красивым золотым гребнем. Привезла она его Уильяму Мармиону с письмом и предписанием от ее госпожи, что ему надлежит отправиться в самое опасное место Англии и там сделать так, чтобы шлем был замечен и прославлен. И отправился он в Норем, куда через четыре дня явился Филип Мурбей, капитан Берика, и было в его отряде сорок вооруженных мужчин, цвет бойцов на шотландской границе.

Узнав об этом, Томас Грей, капитан Норема, привел свой гарнизон и выстроил перед стеной замка, а позади шел Уильям, богато снаряженный, весь сверкая золотом, и красовался на нем шлем, подарок его леди.

Тогда Томас Грей сказал Мармиону:

— Сэр рыцарь, ты пришел сюда, чтобы прославить свой шлем: оседлай же своего коня и поезжай, как подобает мужчине, на врагов своих, которые здесь близко, и да покинет меня Бог, если я не выручу твое тело живым или мертвым, а иначе я сам за это погибну.

После чего тот взял коня и поскакал в самую гущу врагов, а они накинули на него путы и сбросили с седла наземь.

Тогда Томас Грей со всем своим гарнизоном кинулся на шотландцев, и стали они врагов рубить и так сильно ранили их и их лошадей, что те были разбиты, а Мармион, сильно пострадавший, вернулся в седло и вместе с Греем долго преследовал шотландцев. Взяли пятьдесят дорогих лошадей, и женщины Норема привели их к пешим слугам, чтобы те присоединились к погоне».

X

И клич герольдов прозвучал...

(Строфа 12)

«Слава, слава»[255] — это был клич, которым герольды и услужающие замка имели обыкновение отвечать на щедрые подарки, полученные от рыцарей. Стюарт из Лорна приводит балладу, в которой скупость Иакова V[256] и его придворных сатирически изображается при помощи иронического рефрена:

Слава, слава господам!

Слава новогодним дням.

Одарив надменным взором

Нас, король крадется вором,

Шиллинг — два ли кинет нам...

Слава, слава господам!

Слава новогодним дням!

Герольды, как и менестрели, принадлежали к тем, кому позволялось притязать на щедрость рыцарей. Герольды вели хронику их подвигов и, как в приведенном тексте, объявляли об этих подвигах громогласно при каждом подходящем случае.

В Берике, Нореме и других значительных пограничных крепостях обычно жили герольды, неколебимая репутация которых делала их единственными людьми, кого можно было с полной уверенностью отправить по необходимым дипломатическим поручениям. Об этом упоминается в строфе 21.

XI

Навстречу сам лорд Хэрон встал,

Сэр Хью, барон Твайзелл...

(Строфа 13)

Если бы точность имела какое-нибудь значение в вымышленном повествовании, имя этого кастеллана должно было быть Уильям, ибо Уильям Хэрон Форд был мужем знаменитой леди Форд, чьи роковые чары, как говорят, весьма дорого обошлись Иакову IV.[257] Более того, упомянутый Уильям Хэрон был в предполагаемый период узником в Шотландии, когда его выдал шотландцам Генрих VIII[258] за участие в убийстве сэра Роберта Кера из Сессфорда.[259] Жена Хэрона, о которой в тексте говорится, что она живет при шотландском дворе, на самом деле обитала в собственном замке в Форде (см. любопытную «Генеалогию рода Хэрон» сэра Ричарда Хэрона).

XII

И грубый бард, рванув струну,

Опять запел про старину:

«Как жестокие Тирволлы и Ридли сыны...»

(Строфа 13)

Эта старая нортумбрийская баллада[260] была записана в исполнении восьмидесятилетней женщины, матери рудокопа из Элстон-Мура; записал ее служащий местного свинцового рудника, который сообщил текст моему другу и корреспонденту Р. Сэртису,[261] эсквайру, из Мэйнфорта. По словам старухи, она не слышала эту балладу много лет, но, когда была девчонкой, ее, бывало, распевали по случаям общего веселья, «до того, что крыша звенела».

Чтобы сохранить эти небезынтересные, хотя неприхотливые стихи, я помещаю их здесь. Комический оборот, приданный в них побоищу, выражает дикое и беспорядочное состояние общества, в котором убийство было не только делом обычным, но в отдельных случаях считалось крайне удачной шуткой. Построение этой баллады напоминает «Драку в Сьюпорте».[262] Здесь такие же неправильные строфы и беспорядочный припев.

1

Эй, сюда, ребята, сюда! Скорей!

Тирволлы и Ридли компанией всей

Напали на Элбани Фитерстонхоу,

Убили его возле Дедменсхоу.

Там был Виллимотсвик,

Неуклюжий Дик,

И Хью Хводен, и Вилл из Во.

А еще называли кого —

Не могу я припомнить всего!

2

Был убит старик, но сын его Ник

Удрал до того, как скандал возник.

Мчался Ник, мчался Ник,

Догонял его крик,

Фитерстоны толпою сбежались вмиг,

Но на месте том не осталось улик.

3

Расскажу вам о том, расскажу вам о том,

Кто шлепок получил, а кто в нос кулаком,

Кто стоять остался с разинутым ртом.

Подоспели и Ник, и Алек потом.

Кто был цел, а кто с рассеченным лбом,

А кто был и в плен захвачен живьем.

4

Кто был смел, тот и съел,

А кто ранен в живот.

Сэйми Хоу охромел,

Еле-еле бредет.

5

Эй, ребята, сюда! Старик-то готов!

Вниз лицом положите его — нет слов.

Дженни, вытри глаза!

Шляпу ставлю я за

То, что явится новый супруг под твой кров![263]

6

Эй, бегите тотчас,

А не то вздернут нас,

Мертвеца положите у речки.

Вон бейлиф за кустом

С длинным бычьим хвостом.[264]

По домам: ждет похлебка у печки!

Для объяснения этой старинной песенки мистер Сэртис снабдил меня следующими пояснениями. Виллимотсвик — главное имение древней семьи Ридли, расположено двумя милями выше слияния рек Аллон и Тайн. Это было укрепленное здание, о чем свидетельствует все еще хорошо сохранившаяся удлиненная башня.[265] Это здание долгое время находилось во владении семейства Блеккеттов.

Неуклюжий Дик — отнюдь не эпитет, намекающий на неуклюжую верховую езду, но обозначает Ричарда Ридли из Хардрайдинга (в переводе — неуклюжая езда. — Примеч. переводчика) — поместья другой семьи, носящей это имя.[266] Эта резиденция во времена Карла I[267] была продана за долги, наделанные лояльности ради ее владельцем, прямым предком сэра Мэтью Ридли.

Уилл из Во — вероятно, Уильям Ридли из Уоллстауна, названный так по своему расположению на Великой Римской Стене.[268]

Тирволл — замок, от которого происходит название клана Тирволл, расположен на маленькой речке Типпел, недалеко от западной границы Нортумберленда. Он стоит близко от Стены, а название пошло от того, что крепостной вал был пробит поблизости от него.

Замок Фитерстон находится южнее Тайна, неподалеку от Элстон-Мура. Элбани Фитерстонхоу — глава старинной фамилии, сделался заметной фигурой в царствование Эдварда VI.[269] Вражда между Ридли и Фитерстонами привела к тем последствиям, о которых рассказывается в балладе:

«24 Oct. 22de Henrici 8vi. Inquisitio capt. apud

Hautwhistle, sup. viwum corpus Alexandri Featherston, Gen. apud Grensilhaugh felonice interfecti, 22 Oct. per Nicolaum Ridley de Unthanke, Gen. Hugon Ridle, Nicolaum Ridle, et alios ejusdem nominis».

Фитерстоны в долгу не остались, ибо мы узнаем, что «36to Henrici 8vi. Utlagatio Nicolai Fetherston, ac Thome Nyxson &c. &c. pro homicidio Will Ridle de Morale».[270]

XIII

Как поддержал шотландский двор

Уорбека, того фламандца,

Казненного как самозванца.

А лорд Серрей войска повел,

Чтоб от него спасти престол.

(Строфа 18)

История Перкина Уорбека,[271] или Ричарда, герцога Йоркского, хорошо известна. В 1496 году его с почетом принимали в Шотландии, а Иаков IV, сговорив за него свою родственницу, леди Кэтрин Гордон, объявил Англии войну, поддерживая его претензии. В ответ на вторжение в Англию Серрей вступил в Берикшир во главе многочисленного войска, но отступил, захватив незначительную крепость Эйтон.[272] Форд[273] в своей драматической хронике о Перкине Уорбеке подробно живописует это вторжение:

Серрей:

Храбрится враг, но все же отступил

И спрятался в клубящемся тумане,

Смотреть не смея, как знамена наши

Взвились в нечистом воздухе. И как же

Им видеть Кандерстайна пораженье

И разоренье Хейдонхолла; видно —

Пал Эдингтон, а Фалдена громада

Повержена, да и старинный Эйтон

Разрушен, покорился, но, однако,

Никак не выступить! Храбры шотландцы,

Упорны в битве; только жаль, что дело,

Которое предприняли они,

Само же их разъединило.

XIV

Немало в Нореме стрелков

Из тех, что в Данбаре[274] гуляли,

Из Лодердейла[275] скот угнали

. . . . . . . . . . . . . . . .

И подожгли, чтоб посветлей

Там было дамам одеваться!

(Строфа 19)

Гарнизоны английских замков Ворка, Норема и Берика были, как легко можно представить, весьма хлопотливыми соседями для Шотландии. Сэр Ричард Мейтленд[276] из Ледингтона написал поэму под названием «Утешение слепого барона»; в ней описывается, как было разграблено поместье Блайта в Лодердейле Роулендом Фостером, капитаном Ворка, которого сопровождал отряд из трехсот человек. Они нанесли урон рыцарю-поэту, угнав у него пять тысяч овец, двести коров, тридцать коней и кобылиц; да еще сожгли всю мебель Блайта стоимостью в сто шотландских фунтов, 6 шиллингов 8 пенсов и взяли все, что только можно было вынести.

Это произошло 16 мая 1570 года (упомянутый сэр Ричард был тогда в возрасте семидесяти четырех лет, и он ослеп), в мирное время, когда нигде в этой местности не могли ожидать ничего подобного. «Утешение слепого барона» содержит целый ряд каламбуров, связанных со словом «блайт»,[277] названием поместья, таким образом разграбленного. Как у Джона Литтлуита, у него «в самом несчастье сохранилась некоторая самонадеянность — несчастная самонадеянность».

Последняя строка текста содержит фразу, с помощью которой пограничные жители с издевкой ставили в известность, что они сожгли дом. Когда Максвеллы в 1685 году спалили замок Лохвуд, они заявили, что сделали это для того, чтобы леди Джонстон «было светло, когда она станет застегивать свой капюшон». И фраза эта вполне соответствовала действительности, потому что в одном письме (ссылку на которое я где-то потерял) граф Нортумберлендский пишет королю и Совету, что в полночь он одевался в Воркворте при свете пламени от соседних деревень, подожженных шотландскими мародерами.

XV

Шорсвудский поп — скажу о нем,

Он справится с любым конем.

(Строфа 21)

Этот священник, по-видимому, был сродни Уэлшу, викарию Св. Томаса из Экзетера,[278] вождю корнуэльских инсургентов в 1549 году.[279] «В этом человеке, — говорит Холлиншед,[280] — было много хорошего. Он был невысокого роста, но хорошо и крепко сложен, был очень искусным борцом, хорошо стрелял и прекрасно владел луком и арбалетом. Он умел обращаться и с ружьем. Он был смелым и искусным охотником и принадлежал к людям, которые ни за что не допустят, чтобы их провели на мякине. Он был отличным товарищем во всяких физических упражнениях, славился вежливостью и мягкостью. Происхождение вел от хорошего честного рода, родился в Пеневерине в Корнуэлле; а все же в этом бунте он сделался капитаном и основным деятелем» (4-е изд. Т. IV. С. 958). Этот образцовый священник имел несчастье быть повешенным на шпиле своей собственной церкви.

XVI

Про грот, где шелестят оливы,

В горах Сицилии счастливой,

Там, где высокая скала,

Где к Богу Розали ушла.

(Строфа 23)

«Святая Розали происходит из Палермо и родилась в весьма благородной семье. Будучи юной, она питала столь сильное отвращение к соблазнам этого мира, что избегала разговоров с мужчинами, приняв решение целиком посвятить себя Всемогущему Господу; по божественному наитию она покинула отцовский дом, никогда более о ней ничего не слыхали, покуда тело ее не нашли в скалистом ущелье, среди почти неприступных гор, где теперь построена часовня; и утверждали, что была Розали принесена сюда руками ангелов, ибо место это прежде, во времена этой святой, было еще менее досягаемо, и даже теперь путь туда весьма тяжел, крут и опасен для жизни. В таком ужасном месте эта святая женщина жила великое множество лет, питаясь только тем, что росло на голой скале, тем, что она могла найти там. Она заползла в ужасное узкое ущелье в скале, куда всегда затекала вода и стояла страшная сырость, и грот этот был для нее убежищем в уединении и молитвах; она даже протерла коленями некое место в скале, и теперь оно открыто для всех, кто приезжает сюда. Посвященная ей часовня весьма богато украшена, и в том месте, где было обнаружено тело святой, сразу под узкой щелью в поверхности скалы, нарочно открытой, как я уже сказал, прекрасная мраморная статуя изображает святую Розали, простертую ниц; она огорожена решеткой из железа и меди; и над ней встроен алтарь, на котором служат мессу» (Джон Драйден[281] (сын поэта), «Путешествие на Сицилию и на Мальту». С. 107).

XVII

(Так говорил нам братец Джон!)

(Строфа 26)

Брат Джон понимал усыпляющее действие своих четок так же точно, как его тезка из Рабле: «Но Гаргантюа никак не мог уснуть, как он ни ворочался с боку на бок. И тогда монах сказал ему: „Никогда не сплю я так крепко, как на проповеди или во время молитвы; так давай теперь начнем, я и ты, семь покаянных псалмов”, как только они дошли до „Beati Quorum”,[282] оба они уснули, как один, так и другой».

XVIII

Монах неспешно в зал вошел...

(Строфа 27)

Паломник (в противоположность пилигриму) имеет одно-единственное в жизни занятие — посещать разные святые места, путешествуя беспрерывно и живя подаянием, в то время как пилигрим возвращается к себе домой к своим обычным занятиям после того, как выполнит свой долг, посетив одну определенную святыню, цель его путешествия.

XIX

Он дал обет, что в час ночной

Помолится в пещере той,

Где пел молитвы Рул Святой...

(Строфа 29)

Святому Регулюсу (по-шотландски — Святой Рул), монаху из Патре,[283] что в Ахайе, явилось предостерегающее видение, — как говорят, в 370 году — ему было велено плыть на парусах к западу, пока не пристанет он к Сент-Эндрюсу[284] в Шотландии, где он и построил церковь и башню. Последняя еще стоит, и хотя можно сомневаться в точной дате постройки, она без сомнения является одним из самых древних сооружений Шотландии. Напротив замка архиепископа Сент-Эндрюса находится пещера, которая носит имя этого набожного человека. Добраться до нее трудно, и скала, в которой она прорублена, омывается Немецким океаном.[285] Она почти круглая, около десяти футов в диаметре и имеет такую же высоту. С одной стороны ее находится нечто вроде каменного алтаря, с другой — отверстие, ведущее во внутреннюю пещеру, где, очевидно, спал несчастный аскет, обитавший в этом жилище. Во время полного прилива входить и выходить практически невозможно. Так как Регулюс первым занял главную епархию в Шотландии и обратил в христианство окрестных жителей, он имел некоторые основания жаловаться на то, что древнее название Киллрул (Cella Reguli)[286] было вытеснено, пусть даже в пользу Святого — хранителя Шотландии. Причина изменения названия заключалась в том, что, как говорят, Святой Рул привез в Шотландию мощи Святого Эндрюса.

XX

И вступит сам, ногой своей,

В Святого Филана ручей...

(Строфа 29)

Святой Филан был шотландским святым, пользовавшимся некоторой известностью. Хотя католицизм среди нас — предмет ненависти, все же в простонародье сохранились некоторые связанные с ним предрассудки. В Пертшире имеется несколько колодцев и источников, посвященных Святому Филану, которые до сих пор являются местами паломничества и жертвоприношений (даже со стороны протестантов). Они считаются очень действенными для излечения сумасшествия; еще сравнительно недавно безумцев привязывали к Святому камню и оставляли на всю ночь, веря, что Святой излечит и освободит их до наступления утра (см. некоторые примечания к «Песням шотландской границы»[287]).

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ВТОРОЙ

XXI

И пуст и гол суровый дол,

Где лес, когда-то пышный, цвел...

Эттрикский лес[288] — ныне ряд горных овечьих троп, в прежние времена сохранялся для удовольствий королевской охоты. С тех пор как он перестал быть парком, лес почти полностью уничтожили, хотя во всех защищенных от овец местах вскоре поднялись рощицы, которые никто не сажал. Когда король там охотился, он часто вызывал местных военных, чтобы те присоединились к его спортивным развлечениям.

Так, в 1528 году Иаков V известил всех «лордов, баронов, арендаторов и свободных землевладельцев, что они должны прибыть в Эдинбург с месячным запасом пищи, дабы следовать за королем повсюду, с целью нагнать страх на воров и браконьеров Тивиотдейла, Аннандейла, Лиддисдейла и других частей страны; он также предупредил всех джентльменов, имеющих хороших собак, что следует взять их с собой, чтобы он мог охотиться в названной местности так, как ему захочется. И тут граф Аргайл, граф Хантли, граф Атол и все остальные джентльмены из Хайленда явились и привели с собой собак, дабы охотиться с королем так, как тому заблагорассудится.

На второй день июня король выехал из Эдинбурга на охоту, и множество знати и джентльменов Шотландии его сопровождали, числом двенадцать сотен человек, и прошли в Меггитлент, и охотились с собаками и соколами по всем окрестностям, то есть: Крэммету, Паппертло, Сейнт-Мери Лоз, Карлсврику, Чейпелу, Эвиндорму и Лонгхоупу. Я слыхал, что убил он в этих пределах восемнадцать дюжин оленей» («История Шотландии» Питскотти.[289] С. 143).

Эти охоты носили, разумеется, военный характер, участие в них входило в обязанности вассала. Закон об отмене воинской повинности в Шотландии объявляет обязательную охоту, постои, караульную службу и несение наблюдения отныне незаконными.

Тейлор,[290] Поэт Воды, описал, как устраивали такую охоту в горной части Шотландии в XVII столетии, поскольку он сам присутствовал в Брэмаре по такому случаю.

«Там нашел я поистине благородных и высокочтимых лордов: Джона Эрскина, графа Мара, Джеймса Стюарта, графа Меррея, Джорджа Гордона, графа Энджина, сына и наследника маркиза Хантли; лорда Эрскина, сына и наследника графа Мара. Были там и их высокочтимые графини; а еще мой глубокоуважаемый и испытанный друг, сэр Уильям Меррей, рыцарь Аберкарнии; и сотни других рыцарей, эсквайров и сопровождающих их лиц; и все они и каждый в отдельности были в одинаковой одежде, как если бы Ликург[291] находился тут с ними и установил законы равенства; потому что раз в год, захватывая весь август и иногда часть сентября, многие представители знати и джентри королевства (ради собственного удовольствия) приезжают в эти горные области охотиться; и здесь они следуют привычкам шотландцев, которые большей частью говорят только по-ирландски, а в прежние времена их называли красноногими.

Одевались они так: башмаки на сплошной подошве, без каблуков, чулки (которые они называли «коротышами»), теплые, разноцветные, из материи, называемой шотландкой; что же касается брюк, то многие из них, особенно их предки, таковых никогда не носили, а надевали только короткие юбки из той же материи, что и чулки; подвязки представляли собой ленты, сплетенные из сена или соломы; а на плечи накидывали плед, то есть разноцветный плащ, сделанный из материи, гораздо тоньше и легче, чем чулки; на голове носили синюю плоскую шапочку; на шее — платок, завязанный двумя узлами; таков был их наряд.

Вооружались они длинными луками и раздвоенными стрелами, мечами, небольшими круглыми щитами, аркебузами, мушкетами и лохаберскими топориками.[292] С этим же вооружением я видел их и на охоте.

Что касается их наряда, то ни один человек, даже самого высокого звания, если он находится среди них, не должен брезговать надевать его; ибо, если их одеждой пренебрегают, горцы не станут участвовать в охоте и не захотят привести своих собак; если же прибывшие будут с ними добры и станут соблюдать их обычаи, они будут покорены добротой, и охота станет обильной. Именно по этой причине я обнаружил множество знати и джентльменов в подобном наряде. Но продолжу об охоте.

Когда добрый лорд Мар обрядил меня в этот костюм, я выехал с ним верхом из его дома туда, где увидел развалины старого замка, так называемого Замка Киндрохит. Он был построен королем Малькольмом Канмором[293] (в качестве охотничьего домика); король этот правил Шотландией в те времена, когда в Англии царствовали Эдвард Исповедник, Гарольд и Уильям Норманнский.[294]

Говорю об этом потому, что это был последний дом, который я видел в тех местах, ибо прошло двенадцать дней, пока я снова увидел какое-нибудь здание или засеянное поле, пригодное для кого-либо, кроме оленей, диких лошадей, волков и тому подобных существ, — это заставило меня усомниться в том, что я опять когда-нибудь увижу какой-нибудь дом.

Итак, в первый день мы проехали восемь миль — туда, где были построены маленькие домики, предназначаемые для жилья, которые там называют лонкхартс. Я благодарен доброму милому Эрскину, он распорядился, чтобы меня поселили в его жилище; там,' где он останавливался, кухня всегда располагалась окнами на реку, там кипело множество чайников и горшков и поворачивалось множество вертелов с различными угощениями; такими как запеченная оленина, отварная, жареная и тушеная говядина, баранина, козлятина, телятина, зайчатина, свежий лосось, голубятина, курятина, каплуны, цыплята, куропатки, дикие утки, тетерева, глухари; добрый эль, белое вино и кларет, красное испанское (или аллегант), самые крепкие спиртные напитки.

Всё это, и еще более того, мы постоянно имели в изобилии, оно добывалось сокольничьими, охотниками и рыбаками и доставлялось арендаторами и поставщиками милорда к столу нашего лагеря, за которым кормилось четырнадцать или пятнадцать сотен людей и лошадей.

Способ же охоты таков: пятьсот или шестьсот человек поднимаются рано поутру и рассеиваются по разным направлениям на семь, восемь или десять миль в окружности. Они поднимали и гнали целые стада оленей (по двести, триста или четыреста голов в стаде) на то место, которое назначали знатные господа. Потом, когда наступал день, лорды и джентльмены, принадлежавшие к их обществу, подъезжали верхом или пешком подходили к назначенному месту, иногда пробираясь через выжженные территории и переходя реки вброд; а затем, добравшись до места, ложились на землю, пока вышеупомянутые разведчики (загонщики) не пригоняли оленей; но, как говорит пословица о дурной кухарке, так и эти загонщики облизывали собственные пальцы, потому что, кроме лука и стрел, которые они приносили с собой, то и дело мы могли слышать, как разряжается мушкет или аркебуза, которые редко палили понапрасну.

Затем, после того как мы проводили там часа три, мы могли заметить, как олени появляются на окружающих холмах, причем головы их на фоне леса представляли собой великолепное зрелище. Преследующие их загонщики не отставали от них и гнали их прямо в долину, где мы находились; затем спускали ирландских борзых, которые до того залегали по всем окраинам долины, и они мчались прямо на стадо оленей, и при помощи собак, ружей, стрел, дротиков и кинжалов за два часа было убито десятков восемь жирных оленей. Остальные так или иначе разбегались на участке в двадцать—тридцать миль, и нам оставалось достаточно, чтобы позабавиться на следующих наших встречах».

XXII

Над озером Святой Марии.

Этот прекрасный водоем образует резервуар, из коего вытекает река Ярроу.[295] Он связан с меньшим озером, которое называется Лох Лоуз и окружено горами. Зимой туда часто прилетают выводки диких лебедей, отсюда строки моего друга, мистера Вордсворта:[296]

И лебедь по воде плывет

Вдвоем с озерным отраженьем.

Поблизости от нижней оконечности озера располагаются развалины Драйхопской башни, места рождения Мери Скотт, дочери Филипа Драйхопа, известной под прозвищем Цветок Ярроу. Она вышла замуж за Вальтера Скотта из Хардена, не менее известного разбойничьими действиями, чем его невеста — красотой.

Ее романтическое прозвище позже перешло, с не меньшим основанием, к мисс Мери Лилиан Скотт, последней представительнице старшей ветви семьи Харденов. Автор хорошо помнит одаренность и живость последнего Цветка Ярроу, хотя годы тогда уже нарушили очарование, давшее основание для такого прозвища. Слова, которые обычно распевают на мотив «Берега Твида» — «Какие прелести у Флоры», — сочинены в ее честь.

XXIII

И хоть враждебный феодал

Давно часовню разобрал...

Часовня Святой Марии в Лоуз (de lacubus[297]) была расположена на восточном берегу озера, которому дала имя. Она была повреждена кланом Скоттов в феодальной распре с Кранстоунами, но продолжала оставаться местом религиозного поклонения в течение семнадцатого столетия.

Теперь с трудом можно разглядеть остатки этого здания, но место старых захоронений все еще используется как кладбище. Похороны в столь отдаленном месте производят поразительный эффект.

До сих пор сохранились остатки дома капеллана. Так как он располагался на высоком месте, оттуда открывается великолепный вид на все озеро целиком и на громоздящуюся напротив гору Бурхоп, принадлежащую, как и само озеро, лорду Напье. По левую руку — замок Драйхоп, упомянутый в предыдущем примечании.

XXIV

Сесть на могилу колдуна —

Священника, что погребен

За кладбищем...

Возле разрушенной часовни, в уголке кладбища, но за его пределами находится небольшой холм, называемый «Тело Бинрама» — согласно традиции, в нем покоятся останки колдуна-священника, некогда капеллана этой часовни. Его история весьма напоминает историю Амброзио из «Монаха»[298] и стала темой баллады, написанной моим другом мистером Джеймсом Хоггом,[299] которого чаще поэтически именуют — «Эттрикский Пастух». К его книге «Горный бард», содержащей эту и многие другие легендарные истории, я отсылаю любознательного читателя.

XXV

...Средь грозовых и диких сцен

Над горным озером Лох-Скен!

Лох-Скин (или Лох-Скен) — горное озеро значительной величины в верховьях Моффат Уотер. Характер пейзажа здесь необычно дикий, и эрн, или шотландский орел, много сотен лет строит гнезда на островке этого озера. Лох-Скин изливается в ручей, а тот, стремительно пробежав короткое расстояние, низвергается с неимоверной высоты вместе с мрачным величавым водопадом, который за его внешний вид прозвали «Хвост Серой Кобылы».

«Могила великана», упомянутая далее, — нечто вроде широкой траншеи, носящей это название, расположена недалеко от подножья водопада. Эта траншея похожа на укрепление, сооруженное для того, чтобы господствовать над перевалом.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

XXVI

И с ней из Витби стен святых...

(Строфа 1)

Аббатство Витби (Уитби) в Кливленде, на побережье Йоркшира, было основано в 657 году во исполнение клятвы Осви,[300] короля Нортумбрийского. Там жили и монахи, и монахини бенедиктинского ордена, но, вопреки принятым в подобных случаях установлениям, аббатисса там властью превосходила аббата. Впоследствии монастырь был разрушен датчанами и отстроен Уильямом Перси, в царствование Завоевателя. Во времена Генриха VIII, как и задолго до того, монашенок там уже не было. Руины аббатства Витби весьма величественны.

XXVII

Со скорбью ехала она На Остров...

(Строфа 4)

Линдисфарн, остров на побережье Нортумберленда, называли Святым Островом из-за святости его старинного монастыря и еще потому, что он был резиденцией епископа в епархии Дарема в течение первых лет христианства в Британии. Этого сана удостоился целый ряд святых людей, последовательно сменявших друг друга; но все их достоинства затмила слава Святого Катберта, который был шестым епископом Дарема и который передал имя своего «наследственного имения» обширным владениям епархии.

Руины монастыря на Святом Острове свидетельствуют о глубокой старине. Арки, как правило, выполнены в строго саксонском стиле, а их поддерживают низкие, прочные и массивные колонны. В некоторых местах, однако, заостренная форма окон показывает, что здание реставрировалось в значительно более поздний период по сравнению с первоначальной постройкой.

Внешние украшения здания, выполненные из легкого песчаника, утрачены, как сказано в тексте. Линдисфарн — не совсем остров, но, как выразился Беда Достопочтенный,[301] скорее, полуостров, ибо, хотя он и окружен морем во время полного прилива, отлив оставляет сухими пески между ним и противоположным берегом Нортумберленда, от которого он находится на расстоянии около трех миль.

XXVIII

И три барона с этих пор

Раз в год на монастырский двор

Прислуживать идут.

(Строфа 13)

Популярный рассказ об этой любопытной службе, который, возможно, значительно преувеличен, приводится в «Истинном рассказе», отпечатанном и имеющем хождение в Витби, в такой версии: «На пятый год царствования Генриха II, после завоевания Англии Вильгельмом, герцогом Нормандии, лорд Аглебарнби (называемый тогда Уильямом де Брюсом), лорд Смитон (звавшийся Ральфом де Перси) вместе с джентльменом и свободным землевладельцем по имени Аллатсон 16 октября 1159 года уговорились встретиться для охоты на дикого вепря в некоем лесу, или на пустоши, принадлежавшей аббату Витби; место то называлось Эксдейл-сайд, а имя аббата — Седман.

Когда эти джентльмены встретились, каждый имел при себе собак и колья для охоты на вепря, и в вышеупомянутом месте нашли они крупного зверя, и собаки загнали его к часовне и жилищу отшельника Эксдейл-сайд, где находился монах-отшельник. Вепрь, будучи преследуем по пятам и смертельно загнан, вбежал в дверь часовни, лег и вскоре издох. Отшельник же отогнал собак от часовни, запер дверь и предался в часовне размышлениям и молитвам, а собаки стояли на дворе и лаяли.

Между тем джентльмены отстали от собак, они пробирались через чащу, прислушиваясь к лаю своих зверей; так они подъехали к жилищу отшельника и позвали его; когда он открыл им дверь и вышел навстречу, охотники, найдя внутри мертвого вепря и поняв, что собаки лишились своей добычи, очень разгневались и жестоко и яростно напали на отшельника со своими дрекольями, отчего он вскоре оказался при смерти. И тогда джентльмены, поняв, что очутились в смертельной опасности, укрылись в Скарборо, но аббат, который в то время был в большом фаворе у короля, прогнал их из святилища, вследствие чего им угрожало правосудие, гласившее — смерть за смерть.

Но отшельник, будучи святым и набожным человеком и понимая, что близок к концу своему, послал за аббатом и выразил желание видеть джентльменов, которые его ранили. Аббат послал за ними, джентльмены явились, и отшельник, будучи крайне больным и слабым, им сказал: „Я несомненно умру от тех ран, какие вы нанесли мне”. И аббат ответил: „Они несомненно умрут за это тоже”. Но отшельник объявил: „Нет, ибо я охотно прощаю им мою смерть, если они согласятся нести епитимью, которую я на них наложу ради спасения их душ”.

Джентльмены, находившиеся при этом, умоляли спасти их жизни. Тогда изрек отшельник: „Вы и ваши родные должны будете держать землю от аббата Витби и его последователей следующим образом.

В день Вознесения вы или кто-то из ваших семейств должны приходить в лес Стрей-хедз, в Эксдейл-сайд, в один и тот же день на восходе солнца, и там будет стоять служащий аббата и дуть в рог, чтоб показать вам, куда именно идти; тебе, Уильям де Брюс, или твоим родственникам он назначит вырезать пенсовым ножом десять кольев, одиннадцать жердей и одиннадцать подпорок; тебе, Ральф де Перси, надо будет таким же образом вырезать по двадцати одной штуке каждого образца; а тебе, Аллатсон, по девять каждого сорта; и все это вы должны на спине относить в город Витби и явиться туда до девяти часов утра в назначенный день.

В тот же час, в девять утра, если будет полный прилив, на этом ваша служба и закончится: если же вода будет стоять низко, каждый из вас начнет устанавливать свои колья на берегу, каждый кол от следующего на расстоянии одного ярда — и с двух сторон прибейте к ним ваши жерди и укрепите подпорками-столбиками, чтобы они могли выстоять в течение трех приливов и не сдвинуться от силы подступающей воды.

Каждый из вас станет трудиться и выполнять вышеуказанную службу в один и тот же час и день ежегодно, кроме тех случаев, когда настанет в это время сильный прилив; а если так произойдет, службу нужно прекращать. Вы станете выполнять это усердно, в память о том, как вы жестоко убили меня, и ради того, чтобы вы могли молить Бога о милосердии, искренне раскаиваться в своих грехах и делать добрые дела.

И епископский служитель Эскдейл-сайда всегда будет трубить в свой рог: Стыдитесь! Стыдитесь! Стыдитесь! — в память этого неслыханного преступления. Если же вы или потомки ваши откажетесь от этой службы в такой день, когда не случится полный прилив в оговоренный час, то у вас или потомков ваших конфискуют земли в пользу аббата Витби или его последователей. Об этом я со всей серьезностью прошу и молю, чтобы было вам ниспослано достаточно жизни и способности выполнять эту службу, и прошу я вас обещать ради спасения вашего на небесах, чтобы все так и было исполнено вами и потомками вашими, как было разъяснено выше, и я это подтверждаю верой честного человека”.

Затем отшельник произнес: „Душа моя стремится к Господу, и я так же легко прощаю этим людям мою смерть, как Христос простил разбойникам на кресте”. И в присутствии аббата и остальных добавил он еще такие слова: „In manus tous, Domine, commendo spiritum meum, a vinculis enim mortis redemisti me, Domine veritalis. Amen!”.[302]

Так испустил он дух на восьмой день декабря 1159 года от Рождества Христова, и проявил к его душе милость Господь. Аминь!»

«Эта служба, — добавляется в рукописи, — до сих пор выполняется с предписанными церемониями, хотя и не лично этими собственниками. Часть этих земель принадлежит теперь джентльмену по фамилии Герберт».

XXIX

О том, как некогда у нас

Жила саксонская принцесса...

(Строфа 13)

Она была дочерью короля Осви, который в благодарность небу за великую победу, одержанную им в 655 году над Пендой, королем язычников в Мерсии, посвятил тогда еще годовалую Эдельфледу служению Господу в монастыре Витби, где аббатиссой была тогда Святая Хильда. Принцесса впоследствии великолепно украсила место, где была воспитана.

XXX

...О том, как Хильда в чаще леса

Святой молитвою своей

Преображала в камни змей.

(Строфа 13)

Все старинные авторы, которые имеют случай упомянуть Витби или Святую Хильду, настаивают на двух совершенных ею чудесах. Останки змей, бывало так и кишевшие на территории монастыря, благодаря молитве аббатиссы не только были обезглавлены, но превращены в камень; их все еще обнаруживают среди скал, и протестантские палеонтологи называют их Ammonitae.

Другое чудо Камден[303] упоминает следующим образом: «Могуществом ее святости также объясняют то, что дикие гуси, которые зимой перелетают большими стаями к озерам и рекам, в южных областях не замерзающим, к великому всеобщему удивлению внезапно падают наземь, пролетая над соседними полями в здешних местах; я бы не утверждал этого, если бы не имел такие сведения от нескольких человек, достойных доверия.

Но те, кто менее всего склонен к суеверию, приписывают это явление некоторым оккультным свойствам земли и определенной антипатии между нею и гусями; такой же, какая существует, как говорят, между волками и корнями цветка сциллы. Потому что такие скрытые силы притяжения и отталкивания, которые мы зовем симпатиями и антипатиями, заложены предусмотрительной Природой во многие явления для их сохранности; это настолько очевидно, что любой согласится».

Мистер Чарлтон[304] в своей истории Витби утверждает истинность этого рассказа, ссылаясь на то, что большое количество чаек, спасаясь от бури, часто приземляются около Витби; и еще он говорит, что вальдшнепы после долгого перелета точно так же опускаются на берег.

XXXI

...как много лет

После кончины их Святой

Никак не мог обресть покой.

(Строфа 14)

Выбирая для себя могилу, Святой Катберт оказался самым переменчивым и неблагоразумным святым в календаре. Умер он в 688 году в убежище отшельника на Фарнских островах,[305] отказавшись от епископства в Линдисфарне, или на Святом Острове, за два года до того.[306]

Тело его было перевезено в Линдисфарн, где и оставалось до высадки датчан около 793 года, когда монастырь подвергся почти полному разрушению. Монахи спаслись бегством в Шотландию с тем сокровищем, которое считали для себя главным, — с мощами Святого Катберта.

Святой оказался, однако же, весьма капризным спутником. Это было особенно невыносимо потому, что, подобно Синдбаду-Мореходу, он совершал переезд на плечах своих товарищей. За несколько лет они торжественным парадом пронесли его через всю Шотландию и добрались до Уитерна в Галлоуэе на западе, откуда попытались на парусах добраться до Ирландии, но бури вынудили их вернуться. Наконец, Святой сделал остановку в Нореме, а оттуда добрался в Мелроз,[307] где и пребывал некоторое время, пока не распорядился отправить себя по Твиду в каменном гробу, который доставил его на берег в Тилмуте,[308] в Нортумберленде.

Судно было прекрасной формы, десяти футов длиной, трех с половиной футов в диаметре и всего четырех футов толщины, так что могло плыть при очень небольшой помощи. Оно все еще лежит — по крайней мере лежало несколько лет назад — в виде двух обломков за разрушенной церковью в Тилмуте. Из Тилмута Катберт попал в Йоркшир и сделал, наконец, длительную остановку в Честер-Ле-Стрит,[309] куда была перенесена епархия.

В конце концов, поскольку датчане продолжали наводнять страну, монахи на один сезон перебрались в Райпон.[310] Именно тогда, когда они возвращались оттуда в Честер-Ле-Стрит, по дороге через лес, называвшийся Дэнхолм, Святой и его сопровождающие остановились в месте под названием Вардило, или Уорди Ло. Здесь Святой выбрал себе постоянную резиденцию, и все, кто видел Дарем, должны признать, что при всей своей привередливости он проявил вкус при окончательном выборе.

Говорят, что нортумберлендские католики все еще сохраняют в тайне точное место, где покоится гробница Святого Катберта; секрет доверяют одновременно только трем лицам. Когда одно из них умирает, оставшиеся в живых заменяют его и посвящают в тайну человека, которого считают способным вместе с ними хранить про себя столь бесценные сведения.

Место упокоения мощей этого Святого теперь не вызывает сомнений. Не далее как 17 мая 1827 года, 1139 лет спустя после его кончины, их обнаружили и выкопали из могилы. Под голубым камнем, в глубине раки Святого Катберта, в восточной оконечности помещения для хора в Даремском соборе, нашли тогда огороженную гробницу, содержащую гробы Святого: первый, внешний, был по времени отнесен к 1541 году, второй — к 1041, третий, или внутренний гроб, каждой деталью отвечающий описанию такового, сделанному в 698 году, содержит не нетленное тело Святого, как утверждалось тогда, и даже вплоть до 1539 года, но весь его неповрежденный скелет.

Поскольку дно могилы оказалось абсолютно сухим, в ней не появились ни неприятные запахи, ни малейшие признаки того, что в ее пределах когда бы то ни было разлагалось человеческое тело. Найденный скелет закутан в пять шелковых одежд с вышитыми эмблемами, орнаментальная их часть покрыта золотым шитьем, а поверх них всё снова укутано полотняным одеянием. Кроме скелета, там находились несколько золотых и серебряных insignia[311] и другие реликвии Святого. Католики теперь признают, что это и есть гробница Святого Катберта.

Кости Святого снова были преданы земле, в новом гробу, среди обломков прежних гробов. Те остатки внутреннего гроба, которые возможно было сохранить, включая одно из колец, вместе с серебряным алтарем, золотым крестом, епитрахилью, гребнем, двумя наручными лентами, браслетами, поясами, золотой проволокой, обмотанной вокруг скелета, остатками пяти шелковых одеяний и несколькими кольцами с внешнего гроба, изготовленного в 1541 году, — все это поместили в библиотеке Декана и капитула, где и сейчас хранят.

Что касается упоминания подробностей из жизни Святого Катберта, его путешествия в гробу, отчета о вскрытии его могилы, описания шелковых одежд и прочих реликвий, там найденных, — читателя, интересующегося этими сведениями, отсылаем к работе, озаглавленной: «Святой Катберт» Джеймса Рейна,[312] магистра искусств (Дарем, 1828), где он найдет достаточно сведений по старинной истории, описаний церемоний и суеверий, чтобы удовлетворить свое любопытство.

XXXII

Шотландского монарха честь

И храбрость лотиан

Пред ним развеялись, как дым...

(Строфа 15)

Все слышали о том, что, когда Давид I[313] со своим сыном Генрихом вторгся в Нортумбрию в 1136 году, английские войска шли на них под священным знаменем Святого Катберта; его могуществу приписывалась великая победа, которую они одержали в кровавой битве при Норталлертоне, или Каттонмуре.

Победители были, по крайней мере, настолько же обязаны ревнивости и неуживчивости различных племен, составлявших армию Давида; среди них, как упоминается в тексте, были галветиане (из Галлоуэя), бритты из Страт-Клайда, уроженцы Тевиотдейла и Лотиана,[314] и еще многие норманнские и германские воины, которые поддерживали права императрицы Мод[315] (см. «Каледонию» Челмерса. Т. I. С. 622 — чрезвычайно трудоемкую, интересную и любопытную публикацию, от которой любителя шотландской старины не должны отталкивать серьезные дефекты ее стиля и манеры изложения).

XXXIII

Да, Катберт и Альфреда[316] спас!

Ведь меч Альфреда в добрый час

Прогнал датчан...

(Строфа 15)

Катберт, как мы убедились, не имел особенных причин щадить датчан, когда предоставлялся удобный случай. Соответственно у Симеона из Дарема[317] я нахожу, что Святой явился Альфреду, в видении, когда король скрывался в болотах Гластонбери,[318] и обещал ему помощь и победу над врагами-язычниками; за это утешение Альфред после победы при Эшендауне[319] благоразумно вознаградил Святого, сделав поистине королевское пожертвование на его раку.

Что касается Вильгельма Завоевателя, то страх, шагавший впереди его армии, когда она выступала, дабы подавить восстание нортумбрийцев в 1096 году, заставил монахов бежать на Святой Остров с мощами Святого.

Его, однако, вернули на старое место до того, как Вильгельм оставил север, ибо Завоеватель обнаружил нескромное любопытство и выразил желание увидеть мощи Святого; и в то самое время, когда он приказывал вскрыть гробницу, жар и лихорадка (как бы в наказание) охватили Вильгельма и сопровождались для него столь паническим ужасом, что, невзирая на приготовленный для него роскошный обед, Завоеватель ударился в бегство, не проглотив ни кусочка (что историки-монахи приписывают и чуду, и епитимье), и ни разу не дернул коня за узду, пока не оказался у реки Тиз.

XXXIV

Что, мол, на Острове Святом

Ночами Катберт на скале

Шлифует камушки во мгле?

(Строфа 16)

Хотя у нас нет сведений о том, что Катберт в течение своей жизни был столь же искусным ремесленником, как Дункан, его собрат по святости, все же после смерти он обрел репутацию кузнеца, выковавшего те Entrochi,[320] которые до сих пор находят среди скал Святого Острова и называют четками Святого Катберта. Предполагается, что, выполняя эту работу, он сидит по ночам на одной скале, а другую использует как наковальню. В прежние времена, вероятно, этому рассказу верили, по крайней мере легенда об этом Святом содержит немало столь же неправдоподобных эпизодов.

XXXV

Когда Колвулф ушел от мира...

(Строфа 17)

Кеолвулф, или Колвулф, король Нортумбрии, процветал в восьмом столетии. Он был не лишен учености, ибо Беда Достопочтенный посвятил ему свою «Церковную историю». В 738 году он отрекся от престола и удалился на Святой Остров, где скончался в ореоле святости. Хотя Колвулф и прослыл Святым, боюсь, однако, что основание склепа для епитимьи не соответствует его репутации, ибо в его Memorabilia[321] отмечено, что, находя островной воздух сырым и холодным, он потворствовал монахам, которым в те времена правила предписывали лишь воду и молоко, и даровал им высокую привилегию употреблять вино и эль.

Если какой-нибудь непреклонный любитель старины станет настойчиво возражать, пусть он считает, что сводчатое помещение епитимьи, согласно жизнерадостному замыслу основателя, должно было служить погребом.

Эти сводчатые подвалы для выполнения епитимьи были наподобие Geisselgewolbe[322] германских монастырей. В более ранние и суровые времена монашеского послушничества они иногда использовались для погребения мирских жертвователей, чьим неосвященным телам редко тогда позволяли осквернять хоры. Сводчатые подвалы служили также местом собраний членов монашеского ордена, когда следовало принять меры необычной суровости; но чаще всего их использовали, как говорит само название, в качестве места для выполнения епитимьи или для назначенных наказаний.

XXXVI

Из Тайнмутских монастырей

Наместница сидит.

(Строфа 19)

В Тайнмуте бесспорно был старинный монастырь. Его развалины находятся на высоком скалистом выступе берега, и, несомненно, множество обетов было дано терпящими бедствие моряками, которые в шторм направляли свои суда к скалистым берегам Нортумбрии.

В давние времена там был женский монастырь, потому что Вирка, аббатисса Тайнмута, подарила Святому Катберту (еще при его жизни) редкостный саван, соперничая со Святой леди по имени Тьюда, которая послала ему гроб.

Но так же, как и в случае с Витби и со Святым Островом, появление монахинь в Тайнмуте в царствование Генриха VIII является анахронизмом. Женский монастырь на Святом Острове — чистейший вымысел. В самом деле, непохоже, чтобы Святой Катберт допустил существование такого заведения, ибо, несмотря на то, что он принял вышеупомянутые смертные дары, и на то, что он поддерживал знакомство с аббатиссой Колдингэма[323] и наносил ей визиты, он определенно терпеть не мог весь женский пол; и в отместку за сыгранную над ним ирландской принцессой двусмысленную шутку он после своей смерти налагал епитимью на женщин, которые осмеливались приближаться на определенное расстояние к его гробнице.

XXXVII

Что судьи грешников велят

Замуровать живьем.

(Строфа 25)

Хорошо известно, что монахи, нарушившие обет целомудрия, подвергались тому же наказанию, что римские весталки в подобном случае. В массивной стене монастыря проделывалась небольшая ниша, где едва помещалось человеческое тело, в нее ставили скудный запас пищи и воды, и ужасные слова Vade in расе[324] служили сигналом к тому, чтобы замуровать преступника. Не похоже, чтобы в более поздние времена часто прибегали к подобному наказанию; но среди руин Колдингэмского аббатства несколько лет назад обнаружили женский скелет, который, судя по форме ниши и по положению фигуры, мог быть скелетом замурованной монашенки.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

XXXVIII

В харчевне можно ночь пробыть...

(Строфа 2)

Об удобствах шотландской гостиницы, или дома для ночлега, в шестнадцатом столетии можно узнать из удивительного рассказа Данбара[325] в «Монахах Берика». Саймон Лодер, веселый хозяин, жил, кажется, вполне комфортабельно, а его жена наряжалась в алое платье, щеголяла шелковым поясом, шитым серебром, и кольцами на пальцах; она угощала своего любовника кроликами, каплунами, куропатками и бордосским вином.

По крайней мере, если шотландские гостиницы не были хороши, то уж никак не от недостатка поддержки со стороны административных властей, кои еще с начала царствования Иакова I[326] не только издавали указы, чтобы во всех небольших городках и местах ярмарок имелись гостиницы со стойлами для скота и комнатами для приезжающих гостей, чтобы были обеспечены люди и лошади, но и предписывали, чтобы ни один человек, путешествующий верхом или пешком, не останавливался нигде, кроме как в этих гостиницах; и чтобы никто, за исключением их владельцев, не принимал у себя таких путников под страхом штрафа в сорок шиллингов за свое гостеприимство.

Несмотря на эти специально выпущенные указы, шотландские гостиницы продолжают оставаться неважными, и путешественники зачастую находят приют у частных лиц.

XXXIX

«То умер друг!»

(Строфа 13)

Среди других предзнаменований, в которые безусловно верят шотландские крестьяне, существует явление, которое называется «погребальным звоном»; мой друг Джеймс Хогг объясняет, что это — звон в ушах, который деревенские считают тайным сообщением о смерти кого-то из друзей. Об этом Хогг рассказывает следующую историю в «Горном барде» (с. 261):

О леди, в ушах погребальный звон,

Темно, и не смею я дальше идти.

«Погребальным звоном называют звон в ушах, который наши крестьяне в деревнях считают тайным знаком, возвещающим кончину кого-то из друзей; таким образом, это естественное явление возбуждает у многих суеверный ужас. Это напоминает мне забавный случай, который я здесь попутно расскажу.

Две наши девушки-служанки однажды после ужина сговорились пойти по собственным делам довольно далеко, от чего я пытался их отговорить, но не смог настоять на своем. Поэтому, отправившись в комнату, где я спал, я взял стакан и, подойдя вплотную к двери, дважды или трижды провел пальцем по поверхности стекла, отчего возник громкий пронзительный звук. И тогда я подслушал следующий диалог.

Б.: “О, Боже мой! Только что у меня в ушах прозвучал погребальный звон, да так громко, как я его еще никогда не слышала!”

И.: “Я его тоже слышала!”

Б.: “Вот это да, никогда не знала такого случая, чтобы у двоих звенело в ушах одновременно!”

И.: “Не пойдем мы в Миджхоуп сегодня!”

Б.: “Ни за что на свете не пойду! Ручаюсь, что это мой бедный брат Уот. Кто знает, что могли с ним сделать эти дикари-ирландцы”» (Хогг Джеймс. Горный бард. 3-е изд. С. 31—32).

XL

Гоблин-Холл — сводчатый холл под старинным замком Гиффорд, или Иестер (он носит оба названия); его создание с весьма отдаленных времен приписывают колдовству. Статистический отчет приходов Гарвальд и Баро дает следующее описание современного состояния замка и его комнат: «На полуострове, образованном водами Хоупса на востоке и небольшой рекой на западе, высится старинный Иестерский замок. Сэр Дэвид Далримпл[327] рассказывает в своей летописи, что „Хью Гиффорд де Иестер скончался в 1267 году, что в его замке имелась обширная пещера, образованная с помощью искусства магии и прозванная в деревне Бо-Холл, или Гоблин-Холл”.

В это помещение вела вниз лестница в двадцать четыре ступеньки; само помещение представляет собой большой и просторный холл под сводчатым потолком; и хотя он стоит так много столетий и в течение пятидесяти или шестидесяти лет открыт воздействию внешнего воздуха, он все еще такой же крепкий и прочный, как если бы простоял всего несколько лет.

От пола этого холла другая лестница, в тридцать шесть ступеней, ведет в яму, которая сообщается с течением Хоупса. Большая часть стен этого обширного старинного замка до сих пор уцелела.

По традиции считается, что Йестерский замок был последним укреплением в этой местности, который сдался генералу Грею, посланному в Шотландию регентом Сомерсетом»[328] («Статистические отчеты». Т. XIII).

Я должен только добавить, что в 1737 году Гоблин-Холл был арендован сокольничьим маркиза Твиддейла, — я узнал об этом из стихотворения Бойза[329] «Уединение», написанного после посещения Иестера.

Теперь этот зал недоступен из-за того, что обрушилась лестница. Сэр Дэвид Далримпл ссылается на рассказ, приводимый Фордуном,[330] где дословно сказано:

«А. D. MCCLXVII. Hugo Gifford de Yester moritur; cujus castrum, vel saltem caveam, et dongionem, arte daemonica antiquae relationes ferunt fabrifactum: nam ibidem habetur mirabilis specus subterraneus, opere mirifico constructus, magno terrarum spatio protelatus, qui communiter BO-Hall appellatus est» Lib. 10, cap. 21.[331]

Сэр Дэвид полагает, что Хью де Гиффорд был либо крайне мудрым человеком, либо большим притеснителем.

XLI

То плыл с норвежцами Хокон[332]

Под сенью боевых знамен.

(Строфа 20)

В 1263 году Хокон, король Норвегии, явился в устье Клайда[333] с могучей вооруженной армадой и высадился в Ларгсе, в. Эршире. Здесь Александр 111 атаковал и разбил его армию 2 октября. Хокон отступил в Оркней,[334] где скончался вскоре после позора своей армии. Недалеко от места битвы все еще существует множество курганов; когда некоторые из них раскапывали, в них обычно оказывались кости и оружие.

XLII

В одежды мага облачен...

(Строфа 20)

«Волшебники, как хорошо известно, были весьма разборчивы в выборе облачения. Они носили шапки овальной или пирамидальной формы со складкой с каждой стороны и подбитые изнутри мехом. Платье у них длинное и обшито лисьим мехом, а под ним — полотняная рубашка до колен.

Пояса их имеют три дюйма ширины, и на них изображено много кабалистических имен с начертанными поверх них крестами, треугольниками и кругами. Башмаки у них должны быть из красновато-коричневой кожи, а на них вырезан крест. Они носят ножи наподобие кинжалов, а мечи обыкновенно без ножен» (см. эти и множество других подробностей в трактате о дьяволах и духах в дополнении к «Словарю волшебства» Реджинальда Скотта,[335] изд. 1665 года).

XLIII

Знак пентаграммы на плечах...

(Строфа 20)

«Пентаграмма — это кусок тонкого полотна, сложенный так, что имеет пять углов, соответственно пяти чувствам, на нем начертаны надлежащие знаки и цифры. Волшебник протягивает его к вызываемым им духам, если они упрямятся, сопротивляются и отказываются подчиняться магическим церемониям и ритуалам» (см. вышеупомянутый трактат).

XLIV

Но знай, король, ты тем силен,

Что в ночь счастливую рожден...

(Строфа 22)

Многие верят, что рожденные в Рождество или в Страстную пятницу имеют способность видеть духов и даже повелевать ими. Испанцы считают, что их король Филипп II[336] выглядел мрачным и изможденным из-за неприятных видений, на которые его обрекло это преимущество.

XLV

Немало рыцарей с тех пор

Себе на горе и позор

На том холме крутом

Являлись преломить копьё...

(Строфа 25)

Следующий отрывок из статьи о вере в фей из «Песен шотландской границы» (Т. II) показывает, откуда происходят многие подробности о битве между Александром 111 и королем гоблинов.

Гервазий из Тилбери (Otia Imperial. ар. Script, rer. Brunswic.[337] T. I. С. 797) рассказывает следующую распространенную историю о волшебном рыцаре:

«Осберт, храбрый и могущественный барон, навещал одно благородное семейство в окрестностях Уонклебери, в епископстве Эли. Среди других историй, рассказываемых в кругу его друзей, которые, согласно обычаю, развлекали друг друга повторением старых сказок и легенд, ему сообщили: если какой-нибудь рыцарь, не сопровождаемый никем, вступит в близлежащую долину при лунном свете и пошлет вызов, требуя у невидимого противника появиться, он немедленно встретит духа в обличье рыцаря.

Осберт решил проделать такой эксперимент и отправился в путь в сопровождении одного сквайра, которому приказал оставаться за пределами долины, окруженной древними рвами. Когда он повторил вызов, на него тотчас напал противник; он сбросил того с коня, коего схватил под уздцы. В это время его призрачный враг подскочил и, метнув в Осберта копье, точно дротик, ранил его в бедро.

Осберт вернулся, торжествуя, с конем, которого препоручил заботам слуг. Конь был черный, как и все его снаряжение, и, по-видимому, очень красив и силен. Он оставался у Осберта, пока не прокричали петухи, и тогда глаза его вспыхнули пламенем, он забил копытами, встал на дыбы и исчез. Разоружаясь, Осберт заметил, что ранен и что один из его стальных сапог полон крови».

Гервазий добавляет, что, «пока он был жив, на месте той раны каждую годовщину встречи с духом открывался шрам. Менее удачлив оказался доблестный богемский рыцарь, который, путешествуя ночью с единственным спутником, заметил волшебное войско под развернутыми знаменами.

Несмотря на увещевания своего друга, рыцарь поехал вперед, чтобы преломить копье о копье противника, который вышел из рядов, как бы вызывая его на бой. Спутник богемца увидел, как от удара небесного противника упали оба — и человек, и конь; и, вернувшись туда же на следующее утро, он обнаружил искалеченные трупы человека и скакуна» («Иерархия благословенных ангелов». С. 554).

Кроме упомянутых выше случаев с рыцарями-эльфами, можно сослаться еще на множество других, оправдывающих подобное использование легенд о рыцарях-призраках в литературных целях.

В лесу Гленмора, в Северном Нагорье, согласно поверью, обитает дух по имени Лхам-дирг, в вооружении древнего воина и с окровавленной рукой (поэтому у него такое имя). Он требует, чтобы все встречные вступали с ним в поединок; и священник, автор очерка об этой местности, содержащегося в Адвокатской Библиотеке, всерьез уверяет нас, что в его времена Лхам-дирг сражался с тремя братьями, коих повстречал на своем пути, и ни один из них не пережил надолго это столкновение с призраком. Барклай[338] в своем «Евформионе» приводит необыкновенный рассказ об офицере, который со своим слугой предпочел вторгнуться в дом с привидениями в одном из фламандских городов, чтобы не мириться с плохими условиями в другом месте.

Приняв обычные меры предосторожности, обеспечивающие их огнем, светом и оружием, они бодрствовали до полуночи, когда глядь! — с потолка свалилась отрубленная человеческая рука, а за ней последовали ноги, туловище, другая рука и голова — все по отдельности. Все части тела скатились вместе, соединились на глазах у потрясенных солдат и образовали гигантского воина, который вызвал обоих на битву.

Их удары, хотя и проникали в тело странного противника и отрезали его члены, как легко может поверить читатель, мало воздействовали на того, кто обладал способностью соединяться вновь; но и его усилия не произвели на них заметного впечатления.

Как закончилось это сражение, я точно не помню, а книги при мне нет; полагаю, что дух сделал вторгшимся в его жилище обычное предложение: чтобы они отказались от спасения души; так как это предложение было отклонено, он вынужден был отступить.

Самая необычная история подобного рода была мне рассказана моим другом мистером Сэртисом из Мэйнсфорта, в епархии; он переписал ее из рукописного примечания к экземпляру «О природе духов» Бертхогга,[339] бывшему собственностью покойного мистера Гилла, генерального прокурора из Эджертона, епископа Даремского.

«Этот труд не был написан рукой мистера Гилла, — сообщает мой любезный корреспондент, — книга эта была, вероятно, лет на сто старше, и говорят, что она относилась к числу Ex Libris Convent: Dunelm. per T.C. extract»,[340] каковым был, по моей догадке, Томас Крэйдокк, адвокат, имевший сто лет тому назад несколько контор в Дареме. Мистер Гилл стал владельцем большей части его рукописей. Отрывок, который фактически привел к внедрению этого рассказа в настоящую поэму, гласит следующее:

«Rem miram hujusmodi quae nostris temporibus evenit, teste viro nobili ac fide dignissimo, enarrare haud pigebit. Radulphus Bulmer, cum e castris, quae tunc temporis prope Norham posita erant, oblectationis causa, exiisset, ac in ulteriore Tuedae ripa praedam cum canibus leporariis insequeretur, forte cum Scoto quodam nobili, sibi antehac, ut videbatur, familiariter cognito, congressus est; ac ut fas erat inter inimicos, flagrante bello, brevissima interrogationis mora interposita, alterutros invicem incitato cursu infestis animis petiere.

Noster, primo occursu, equo praeacerrimo hostis impetu labante, in terram eversus pectore et capite laeso, sanguinem, mortuo similis, evomebat. Quem ut se aegre habentem comiter allocutus est alter, pollicitusque, modo auxilium non abnegaret, monitisque obtemperans ab omni rerum sacrarum cogitatione abstineret nec Deo, Deiparae Virgini, Sanctove ullo, preces aut vota efferret vel inter sese conciperet, se brevi cum canum validumque restituturum esse.

Prae angore oblata conditio accepta est; ac veterator ille nescio quid obscaeni murmuris insusurrans, prehensa manu, dicto citius in pedes sanum ut antea sublevavit. Noster autem, maxima prae rei inaudita novitate formidine perculsus, MI JESU! exclamat, vel quid simile; ac subito respiciens nec hostem nec ullum alium conspicit, equum solum gravissimo nuper casu afflictum, per summam pacem in rivo fluvii pascentem.

Ad castra itaque mirabundus revertens, fidei dubius, rem primo occultavit, dein, confecto bello, Confessori suo totam asseruit. Delusoria procul dubio res tota, ac mala veteratoris illius aperitur fraus, qua hominem Christianum ad vetitum tale auxillium pelliceret. Nomen utcunque illius (nobilis alias ac clari) reticendum duco, cum baud dubium sit quin Diabolus, Deo permittente, formam quam libuerit, immo angeli lucis, sacro oculo Dei teste, posse assumere».[341]

Рукопись хроники, из коей мистер Крэйдокк взял сей любопытный отрывок, теперь невозможно разыскать в библиотеке капитула Дарема: по крайней мере поиски моего дружественного корреспондента успехом не увенчались.

Линдзи упоминает это приключение Ральфа Балмера как широко известный рассказ в IV Песне (строфа 22. С. 132).

Для северных рыцарей прежних времен было привычно искать подобные стычки с воинственными призраками и находить в них удовольствие (см. целую главу на эту тему в BARTHOLINUS. De Causis contemptae Mortis a Danis. P. 253).[342]

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ЧЕТВЕРТОЙ

XLVI

И лепит мокрый снег с дождем,

Не ждет, когда мы в дом уйдем...

Не могу не упомянуть здесь, что в ту самую ночь, когда я писал эти строки, вызванные внезапным снегопадом, который начался после заката солнца, один несчастный погиб именно таким образом, как далее описано, и тело его нашли на следующее утро поблизости от его дома. Произошло это не далее пяти миль от фермы Ашестил.

XLVII

Не счесть нам Форбса добрых дел!

Сэр Уильям Форбс из Питслиго, баронет, вероятно, непревзойденный по степени как привязанности к нему друзей, так и уважения и почтения, оказываемых ему всей Шотландией. Его «Биография Битти»,[343] коему он был при жизни другом и покровителем, а когда тот умер — прославил его, вышла незадолго до того, как благожелательный и любящий биограф был призван последовать за объектом своего повествования. Это печальное событие произошло вскоре после женитьбы друга, которому адресовано это вступление, на одной из дочерей сэра Уильяма.

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

XLVIII

...лучше б дьявол сам

Указывал дорогу нам!

(Строфа 1)

Иначе: «блуждающий огонек». Этот персонаж — блуждающий демон, или esprit follet,[344] который однажды был допущен в монастырь в качестве поваренка и сыграл с монахами множество веселых шуток. Он был также своего рода Робином-Добрым-Малым,[345] или Джеком-с-фонарём.[346] Именно с намеком на этого озорного демона шут у Милтона говорит:

Его пинали, почем зря,

Его вел вдаль луч фонаря.

«История монаха Раша» — крайне редкая книга, и некоторое время сомнительным оставалось само ее существование, хотя на нее специально ссылается Реджинальд Скотт в своем труде «Открытие колдовства». Я внимательно прочел экземпляр в бесценной библиотеке моего друга мистера Хебера[347] и заключаю из «Литературных анекдотов» мистера Беллоу,[348] что есть еще экземпляр в превосходном собрании книг маркиза Стаффорда.

XLIX

Сэр Дэвид Линдзи, Герольдмейстер,

Лорд Маунт, Рыцарь Льва!

(Строфа 7)

Последнее, прекрасно выполненное мистером Джорджем Челмерсом, издание произведений сэра Дэвида Линдзи, вероятно, представило его многим моим читателям; следует, наверно, пожалеть о том, что ученый издатель не потратил больше усилий, чтобы больше сообщить о своем авторе, даже если бы он вынужден был для этого опустить или, по крайней мере, сократить свои изыскания о происхождении языка, употребляемого поэтом.

Но при всех своих недостатках его труд — приятный подарок любителям шотландской старины. Сэр Дэвид Линдзи был хорошо известен своими ранними усилиями в пользу протестантских доктрин; и в самом деле, его пьеса, хотя теперь она кажется не особо искусной, должна была оказывать сильное воздействие на людей его времени. Не уверен, не злоупотребляю ли я поэтической вольностью, представляя сэра Дэвида Линдзи носителем герба со львом за шестнадцать лет до того, как он официально стал его обладателем. Во всяком случае, я не первый повинен в подобном анахронизме, ибо автор «Битвы при Флоддене» заставляет «Далламонта» (который не может быть никем иным, как сэром Дэвидом Линдзи, лордом Маунтом) отправиться во Францию с вызовом на битву к Генриху VIII от имени Иакова IV.

Тому, кто носит звание Льва, «Королю Гербов» Высшей Геральдической Палаты, часто вменялось в обязанность принимать иностранных послов, и сам Линдзи оказывал эту честь сэру Ральфу Седлеру[349] в 1539—1540 годах. В сущности присяга Льва в первом пункте содержит ссылку на его частое выполнение королевских поручений, в том числе дипломатических.

Так как в феодальную эпоху должность герольдов считалась крайне важной, посвящение «Короля Герба», который возглавлял их коллегии, сопровождалось соответствующей торжественностью. Фактически это было подражание коронации монарха, за исключением разве того, что помазание совершалось вином, а не маслом.

В Шотландии тезка и родственник сэра Дэвида Линдзи, введенный в должность в 1532 году, был «коронован» королем Иаковом старинной шотландской короной, которая использовалась до того, как шотландские короли приняли другую, более позднюю, и по случаю подобного торжества он обедал за королевским столом в этой короне.

Возможно, что коронация его предшественника была не менее торжественной. Так священна была геральдическая служба, что в 1515 году парламент объявил лорда Драммонда[350] виновным в измене, а земли его конфискованными по причине того, что он ударил кулаком Рыцаря Льва, когда тот упрекнул его в безрассудстве. И он был восстановлен в правах и имуществе только по серьезному ходатайству самого Льва.

L

Кричтаун (Кричтон) — большой разрушенный замок на берегах Тайна, около десяти миль от Эдинбурга. Как указано в тексте, он строился в разное время с разной степенью внимания к великолепию и удобству. Старейшая его часть — узкая главная башня, выстроенная так же, как дом не очень знатного шотландского барона; но к ней впоследствии сделали так много добавлений, что теперь там имеется обширный двор, окруженный постройками разных эпох.

Восточный фасад приподнят над портиком и украшен фризом с изображением якорей; камни этого фасада вырезаны в форме ромбов, угловые выступы придают ему необычайно роскошный вид. По состоянию внутренней отделки этой части здания можно догадаться, что в этом месте находилась необычайно длинная и изящная галерея. На нее поднимались по великолепной лестнице, теперь совершенно разрушенной.

Софиты украшены переплетением шнуров и розеток, и во всем этом было, видимо, куда больше великолепия, чем обычно в шотландских замках.

Первоначально этот замок принадлежал канцлеру, сэру Кричтону, и, вероятно, обязан ему своей первой реконструкцией и расширением, так же как и тем, что замок был взят графом Дугласом, который считал советы Кричтона причиной смерти его предшественника, графа Уильяма, обезглавленного в Эдинбургском замке вместе с братом в 1440 году.

Говорят, что по случаю этого события замок был полностью разрушен, но теперешнее состояние развалин говорит об обратном.

В 1483 году лорд Кричтон, тогдашний владелец, поднял гарнизон замка против короля Иакова III, неудовольствие которого он навлек на себя тем, что соблазнил его сестру Маргарет — как говорят, в отместку за то, что монарх обесчестил его ложе. От семьи Кричтонов замок перешел к Хепбернам, графам Босвеллам, и, когда делили конфискованное имущество Стюарта, последнего графа Босвелла,[351] владения и замок Кричтон попали в руки графа Баклю.[352] Впоследствии они стали собственностью Принглов из Клифтона, а теперь принадлежат сэру Джону Калландару, баронету.

Хотелось бы, чтоб владелец хоть немного постарался сохранить этот великолепный памятник старины, который ныне используется в качестве загона для овец и для зимовки крупного рогатого скота; хотя, вероятно, в Шотландии мало встречается руин, которые так прекрасно представляют стиль и красоту старинной замковой архитектуры.

В замке Кричтон имеется склеп — темница, которую называют «Лабиринт Мор». Это название, каким нередко обозначают тюремные помещения других шотландских замков, — сарацинского происхождения. Оно дважды встречается в «Epistolae itinerariae» Толлиуса: 1) «Carcer subterraneus, sive, ut Mauri appellant, MAZMORRA» (p. 147); и 2) «Coguntur, omnes Captivi sub noctem in ergastula subterranea, quae Turcae Algezerani vocant MAZMORRAS»[353] (p. 243).

To же слово обозначает дюжины старинных мавританских замков в Испании и помогает понять, какая нация породила готический стиль замковой архитектуры.

LI

Не знал граф Хепберн, что поход

Его к могиле приведет...

(Строфа 12)

Он был вторым графом Босвеллом[354] и пал в битве при Флоддене, где, согласно строкам старого английского поэта, отличился в яростной попытке вернуть себе преимущество в сражении:

Шотландцев дрогнули ряды...

Граф Босвелл выступил вперед:

Не испугался он беды

И за собою всех зовет.

Крик: «Босвелл, Босвелл!» Торжество!

И гордо он расправил грудь,

Но англичане на него

Коней успели повернуть.

Так Хепберн, храбрая душа,

На поле Флоддена погиб...

(«Поле Флоддена». Поэма. Изд. Г. Уэбером.[355] Эдинбург, 1808).

Адам приходился дедом Джеймсу, графу Босвеллу, слишком хорошо известному по истории королевы Марии Стюарт.

LII

(Не внял король и небесам!)

Он всё всегда решает сам!

(Строфа 14)

Питскотти рассказывает эту историю с характерной безыскусственностью: «Король, видя, что Франция не может его поддержать в данное время, поспешно написал воззвание ко всему государству шотландскому: и восточному, и западному, и южному, и северному, и островам, — всем мужчинам в возрасте от шестнадцати и до шестидесяти лет, дабы были они готовы в течение двадцати дней прийти к нему с сорокадневным запасом пищи и собраться у Бороу-Мур[356] в Эдинбурге, и отправиться за ним, куда он пожелает.

Все, не мешкая, последовали его призыву, вопреки воле шотландского государственного совета; но все мужчины так любили своего монарха, что никоим образом не ослушались бы его, и каждый мужчина действовал быстро, согласно требованию королевской прокламации.

Король прибыл в Литгоф, куда ему случилось попасть во время заседания Государственного совета; был он крайне грустен и печален и усердно молился Богу, прося послать ему удачу и счастье в этом путешествии. Тем временем пришел к церковной двери человек, одетый в синее и опоясанный поверх одежды; на ногах его были сапожки, доходящие до середины икр, и вся остальная одежда этому соответствовала; но на голове не было у него ничего, кроме длинных рыжих волос, закрывающих шею и щеки, свисающих до самых пят; а лоб его был лысым и открытым. На вид ему можно было дать пятьдесят два года, а в руке держал он пику, и сначала появился он среди лордов, громко спрашивая короля, ибо он желает говорить с ним.

И подошел он наконец туда, где король сидел и молился у аналоя, и, увидев короля, пришедший не очень-то почтил его приветствием или поклоном, но нагнулся к нему и произнес следующие слова: „Господин король, мать моя прислала меня к вам; она не хочет, чтобы вы сейчас отправились в этот поход, который намерены предпринять, потому что, если вы так поступите, то не будет в пути удачи ни вам, ни всем тем, кто пойдет с вами. Далее, велит она вам не связываться с женщинами: не пользоваться их советами и не дотрагиваться до их тела, и они чтобы не дотрагивались до вашего; ибо, если вы поступите по-своему, то будете прокляты, и принесет это вам позор”.

К тому времени, как пришедший сказал эти слова его королевской милости, вечерня почти закончилась, и король задумался над сказанным, желая ответить, но тут прямо на глазах у короля и в присутствии всех лордов, которые в тот час его окружали, человек тот исчез, и никто не увидел и не понял, каким образом не стало его; вышло так, как будто он был порывом ветра или солнечным зайчиком, и не стало его более видно.

Слыхал я, что сэр Дэвид Линдзи, Лев-герольд, и Джон Инглис, маршал, стояли возле самого короля, и были они в те дни молодыми, но особо приближенными его королевской милости, и хотели они схватить того человека, дабы вызнать у него еще кое-какие новости, но тщетно: не могли они дотронуться до него, потому что он исчез с их глаз, и никогда более они его не видели».

Более изысканно, хотя и не столь впечатляюще, передает ту же самую историю Бьюкенен;[357] он цитирует сведения, полученные лично от сэра Дэвида Линдзи:

«In iis (i.e., qui propius astiterant) fuit David Lindesius, Montanus, homo spectatae fidel et probitatis, nec a literarum studiis alienus, et cujus totius vitae tenor longissime a mentiendo aberrat; a quo nisi ego haec uti tradidi pro certis accepissem, ut vulgatam vanis rumoribus fabulum, omissurus eram» (Lib. XIII).[358]

Королевский трон в нефе Святой Кэтрин, который он сам для себя построил, с двенадцатью сиденьями для сопровождающих его рыцарей ордена татарника[359] до сих пор демонстрируют на том месте, где тогда явилось видение. Не знаю уж, каким образом Святой Эндрю снискал славу наставника Иакова IV, ибо слова из рассказа Линдзи («Моя мать послала меня») мог употребить только Святой Иоанн, приемный сын Девы Марии.

Вся эта история настолько тщательно засвидетельствована, что мы можем только выбирать между чудом и обманом. Основываясь на предостережении против воздержности, мистер Пинкертон правдоподобно доказывает, что королева была причастна к планам тех, кто прибегал к помощи подобных уловок ради того, чтобы удержать короля Иакова от его неразумной войны.

LIII

И в зарослях олень трубит...

(Строфа 15)

Я рад воспользоваться удобным случаем и описать крик оленя по-иному, чем звуками «иа-иа», как принято изображать олений крик, хотя последний звук узаконен шотландским метрическим переводом псалмов. Этот лесной звук приводил наших предков в восторг — главным образом, я полагаю, из-за связанных с ним ассоциаций. В царствование Генриха VIII благородный рыцарь сэр Томас Уортли построил в Уонклиффском лесу беседку ради удовольствия (как подтверждает старинная надпись) слушать крики оленя.

LIV

В июне был переворот...

Не без участья подлеца,

Сын, юным, занял трон отца!

(Строфа 15)

Восстание против Иакова III было ознаменовано тем жестоким обстоятельством, что его сын оказался в рядах вражеской армии. Когда король увидел, что его собственное знамя развевается против него и что его сын в рядах врагов, он потерял даже ту малую храбрость, которой обладал, бежал с поля боя, свалился с лошади, когда та дрогнула при встрече с женщиной с кувшином, и был убит — кем, так и не дознались.

После боя Иаков IV прибыл в Стирлинг[360] и, услышав, как монахи королевской церкви оплакивают смерть его отца, основателя их церкви, был охвачен глубокими угрызениями совести, которые выразились в суровом покаянии (см. далее примечание к строфе 9 Песни пятой). Битва при Соши-Берне, в которой пал Иаков Ill, произошла в 1488 году, 18 июня.

LV

Их бесконечные ряды

Располагались от воды

До городской стены...

(Строфа 25)

Городище, или Эдинбургская Низина Бороу-Мур, имеет огромную протяженность, доходя от южных стен города до подножья Брейдских холмов.[361] В древности здесь был лес; и он тогда представлял такую помеху, что жителям Эдинбурга было даровано разрешение строить деревянные галереи, свешивающиеся на улицы, для того, чтобы поощрить их использовать древесину, чем они, кажется, и занимались довольно эффективно.

Когда в 1513 году Иаков IV проводил здесь смотр своих военных сил, согласно Готорндену, городская низина представляла собой «обширное поле, восхитительно затененное большим количеством величественных древних дубов». По этому случаю и по другим подобным королевские знамена, как говорят, традиционно развевались над Хар-Стейном, высоким камнем. Теперь он встроен в стену слева от большой дороги, ведущей в Брейд, недалеко от передней части Бернтсфилд Линкс. (Вероятно, Хар-Стейн получил название от бриттского слова «хар», что значит «армия»).

LVI

А над верхушками шатров

Порхают тысячи флажков...

(Строфа 28)

Мне в точности не известно, как именно шотландцы разбивали военные лагеря в 1513 году, но Пэттен[362] дает любопытное описание одного из них, который видел после битвы при Пинки[363] в 1547 году:

«Теперь надо сказать кое-что о самом лагере. Там не было ни шатров, ни круглых палаток или домиков сколько-нибудь достаточных размеров, точно так же мало имелось в их лагерях и палаток иной формы, с шестами и кольями, как принято их ставить; и из этих немногих палаток ни одна не превышала двадцати футов длины, но многие были еще гораздо меньше.

Большая часть их великолепно украшена (на свой лад) и из любви к Франции — геральдическими лилиями, вырезанными из клеенки: на некоторых лилии голубые, на других — черные, а кое-где и других цветов.

Эти „белые хребты”, как я их называю, представляли собой настолько внушительное зрелище, когда мы стояли на Фоксайд-Брейд, что мне показалось, будто палаток там очень много; когда же мы приблизились, оказалось, что это белые драпировки из грубого батиста; из этого материала и из кусков парусины смастерили навесы, или, скорее, хижины, или логова для солдат, которые шотландцы (наподобие своих деревенских жилищ) укрепили по углам кольями около элла (аршина)[364] длиной каждый, из них два были связаны вместе наверху, а два нижних конца воткнуты в землю на расстоянии около элла друг от друга, наподобие дуг в ярме.

На две такие дуги (одна над головой, другая — под ногами) по обе стороны натягивают кусок материи, таким образом, хижина покрывается крышей с коньком, но материи с обоих концов едва хватает, и она не достает до самого низа; чтобы получилось как следует, надо бы или кольям быть покороче, или солдатским женам проявить большую щедрость и согласиться одолжить мужьям побольше столового белья; тем не менее, когда натянули материю и заткнули щели соломой, поскольку погода не была слишком холодная, спать стало потеплее, как если бы солдаты зарылись в конский навоз» (Пэттен. «Отчет об экспедиции Сомерсета»).

LVII

На ярком флаге контур льва,

Что на дыбы сердито встал.

(Строфа 28)

Хорошо известная эмблема Шотландии. Если верить Боэцию[365] и Бьюкенену, двойная лента вокруг щита, как здесь упомянуто, counter fleur-de-lysed, т. е. лилия на лазурном поле, впервые была принята Экайусом,[366] королем шотландским, современником Карла Великого[367] и основателем знаменитой лиги с Францией; но позже любители старины превратили бедного Эки, или Аки, всего-навсего в короля Брентфорда,[368] с которым старый Григ[369] (а он тоже вырос до Грегори Великого) объединился в важной обязанности управлять некоторой частью северо-восточного побережья Шотландии.

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ПЯТОЙ

LVIII

Но Эдинбург теперь каков!

Как сильно изменился он...

Старый город Эдинбург с северной стороны был защищен озером, ныне пересохшим, а с южной — стеной, которая стояла вплоть до 1745 года. Ворота и большую часть стены снесли в ходе расширения и украшения города.

Мой благородный и достойный друг мистер Томас Кемпбелл[370] предложил прославить шотландскую столицу, назвав ее «Королевой Каледонии», и я позаимствовал у него этот эпитет. Однако это название не привилось, так что Эдинбург, «Царь Севера», так и не удостоился чести носить имя, предложенное столь славным литератором.[371]

LIX

Ланкастер, кроткий Генрих,[372] был

Тобой укрыт от вражьих сил...

Генрих VI со своей королевой, с наследником и с членами семейства бежал в Шотландию после роковой битвы при Таутоне.[373] Прежде выражалось сомнение — прибыл ли Генрих VI в Эдинбург, хотя было известно, что королева там определенно побывала; мистер Пинкертон склоняется к той версии, что король оставался в Кирккадбрайте.

Но мой благородный друг лорд Напье[374] указал мне на то, что Генрихом была дарована ежегодная рента в сорок марок предку его милости Джону Напье, подписанная самим королем в Эдинбурге 28 дня августа на тридцать девятый год его царствования, что соответствует 1461 году после Р. X.

Дуглас[375] с его обычным пренебрежением к точности датирует этот дар 1368 годом. Но исправление этой ошибки в копии Макферлановской рукописи (с. 119—120) уничтожает всякое сомнение по поводу пребывания Генриха VI в Эдинбурге. Джон Напье был сыном и наследником Александра Напье и около этого времени являлся мэром Эдинбурга.

Радушный прием, оказанный потерпевшему поражение монарху, вызвал панегирик Шотландии со стороны Молинэ,[376] современного ему поэта. Английский народ, говорит он,

Ung nouveau roy creerent,

Par deespiteux vouloir,

Le viel en debouterent,

Et son legitime hoir,

Qui fuytyf alla prendre,

D’Escosse le garand,

De tous siecles le mendre,

Et le plus tollerant.

(«Recollection dee Aventures»).[377]

LX

...Кто же арфе будет рад

Дать романтическую силу,

Которой Генриха пленила

Песнь барда сотни лет назад?

Мистер Эллис в своем бесценном введении к «Образцам рыцарского романа» доказал при содействии Ла Равайера, Трессана,[378] но в особенности аббата де ла Рю,[379] что рыцарская литература родилась, скорее, при дворах наших англо-нормандских королей, чем возле тронов французских монархов. Упоминаемая далее Мария составила из армориканских[380] оригиналов и перевела на норманно-французский, или на язык рыцарской литературы, двенадцать интереснейших песен (precis),[381] которые мистер Эллис дал нам в Приложении к своему Введению. История Блонделя, знаменитого и верного менестреля Ричарда I, не нуждается в комментариях.

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

LXI

Смертельный град аршинных стрел!

(Строфа 1)

Это не поэтическое преувеличение. В некоторых графствах Англии, отличавшихся в стрельбе из лука, действительно использовались стрелы подобной длины. Так, в битве при Блекхите[382] в 1496 году между войсками Генриха VII и корноуолльскими инсургентами, когда Дартфордский мост защищал отборный отряд лучников из армии бунтовщиков, их стрелы, по утверждению Холлиншеда, «были длиной с целый ярд». У шотландцев, согласно Эшему,[383] имелась пословица, что каждый английский лучник несет у себя за поясом двадцать четыре шотландца — намек на его колчан, полный метких стрел.

LXII

Вздымая на дыбы коней,

Чтоб конного врага верней

Ссадил удар сплеча!

(Строфа 2)

Самый полезный air, как называют это французы, это — territerr, в то время как courbettes,[384] cabrioles или un pas et un sault более подходят для лошадей на параде и во время триумфального марша, чем для солдат в бою; тем не менее не могу отрицать, что demivolte с courbettes, при условии если они не слишком высоки, могут приходиться в бою или meslee, ибо, как пишет Лабру в своей книге по искусству верховой езды, «мсье де Монморанси, который владел лошадью, отлично выполнявшей demivolte, шпагой сшиб с коней двух противников на турнире, где встретились многие из первых кавалеров Франции: выбрав время, когда его конь находился на высшей точке courbette, он нанес такой удар, что сила и вес его шпаги поразили обоих всадников одного за другим и обоих вышибли из седла на землю» (Лорд Герберт.[385] О жизни Чербери. С. 48).

LXIII

Суровых горожан отряд

Пешком проходит в блеске лат,

В открытых шишаках...[386]

(Строфа 2)

Шотландские горожане, как и йомены,[387] должны были вооружаться луком и стрелами, мечом, щитом, ножом, копьем или алебардой вместо лука, если их состояние было не менее ста фунтов. Их вооружению надлежало состоять из белых или ярких доспехов. Они носили белые шапки, то есть блестящие стальные шапки без гребня или забрала. По указу Иакова IV смотр их вооружения четырежды в год был обязан проводить олдермен или бейлиф.[388]

LXIV

Вот йомен с длинным бердышом.

Он, как положено, пешком...

(Строфа 3)

Напрасно многократные указы призывали крестьянство Шотландии пользоваться луком и стрелами; вместо них повсеместно употребляли копья и алебарды. Защитным вооружением служили им металлические щиты, кольчуги или же обшитые металлическими пластинами кожаные куртки, а орудиями нападения — арбалеты и мушкеты. Согласно Пэттену, все носили мечи отличной выделки; а вокруг шеи повязывали большой платок, предохраняющий «отнюдь не от простуды, но от режущего оружия». В шотландской армии употреблялись также булавы. В старинном стихотворении о битве при Флоддене говорится об одном отряде:

Кто яростно встречал врага

И копьями, и булавами...

Когда созывали феодальную армию королевства, каждый обязан был явиться с сорокадневным запасом провианта. Если запас расходовался весь, что произошло перед битвой при Флоддене, армия, разумеется, начинала таять. Почти все шотландские военные силы, кроме нескольких рыцарей, тяжело вооруженных конников и легкой кавалерии из жителей порубежья, воевали пешими.

LXV

Здесь круговые чаши пьют...

(Строфа 7)

Все дела большого или малого значения, кем бы они ни вершились, неизменно и неизбежно предварялись вином. Такое предисловие требовалось не только сэру Джону Фальстафу,[389] как бы ни одобрял и ни поддерживал это мистер Брук, ибо сэр Ральф Сэдлер, находясь на должности посла в Шотландии в 1539—1540 годах, удовлетворенно упоминает: «В ту же самую ночь снова явился ко мне так называемый ротсей (герольд) и принес мне вина от короля, и белого, и красного» (Издание Клиффорда. С. 39).

LXVI

Его давил железный пояс

Напоминаньем об отце.

(Строфа 9)

Немногим читателям необходимо упоминание об этом поясе, к весу которого Иаков до конца жизни добавлял по нескольку унций. Питскотти предполагает, что Иаков не был убит при Флоддене, основываясь на том, что англичане так и не предъявили никому из шотландцев этот пояс в качестве опознавательного знака.

Личность и характер Иакова описаны в соответствии с трудами лучших наших историков. Его романтическая натура, коя послужила причиной его пристрастия к увеселениям, приближающегося к распущенности, отличалась в то же время истовой набожностью.

Эти склонности составляли иногда странный контраст. Во время приступов набожности он имел обыкновение носить францисканское[390] платье и подчиняться правилам этого ордена; после того как он некоторое время нес епитимью в Стирлинге, он мог снова предаться волне удовольствий.

Возможно также, что он с довольно обычной непоследовательностью поднимал иной раз насмех те самые суеверные обряды, которым в другое время подчинялся. Имеется необычное стихотворение Данбара, очевидно, обращенное к Иакову IV, по случаю одного из монашеских уединений монарха. Это чрезвычайно дерзкая и нечестивая пародия на католическую церковную службу, озаглавленная: «Плач Данбара по королю: Покинуть Стирлинг я молю».

«Мы здесь блаженствуем в Раю,

Ты ж с мрачным Адом жизнь свою

Связал теперь, себя спасая.

Приветствуем тебя из Рая!

Мы в Эдинбурге. Как нам жаль,

Что в Стирлинге царит печаль!

Не слышно там веселье наше,

Не ходят круговые чаши...

(см. полный текст в Собрании Сиббальда.[391] Т. I. С. 234).

LXVII

...Сердце короля послушно Супруге сэра Хью.

(Строфа 10)

Здесь уже отмечалось, что знакомство короля Иакова с леди Хэрон из Форда началось только после его вступления в Англию. Наши историки считают, что именно безрассудная страсть короля, побудившая отсрочки и задержки в военных действиях, привела его к роковому поражению при Флоддене.

Автор «Генеалогии семейства Хэронов» изо всех сил пытается с похвальным пылом защитить леди от всеобщего осуждения. Однако определенно известно, что она курсировала между армиями Иакова и Серрея (см. «Историю» Пинкертона и источники, на которые он ссылается. Т. II. С. 99).

Хэрон из Форда в 1511 году был каким-то образом причастен к убийству сэра Роберта Керра из Сессфорда, воеводы Миддл Марчиз. Оно было совершено его незаконнорожденным братом, Лилберном и Старком — тремя жителями порубежья. Лилберн и Хэрон из Форда были выданы Генрихом Иакову и их заточили в замок Фасткасл, где Лилберн умер. Предлогом для переговоров леди Хэрон с Иаковом отчасти служило освобождение ее мужа.

LXVIII

...Он получил

От королевы лилий белых

Перчатку, перстень с бирюзой,

Чтоб шел на Генриха войной...

(Строфа 10)

Королева Франции написала также любовное письмо королю Шотландии, признаваясь ему в любви и давая понять, что она во Франции подвергалась жестоким упрекам, защищая его честь. Она твердо верила, что он вознаградит ее своей королевской поддержкой в нуждах ее, а именно: наберет для нее армию и пройдет по английской земле три фута в ее честь. С этой целью она послала ему кольцо с собственного пальца и четырнадцать тысяч французских крон — оплатить расходы (Питскотти. С. 110). Возможно, этот роковой подарок (кольцо с бирюзой) хранится вместе с мечом и кинжалом Иакова в Геральдической Коллегии, в Лондоне.

LXIX

Надень-На-Кошку-Колокольчик

(Строфа 14)

Арчибальд Дуглас, граф Ангус,[392] человек замечательной силы тела и духа, приобрел популярное имя Надень-На-Кошку-Колокольчик при следующих примечательных обстоятельствах.

Иаков III, на которого Питскотти жалуется, что он больше увлекался «музыкой и возведением построек», нежели охотой с собаками, соколиной охотой и прочими благородными развлечениями, был настолько неразумен, что делал своими фаворитами архитекторов и музыкантов, коих тот же историк непочтительно именует каменщиками и пиликальщиками.

Знатные люди не сочувствовали королю в его преклонении перед изящными искусствами и чрезвычайно негодовали по поводу почестей, дарованных этим лицам, в особенности Кочрейну, каменщику, которого провозгласили графом Маром; и, воспользовавшись удобным случаем, когда в 1482 году король созвал всю армию страны идти в поход против англичан, они ночью собрали совещание в церкви Лодера с целью насильственно убрать этих любимчиков подальше от королевской особы.

Когда все согласились с целесообразностью такой меры, лорд Грей рассказал собранию нравоучительную притчу о мышах, составивших резолюцию о том, что их общине было бы крайне выгодно привязать на шею коту колокольчик, дабы они могли слышать его приближение на расстоянии; но таковая общественная мера, к сожалению, так и не была принята, ибо ни одна мышь не пожелала взять на себя задачу привязать колокольчик.

«Я понял мораль, — сказал Ангус, — но наше намерение не останется неосуществленным из-за отсутствия исполнителя. Я привяжу коту колокольчик».

Остальная часть этой необычной сцены рассказана Питскотти: «Когда все было решено и обговорено, Кочрейн, граф Мар, явился от имени короля на совет, который держали в церкви Лодера, в сопровождении группы военных числом в три сотни легких алебард, все одетые в белые мундиры, увитые черным шнуром, дабы можно было в них узнать людей Кочрейна, графа Мара.

Сам он облачился в черную бархатную куртку для верховой езды, а на шее у него висела тяжелая золотая цепь стоимостью в пятьсот крон и четыре рога, с обоих концов украшенные золотом и шелком, с драгоценным камнем, называемым бериллом, посередине.

Перед собой же оный Кочрейн держал топорик, покрытый позолотою, и позолочены были все его украшения и одеяния, а плащ на нем был из тончайшего полотна и шелка, обвешенный двойными позолоченными цепочками.

Оный Кочрейн был так горд в своем самодовольстве, что не счел он никаких лордов достойными с ним состязаться, а потому он грубо рванулся к церковной двери. Совет спросил, кто он такой, что прерывает их в такое время.

Сэр Роберт Дуглас, лорд Лохлевена, стоял тогда часовым у дверей и спросил, кто это стучит так бесцеремонно.

И ответил Кочрейн: „Это я, граф Мар”, каковая новость весьма обрадовала лордов, потому что они вполне готовы были схватить его, как было заранее назначено.

Тогда граф Ангус поспешно прошел к двери, а с ним — сэр Роберт Дуглас из Лохлевена, чтобы встретить там графа Мара; подошло также много его соучастников, которые считали это необходимым во имя общего блага.

И граф Ангус встретился с графом Маром, когда тот прошел в дверь, и сорвал у него с шеи золотую цепь и сказал ему, что веревка ему больше подойдет.

Сэр Роберт Дуглас в то же время снял с него рог таким же образом и сказал: „Слишком долго он охотился за злом”.

Оный Кочрейн спросил: „Милорды, это вы в шутку или серьезно?”

Они отвечали: „Вполне серьезно, и ты в том убедишься, ибо ты и сотоварищи твои долгое время оскорбляли нашего принца, у коего не будет более к тебе доверия, но ты получишь вознаграждение за свою добрую службу, какое ты заслужил за все прошедшие времена, — так же как и остальные твои последователи”.

При всем этом лорды хранили молчание, пока не послали они несколько вооруженных людей в королевские покои, а с ними двух или трех человек поумнее — сказать королю несколько приятных слов; тем временем захватили они всех королевских фаворитов, увели их и повесили у него на глазах на Лодерском мосту.

Тотчас же привели они Кочрейна, а руки связали ему веревкою, хотя он пожелал, чтобы у него взяли один из шнурков с одежды и им связали ему руки, ибо считал он позором, чтобы руки его были связаны веревкой из конопли, точно у вора.

Лорды ответили, что он предатель и не заслуживает лучшего, и назло ему взяли они волосяную веревку и повесили его на Лодерском мосту, как и его сообщников» (Питскотти, С. 76. Издание Фолио).

LXX

Противустать он был готов...

(Строфа 14)

Ангус был стариком, когда решено было воевать с Англией. С самого начала он убежденно выступал против этой меры, а накануне битвы при Флоддене так решительно протестовал против неблагоразумия открытой схватки, что король сказал ему с презрением и негодованием — если он боится, «он может отправляться домой».

Граф при таком непереносимом оскорблении разразился слезами и соответственно удалился, оставив своих сыновей (Джорджа, наследника Ангуса, и сэра Уильяма из Гленберри) командовать его вассалами. Оба они были убиты в этом сражении, вместе с двумя сотнями джентльменов из клана Дугласов.

Старый граф, у коего сердце разбилось от постигшего его семью и его страну несчастья, удалился в монастырь, где скончался примерно через год после сражения при Флоддене.

LXXI

...В Танталлон...

(Строфа 15)

Руины Танталлонского замка занимают высокую скалу, выступающую в Немецкий океан, около двух миль к востоку от Северного Берика. Пока совсем не приблизишься, здания не видно, потому что между ним и сушей уровень земли повышается. Протяженность его окружности значительна, и с трех сторон его ограждают рвы, подходящие к самому морю, а с четвертой стороны ров двойной и очень сильно укрепленный.

Танталлон был главным замком семьи Дугласов, и, когда граф Ангус был изгнан в 1527 году, замок продолжал сопротивляться Иакову V.

Король лично участвовал в штурме его и, для того чтобы его покорить, занял в Данбарском замке, принадлежащем герцогу Олбени, две большие пушки, которые называли, как с похвальной скрупулезностью сообщает нам Питскотти, «Плюющаяся Мег и ее супруг», а также «Два больших стрелка и два средних», или «Две двойные пушки и четыре четверти»; для надежной отправки и возвращения в Данбаре были оставлены заложниками три лорда.

И все же, несмотря на все снаряжение, Иакову пришлось снять осаду, и только впоследствии ему удалось овладеть Танталлоном, благодаря сговору с комендантом Саймоном Папанго.

Когда после смерти Иакова граф Ангус вернулся из изгнания, он вновь стал владеть Танталлоном, и замок действительно предоставил убежище английскому послу при обстоятельствах, сходных с описанными в тексте.

Это был не кто иной, как знаменитый Ральф Седлер; он некоторое время жил там под защитой Ангуса после того, как потерпели неудачу его переговоры о браке малютки Марии и Эдварда VI.[393]

Седлер рассказывает, что, хотя это здание имело небогатую меблировку, оно было достаточно сильно укреплено, чтобы охранять его от злобности его врагов, и что там он почувствовал себя вне опасности. В военной среде говорят, что в старинном шотландском марше звучат такие слова:

Динь, дон, Танталлон,

К морю нас выводит он.

Танталлон, наконец, «отзвенел» и был разрушен ковенантерами,[394] так как его хозяин, маркиз Дуглас, был сторонником короля. Замок и баронский титул проданы в начале XVIII столетия президенту суда Далримплу из Северного Бервика тогдашним маркизом Дугласом.

LXXII

Хотя старинный их девиз

Он носит на мече своем...

(Строфа 15)

На старинном мече, собственности лорда Дугласа, среди большого количества завитушек изображены две руки, указывающие на помещенное между ними сердце, и стоит дата — 1329 год, когда Брюс[395] поручил лорду Дугласу Доброму доставить его сердце в Святую Землю. Вокруг эмблемы начертаны следующие строки (первую строфу цитирует Годскрофт[396] в качестве популярной поговорки своего времени):

Нет столько злата в Шотландии ни у кого,

Сколько у Дугласа у одного.

Неси мое сердце к могиле святой,

И там пусть оно обретает покой.

Бега времен я не замечаю,

Тебе спасенье мое поручаю.

Покуда на троне я Богом храним,

Ты лучшим из подданных будешь моим.

Эта любопытная и ценная реликвия чуть не оказалась утраченной во время гражданской войны 1745—1746 годов,[397] ибо кто-то из армии принца Чарльза[398] унес оный меч из замка Дугласов. Но после того как герцог Дуглас приобрел большое влияние среди сторонников Стюарта, меч был в конце концов возвращен. Он напоминает старинный палаш шотландских горцев обычного размера, отличается прекрасной закалкой и легкостью.

LXXIII

Мартин Шверт (Сворт) — немецкий генерал, который командовал вспомогательными войсками, посланными герцогиней Бургундской с Ламбертом Сименелем.[399] Он потерпел поражение и был убит при Стокфилде. Имя этого немецкого генерала сохранилось благодаря тому, что в его честь назвали поле сражения — Сворт-Мур. В Англии долго пели песни о нем (см. исследование, предваряющее «Старинные песни» Ритсона.[400] С. 61).

LXXIV

Иначе, где ж она тогда,

Всеблагость Божьего суда?

(Строфа 21)

Те, кто вменял себе в обязанность верить в то, что в поединке вершится суд Божий, издавна вынуждены были искать объяснения и оправдания для странных и явно ненадежных случайностей таких сражений. Различные хитрости и уловки, используемые теми, кто защищал неправое дело, предполагались достаточными, чтобы превратить его в правое.

Так, в романе «Эмис и Амелион» один собрат по оружию, сражаясь за другого и замаскировавшись его доспехами, клянется, что он не совершал преступления, в котором Стюард, его противник, справедливо, хотя и злобно, обвиняет того, за кого он себя выдавал.

Брантом[401] рассказывает историю об одном итальянце, который вступил в поединок за неправое дело, но, чтобы сделать свое дело правым, бежал от врага при первой же атаке. «Вернись, трус!» — закричал его противник. — «Ты лжешь! — ответил итальянец. — Я вовсе не трус и буду сражаться в этой стычке, пока не погибну, но первое побуждение мое к этому поединку было неправедно, и я покидаю поле битвы». — «Je vous laisse a penser, — добавляет Брантом, — s’il n’y pas de 1’abus la».

В другом месте он говорит, и весьма разумно, об уверенности в победе тех, кто сражался за правое дело:«Un autre abus у avoit-il, que ceux qui avoient un juste subjet de querelle, et qu’on les faisoit jurer avant entrer au camp, pensoient estre aussitost vainqueurs, voire s’en assuroient-t-ils du tout, mesmes que leurs confesseurs, parrains et confidants leurs en respondoient tout-a-fait, comme si Dieu leur en eust donne une patente; et ne regardant point a d’autres fautes passees, et que Dieu en garde la punition a ce coup la pour plus grande, despiteuse, et exemplaire» — «Discours sur les Duels».[402]

LXXV

Крест городской был водружен...

(Строфа 25)

Эдинбургский крест был любопытным старинным сооружением. Нижняя часть представляла собой восьмиугольную башню, шестнадцати футов в диаметре и около пятнадцати футов высотой. На каждом углу поднималась колонна, а между ними — арка в греческом стиле. Над ними выступала зубчатая стена с башенкой на каждом углу, а между ними — барельефы грубой, но интересной работы.

Над всем этим возвышался сам Крест, колонна из цельного камня в двадцать футов высотой; она завершалась фигурой Единорога.[403] Эта колонна сохранилась на территории имения Драм под Эдинбургом.

В 1754 году магистрат Эдинбурга с согласия лордов — членов судейской коллегии (proh pudor)[404] разрушил этот своеобразный памятник под тем нелепым предлогом, что он загромождает улицу; между тем с одной стороны оставив безобразную массу камней, так называемый Лакенбутс, а с другой стороны — неуклюжее, вытянутое и низкое помещение гауптвахты, которые в пятьдесят раз более громоздки, нежели освященный веками безобидный Крест.

Пока Крест существовал, герольды объявляли с его башен решения парламента, и по сию пору на Хай Стрит, на месте его былого нахождения, отмеченном радиусами, расходящимися от каменного центра, обнародуют всевозможные известия.

(Ныне колонна возвращена на свое место на Хай Стрит).

LXXVI

И грозный вызов прозвучал

Над призрачной толпой...

(Строфа 25)

Этот сверхъестественный вызов упоминается у всех наших шотландских историков. Очевидно, наподобие видения в Линлитгофе, он был попыткой противников войны оказать воздействие на суеверную натуру Иакова IV.

Следующий далее отрывок из Питскотти отличается характерной обстоятельностью и сообщает, кроме того, некоторые любопытные детали об экипировке армии Иакова IV. Мне следует только разъяснить, что Платкок, или Плуток, не кто иной, как Плутон.[405]

Средневековые христиане никоим образом не переставали верить в существование языческих божеств, только почитали их за дьяволов, и Платкок ничуть не обозначал сказочное явление, но был синонимом врага рода человеческого.

«И всё же ни все их предостережения, ни сообщаемые ими странные вести, ни добрые советы не могли отвлечь короля от его тогдашней тщеславной цели и от совершения дурных поступков во имя ее; они, наоборот, еще ускорили его поездку в Эдинбург, где он запасся провиантом и снабдил свою армию, чтобы вести людей в назначенный день, дабы они соединились у Борроу-Мур или у Эдинбургской стены, со всем вооружением: семью пушками, называемыми Семью Сестрами и отлитыми Робертом Бортвиком, пушечным мастером, которые он подвез из Эдинбургского замка, с другой малой артиллерией, ядрами, порохом и со всем, чем мог снабдить их пушечный мастер.

Пока они продвигались со своей артиллерией, а их король находился в аббатстве, в полуночный час — у Эдинбургского рыночного Креста послышался крик, возглашавший, что предлагает всем сдаться, и звучало имя объявителя сего — Плоткока; и хотел он, дабы все мужчины, и лорды, и графы, и бароны, и все честные джентльмены города (каждый человек назван был по имени), — чтобы все они явились в течение сорока дней пред повелителем своим, там, где он назначит, а не то постигнет их наказание за непослушание.

Но выкрикивались ли эти призывы всуе, праздными ли ночными гуляками, или же просто пьяными, или каким-то духом, — не могу сказать по правде; но было мне объяснено, что некий городской житель, мистер Ричард Лоусон, будучи в дурном настроении, вышел на лестницу своей галереи, выходящую к Кресту, и, слыша этот голос, который всех вызывал, решил, что это, должно быть, чудо, и крикнул слуге принести ему кошелек, и когда тот доставил оный, вытащил оттуда крону и швырнул на ступеньки со словами: „Протестую против этого голоса, против возвещенного суда и приговора, и да пребудет со мной милость Господня, а также милость сына его Иисуса Христа”.

Поистине автор сего, который побудил меня описать этот призыв, был джентльмен-землевладелец, в ту пору достигший двадцати лет от роду, и находился он в городе во время вышеописанного призыва; и клятвенно заверял он меня, что впоследствии, когда разразилось сражение, не спасся ни один человек, упомянутый в этом призыве, кроме того единственного, кто высказал тогда свой протест, а весь прочий поток людей погиб на поле брани вместе с королем».

LXXVII

Из Ковентри монахов он

Изгнал рукой своею!

(Строфа 31)

Это относится к катастрофе реального Роберта де Мармиона в царствование короля Стефана.[406] Уильям из Ньюбери[407] приписывает ему некоторые черты моего вымышленного героя: «Homo bellicosus, ferocia et astucia fere nullo suo tempore impar».[408]

Изгнав монахов из церкви Ковентри, барон вскоре испытал на себе силу божественного суда — так, без сомнения, те же самые монахи называли постигшее его несчастье.

Во время феодальной войны с графом Честером, когда Мармион скакал в бой во главе своего войска, его лошадь упала, споткнувшись о тело одного из графских вассалов; всадник при падении сломал бедро, а солдат-пехотинец отрубил ему голову, прежде чем он успел получить какую-либо помощь. Вся эта история рассказана Уильямом из Ньюбери.

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ШЕСТОЙ

LXXVIII

Еще язычники-датчане

Весельем свой Иол встречали...

Иол в языческой Дании (этим словом до сих пор называют шотландское Рождество) отмечался с большой торжественностью. Юмор датчан за столом проявлялся в том, что они бросались друг в друга костями.

В «Рассказе о Хрольфе Крака» Торфеус[409] излагает длинную и занимательную историю о некоем Хиттусе, жившем при датском дворе, которого раз до того одолели данными метательными снарядами, что он возвел из костей, которыми его закидали, вполне надежное защитное сооружение против тех, кто продолжал свои с ним шуточки!

Олаус Магнус[410] вспоминает о танцах северных воинов вокруг больших костров, где горели сосны, и говорит, что они плясали, вцепившись друг в друга руками с такой яростью, что, если у кого-то из них ослабевала хватка, такого воина со всего размаха швыряли в костер. Пострадавшего в таких случаях немедленно вытаскивали, и он обязан был осушить сосуд с определенным количеством эля в наказание за то, что «испортил королевский костер».

LXXIX

В сочельник — звон колоколов...

В католических странах месса никогда не служится вечером, за исключением кануна Рождества. Каждое из веселых развлечений, которыми принято отмечать этот праздник, потребовало бы длинного и интересного примечания. Но я удовольствуюсь следующим описанием Рождества и его атрибутов, которое дано в «Придворных масках» Бена Джонсона.[411]

«Входит Рождество в сопровождении двух-трех стражей. Одет в облегающие брюки, длинные чулки, приталенный камзол, шляпу с высокой тульей, с брошью; у него длинная жидкая бородка, он с жезлом, небольшими рюшами, в белых башмаках; его шарф и подвязки завязаны накрест, он колотит в подвешенный на груди барабан. Имена его детей: Мисс Власть — в бархатной шапочке, украшенной веточкой, в коротком плаще, с длинным желтым жезлом, как участник празднества; помощник несет веревку, сыр и корзину.

Рождественская Песнь — длинная рыжевато-коричневая куртка, красная шапочка, на кушаке флейта. Факельщик держит раскрытый песенник. Кулебяка — как славная жена повара, опрятно одета, ее муж несет пирог, блюдо и ложки.

Веселье — одет акробатом, с обручем и бубенцами, его помощник вооружен жезлом и платком. Туз-и-Двойка — со знаком карточного туза на шапке, на одежде нашиты символы карточных мастей; помощник несет коробку, карты и фишки.

Новогодний Подарок — в синей куртке, так же одет и помощник, несет апельсин и позолоченную веточку розмарина; шляпа Подарка украшена брошками, воротник из пряников, помощник несет марципан, а в каждой руке — по бутылке вина.

Пантомима — в пестром маскарадном костюме и в маске, помощник несет коробочку и бряцает ею. Доброе Пожелание — портниха и певица, помощник несет перед ней коричневую чашу, украшенную розмарином.

Подношение — в коротком плаще и с посохом привратника, помощник перед ним несет кусок мела и станок для обработки фетра.

Младенец, одетый мальчиком, в длинной изящной курточке с капюшоном, на шее повязан детский нагрудничек, в руках он держит носовой платок и кинжальчик, его помощник несет большой пирог с бобами и горохом».

LXXX

В нестройном пенье этом скрыт

Мистерий древних след.

Очевидно, мимические актеры Англии, которые (по крайней мере в Нортумберленде) имели обыкновение ряжеными забредать в соседние дома, принося с собой бесполезный в это время года лемех; и гизарды[412] Шотландии — они до сих пор еще не перевелись — являют собой, в какой-то не вполне ясной степени, тень старинных мистерий, из которых происходит английская драма.

В Шотландии во времена моего детства мы имели обыкновение изображать апостолов, по крайней мере Петра, Павла и Иуду Искариота: у первого были ключи, второй был вооружен мечом, третий же нес мешок, в котором лежала доля пожертвованного соседями кекса. Один играл роль победителя и декламировал традиционные стишки, другой как

...Александр, Македонии царь,

Завоевал почти что весь мир встарь,

А до Шотландии дошел — остановился тут:

Страна мала, но здесь богатыри живут!

Эти и прочие такого рода стишки произносились наизусть и никак не связывались одно с другим. Время от времени появлялся Св. Георгий. В целом — это смутное подобие старинных мистерий с персонажами из Священного Писания, Достойной Девятки[413] и другими популярными лицами. Крайне желательно, чтобы «Честерские мистерии» были опубликованы по рукописи, находящейся в музее, с аннотациями, кои мог бы присовокупить к ним прилежный исследователь древности. Умнейший и бесценнейший антиквар, покойный мистер Ритсон, показывал мне несколько наметок для подобного труда, которые ныне, вероятно, разрознены или утеряны (см., однако, «Замечания по Шекспиру». 1783. С. 38).

С тех пор, как появилось первое издание «Мармиона», предмет сей получил новые ученые разъяснения в пространных ученых трудах мистера Дуса,[414] и «Честерские мистерии» появились в весьма точном и изящном виде (в 1818 году), изданные Бэнсли и Сыновьями, Лондон, для Роксберг-клуба.

LXXXI

Откуда вышел предок мой,

С огромной, светлой бородой,

Соломенных волос копной,

Он на апостола похож...

Мистер Скотт из Хардена, мой добрый преданный друг и дальний родственник, владеет оригиналом поэтического произведения, посвященного его дедом моему родственнику, некоторые строки текста, приведенные ниже, написаны в подражение ему. Как и послание в тексте, они помечены Мертон-Хаузом, резиденцией харденской ветви семьи.

«О Скотт, с янтарной бородой!

Возвышен, светел облик твой!

Избавься от мирских забот,

Явись на Рождество ко мне:

Мы трезвость разведем в вине,

А у серьезности на дне

Отыщем радости и смех.

Сей праздник — время для утех,

Пускай молитвы, пост у тех,

Кто хочет. А у нас, боюсь,

Поспеет в печке жирный гусь.

Как наши предки, в Рождество

Устроим пир и торжество.

Вино и гусь, эль и пирог, —

Тоску не пустим на порог!

Так подели со мной досуг!

Помещик Вальтер Скотт, твой друг».

(«Мистер Вальтер Скотт, Лессуден»).

Почтенный пожилой джентльмен, которому адресованы эти строки, был младшим братом Уильяма Скотта из Рейберна. Как младшему сыну по младшей линии, ему было почти нечего терять; все же он ухитрился потерять те небольшие средства, которыми владел, из-за участия своего в гражданской войне и интригах Стюартов.

Столь велико было его благоговение перед оной сосланной семьей, что он поклялся не брить бороды до тех пор, пока они не будут восстановлены: признак привязанности, который, я полагаю, был распространен в период узурпации Кромвеля,[415] ибо в «Закройщике с Колмен Стрит» у Каули[416] один пьяный дворянин укорял другого, что, когда тот не в состоянии был уплатить цирюльнику, он прикидывался, будто «отращивает бороду ради короля».

Искренне надеюсь, что борода моего прадеда отпущена была по другой причине. Борода эта, как явствует из портрета, находящегося в собственности сэра Генри Хея Макдугала, и еще из другого портрета, написанного известным доктором Питкэрном,[417] выглядела вполне почтенной и достойной.

LXXXII

О древе духов никогда

С ним лучше ты не говори:

За это ждет его беда!

Осмелюсь проиллюстрировать эти слова, приведя здесь «Проклятое дерево призрака», балладу достопочтенного Джорджа Уоррингтона, содержащую легендарную историю.

Память о событии, на котором основан сюжет, традиционно сохраняется в семействе Вогэнов из Хенгуирта; она не утеряна целиком даже в простонародье, которое все еще показывает этот дуб прохожим и проезжим.

Вражда между двумя валлийскими вождями, Хоуэлом Силом и Оуэном Глендовером, была крайней и проявилась в злостном предательстве одного и яростной жестокости другого.

История эта несколько изменена и смягчена, дабы показать обоих вождей в более благоприятном свете и лучше соответствовать целям поэзии, в интересах которой привнесены чувство жалости и большая сентиментальность в описании.

Некоторые следы усадьбы Хоуэла Сила были видны еще несколько лет тому назад; возможно, они и сейчас сохранились среди диких романтических руин Мерионетшира в парке Нанно, ныне принадлежащем сэру Роберту Вогэну, баронету. Упомянутое аббатство носит два названия — Вениер и Симмер. Здесь используется первое из них, так как оно более употребительно.

Джордж Уоррингтон

ПРОКЛЯТОЕ ДЕРЕВО ПРИЗРАКА

С охоты Хоуэл пришел,

Сей храбрый вождь своей земли,

Доносит ветер лай собак,

Что через лес бегут вдали.

Прислушался — откуда звук?

Охота трудная была:

Собаки дома, все без сил,

И свита отдыхать пошла.

Так значит, это браконьер!

И вспыхнул гнев, и душу жег,

И он поклялся отомстить

Тому, кто гнать оленя мог.

Не предостерегло вождя

Злых прорицаний волшебство:

Ни предсказателя слова,

Ни вещий сон жены его.

Над ним три ворона кружат

И каркают над головой.

Он — их добыча, он умрет,

Он послан будет им судьбой.

Злой рок дал этим птицам знать,

Когда погибнет тот, кто жил

И здравствовал. Придет конец,

Рекою хлынет кровь из жил.

Слепила ярость. Он пошел —

С собой вассала не позвал, —

Чтоб смело встретить тот конец,

Что Рок ему предназначал.

Под Дубом видели его:

Пошел он к берегу пруда

С застывшей яростью в глазах;

Он не вернулся никогда.

Три дня прошло — и ничего,

Всё господина нет как нет,

В тревоге слуги в лес бегут,

Хотят найти какой-то след.

Вассалы в горы поднялись

И обыскали ближний лес,

Но возвратились в дом ни с чем:

Их вождь, их господин исчез.

Но позже людям он не раз

Привиделся в родных местах:

То он у озера стоял,

То на крутой тропе в горах.

И оживал все время слух,

Хоть страх и сковывал уста:

Крестьянам виделся их лорд.

Все знали: это неспроста.

Старуха-нянька и слуга

Под бледной призрачной луной

Смотрели часто вдаль вдвоем:

Не движется ли дух шальной?

Светилась Кейдера скала,

Звучал там в полночь чей-то стон,

И корчился Проклятый Дуб,

И словно жаловался он.

Простой крестьянин до сих пор

Боится тех ночных теней,

В лесу он слышит мрачный стон

И видит призрак меж ветвей.

За жарким летом десять раз

Колючий следовал мороз;

Глядела леди из окна

Сквозь дымку горьких вдовьих слез.

Но всё надежда в ней жила,

Склоняя разум на обман:

Быть может, жив ее супруг

В тумане чужеземных стран?

Стоял безрадостный ноябрь.

Поля раскисли под дождем,

Был хмур и мрачен Робелл-тракт,

Уныло, сыро все кругом.

С плотины низвергаясь вниз,

Ярился пенистый поток,

Дерев вершины ветер рвал,

Вид неба был суров и строг.

Вдруг въехал всадник в Лланелтид,

Был серый конь так утомлен,

Что под потоками дождя

На холм с трудом взобрался он.

Железный колокол звенит, —

И страж выходит к воротам,

Чтобы узнать, чтобы спросить:

Кто и зачем явился там.

«Веди скорее к госпоже!

Я весть печальную принес

О смелом рыцаре, о ком

Здесь пролито немало слез».

Был виден ужас в лицах слуг,

Как проходил он через холл.

По струнам арфы менестрель

Рукой печальною провел.

Привычно грустен нежный взор,

Средь свиты госпожа сидит.

Пред ней склонил колено гость

И ей такое говорит:

«Когда бы мог надежды луч

Я поддержать в сей мрачный час!

О, как доволен был бы я,

О, как бы речь моя лилась!

О леди, выслушай меня.

Солгать мне не позволит честь.

В незнанье утешенья нет,

Уж лучше горестная весть.

Здесь, друг врага твоей семьи,

Явился Мэйдок пред тобой.

Не гневайся: ведь Глендвир пал,

Навеки он обрел покой.

Теперь познал покой, хотя

Он руку приложил свою

К тому, что силою злых чар

Род Перси весь погиб в бою.

Теперь познал покой, хотя

Отмечен роковой судьбой,

Что не к добру его вела,

Стал смерти Хотспера виной.

И Глендвир наконец бежал

И с глаз людских совсем исчез,

Пустую хижину нашел,

Укрыл его могучий лес.

Одежду пастуха надел —

Познал он голод, ветхий кров

Он, кто всей Кембрией[418] владел

И к славе вел ее сынов!

Он в горе жил и нищете,

Душа осталась в нем жива,

И мне в час смертный он сказал

Проникновенные слова:

„Мне не дает покоя Сил.

Поди к вдове его сейчас,

Чтоб труп его предать земле,

Чтоб не было греха на нас”.

И затуманились глаза,

И дрогнул голос, и рука

Без сил повисла, точно плеть, —

А прежде в бой вела войска!

Как мог я выполнить наказ,

Герою преданность храня?

Ведь вместе с ним я в глушь бежал

И спрятался от света дня.

Я вызвал королевский гнев,

Утратил я страну свою,

И на сирийских берегах

Сражался я в чужом краю.

О, если бы твой муж погиб

В святых местах, за Крест святой!

Нет, в феодальной распре он

Обрел конец бесславный свой.

Увлекся Глендвир: позади

Остались лес его и дом,

И за оленем он скакал,

Азартом пламенным ведом.

Расставив рыжие рога,

Олень в лесу исчез.

А Хоуэл, гневом воспылав,

За ним помчался в лес.

И вмиг на нашего вождя

Обрушил яростную речь

И, оскорбив его, сказал,

Чтоб он готовил в бой свой меч.

И выхватил тут Глендвир меч.

Хотел сдержать поток страстей,

Но вразумительная речь

Лишь разжигает гнев сильней.

Они сошлись. Звенят клинки;

Был каждый опытный боец.

Но Глендвир лютого врага

Смертельно ранил наконец.

Что делать оставалось нам?

Опасно было медлить тут:

Собаки быстро через лес

Сюда вассалов приведут.

При вспышке молнии в ночи

Проклятый Дуб тянулся, гол.

Он руки выставил вперед,

И мрачен был могучий ствол.

"Вот здесь могила!" — крикнул я

(Грешно такое торжество).

Мы взяли мертвого вождя

И бросили туда его».

Девичий крик пронзил весь дом,

И крыша начала дрожать.

А леди, ужаса полна,

Ни слова не могла сказать.

Ее отсутствующий взор

Тусклее делался, мрачней,

И оживали в ней опять

Видения минувших дней...

Пожаром по сухому мху

Промчался этот слух окрест;

Увидеть рыцаря сошлись

Крестьяне из ближайших мест.

Всех к Дубу рыцарь проводил

По влажной глинистой земле,

И кости белые нашли

Крестьяне в сумрачном дупле!

Скелета правая рука

Еще сжимала ржавый меч,

Который в дни былых боев

Срубил голов немало с плеч.

Снесли скелет к монастырю,

И там с молитвою святой

Монахи предали земле —

И злобный дух обрел покой.

LXXXIII

А в пятницу после зари

Нельзя к шотландцу приставать:

Ведь просьба сказку рассказать

Швырнет того в холодный пот...

Даосские шени,[419] «Мирные люди» шотландских горцев, напоминают, скорее, скандинавских «дуэргаров»[420] («дуэргов»), чем английских фей. Несмотря на свое имя, они, если не абсолютно зловредны, то по крайней мере обладают дурным характером, неуживчивостью и способностью приносить зло по малейшему поводу.

Вера в их существование глубоко укоренена в сознании горцев; они считают, что феи особенно обижаются на тех смертных, которые о них судачат, или носят излюбленный ими зеленый цвет, или каким-то образом вмешиваются в их дела.

Особенно следует избегать всего такого в пятницу — то ли потому, что этот день посвящен Венере, с которой подземный народ в Германии считается тесно связанным, то ли по какой-то более серьезной причине — именно тогда феи более деятельны и наделены большей властью. Некоторые любопытные подробности касательно народных суеверий горцев можно найти в живописных «Очерках Пертшира» доктора Грэма.[421]

LXXXIV

Скажи, ты Франчемонт видал?

Дневник друга, которому посвящена Песнь четвертая поэмы, снабдил меня следующим описанием поразительного суеверия.

«Проезжал хорошенькую деревушку Франчемонт (недалеко от Спо) с романтическими руинами графского замка того же названия. Дорога ведет через восхитительные долины, уровень Которых постепенно повышается; на оконечности одной из них красуется старинный замок, который ныне является предметом множества суеверных легенд. Соседние крестьяне упорно верят, что последний барон Франчемонт поместил в один из склепов замка увесистый сундук, содержащий несметные сокровища из золота и серебра, которые с помощью колдовских чар были отданы во власть дьяволу, и дьявола этого постоянно обнаруживают на сундуке в образе охотника. Любого, достаточно предприимчивого, чтобы дотронуться до сундука, тут же разбивает паралич.

Как-то в склеп привели священника, известного благочестием; он употребил все свое искусство изгонять духов: он пытался убедить его инфернальное величество освободить место, но тщетно: охотник сидел неподвижно. Наконец, тронутый искренностью священника, он сказал, что согласится оставить сундук, если изгоняющий духов подпишет свое имя кровью.

Но священник сообразил, что именно тот имеет в виду, и отказался, так как оным действием он дал бы дьяволу власть над своей душой. Однако, если кто-нибудь сможет найти таинственные слова, сказанные тем, кто прятал сокровище, и произнесет их, дьявол должен немедленно исчезнуть. Я слыхал множество историй подобного рода от крестьянина, который сам видел дьявола в обличье огромного кота».

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ

LXXXV

Когда явление Святой

Глазам монахинь представало!

(Строфа 4)

«Приведу еще только один пример великого благоговения, которое испытывали к леди Хильде; оно распространено даже и в наши дни, то есть и теперь считается, что ее можно увидеть в иных случаях в аббатстве Стриншео, или Витби, где она так долго пребывала. В определенное время года (а именно — в летние месяцы), в десять—одиннадцать часов утра солнечные лучи проникают в северную часть помещения для хора; именно там зрителям — кои стоят на западной стороне кладбища Витби, так, чтобы им было видно, как большая часть северной стороны аббатства пересекается с северной оконечностью церкви Витби, — таковым кажется, что они видят там, в одном из самих высоких окон, женскую фигуру, облаченную в саван. Хотя мы убеждены, что это всего лишь отражение великолепного солнечного сияния, все же идет такая слава, и простой народ неизменно верит, что это леди Хильда является в своем саване, или, скорее, в ореоле святости; я не сомневаюсь, паписты даже в наши дни возносят к ней молитвы с таким же рвением и преданностью, как прежде к любому из самых прославленных святых» («История Витби» Чарлтона. С. 33).

LXXXVI

Держал он свой широкий меч,

(Главы срубивший с многих плеч —

Он знал, что значит бой!).

(Строфа 11)

Граф Ангус обладал силой и энергией, соответствующими его храбрости. Когда Спенс из Килспинди, фаворит Иакова IV, отозвался о нем пренебрежительно, граф встретил его на соколиной охоте и, принудив к поединку, одним ударом рассек ему бедро и убил на месте. Но до того, как ему удалось добиться прощения Иакова за это убийство, Ангусу пришлось уступить свой замок Хермитэдж в обмен на замок Босвелл, что нанесло некоторый ущерб величию семьи.

Меч, коим он нанес столь примечательный удар, был подарен его потомком Джеймсом, графом Мортоном, впоследствии Регентом Шотландии, лорду Линдзи из Байрза, когда тот вызвал на поединок Босвелла на Карберри Хилл (см. предисловие к «Песням шотландской границы»).

LXXXVII

«Как?.. В логове напасть на льва?

И думаешь уйти

Отсюда с целой головой?

. . . . . . . . . . . . . . .

Эй, мост поднять! Эй, часовой,

Решетку опусти!»

(Строфа 14)

Эта неистовая вспышка могущественного графа Ангуса имеет аналогии в подлинной истории дома Дугласов, чьи вожди отличались свирепостью, а также героическими добродетелями, свойственными состоянию дикости. Наиболее любопытный эпизод произошел с Макелланом, протектором Бомбея.

Отказавшись признать превосходство Дугласов над джентльменами и баронами Галлоуэя, на которое те претендовали, он был схвачен и заточен в темницу в замке графа в Триве, на границе Кирккайбрадшира.

Сэр Патрик Грей, начальник гвардии короля Иакова П, приходился узнику дядей. Он добился от короля «доброго письма» с просьбой передать пленника в руки Грея.

Когда сэр Патрик прибыл в замок, его приняли со всеми почестями, подобающими любимому слуге королевского дома, но, пока он обедал, граф, который подозревал, в чем заключается его поручение, распорядился вывести узника и отрубить ему голову.

После обеда сэр Патрик предъявил письмо графу, который принял его с почтением и, взяв сэра Патрика за руку, повел на зеленую лужайку, где упомянутый джентльмен лежал мертвый.

Граф показал гостю, как обстоит дело, и сказал: «Сэр Патрик, вы явились несколько поздно, вон он лежит, сын вашей сестры; правда, ему не хватает головы; возьмите же его тело и делайте с ним, что пожелаете».

Сэр Патрик с болью в сердце ответствовал: «Милорд, раз вы отняли у него голову, распоряжайтесь сами его телом, как вам будет угодно». И с этими словами он потребовал коня, вскочил на него, а когда оказался в седле, так сказал графу: «Милорд, если я останусь жив, вы будете вознаграждены за свои труды согласно вашим поступкам».

Граф был в высшей степени оскорблен этими словами и потребовал своего коня. Сэр Патрик, видя гнев графа, пришпорил скакуна, за ним гнались до самого Эдинбурга, и, если бы не добрый и испытанный конь, его бы схватили («История» Питскотти. С. 39).

LXXXVIII

Век не бывало, видит Бог,

Чтоб рыцарь совершал подлог!

(Строфа 15)

Чтобы читатель не разделял удивления графа и не считал бы подобное преступление несовместимым с нравами той эпохи, я должен ему напомнить о многочисленных подлогах (частично совершенных с помощью лиц женского пола), кои проделал Роберт Артуа[422] ради успеха своей тяжбы против графини Матильды; разоблачение этих подлогов послужило причиной его бегства в Англию и косвенно способствовало достопамятным войнам Эдварда Ш во Франции. Эдвард IV специально нанял Джорджа Хардинга, дабы подделать документы, каковые могли бы установить ленные права Англии на Шотландию.

LXXXIX

И бернардинскую обитель.

(Строфа 18)

Это был цистерцианский монастырь,[423] теперь почти полностью разрушенный. Леннел Хауз является ныне резиденцией моего достопочтенного друга, Патрика Брайдона,[424] эсквайра, столь хорошо известного в литературном мире. Этот дом расположен возле Колдстрима и, соответственно, весьма близко к Флодденскому полю.

XC

Уже переходили Тилл

Через Твайзелский мост.

(Строфа 19)

Вечером накануне памятной битвы при Флоддене штаб-квартира Серрея находилась в Бармудском лесу, а король Иаков занимал неприступную позицию на гребне Флодденского Холма, одной из последних и самых низких возвышенностей, отходящих от гряды Чевиотских Холмов. Тилл, глубокая река с медленным течением, извивалась между двумя армиями. Утром 9 сентября 1513 года Серрей маршем прошел в северо-западном направлении и пересек Тилл со своим авангардом и артиллерией по Твайзелскому мосту, недалеко от того места, где оная река впадает в Твид; его авангардная колонна перешла вброд на другой берег милей выше.

Это передвижение имело двойной эффект: с одной стороны, армия Серрея оказалась между войсками короля Иакова и источниками его припасов, с другой же стороны — он застиг врасплох шотландского монарха, который, по-видимому, полагался на глубину реки у своего переднего края. Но, так как оба перехода, и по мосту, и вброд, оказались трудными и медленными, вероятно, удачная атака на англичан, в то время как они сражались с естественными препятствиями, была вполне возможна.

Не знаю, должны ли мы приписывать воздержанность Иакова недостатку военного искусства или той романтической декларации, которую вкладывает в его уста Питскотти: «...он намерен выступить против врага в открытом поле» и потому не позволил помешать англичанам, даже средствами артиллерии, переправиться через реку.

Старинный Твайзелский мост, по которому переходили Тилл англичане, все еще существует ниже Твайзелского замка — великолепного образчика готической архитектуры, ныне перестроенного сэром Фрэнсисом Блэйком, баронетом, обширные насаждения которого столь усовершенствовали местность. Лощина романтична и восхитительна, с пологими берегами по обе стороны, покрытыми кустарником. Под высокой скалой возле моста бьет обильный фонтан, называемый Источником Святой Елены.

XCI

Отсюда были с вышины

Две грозных армии видны.

(Строфа 23)

Читатель не может ожидать здесь полного отчета о битве при Флоддене, но, поскольку это необходимо, чтобы понять поэму, я хочу ему напомнить, что, когда английская армия благодаря своему искусному контр-маршу оказалась между королем Иаковом и его собственной страной, шотландский монарх решил сражаться; и, поджегши свои палатки, спустился с гребня Флоддена, чтобы овладеть возвышенностью Бранкстоун, на которой стоит эта деревня.

Так встретились две армии, почти не видя друг друга, когда, согласно старому стихотворению о Флодденском поле,

Английские войска стоят,

Теснясь от запада к востоку;

Шотландцы смело им грозят,

Не подчиняясь злому року.

Английская армия наступала четырьмя дивизиями. Справа, куда силы были введены в первую очередь, находились сыновья лорда Серрея, а именно: Томас Ховард, адмирал Англии, и сэр Эдмунд, рыцарь-маршал армии. Их дивизии были отделены одна от другой; но по просьбе сэра Эдмунда батальон его брата подошел поближе к его войску.

Центром командовал лично Серрей; левым флангом — сэр Эдвард Стэнли с людьми из Ланкашира и из палатината Честера. Лорд Дакр с большим конным корпусом находился в резерве.

Когда дым, который ветер нагнал между армиями, несколько развеялся, они заметили шотландцев, которые маршировали вниз с холма, выстроенные к бою и в глубоком молчании.

Графы Хантли и Хоум командовали левым флангом и атаковали сэра Эдмунда Ховарда с таким успехом, что нанесли полное поражение всему правому флангу англичан. Знамя сэра Эдмунда было повержено, а сам он с трудом спасся бегством в дивизию своего брата. Адмирал, однако, стоял твердо, и Дакр, который двинулся ему на помощь с резервом кавалерии, пройдя между дивизиями под командованием братьев, по-видимому, сдержал натиск победителей.

Люди Хоума, главным образом жители Порубежья, начали мародерствовать в обеих армиях, и шотландские историки заклеймили их вождя за недосмотр или измену. Однако о Хантли, которому они воздавали хвалу, английские историки говорят, что он покинул поле сражения после первой же атаки. Тем временем адмирал, фланги которого эти вожди должны были атаковать, воспользовался их бездеятельностью и пробился сквозь другой крупный дивизион шотландской армии к его переднему краю, возглавляемому графами Кроуфордом и Монтрозом, которые обы были убиты, а войска их разгромлены.

Слева успех англичан был еще более решительным; ибо правый фланг шотландцев, состоявших из недисциплинированных горцев под командованием Леннокса и Аргайла, не мог сдержать атаку сэра Эдварда Стэнли, а в особенности свирепого нападения ланкаширских лучников.

Король и Серрей, командовавшие соответственными центрами своих армий, были тем временем вовлечены в бой с сомнительным исходом. Иаков, окруженный цветом своего рыцарства, раздраженный удручающим дождем стрел, а также поддерживаемый резервом под командованием Босвелла, бросился в атаку с такой яростью, что знамя Серрея оказалось в опасности.

В сей критический момент Стэнли, который обратил в бегство левый фланг шотландцев, продолжал свое победоносное продвижение и появился на правом фланге в тылу дивизиона Иакова, каковой дивизион, расположившись кругом, оказывал сопротивление, пока не наступила ночь.

Тогда Серрей со своим войском отступил, ибо, поскольку центр шотландцев не был разбит, а их левый фланг одерживал победу, он все еще сомневался в успехе боя. Шотландская армия, однако, чувствовала свои потери и в беспорядке отступила с поля боя еще до рассвета. Они потеряли, быть может, от восьми до десяти тысяч людей; но это число включало самый цвет знати, джентри и даже духовенства. Редкое аристократическое семейство не имеет предка, павшего при Флоддене, и нет в Шотландии провинции, даже в наши дни, где вспоминали бы эту битву без чувства ужаса и горя.

Англичане тоже понесли большие потери, возможно, одну треть того числа людей, что потеряли побежденные, но их погибшие были более низкого ранга (см. единственное детальное описание битвы при Флоддене в «Истории» Пинкертона. Кн. IX; все более ранние рассказы полны ошибок и несообразностей).

Место, с которого наблюдает за битвой Клара, предположительно находится на горушке, откуда открывался вид на тыл правого фланга англичан, который был смят и обращен в бегство; при этом, вероятно, и погиб Мармион.

XCII

...там, возле них, —

Сэр Брайан Тенстолл...

(Строфа 24)

Сэр Брайан Тенстолл, прозванный на романтическом языке своего времени Тенстоллом Незапятнанным, был одним из немногих высокопоставленных англичан, убитых в сражении при Флоддене. Он фигурирует в старинном английском стихотворении. Могу спокойно отослать к нему читателей, так как оно опубликовано с комментариями моим другом, мистером Генри Уэбером.

Возможно, Тенстолл получил прозвище Незапятнанного из-за белого цвета своего вооружения и знамени; на последнем красовалось изображение белого петуха, который вот-вот закукарекает. Это прозвище объясняется также незапятнанной деятельностью и рыцарской верностью. Резиденция его была в замке Тэрланд.

XCIII

Он в битве жизнью пренебрег,

Разгрома пережить не смог...

(Строфа 35)

Вне всяких сомнений, король Иаков пал в битве при Флоддене. Его убили, утверждает занимательная «French Gazette», когда он находился на расстоянии вытянутого копья от графа Серрея, и в том же самом отчете добавляет, что никто из его войска не сдался в плен, хотя многие были убиты; обстоятельство, свидетельствующее об отчаянном сопротивлении.

Шотландские историки приводят многие сведения, которые в те времена бытовали в простом народе. Глас народа обвинял Хоума (и это мнение было весьма широко распространено) в том, что он не только не поддержал короля, но даже вынес его с поля боя и умертвил. И эта версия ожила в моей памяти благодаря недостоверному рассказу о скелете, закутанном в бычью шкуру, обвязанную железной цепью: говорят, будто его нашли в колодце замка Хоум.

Наводя справки, я не мог отыскать свидетельства более авторитетного, нежели слова пономаря тамошнего прихода, который утверждал, что, если бы этот колодец почистили хорошенько, то он бы не удивился такой находке.

Хоум был королевским камергером и главным фаворитом короля: ему было что терять (фактически, он потерял все) в результате смерти Иакова; приобрести же ему было совершенно нечего; однако пассивность или отступление с левого фланга, которым он командовал после того, как нанес поражение сэру Эдмунду Ховарду, и даже то обстоятельство, что он вернулся невредимым и нагруженным добычей после столь фатального сражения, послужило легкому и беспрепятственному распространению всяческой клеветы против него.

Другие рассказы придавали еще более романтическую окраску судьбе короля и утверждали, что Иаков, коему наскучило его высокое положение, после гибели почти всей его знати отправился в паломничество, дабы заслужить отпущение грехов за смерть отца и за измену обету дружбы с Генрихом. Англичанам, говорившим это, указывали, что не найден его опознавательный знак — железный пояс.

Очень похоже, однако же, на то, что он просто не надел этого пояса в день боя, потому что пояс мешал движениям. Предъявляется зато лучшее доказательство: меч и кинжал монарха, кои все еще хранятся в Геральдической Коллегии в Лондоне.

Стоув[425] записал постыдную историю о том, как позорно обошлись в свое время с останками несчастного монарха. Необтесанная колонна обозначает место гибели Иакова, она до сих пор называется Королевским Камнем.

XCIV

Увы! Могилы больше нет:

Ее в день штурма роковой

Фанатик Брук сравнял с землей...

(Строфа 36)

Штурм Личфилдского собора,[426] в который были введены королевские войска, произошел во время Великой гражданской войны. Лорд Брук,[427] вместе с сэром Джоном Гиллом командовавший атакующими, был убит мушкетной пулей сквозь забрало своего шлема. Роялисты отмечали, что в него стреляли из собора Святого Шеда в день этого Святого и нанесли смертельное ранение в тот самый глаз, которым, как он утверждал, он надеялся увидеть руины всех церквей Англии. Великолепный собор, о коем идет речь, жестоко пострадал в этом и еще в других случаях; главный его шпиль разрушен пожаром, возникшим при осаде.

ДОПОЛНЕНИЕ

В. А. Жуковский

СУД В ПОДЗЕМЕЛЬЕ

ПОВЕСТЬ

(отрывок)

I

Уж день прохладно вечерел

И свод лазоревый алел;

На нём сверкали облака;

Дыханьем свежим ветерка

Был воздух сладко растворён;

Играя, вея, морщил он

Пурпурно-блещущий залив;

И, белый парус распустив,

Заливом тем ладья плыла;

Из Витби инокинь несла,

По лёгким прыгая зыбям,

Она к Кутбертовым брегам.

Летит весёлая ладья;

Покрыта палуба ея

Большим узорчатым ковром;

Резной высокий стул на нём

С подушкой бархатной стоит;

И мать игуменья сидит

На стуле в помыслах святых;

С ней пять монахинь молодых.

II

Впервой покинув душный плен

Печальных монастырских стен,

Как птички в вольной вышине,

По гладкой палубе оне

Играют, резвятся, шалят...

Всё веселит их, как ребят:

Тот шаткий парус страшен был,

Когда им ветер шевелил,

И он, надувшися, гремел;

Крестилась та, когда белел,

Катясь к ладье, кипучий вал,

Её ловил и подымал

На свой изгибистый хребет;

Ту веселил зелёный цвет

Морской чудесной глубины;

Когда ж из пенистой волны,

Как чёрная внезапно тень,

Пред ней выскакивал тюлень,

Бросалась с криком прочь она

И долго, трепетна, бледна,

Читала шёпотом псалом;

У той был резвым ветерком

Покров развеян головной,

Густой шелковою струёй

Лились на плечи волоса,

И груди тайная краса

Мелькала ярко меж власов,

И девственный поймать покров

Её заботилась рука,

А взор стерёг исподтишка,

Не любовался ль кто за ней

Заветной прелестью грудей.

III

Игуменья порою той

Вкушала с важностью покой,

В подушках нежась пуховых,

И на монахинь молодых

Смотрела с ласковым лицом.

Она вступила в Божий дом

Во цвете первых детских лет,

Не оглянулася на свет

И, жизнь навеки затворя

В безмолвии монастыря,

По слуху знала издали

О треволнениях земли,

О том, что радость, что любовь

Смущают ум, волнуют кровь,

И с непроснувшейся душой

Достигла старости святой,

Сердечных смут не испытав;

Тяжёлый инокинь устав

Смиренно, строго сохранять,

Души спасения искать

Блаженной Гильды по следам,

Служить её честным мощам,

И день и ночь в молитве быть,

И день и ночь огонь хранить

Лампад, горящих у икон:

В таких заботах проведён

Был век её. Богатый вклад

На обновление оград

Монастыря дала она;

Часовня Тильды убрана

Была на славу от неё:

Сияло пышное шитьё

Там на покрове гробовом,

И, обложённый жемчугом,

Был вылит гроб из серебра;

И много делала добра

Она убогим и больным,

И возвращался пилигрим

От стен её монастыря,

Хваля небесного царя.

Имела важный вид она,

Была худа, была бледна;

Был величав высокий рост;

Лицо являло строгий пост,

И покаянье тьмило взор.

Хотя в ней с самых давних пор

Была лишь к иночеству страсть,

Хоть строго данную ей власть

В монастыре она блюла,

Но для смиренных сёстр была

Она лишь ласковая мать:

Свободно было им дышать

В своей келейной тишине,

И мать игуменью оне

Любили детски всей душой.

Куда ж той позднею порой

Через залив плыла она?

Была в Линдфарн приглашена

Она с игуменьей другой;

И там их ждал аббат святой

Кутбертова монастыря,

Чтобы, собором сотворя

Кровавый суд, проклятье дать

Отступнице, дерзнувшей снять

С себя монашества обет

И, сатане продав за свет

Все блага кельи и креста,

Забыть спасителя Христа.

IV

Ладья вдоль берега летит,

И берег весь назад бежит;

Мелькают мимо их очей

В сиянье западных лучей:

Там замок на скале крутой

И бездна пены под скалой

От расшибаемых валов;

Там башня, сторож берегов,

Густым одетая плющом;

Там холм, увенчанный селом,

Там золото цветущих нив;

Там зеленеющий залив

В тени зелёных берегов;

Там Божий храм среди дерёв

Блестящий яркой белизной.

И Остров, наконец, Святой

С Кутбертовым монастырём,

Облитый вечера огнём,

Громадою багряных скал

Из вод вдали пред ними встал,

И, приближаясь, тихо рос,

И вдруг над их главой вознёс

Свой брег крутой со всех сторон.

И остров и не остров он;

Два раза в день морской отлив,

Песок подводный обнажив,

Противный брег сливает с ним:

Тогда поклонник пилигрим

На богомолье по пескам

Пешком идёт в Кутбертов храм;

Два раза в день морской прилив,

Его от тверди отделив,

Стирает силою воды

С песка поклонников следы. —

Нёс ветер к берегу ладью;

На самом берега краю

Стоял Кутбертов древний дом,

И волны пенились кругом.

V

Стоит то здание давно;

Саксонов памятник, оно

Меж скал крутых крутой скалой

Восходит грозно над водой;

Все стены страшной толщины

Из грубых камней сложены;

Зубцы, как горы, на стенах,

На низких тягостных столбах

Лежит огромный храма свод;

Кругом идёт широкий ход,

Являя бесконечный ряд

Сплетённых ветвями аркад;

И крепки башни на углах

Стоят, как стражи на часах.

Вотще их крепость превозмочь

Пыталась вражеская мочь

Жестоких нехристей-датчан;

Вотще волнами океан

Всечасно их разит, дробит;

Святое здание стоит

Недвижимо с давнишних пор;

Морских разбойников напор,

Набеги хлада, бурь, валов

И силу грозную годов

Перетерпев, как в старину,

Оно морскую глубину

Своей громадою гнетёт;

Лишь кое-где растреснул свод,

Да в нише лик разбит святой,

Да мох растёт везде седой,

Да стен углы отточены

Упорным трением волны.

VI

В ладье монахини плывут;

Приближась к берегу, поют

Святую Гильды песнь оне;

Их голос в поздней тишине,

Как бы сходящий с вышины,

Слиясь с гармонией волны,

По небу звонко пробежал;

И с брега хор им отвечал,

И вышел из святых ворот

С хоругвями, крестами ход

Навстречу инокинь честных;

И возвестил явленье их

Колоколов согласный звон,

И был он звучно повторён

Отзывом ближних, дальних скал

И весь народ на брег созвал.

С ладьи игуменья сошла,

Благословенье всем дала

И, подпираясь костылём,

Пошла в святой Кутбертов дом

Вослед хоругвей и крестов.

VII

Им стол в трапезнице готов,

Садятся ужинать; потом

Обширный монастырский дом

Толпой осматривать идут;

Смеются, резвятся, поют;

Заходят в кельи, в древний храм,

Творят поклоны образам

И молятся мощам святым...

Но вечер холодом сырым

И резкий с моря ветерок

Собраться нудят всех в кружок

К огню, хозяек и гостей;

Жужжат, лепечут; как ручей

Весёлый льётся разговор;

И наконец меж ними спор

О том заходит, чей Святой

Своею жизнию земной

И боле славы заслужил

И боле небу угодил?

VIII

«Святая Гильда (говорят

Монахини из Витби) вряд

Отдаст ли первенство кому!

Известна ж боле потому

Её обитель с давних дней,

Что три барона знатных ей

Служить вассалами должны;

Угодницей осуждены

Когда-то были Брюс, Герберт

И Перси; суд сей был простерт

На их потомство до конца

Всего их рода: чернеца

Они дерзнули умертвить.

С тех пор должны к нам приходить

Три старших в роде каждый год

В день Вознесенья, и народ

Тут видит, как игумен их

Становит рядом у честных

Мощей угодницы Святой,

Как над склонённой их главой

Прочтёт псалом, как наконец

С словами: всё простил чернец!

Им разрешение даёт;

Тогда аминь! гласит народ.

К нам повесть древняя дошла

О том, как некогда жила

У нас саксонская княжна,

Как наша вся была полна

Округа ядовитых змей,

Как Гильда, вняв мольбам своей

Любимицы, святой княжны,

Явилась, как превращены

Все змеи в камень, как с тех пор

Находят в недре наших гор

Окаменелых много змей.

Ещё же древность нам об ней

Сказание передала:

Как раз во гневе прокляла

Она пролётных журавлей

И как с тех пор до наших дней,

Едва на Витби налетит

Журавль, застонет, закричит,

Перевернётся, упадёт

И чудной смертью отдаёт

Угоднице блаженной честь».

IX

«А наш Кутберт? Не перечесть

Его чудес! Теперь покой

Нашел уж гроб его святой;

Но прежде... что он претерпел!

От датских хищников сгорел

Линдфарн, приют с давнишних дней

Честных угодника мощей;

Монахи гроб его спасли

И с гробом странствовать пошли

Из земли в землю по полям,

Лесам, болотам и горам;

Семь лет в молитве и трудах

С тяжёлым гробом на плечах

Они скиталися. В Мельрос

Их напоследок Бог принёс.

Мельрос Кутберт живой любил;

Но мёртвый в нём не рассудил

Он для себя избрать приют;

И чудо совершилось тут:

Хоть тяжкий гроб из камня был,

Но от Мельроса вдруг поплыл

По Твиду он, как лёгкий чёлн.

На юг теченьем быстрых волн

Его помчало; миновав

Тильмут и Риппон, в Вардилав,

Препон не встретя, наконец

Привел свой гроб Святой пловец;

И выбрал он в жилище там

Святой готический Дургам;

Но где Святого погребли,

Ту тайну знают из земли

Лишь только трое; и когда

Которому из них чреда

Расстаться с жизнию придёт,

Он на духу передаёт

Её другому; тот молчит

Дотоль, пока не разрешит

Его молчанья смертный час.

И мало ль чудесами нас

Святой угодник изумлял?

На нашу Англию напал

Король шотландский, злой тиран;

Пришла с ним рать галвегиан,

Неистовых, как море их;

Он рыцарей привёл своих,

Разбойников, залитых в сталь;

Он весь подвигнул Тевьотдаль;

Но рать его костьми легла:

Для нас Кутбертова была

Хоругвь спасением от бед.

Им ободрён был и Альфред

На поражение датчан;

Пред ним впервой и сам Норман-

Завоеватель страх узнал

И из Нортумбрии бежал».

X

Монахини из Витби тут

Сестрам линдфарнским задают

С усмешкою вопрос такой:

«А правда ли, что ваш Святой

По свету бродит кузнецом?

Что он огромным молотком

По тяжкой наковальне бьёт

И им жемчужины куёт?

Что на работу ходит он,

Туманной рясой облачён?

Что на приморской он скале

Чернее мглы, стоит во мгле?

И что покуда молот бьёт,

Он ветер на море зовёт?

И что в то время рыбаки

Уводят в пристань челноки,

Боясь, чтоб бурею ночной

Не утопил их ваш Святой?»

Сестер линдфарнских оскорбил

Такой вопрос; ответ их был:

«Пустого много бредит свет;

Об этом здесь и слуху нет;

Кутберт, блаженный наш отец,

Честной угодник, не кузнец».

XI

Так весело перед огнём

Шёл о житейском, о святом

Между монахинь разговор.

А близко был иной собор,

И суд иной происходил.

Под зданьем монастырским был

Тайник — страшней темницы нет;

Король Колвульф, покинув свет,

Жил произвольным мертвецом

В глубоком подземелье том.

Сперва в монастыре оно

Смиренья кельей названо;

Потом в ужасной келье той,

Куда ни разу луч дневной,

Ни воздух Божий не входил,

Прелат Сексгелм определил

Кладбищу осуждённых быть.

Но наконец там хоронить

Не мёртвых стали, а живых;

О бедственной судьбине их

Молчал неведомый тайник;

И суд, и казнь, и жертвы крик —

Всё жадно поглощалось им.

А если случаем каким

Невнятный стон из глубины

И доходил до вышины,

Никто из внемлющих не знал,

Кто, где и отчего стенал;

Шептали только меж собой,

Что там, глубоко под землёй,

Во гробе мучится мертвец,

Свершивший дней своих конец

Без покаяния во зле

И не прощённый на земле.

XII

Хотя в монастыре о том

Заклепе казни роковом

И сохранилася молва,

Но где он был? Один иль два

Монаха знали то да сам

Отец аббат; и к тем местам

Ему лишь с ними доступ был;

С повязкой на глазах входил

За жертвой сам палач туда

В час совершения суда.

Там зрелся тесный, тяжкий свод;

Глубоко, ниже внешних вод,

Был выдолблен в утёсе он;

Весь гробовыми замощён

Плитами пол неровный был;

И ряд покинутых могил

С полуистертою резьбой,

Полузатоптанных землёй,

Являлся там; от мокроты

Скопляясь, капли с высоты

На камни падали; их звук

Однообразно тих, как стук

Ночного маятника был;

И бледно, трепетно светил,

Пуская дым, борясь со мглой,

Огонь в лампаде гробовой,

Висевшей тяжко на цепях;

И тускло на сырых стенах,

Покрытых плеснью, как корой,

Свет, поглощённый темнотой,

Туманным отблеском лежал.

Он в подземелье озарял

Явленье страшное тогда.

XIII

Три совершителя суда

Сидели рядом за столом;

Пред ними разложён на нём

Устав бенедиктинцев был;

И, чуть во мгле сияя, лил

Мерцанье бледное ночник

На их со мглой слиянный лик.

Товарищ двум другим судьям,

Игуменья из Витби там

Являлась, и была сперва

Её открыта голова;

Но скоро скорбь втеснилась ей

Во грудь, и слёзы из очей

Невольно жалость извлекла,

И покрывалом облекла

Тогда лицо своё она.

С ней рядом, как мертвец, бледна,

С суровой строгостью в чертах,

Обретшая в посте, в мольбах

Бесстрастье хладное одно

(В душе святошеством давно

Прямую святость уморя), —

Тильмутского монастыря

Приорша гордая была;

И ряса, черная, как мгла,

Лежала на её плечах;

И жизни не было в очах,

Черневших мутно, без лучей

Из-под седых её бровей.

Аббат Кутбертовой святой

Обители, монах седой,

Иссохнувший полумертвец

И уж с давнишних пор слепец,

Меж ними, сгорбившись, сидел.

Потухший взор его глядел

Вперёд, ничем не привлечён,

И, грозной думой омрачён,

Ужасен бледный был старик,

Как каменный надгробный лик,

Во храме зримый в час ночной,

Немого праха страж немой.

Пред ними жертва их стоит:

На голове её лежит

Лицо скрывающий покров;

Видна на белой рясе кровь;

И на столе положены

Свидетели её вины:

Лампада, чётки и кинжал.

По знаку данному, сорвал

Монах с лица её покров;

И кудри черных волосов

Упали тучей по плечам.

Приорши строгия очам

Был узницы противен вид;

С насмешкой злобною глядит

В лицо преступницы она,

И казнь ее уж решена.

XIV

Но кто же узница была?

Сестра Матильда. Лишь сошла

Та роковая полночь, мглой

Окутавшись, как пеленой,

Тильмутская обитель вся

Вдруг замолчала; погася

Лампады в кельях, сёстры в них

Все затворились; пуст и тих

Стал монастырь; лишь главный вход

Святых обители ворот

Не заперт и свободен был.

На колокольне час пробил.

Лампаду и кинжал берёт

И в платье мертвеца идёт

Матильда смело в ворота;

Пред нею ночь и пустота;

Обитель сном глубоким спит;

Над церковью луна стоит

И сыплет на дорогу свет;

И виден на дороге след

В густой пыли копыт и ног;

И слышен ей далёкий скок...

Она с волненьем вдаль глядит;

Но там ночной туман лежит;

Всё тише, тише слышен скок,

Лишь по дороге ветерок

Полночный ходит да луна

Сияет с неба. Вот она

Минуты две подождала;

Потом с молитвою пошла

Вперёд — не встретится ли с ним?

И долго шла путём пустым;

Но всё желанной встречи нет.

Вот наконец и дневный свет,

И на небе зажглась заря...

И вдруг от стен монастыря

Послышался набатный звон;

Всю огласил окрестность он.

Что ей начать? Куда уйти?

Среди открытого пути

Окаменев, она стоит;

И страшно колокол гудит;

И вот за ней погоня вслед;

И ей нигде приюта нет;

И вот настигнута она,

И в монастырь увлечена,

И скрыта заживо под спуд;

И ждёт её кровавый суд.

XV

Перед судилищем она

Стоит, почти умерщвлена

Терзаньем близкого конца,

И бледность мёртвая лица

Была видней, была страшней

От черноты её кудрей,

Двойною пышною волной

Обливших лик её младой.

Оцепенев, стоит она;

Глава на грудь наклонена;

И если б мутный луч в глазах

И содрогание в грудях

Не изменяли ей порой,

За лик бездушный восковой

Могла б быть принята она:

Так бездыханна, так бледна,

Таким безгласным мертвецом

Она ждала судьбы своей

От непрощающих судей.

И казни страх ей весь открыт:

В стене, как тёмный гроб, прорыт

Глубокий, низкий, тесный вход;

Тому, кто раз в тот гроб войдёт,

Назад не выйти никогда;

Коренья, в черепке вода,

Краюшка хлеба с ночником

Уже готовы в гробе том;

И с дымным факелом в руках,

На заступ опершись, монах,

Палач подземный, перед ним,

Безгласен, мрачен, недвижим

С покровом на лице стоит;

И грудой на земле лежит

Гробокопательный снаряд:

Кирпич, кирка, извёстка, млат.

Слепой игумен с места встал

И руку тощую поднял,

И узницу благословил...

И в землю факел свой вонзил

И к жертве подошёл монах;

И уж она в его руках

Трепещет, борется, кричит,

И, сладив с ней, уже тащит,

Бесчувственный на крик и плач,

Её живую в гроб палач...

XVI

Сто ступеней наверх вели;

Из тайника судьи пошли,

И вид их был свирепо дик;

И глухо жалкий, томный крик

Из глубины их провожал;

И страх шаги их ускорял;

И глуше становился стон;

И наконец... умолкнул он.

И скоро вольный воздух им

Своим дыханием живым

Стеснённы груди оживил.

Уж час ночного бденья был,

И в храме пели. И во храм

Они пошли; но им и там

Сквозь набожных поющий лик

Всё слышался подземный крик.

Когда ж во храме хор отпел,

Ударить в колокол велел

Аббат душе на упокой...

Протяжный глас в тиши ночной

Раздался — из глубокой мглы

Ему Нортумбрии скалы

Откликнулись; услыша звон,

В Брамбурге селянин сквозь сон

С подушки голову поднял,

Молиться об умершем стал,

Не домолился и заснул;

Им пробуждённый, помянул

Усопшего святой чернец,

Варквортской пустыни жилец;

В Шевьётскую залегши сень,

Вскочил испуганный олень,

По ветру ноздри распустил,

И чутко ухом шевелил,

И поглядел по сторонам,

И снова лёг... и снова там

Всё, что смутил минутный звон,

В глубокий погрузилось сон.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Г. С. Усова

ВАЛЬТЕР СКОТТ И ЕГО ПОЭМА «МАРМИОН»

До сих пор наш читатель мало знаком с поэтическим творчеством Вальтера Скотта. Между тем у себя на родине он завоевал громадную популярность и славу именно своими поэтическими сочинениями еще до того, как начал писать исторические романы в прозе, которые он долго издавал анонимно.

В русских переводах неоднократно издавалась только его баллада «Замок Смальгольм» («Иванов вечер»), прекрасно переведенная В. А. Жуковским; в его же переводе «Суд в подземелье» (отрывок из поэмы «Мармион» — наполовину перевод, наполовину вольное изложение)[428] и незаконченная Скоттом баллада «Серый брат» (или «Серый монах»), которую Жуковский дописал за автора.

Только в 1965 году в издательстве «Художественная литература» вышел 19-й том Собрания сочинений Вальтера Скотта, включивший ряд его поэтических произведений, многие из которых были впервые переведены поэтами-переводчиками ленинградской школы переводчиков 60-х годов (Г. Бен, В. Бетаки, Т. Гнедич, И. Ивановский, И. Комарова, Ю. Левин, Э. Линецкая, С. Петров, Вс. Рождественский, Б. Томашевский, Г. Шмаков и др.). Из девяти больших поэм Скотта в этот 19-й том были включены только две («Песнь последнего менестреля» и «Дева озера»), не считая некоторых вставных баллад и песен из других поэм. Все это, понятно, далеко неполное представление о Скотте-поэте.

Вальтер Скотт родился в 1771 году в столице Шотландии Эдинбурге в семье стряпчего. Будущий поэт с колыбели слышал старинные песни и баллады, которые любила его мать, рассказывала ему их, пробуждая в нем пылкое воображение, воспитывая у него вкус к наивным, но таящим глубокие чувства произведениям фольклора.

Скотту было около года, когда он заболел детским параличом и его отправили к родственникам в Сэнди-Ноу, неподалеку от старинного замка Смальгольм, на ферму, в места, связанные с историей рода Скоттов из Хардена. Живописные пейзажи «пограничья» остались навсегда близкими ему, как и множество песен и преданий, которые слышал он от бабушки и тетки. Здесь впервые он узнал истории о собственных предках, занимавшихся в этих местах примерно тем же, чем на юге занимался Робин Гуд со своими веселыми лесными стрелками.

Несколько лет он прожил на ферме, окреп, и здоровье его улучшилось, хотя хромота осталась на всю жизнь.

В 1779 году Скотт поступил в школу в Эдинбурге, однако несколько раз ему приходилось прерывать занятия из-за новых болезней. Отец хотел сделать из него своего преемника и настаивал, чтобы сын прошел учение в его адвокатской конторе. Но Скотт не испытывал особенной любви к юриспруденции. Время от времени он с кем-нибудь из товарищей отправлялся в поход по ближайшим горам и деревням; целью этих скитаний было не только укрепление здоровья, но и желание записать старинные баллады, которые местные фермеры и пастухи унаследовали от отцов и дедов. Все это вынуждало отца с горечью повторять, что в его доме растет странствующий коробейник.

А юноша все больше и больше увлекался собиранием фольклора и осмотром старинных развалин. Позднее Скотт говорил, что так уж устроено его воображение: стоит ему увидеть живописные руины какого-нибудь замка, как он мысленно восстанавливает это строение и населяет его рыцарями, которые облачаются в доспехи и, оседлав коней, торопятся на ратные подвиги.

Все это формировало творческую личность Скотта. Впрочем, юриспруденцию он все-таки изучил и почти до конца жизни служил в своем графстве Селкирк.

Кроме богатого шотландского фольклора, Скотт с юности увлекался немецкой романтической поэзией и ради этого усердно занимался немецким языком.

Как художник Скотт формировался в эпоху предромантизма, главной чертой которой был отказ от прямолинейных идеалов Просвещения XVIII века, взывающих к разуму и возводящих в культ рационалистический подход к жизни. Это была эпоха, когда социально-критические тенденции литературы Просвещения стали все более дополняться стремлением к постижению природы и других поэтических сторон бытия, прежде всего чувствительности, как лучшего проявления души. Отсюда расцвет сентиментализма в прозе и стихах, отсюда интерес к старинной народной поэзии, к народной песне, особенно балладе, к творчеству великих поэтов прошлого — к Спенсеру, Шекспиру, Мильтону.

С антирационалистическими тенденциями английской литературы последних десятилетий XVIII века связан расцвет так называемого готического романа — с похождениями героев (то злодеев, то ангелов) на фоне дикой природы и таинственно трагических событий далекой старины.

Французская революция 1789 года и последовавшая затем реакция обнаружили несостоятельность прежних идеалов. В поисках идеалов новых, в попытке создать новую литературу, опирающуюся на иное мировоззрение, и возник европейский романтизм, взывающий уже не к голой рассудочности, а к чувствам, видящий именно в воспитании их путь к достижению внутренней гармонии.

В поисках новой эстетики романтики обращались к изображению человеческих чувств и страстей — именно они волновали в первую очередь тех, кто собирал, восстанавливал по найденным фрагментам и издавал старинные баллады, не умиравшие в течение нескольких столетий. Именно поиски новых идеалов и стремление найти в обществе, раздираемом бурными противоречиями, путь к внутренней гармонии заставляли литераторов обращаться к историческому материалу.

Разумеется, молодой Вальтер Скотт, отправляясь в очередную экспедицию в тот или иной уголок Шотландии, нимало не задумывался над этим. Им двигала только безотчетная увлеченность старинными грубоватыми, но полными подлинного очарования рассказами о старине, о гордых и бесстрашных разбойниках, стремившихся к справедливости в меру своего разумения; о доблестных рыцарях, добивавшихся той же справедливости в поединках и сражениях; о таинственных замках и монастырях, которые были в те времена не гибнущими развалинами, а неприступными твердынями, и гордо возвышались над окружающей местностью.

Первым выступлением Скотта в печати была публикация в 1796 году переведенных им двух известных баллад немецкого поэта-романтика Бюргера — «Ленора» и «Дикий охотник». В 1799 году выходит его перевод драмы Гёте «Гец фон Берлихинген» — это произведение привлекло молодого Скотта средневековой темой, изображением простых нравов, верности и доблести великодушного рыцаря. В переводах с немецкого Скотт как бы проходит курс литературного ученичества, пытаясь постичь суть уже сложившегося к тому времени немецкого романтизма.

В 1802 году, когда Скотту уже пошел четвертый десяток, он выпустил книгу «Песни шотландской границы», где собрал записанные им за много лет тексты народных баллад и дополнил их подражаниями этим балладам в стихах современных авторов. Издание имело огромный успех, так как в те годы мало кто среди грамотных людей не зачитывался сборниками баллад, изданными ранее епископом Дроморским Томасом Перси (1765), Алланом Рамзи (1779) и Джозефом Ритсоном (1795).

Сборник Скотта стал новой вехой в овладении фольклорным богатством, и не только потому, что предлагал пласт материала, почти не тронутый другими фольклористами, но и потому, что давал несколько иное осмысление баллад и иную обработку текстов. Фольклористика как наука в те годы переживала период становления, и Скотт очень многое сделал для ее разработки.[429]

В 1803 году «Песни шотландской границы» вышли вторым изданием, с добавлением третьего тома, в котором Скотт опубликовал баллады, написанные им самим в стиле народных.

Вскоре после выхода «Песен шотландской границы» Скотт начинает подумывать о создании большой поэмы, связанной с фольклорным материалом. Так возникла «Песнь последнего менестреля», вышедшая в 1805 году. Автор пользуется новыми для литературы приемами: композиция у него фрагментарная, строфика меняется, действию придаются неожиданные повороты. Все эти новшества были навеяны балладами. Главный предмет повествования — изображение чудесных событий; автор привлекает элементы магии, колдовства, суеверий, что тоже связано со старинными балладами.

Здесь появляется описание конкретного, живого для поэта места действия, служившего реалистическим фоном для сверхъестественных событий, упоминаются имена конкретных людей и исторических персонажей, хотя нет еще глубокого проникновения в суть эпохи, нет ответственных раздумий о судьбе страны.

Скотт понимал, что поэма носит экспериментальный характер, что это лишь одна из ступенек в развитии его как художника. Казалось, его даже смутил неожиданный успех его произведения и слава, которую снискала эта еще незрелая поэма. Как бы оправдываясь, Скотт позднее говорил в одном из писем, что теперь он написал бы эту поэму совсем иначе, что если идешь по красивой местности, то забираясь на холм полюбоваться пейзажем, то спускаясь в ущелье, чтоб насладиться тенью, — путь неизбежно оказывается извилистым и беспорядочным, и многое мешает автору продвигаться к цели. На «Песнь последнего менестреля» доброжелательно откликнулась тогдашняя пресса: «Литература давно уже не знала подобной мощи и поэтического гения», — писали в «Эдинбургском обозрении».[430]

Успех приободрил начинающего писателя, заставил поверить, что литература — его будущее. Вальтер Скотт начинает подумывать о второй поэме. Центром этого нового произведения должны были стать события 9 сентября 1513 года, когда в битве при Флоддене решались судьбы английского и шотландского народов. В предисловии к поэме Скотт пояснял, что ставил себе задачу рассказать о времени, когда происходили те далекие события, и познакомить читателей с нравами той эпохи. Таким образом, «Мармион», вышедший в 1808 году, стал первым серьезным обращением Скотта к историческому сюжету.

Здесь уже есть динамика действия, в котором раскрываются характеры персонажей и решаются их судьбы. Англия и Шотландия в описываемую эпоху существовали как два самостоятельных королевства, и отношения их, весьма враждебные, привели к битве (при Флоддене), ослабившей Шотландию. В дальнейшем оба государства объединились. Первым шагом к этому стало «объединение корон», когда шотландского монарха Иакова VI, сына многострадальной Марии Стюарт, провозгласили и английским королем — Иаковом I (1603), а в 1707 году, по решению английского и шотландского парламентов, была подписана уния об окончательном объединении двух королевств.

С одной стороны, объединение способствовало дальнейшему экономическому и культурному развитию государства, но с другой — между двумя народами было много противоречий, и не так-то легко оказалось с ними справиться. Гордые вольнолюбивые шотландцы, особенно горцы, упорно отстаивали свою свободу. Эти противоречия и показал впоследствии Скотт в своих шотландских романах.

А пока что, после выхода «Мармиона», критика писала о Скотте: «Он отказался от эпической поэмы вообще и стал писать длинные поэтические повествования не по какому-либо классическому образцу, а следуя собственной неправильной композиции, скорее напоминающей рыцарские романы».[431]

Важно, что в «Мармионе» уже присутствует взгляд на историю как на фактор, определяющий и частную жизнь каждого человека. Автор мастерски описывает фон действия поэмы — суровую и дикую природу, знакомые с детства нагромождения обнаженных скал. Он пристально вглядывается в истинные приметы времени и начинает всерьез задумываться над тем, какими причинами эти события прошлого были движимы, каким образом привели они к настоящему, как повлияли на них сами участники событий. И в таком отношении к истории заложено то ценное и неповторимое, что потом проявилось во всей исторической прозе Скотта.

В «Мармионе», как и в более ранних произведениях, Скотт уделяет немалое место фольклорным мотивам магии и колдовства, но интерпретирует эти мотивы совершенно иначе. Так, поединок Мармиона с призраком оказывается вполне реальным сражением с живым рыцарем де Вильтоном, а прочие чудеса и сверхъестественные события поданы то в форме рассказов у огня в харчевне, то в виде состязания монахинь в описании чудес, то как застольные беседы на пиру в замке. На всех этих историях лежит четкий след фольклорного их происхождения. В «Мармионе» у Скотта впервые появляется ироническое отношение к «страшным» темам и сюжетам. Если явление апостола Иоанна, дающего советы Иакову IV, интерпретируется почти серьезно, то рассказ о поединке с «призраком» де Вильтона обыгрывается автором не без комизма.

Композиция «Мармиона» во многом сходна с построением фольклорных сюжетов.[432] Так, в Песни первой Скотт не описывает происходящее последовательно, не дает ни четкой экспозиции, ни объяснения, кто такой лорд Мармион или что связывает его с капитаном гарнизона в замке Норем, что происходило с героем до того, как он прибыл в этот замок. Такая отрывочность композиции характерна для баллады.

Поэма начинается с описания въезда Мармиона в Норем и с пышной встречи, которой его здесь удостоили. А кто он и зачем сюда прибыл — вкратце говорится дальше. Впервые встречая в Песни второй имя Констанс Беверли, читатель понятия не имеет, кто она такая и за что ее судят. Сама картина суда у Скотта получилась яркой и красочной. Недаром она привлекла внимание В. А. Жуковского.[433] Из текста Скотта понятно только, что в прошлом у Констанс — бегство из монастыря, потом служба пажом при знатном рыцаре. У читателя возникает лишь смутная ассоциация с эпизодом в Песни первой. Хэрон спрашивает у Мармиона, куда тот девал своего красавца-пажа, который состоял при нем раньше:

Такой ли нежною рукой

Щит чистить, меч точить стальной,

Или коня седлать?

. . . . . . . . . . . . . . . .

Красавец этот просто был

Красавицей твоей?

(Песнь первая, строфа 15)

Перед судом в подземелье монастыря Констанс вспоминает:

Меня молил мой лживый друг

Забыть про келью и клобук,

И вот три года каждый день

Я — паж его, рабыня, тень,

Забыв о гордости своей,

Седлала для него коней...

(Песнь вторая, строфа 27)

Дальше все подтверждается: да, «лживым другом» был Мармион, да, он оставил обманутую Констанс ради богатства Клары де Клер. Это — распространенный балладный мотив. История беглянки, переодетой пажом и сопровождающей возлюбленного в походах, нередко встречается в народных балладах («Чайльд Уотерс» и др.).

Тут же впервые упоминается и де Вильтон, жених Клары, и выясняется, что он обвинен Мармионом в политической измене и пал от руки лорда на поединке. Но все это сообщается скороговоркой, как если бы обо всех этих событиях уже было известно. Не упомянуто даже, в какой измене и на каком основании обвиняется де Вильтон.

Правда, Констанс тут же передает судьям какие-то бумаги, но совершенно непонятно, что это за документы и зачем она их передает. Только из дальнейшего становится ясно, что это — подлинные документальные свидетельства невиновности де Вильтона. Мармион в свое время подменил их фальшивыми бумагами, чтобы очернить де Вильтона и таким образом убрать его с пути. Но выясняется все это уже позже.

Своей авторской волей Скотт отправляет читателя вместе с героями поэмы то в укрепленный замок, то на улицы прекрасного, близкого авторскому сердцу Эдинбурга, то в королевский дворец Холируд, и, наконец, — на роковое Флодденское поле. Картины сменяют друг друга, точно в современном кино. И с каждой следующей сценой мы узнаем еще что-то новое о действующих лицах и событиях, которые происходят не только с этими конкретными людьми, но и с обеими странами, Англией и Шотландией, о том, как напряжены их отношения, которые и приводят к серьезному военному столкновению. Это противостояние движет сюжет поэмы и определяет развитие действия. Столкновение Англии и Шотландии неизбежно — таков вывод с самого начала, и он все время подтверждается даже теми персонажами, которые жаждут мира, как, например, Дуглас.

В самом начале, в Песни первой поэмы, в разговоре с лордом Мармионом капитан пограничного замка Норем лорд Хэрон упоминает о постоянных набегах шотландцев, скорее, в шутливо-ироническом тоне. По этому поводу слышны веселые шуточки, вспоминается, как участники набегов поджигали замки, «чтобы дамам было светлее одеваться».

Дальше по ходу действия тема вражды становится все серьезнее. Дэвид Линдзи торжественно рассказывает Мармиону о явлении апостола Иоанна королю — божественные силы хотят предостеречь шотландцев от войны. Затем, когда действие переносится в Эдинбург, Скотт включает в повествование легенду о том, как к жителям шотландской столицы взывает некий голос, произносящий пророчество и требующий от каждого упомянутого рыцаря «дать отчет во всем» перед лицом Царя Царей. И наконец начинается Флодденская битва, кульминационный пункт всего повествования.

На фоне всех этих событий происходит таинственная встреча Мармиона с пилигримом, описывается их совместный путь в Шотландию, ночной поединок, встреча Мармиона с герольдмейстером шотландского короля лордом Дэвидом Линдзи, а затем с самим королем и с графом Ангусом Дугласом. И Мармион, и де Вильтон принимают участие во Флодденском сражении; Мармион погибает в бою, о де Вильтоне бегло сказано, что «он Флоддена герой», что «ему опять возвращены все земли, титулы, чины» и что он благополучно женится на Кларе.

Построение поэмы только отчасти соответствует структуре баллад. Многие описания, перечисления и, главное, лирические отступления никакого отношения к балладной традиции не имеют, а свойственны жанру, в литературе еще не возникшему — роману в стихах. Не будет преувеличением сказать здесь, что «Мармион», написанный десятью годами ранее байроновского романа в стихах «Дон-Жуан», явился по сути дела первой, еще не нашедшей завершенной формы, попыткой создать новый жанр. В этом смысле особенно важны вступления к каждой из шести песен, представляющие собой непринужденный разговор с друзьями и вкрапленные в текст лирические отступления, когда автор вторгается в собственное повествование со своим личным отношением к тому или иному событию и месту действия (Кричтаун, Танталлон и более всего — родной Скотту Эдинбург).

Кричтаун, по дворам твоим

Гоняют скот на водопой,

Но этих грубых башен строй

Не раз приютом был моим!

Как часто средь руин твоих,

Бродя по этим старым башням,

Читал я полустертый стих

Девизов на гербах седых...

Ничего подобного, разумеется, не допускалось в произведениях народной поэзии — фольклор сам по себе уже исключает всякое личное авторство! Или следующее описание:

Крест городской был водружен

На перекрестке двух дорог,

Тяжелый каменный пилон

И на кресте — единорог.

Кончался башенкой пилон,

И кольцевой кругом балкон,

С которого герольд, бывало,

Читал указы короля,

А вся шотландская земля

Под звук трубы ему внимала.

Тем, кто распевал и слушал баллады, не надо было рассказывать, откуда герольд читал королевские указы — они и сами это прекрасно знали.

Но Скотту тесно и в этих описаниях, ему мало их — он предпосылает каждой Песни пространное лирическое обращение к тому или иному из друзей. Здесь мы найдем и задушевную беседу с близким человеком, и любование родным пейзажем, и описание быта деревенского помещика (начиная с утреннего чтения газет и кончая непременной охотой), и рассуждения о недавних политических событиях в Европе, которые, как уверен писатель, навсегда останутся в истории, и характеристики политических деятелей или полководцев, и полные гордости рассказы о предках (о людях его клана), и воспоминания о детстве и о бесхитростных рождественских «мистериях», в которых сам автор, мальчиком, принимал участие...

Такой прием нечто новое и необычное по сравнению с тем, что до сих пор делал в поэзии Скотт, — допускает отступление от драматически-повествовательной балладной традиции, которой автору уже недостаточно, чтобы выразить все, что переполняет его ум и чувства.

Порой, как показано выше, это глубоко личное отношение к изображаемому вторгается и в само повествование. Например, Песнь пятая начинается с обзора шотландского военного лагеря. Здесь вообще нет действия. Одно описание, но какое! Скотт подробно перечисляет, какие племена явились на зов короля из самых глухих уголков, с высоких гор или с отдаленных островов. Тут и рыцари в полном вооружении, и простые йомены в кожаных жилетах, обшитых металлическими пластинами, и дикие горцы... Автор восхищен своеобразием этого богатого этнографического зрелища, он почти забывает о герое повествования. До Мармиона ли ему, когда он рисует портрет вождя горного племени:

В оленью шкуру вождь одет,

С плеча назад свисает плед,

И воткнуто в его берет

Орлиное перо.

Висит щит круглый на руке,

Сверкают бляхи на щите,

На поясе — колчан...

Автор словно захлебывается и задыхается в ограниченном пространстве стихотворного повествования и переносит часть столь дорогих его сердцу описаний в пространный прозаический комментарий.

Глубоко личное отношение к изображаемому так увлекает автора, что сам предмет поэмы временно отступает на второй план, — это чрезвычайно характерно для романтической поэзии. Лирика, личные переживания властно вторгаются в описание событий и приключений героя. То же произошло и с Байроном. Громадный успех «Чайльд-Гарольда» объясняется отчасти тем, что поэт дал полную волю своему лирическому «я». Именно такой поэзии требовала новая эпоха.

В исторических романах Вальтера Скотта действуют, как известно, все слои населения. Автор уделяет внимание и королям, и знатным рыцарям, и простому народу. В «Мармионе» нет такого подробного изображения широких социальных слоев, отсутствуют персонажи из простонародья, не упомянута роль простых йоменов в истории страны. О них Скотт сочувственно говорит:

С угрюмой грустью он глядел:

Ведь он оставил свой надел

И разлучен с родными.

Кто дом починит, чья рука

В тяжелый плуг впряжет быка?

Но не отыщет места страх

В его задумчивых глазах.

Глубокое проникновение в чувства и побудительные мотивы простых людей и привели в дальнейшем Скотта к изображению таких персонажей, как старый солдат-нищий Эди Охильтри, Локсли с его лесной вольницей и другие.

Характеристики действующих лиц в «Мармионе» ярки и выразительны. Бледнее других получилась Клара — она представлена только как жертва интриг Мармиона, как наблюдательница кровавого сражения при Флоддене. В конце концов она обретает вполне традиционную награду: брак с рыцарем де Вильтоном. Сам де Вильтон — тоже довольно бледный персонаж (даже тогда, когда он предстает в своем «настоящем» облике). Однако он носит на себе «роковой» отпечаток, впервые появляясь перед читателем в облике пилигрима, которого просят быть проводником Мармиона.

Подчеркнуто «дикий пламень глаз» пилигрима сразу заставляет читателя насторожиться: он посмотрел на Мармиона «как равный» — и нам ясно, что этот человек знал рыцаря когда-то раньше. Впоследствии такие многозначительные и таинственные, но как бы случайные встречи будут повторяться во многих романах Скотта. Здесь он уже разрабатывает этот прием. Встречи, за которыми стоит такая недосказанность, мы найдем и в «Квентине Дорварде», и в «Айвенго», и в «Роб Рое».

Вторая героиня поэмы, Констанс Беверли, обрисована скупо, но в одном том, с каким достоинством и самообладанием она держится на суде, виден незаурядный характер.

Ярко показаны и характеры графа Дугласа, Сэра Дэвида и короля Иакова. Хотя они не так уж много действуют, автор сумел обрисовать их весьма выразительными штрихами. Так, Иаков с первого же мгновения, когда Мармион входит в Холируд, характеризуется как монарх величественный, благородный и учтивый. Это выражено самим звучанием и строем стиха (что, кстати, удалось хорошо передать переводчику):

Through this mix’d crowd of glee and game

The King to greet lord Marmion came,

While, reverent, all made room.

An easy task it was, I trow.

King Jame’s manly form to know,

Although, his courtesy to show,

He doff’d, to Marmion bending low,

His broider’d cap and plume.

(Песнь пятая, строфа 8)

Король навстречу гостю встал,

Он шел через шумящий зал,

И расступались все учтиво.

Его б, наверное, смогли вы

Без всякого труда узнать,

Хотя он с вежливым поклоном

Снял шляпу перед Мармионом,

Чтоб уваженье показать.

В звучании стиха — плавность, изящество. И в английском, и в русском стихе это отчасти достигается умелым применением сонорных звуков «л» и «м», а в русском еще и подбором длинных звучных слов, поставленных среди более коротких: «расступались», «с вежливым поклоном».

Подчеркивается учтивость короля по отношению к гостю и куртуазность, с которой он слушает пение леди Хэрон:

Король прелестнице внимал

И такт ногою отбивал.

(Песнь пятая, строфа 13)

За этим следует разговор, переданный кратким и деловым стилем:

...в Танталлон

Поехать вам, лорд Мармион,

С отважным Дугласом придется.

(Песнь пятая, строфа 15)

И тут же Иаков капризно разражается колкостями по адресу Дугласа:

...волею судьбы

Не схож он с теми, чьи гербы

С его донжона смотрят вниз,

Хотя старинный их девиз

Он носит на щите своем,

Но больше спорит с королем,

Чем служит родине мечом.

(Песнь пятая, строфа 15)

Однако, увидев, что обидел старика до слез, король, спохватившись, просит у Дугласа прощения. Такие переходы настроений свойственны капризному монарху, светскому человеку, не чуждому развлечениям, неравнодушному к прекрасному полу. Вместе с тем Иаков — опытный политик, властный глава государства (хотя он и совершает роковую ошибку, идя на разрыв с Англией).

Четко обрисован поэтому и Дуглас — мудрый государственный муж, сделавший все, чтобы не допустить гибельной войны; он, могучий феодал в Шотландии, — в то же время первый вассал короля. При всей суровости, он способен заплакать от обиды на своего сюзерена, хотя и во взглядах, и в делах он тверд. При всей своей мудрости Дуглас гордится тем, что из его семьи только один его сын (епископ) умеет читать и писать. Дуглас непримирим ко всему, что противоречит его принципам чести. На предложение Мармиона расстаться по-дружески он отвечает гневным отказом и впадает в ярость при виде протянутой руки того, кто оказался бесчестным.

Король — хозяин этих стен,

Но властью над рукой моей

Не обладает сюзерен,

Рука моя, милорд, и Вам

Ее вовек я не подам!

(Песнь шестая, строфа 13)

Самый сложный характер — у главного героя поэмы. Скотт много занимался изучением различных исторических хроник: оттуда он получил сведения и о короле Иакове IV (1488—1513), и о сэре Дугласе, и о других своих героях. В отличие от реально существовавших людей Мармион — персонаж вымышленный, хотя само это имя Скотт тоже позаимствовал из хроники (см. подробнее об этом семействе в комментариях Скотта к Песни первой, строфе 11).

Скотт создает характер настолько противоречивый, что двадцатилетний Байрон в сатире «Английские барды и шотландские обозреватели» писал о нем раздраженно:

Он в битвах — воплощение отваги,

Но может и подделывать бумаги.

Так кто же он — злодей или герой?

Куда пойдет, на плаху или в бой?[434]

Юный Байрон, забыв о том, что именно в сложности и противоречивости характеров проявилась некогда сила шекспировской лепки образов, требует от своего старшего современника однозначности в изображении персонажей, свойственной уже преодоленному к тому времени классицизму. Однако сила Скотта как раз в убедительном изображении этой противоречивости. В том-то и дело, что Мармион и бесстрашный рыцарь, и нечистый на руку человек, и превосходно знакомый с высшим этикетом аристократ, и солдат, привычный к лишениям. Он любим и простыми солдатами, и «гордым Генрихом» — тираном и выдающимся реформатором Генрихом VIII, человеком, не менее противоречивым и сложным, чем Мармион.

Искренне и неистово Мармион любит Констанс — выражение этого чувства прорывается в конце поэмы, когда смерть близка. И он же не останавливается ни перед чем, чтобы заполучить в жены Клару ради ее богатства. Он одновременно и лед, и пламень, и страсть, и расчет. Хотя эти черты и вызвали насмешку Байрона, но именно они повлияли на созданные им позднее образы героев восточных поэм.

В «Мармионе» Скотт ясно выражает свои политические взгляды: надо всячески уважать естественное для каждого человека стремление к независимости, но судьба Шотландии так тесно связана с судьбой Англии, что любые раздоры между двумя народами опасны для существования обоих. Узкому слепому патриотизму, легко переходящему в крайний национализм, поэт противопоставляет центристскую позицию: он подводит читателя к убеждению о необходимости мирных отношений между Англией и Шотландией; сочувствуя бедам шотландцев и Иакову IV, он не считает англичан и Генриха VIII врагами.

Как уже было сказано, Скотту тесно в рамках стихотворного повествования. Он дает волю чувствам в лирических отступлениях и еще дополняет сказанное пространными авторскими комментариями. Тут он подробно излагает исторические события, рассказывает о реальных исторических персонажах, о замках, обычаях, одежде, нравах, оружии... Позднее, в прозаических романах, все подобные описания войдут у него в саму ткань повествования.

В поэме же, изложив тот или иной эпизод стихами, поэт делает сноску, приводя подробные отрывки из хроник и книг, которые он использует как дополнительный материал. Так, дважды повторена история убийства отшельника тремя баронами, явление апостола Иоанна королю, рассказ о взывающем к шотландцам «таинственном голосе» у эдинбургского креста.

Многие центральные события вообще оказываются за рамками повествования: любовь Мармиона к Констанс, поединок («божий суд») Мармиона с де Вильтоном и пр. Автор не соотносит порой отдельные эпизоды: одни растянуты (въезд Мармиона в Норем), другие же неправомерно сжаты (описание Флодденской битвы, о которой больше сказано в комментариях, чем в тексте поэмы).

Представляется несправедливым мнение критиков, современников поэта, об однообразии стиха поэмы. Скотт разными способами избегает монотонности. Когда В. А. Жуковский перевел столь драматичную сцену, как «Суд в подземелье», сплошь парными рифмами (чего нет у автора!), то она сильно проиграла. Сам Скотт часто пользуется двойными, а то и тройными созвучиями; встречаются у него и внутренние рифмы, свойственные народным балладам; прибегает он и к шестистрочной или семистрочной строфе с системой рифмовки aabccb или aabcccb, крайне выразительно использует усеченную строку, и рисунок скоттовского стиха верно передает переводчик:

Вверху, как призраки, длинны,

Ходили стражи вдоль стены,

Оружием звеня,

И ослепительный закат

Сверкал на панцырях солдат

Последним блеском дня.

(Песнь первая, строфа 1)

Так звучит описание. А вот как сходная по построению, но семистрочная строфа передает вспышку ярости Дугласа:

И громом пронеслись слова:

«Как? В логове напасть на льва?

И думаешь уйти

Отсюда с целой головой?

Нет, ни за что, клянусь святой...

Эй, мост поднять! Эй, часовой,

Решетку опусти!»

(Песнь пятая, строфа 14)

Из сопоставления двух приведенных строф видно, как одно и то же построение стиха может выражать совершенно разные интонации: в первом случае ровное спокойное описание, во втором — отрывистое, резкое звучание слов гневного и властного человека. Какая уж тут монотонность!

«Мармион» пользовался у современником небывалым успехом. Вот интересное свидетельство популярности этой книги в Англии середины прошлого столетия. Героиня и поныне широко известного романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» вспоминает о днях своей юности, как о золотом веке английской литературы, когда появлялось так много прекрасных стихов и поэм. Мысль эта приходит ей в голову, когда она берет в руки только что вышедшую книгу «Мармион». Джейн даже не называет имени автора, она просто говорит — «Мармион», как мы бы сказали, к примеру, «Онегин».

Следующая поэма, «Дева озера» (1810), принесла Скотту еще большую славу. В ней самым романтическим образом изображается борьба шотландского короля Иакова II с мятежным семейством Дугласов — причем король путешествует по своей стране переодетым. Увлеченные этим поэтическим рассказом шотландцы устраивали массовые паломничества по местам действия поэмы, так выразительно описанным.

Это был пик славы Скотта как автора поэм. Уже в 1813 году читатели довольно холодно встретили поэму «Рокби» — из истории гражданской войны 1642—1649 годов. Та же участь постигла и поэмы «Властитель островов» (1815) и «Гарольд Неустрашимый» (1817). Правда, Скотту Двором было предложено звание поэта-лауреата, но он отказался от этой чести, справедливо считая, что это ограничит свободу его творчества.

Некоторые английские и русские литературоведы, ссылаясь на эмоциональное признание Скотта, писали, что с появлением на поэтическом горизонте великого Байрона он понял: ему не по силам такое соревнование, и поэтому он решил оставить поэзию. Но ведь слава Скотта-поэта тоже была довольно громкой. Ну и что из того, что на сцене появился более сильный соперник — это еще не причина прекратить собственную деятельность. Ведь не оставили же поэзию Вордсворт и Кольридж и другие современники Байрона, не побоялся вступить на поэтическое поприще Китс из-за того, что в 1812 году вышли в свет две первые песни «Чайльд Гарольда», «в одну ночь» сделавшие Байрона знаменитым. Не подумал и Шелли оставить стихотворчество из-за того, что восхищался байроновскими «Каином» и «Дон-Жуаном».

Конечно, поэмы Байрона быстро завоевали умы и сердца небывалого числа поклонников, но и поэзия Скотта имела своих читателей, она тоже издавалась немалыми для того времени тиражами, пользовалась большим спросом на книжном рынке.

Скотт действительно писал о том, что неблагоразумно было бы, с его точки зрения, меряться силами с противником столь грозным, ибо играть, по его выражению, «вторую скрипку в оркестре» ему вскоре надоело бы, да и аудитории наскучило бы его слушать. Но вероятнее всего, эти известные слова были результатом неуспеха последних его поэм, вышедших после «Девы озера» — поэмы, которая в 1810 году вызвала настоящую сенсацию: к месту ее действия устраивались целые паломничества... и вдруг — полное равнодушие к «Рокби» (1813). Конечно, это тяжело было пережить автору, уже привыкшему к успеху. Однако только ли во внезапной неудаче причина перехода писателя к прозе? И так ли уж он оставил поэзию? Ведь последняя большая поэма Скотта вышла в 1817 году, через год после того, как он выпустил свой первый роман «Уэверли...» А когда Вальтер Скотт уже всецело сосредоточился на исторических романах, он постоянно уделяет в них большое место стихотворным эпиграфам, часто при этом указывая: «Отрывок из старинной баллады» (или песни, или пьесы) — между тем почти всегда он сочинял эти эпиграфы сам. Он также вводит в романы всевозможные стихотворные и песенные вставки, с большим вкусом и мастерством оттеняя и расцвечивая ими повествовательную ткань своей прозы. Это доказывает, что Скотт продолжал оставаться поэтом до конца жизни.

Нет, Скотт отказался от «чистой поэзии» вовсе не по той причине, что не выдержал соперничества. Он просто перешел к другому жанру. Стихотворная форма в повествовании связывала и ограничивала его новые творческие возможности. Можно, очевидно, сказать, что блистательный Скотт-романист вырос естественным образом из великолепного Скотта-поэта. Его стихотворные произведения были теми зернами, из которых прорастали побеги нового вида литературы прозаической. И в этом отношении «Мармион» представляет большой интерес, являясь поэмой и в то же время (по многим признакам) романом в стихах, где огромное значение имеет повествовательное начало. Так, набирая силу, развивался художник слова, создатель нового типа европейского романа — романа исторического.

За семнадцать следующих лет Скотт написал двадцать пять романов. Трудно представить себе, сколько различного исторического материала потребовалось ему предварительно изучить, если учесть, что в отличие от многих более поздних авторов, Скотт очень мало отступал от фактов истории.

Кроме романов, он написал множество журнальных статей и статей для Британской энциклопедии, а также книги: «История Шотландии», «Жизнь Наполеона», «Рассказы деда» (книга по истории для детей), биографии Драйдена, Филдинга, Свифта, Смоллета и других классиков английской литературы. Очень важны его труды по истории драмы, рыцарского романа и рыцарства.

Работал Скотт очень быстро. В 1814 году некий молодой человек, житель Эдинбурга, часто видел в окне противоположного дома чью-то руку, писавшую с немыслимой скоростью. «Слежу за ней и не могу оторвать глаз: она никогда не останавливается. Страница за страницей заполняется и перекладывается на гору листов, а рука продолжает писать без устали, и так будет продолжаться, пока не погаснут свечи, и один Бог знает, сколько еще после этого. И так каждый вечер. Я не могу выдержать этого зрелища!..» Так работал Вальтер Скотт.

Последние годы жизни писателя были омрачены финансовым крахом опекавшегося им издательства Баллантайна — друга, все убытки и долги которого писатель взял на себя.

Чрезмерное напряжение привело к нескольким инсультам. Скотт выехал на лечение в Южную Европу, но было уже поздно. Перед смертью (1832) он успел вернуться домой в Абботсфорд.

В России романы Вальтера Скотта пользовались громадной популярностью. Начиная с 1820 года, когда журнал «Сын Отечества» поместил отрывок из «Айвенго», русские переводы его романов выходили сразу вслед за английскими их изданиями. Скотт нашел в России множество поклонников. А. С. Пушкин называл его «шотландским чародеем» и говорил, что Скотт «знакомит нас с историей домашним образом». У М. Ю. Лермонтова Печорин даже забывает о предстоящей ему наутро дуэли, зачитавшись «Пуританами»: «Я читал сначала с усилием, потом забылся, увлеченный волшебным вымыслом... Неужели шотландскому барду на том свете не платят за каждую отрадную минуту, которую дарит его книга...»

Скотт оказал значительное влияние на развитие европейской и американской прозы. В России ему отдали должную дань А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, Н. В. Гоголь, А. К. Толстой и многие другие.[435]

И все-таки, какова бы ни была слава Скотта-прозаика, его поэмы тоже продолжают быть интересными. В основе их лежит та самая старинная баллада, которая разбудила в нем поэта, научила его проникать в смысл эпохи, постигать поэтический дух старины.

ПРИМЕЧАНИЯ

А. ПРИМЕЧАНИЯ К ПОЭМЕ «МАРМИОН»

(Составитель Г. С. Усова)

Первое издание поэмы Вальтера Скотта «Мармион. Повесть о битве при Флоддене»[436] вышло в 1808 году отдельной книгой с авторскими комментариями в издательстве «Баллантайн» в Эдинбурге. Там же выпущено было и второе издание в 1830 году. Ему предшествовало издание поэмы в составе сборника поэтических произведений Скотта: The Poetical Works of Sir Walter Scott, Baronet, in Ten Volumes. Edinburgh, 1821. «Мармион» составляет шестой том (vol. VI).

За ними последовало издание, вышедшее год спустя после смерти Скотта (и стереотипно повторенное в 1841 году), тоже не отдельной книгой, а вместе с большой частью стихотворений и поэм, как публиковавшихся при жизни их автора, так и еще неизвестных читателям.

Текст этих двух изданий (Poetical Works of Sir Walter Scott. Lockhart’s Editions. 1833, 1841) считается окончательным текстом. Все позднейшие издания основаны на этих двух, в том числе и первое из оксфордских изданий (1892).

Издание, по которому выполнен настоящий перевод, вышло впервые в 1904 году (Scott’s Poetical Works. London. Oxford University Press), и с тех пор перепечатывалось без изменений в 1906, 1908, 1909, 1910, 1913, 1916, 1917, 1921, 1926, 1931, 1940, 1944, 1947, 1951, 1957, 1960, 1964, 1967 и в 1971 годах. По изданию 1971 года выверен текст поэмы и текст авторских комментариев.

Последним, видимо, является издание 1995 года: The Works of Sir Walter Scott. «Wordsworth Poetry Library». Ware.

В. ПРИМЕЧАНИЕ К «СУДУ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ» В. А. ЖУКОВСКОГО

(Г. С. Усова)

«Повесть», как именует ее Жуковский, написана по мотивам второй песни «Мармиона». Значительная часть повести является довольно точным переводом отдельных отрывков скоттовского текста.

Впервые опубликованный в журнале «Библиотека для чтения» (1834), «Суд в подземелье» снабжен подзаголовком «Вторая глава неоконченной повести». Жуковский поясняет: «Первая глава еще не написана, сия ж вторая заимствована у Вальтера Скотта из „Мармиона”». Похоже, что Жуковского не интересовала поэма Скотта в целом, и первую главу он, вероятно, собирался придумать, а не перевести. Поэтому Мармион в повести Жуковского не упоминается; соответственно, и центральная часть сцены суда — исповедь судимой монахини — тоже отсутствует.

Зато сцена бегства из монастыря монахини Матильды (у Скотта она — Констанс) Жуковским полностью придумана.

Жуковский так и не осуществил своего замысла — остается неизвестным, что же он хотел написать, и в какой степени его замысел был связан с «Мармионом». Однако его «Суд в подземелье» представляет интерес сам по себе как яркое поэтическое произведение.

Василий Бетаки

ПО СЛЕДАМ ЛОРДА МАРМИОНА

(Записки переводчика)

«Мармионом» я заинтересовался в начале 60-х годов. Тогда же перевел вчерне всю поэму (без вступлений). Естественно, что у меня сложились образы тех или иных мест, описанных Скоттом, но тогда я, конечно, не предполагал, что когда-либо мне случится сопоставить картины поэмы с реальностью.

Для меня перевод — это в какой-то мере вхождение в роль, когда переводчик играет переводимого авора; и неоценима возможность увидеть своими глазами то, что описывает автор, увидеть в натуре, а не только в тексте.

Мне сказочно повезло! В 1974 году, через год после того, как я поселился в Париже, меня пригласили прочесть несколько лекций о русской поэзии и о переводах на русский язык английской классики в разных университетах Англии и Шотландии. Заодно я решил проехать и пройти по следам Мармиона. Тогда я и увидел впервые большую часть мест, описанных в поэме.

Вторая поездка состоялась в 1991 году, уже тогда, когда было решено предпринять настоящее издание.

Вернувшись из Москвы и Петербурга в Медон, я стал готовиться к путешествию. Первая поездка (1974 года) была сложной, поскольку далеко не всюду можно попасть поездом, а много ходить пешком не позволяло время: я был связан расписанием лекций. Вторая же поездка была свободной. Никаких других дел, кроме посещения всех мест, описанных в поэме, у меня не было. К тому же на машине все было намного проще: в Англии, и особенно в Шотландии, вне больших городов общественного транспорта, кроме железной дороги, практически не существует...

И вот в августе 1991 года через Лондон, Кембридж, Ноттингем и Йорк мы с женой приехали в Нортумберленд. По дороге побывали в Ньюстеде, поместье Джорджа Байрона, переночевали по соседству с ним в Шервудском лесу, примерно в том месте, где жил со своими стрелками Робин Гуд — тоже, кстати, один из героев Вальтера Скотта (см. роман «Айвенго»). Иорк — город, где в основном происходит действие этого романа, мы тоже не миновали, но увидели лишь современный туристский центр. Было воскресенье, и толпы людей бродили по Иорку, угощаясь жареной рыбой, продававшейся в киосках на каждом углу. Поэтому даже грандиозный Йоркский собор не произвел того впечатления, какое мог бы...

Далее, описывая места, связанные с поэмой, я, пожалуй, не буду уточнять, о первой или о второй поездке идет речь, поскольку в большинстве мест я побывал дважды. Лучше всего и стереоскопичнее будет суммарное впечатление. Главное, что хочется заметить — это постоянное и всеместное ощущение, что места эти неотделимы от личности Скотта.

Все происходящее в поэме географически ограничено расстояниями около сотни километров. Причем Вальтер Скотт и вырос в этих местах, и все свои шестьдесят лет он так и прожил на берегах Твида — сначала на ферме в бывшем Эттрикском лесу около речки Ярроу (леса нет уже давно, одно название осталось от него задолго до рождения писателя), потом — в построенном им для себя в стиле средневековья Абботсфорде — в нескольких километрах от своего первого дома (все в том же графстве Селькирк, шерифом которого писатель служил чуть ли не всю жизнь).

В отличие от Стратфорда, где шекспировские места буквально вытоптаны туристами, тут все живое — и природа, и постройки, и руины. Многие из них уже во времена Скотта имели тот же вид, какой сегодня, и, восстановленные в поэме силой писательского воображения, они заставляют почувствовать, как именно писатель смотрел на них, как он «реставрировал» в поэме тот или иной замок, порой сотни за две лет до того уже разрушенный.

Кроме того, что все пейзажи и все постройки видятся здесь отчасти глазами Вальтера Скотта (тут же вспоминаются соответствующие цитаты), сами исторические лица — персонажи поэмы — тоже накладывают отпечаток на пейзаж или здание.

Трудно представить себе Холируд — пышный дворец шотландских королей, не вообразив в его залах Иакова Четвертого, блистательного кавалера, танцора, рыцаря, любимца дам и просветителя Шотландии, эту истинно ренессансную историческую личность.

А суровый, даже жутковатый, высящийся над Северным морем Танталлон вызывает в памяти монументальную фигуру графа Ангуса — антипода Иакова. Облик короля явно противостоит образу этого последнего человека средневековья, могучего, грубого и прямого рыцаря, прямолинейно честного и наивного, гордящегося даже своим неуменьем читать, что, по его мнению, — залог порядочности. Неграмотный, даже если бы захотел, не смог бы подделать документ! Именно этот поступок Мармиона смертельно возмутил старого графа...

Но лучше по порядку. Именно так, как ехал от Норема до Эдинбурга и оттуда в Танталлон и на Флодденское поле лорд Мармион, спустя четыре с половиной века после него и полтора века после Скотта, проехали и мы. Правда, не верхом, а на фордике, что, разумеется, могло бы смещать расстояния, делая каждый переход, занявший у героя поэмы целый день, сорокаминутной поездкой. Но мы останавливались часто и надолго. Поэтому наша поездка до Эдинбурга растянулась на те же два с половиной дня, и нам удалось взглянуть на окружающее неторопливым взглядом «чародея Севера».

Итак, замок Норем. Начало Песни первой:

День догорал на гребнях скал,

Закат на мрачный Норем пал,

И ночь уже глядит

В решетки амбразур тюрьмы,

На Чевиотские холмы,

На убегающий от тьмы

Сереброструйный Твид.

Вверху, как призраки длинны,

Ходили стражи вдоль стены,

Оружием звеня...

Никаких стражей, конечно, не было ни в августе 1991 года, ни даже в 1807 году, когда поэт писал эти строки. Норем был разрушен шотландцами в самый день Флодденской битвы и доломан (разобран на стройматериалы) в XVII веке. Поэтому сегодня он почти такой же, как во времена Скотта. Разве что разросшиеся деревья не позволяют увидеть Чевиотские холмы. Впрочем, и тогда они были видны лишь в ясную погоду и вечером: находятся они к северо-западу от замка и на закате должны резко выделяться на фоне алого неба. Алого, даже лиловатого — такие уж тут закаты, наверное потому, что ветреная погода почти не уступает места штилевой.

Твид около Норема действительно спокойный и на вид довольно глубокий. Все перекаты, мели, даже небольшие водовороты — всё это чуть выше по течению, километрах в десяти, где-то около Флоддена, и еще выше, километров через 60, у Мелрозского аббатства. Там река и вправду бурная, быстрая. Так бывает вообще с горными реками, вырвавшимися на равнину. Особенно, если у реки много притоков, сбегающих с окрестных холмов.

Но у Норема Твид уже неспешный. Так что братец Джон (монашек, вроде как перекочевавший в роман из произведений Рабле), плававший на тот берег по амурным делам, который «без подрясника удрал» от ревнивого барона, туда переплывал явно в подряснике, чего никак не мог бы сделать, будь Твид здесь побыстрее.

Сам замок — музей-руина. На земляном валу стоит некая будочка с открытками в витрине, там же и билеты, говорят, продаются на осмотр Норема. Но это мы узнали уже позднее. А утром, спросив в сельском кафе, когда открывается замок, мы получили такой ответ: «Вы перелезьте через шлагбаум, если есть кто из служащих, так заплатите». Никого из служащих мы так и не увидели. Перелезли. Вошли под арку ворот...

Решетка между двух столбов

Скользнула ввысь и через ров

Подъемный мост повис.

Не было, конечно, ничего этого: мостик никакой не подъемный, а обыкновенный — из серых, вымытых дождями реек, от решетки только пазы в каменных столбах уцелели. Но арка была не только мрачная, как говорит о ней поэт, но и внушительной длины — скорее, тоннель, чем арка: внешняя стена замка была не менее четырех метров в толщину. Ров с трех сторон довольно глубокий, а с четвертой — крутой откос к реке зарос огромными деревьями. Поэтому нелегко представить себе, как все это выглядело четыре с половиной века назад. Донжон уцелел, точнее — две стены из четырех, но тяжелые круглые арки грубой саксонской и весьма внушительной постройки, в стенах немыслимой толщины, выглядят не оконными проемами — скорее, коридорами в никуда...

Над мощным сводом подвала, на месте того холла, где лорд Хэрон принимал Мармиона (Песнь первая) — современная решетка типа балконной с перилами, чтобы какой-нибудь любитель старины, а скорее всего школьник, не бухнулся прямо в подвал.

Как и большая часть замков в этих краях, Норем производит впечатление немыслимой мощи, и точно видишь — строители не задумывались над чем-либо, имеющим отношение к эстетике. Эта деловитая манера — полная противоположность французским замкам, которые даже в самые суровые и неэстетичные эпохи — хоть в IX—X веках — строились с учетом какой-то гармонии, с постоянным, может, даже и неосознанным стремлением украсить постройку. А в Шотландии — да зачастую и в Англии — даже готика редко выглядит праздничной. Так что ж говорить о замке XII века, когда готика еще почти не перешагнула Ламанша! И только невероятно яркая зелень, листва дубов, и особенно трава во внутреннем дворе замка, смягчают и оживляют эту суровость, глядящую навстречу ветрам, как боевая секира.

На другом берегу реки, на шотландской стороне, сразу от берега — крутой подъём. Та самая дорога, по которой Мармион ехал, сопровождаемый таинственным пилигримом, от Норема до Гиффорда:

День целый длится переход.

Монах ущельем их ведет,

Где, пробегая меж камней,

В березках прячется ручей...

Мы ехали медленно. Останавливались часто. Пейзаж казался сразу и суровым, и красочно теплым.

Глухарь над вереском взлетал,

Лань выбегала из-за скал...

Ланей нам не попалось, они редко перебегают дорогу, когда слышат машины, а вот глухарей и куропаток и теперь полно на Ламмермурских холмах... Темно-зеленые склоны в лиловых пятнах вереска, а порой — наоборот: склон весь лиловый с зелеными пятнами, местами светлей, местами темней. Рыжая глина обрывов и зелень — чем ближе к воде, тем ярче. Ручей или речушка с небольшими перекатами, словно белая, зыбкая кривая полоса пены перегородила течение. И радужные искры мелькали в вечерних лучах — это форельки прыгали с переката, чтоб о камни не ободраться, и на миг, словно летучие рыбки, оказывались в воздухе.

Вот этой долиной и ехал Мармион в Гиффорд, где он, как сказано в поэме, услышал во время ужина в харчевне звон колокола. Однако, как мне кажется, расстояние от Святого Острова, где в тот час и верно звонил заупокойный колокол, до Гиффорда не позволяет услышать звон даже при благоприятном юго-восточном ветре. Это расстояние по прямой — более 70 километров! Кроме того, при обилии монастырей, аббатств и просто церквей поблизости далекий звон линдисфарнского колокола едва ли можно было распознать...

Не странно ль, что пока ты пел,

Как будто колокол звенел?

Как будто бы в монастыре

Звонят по умершей сестре, —

говорит Мармион своему пажу. Пожалуй, звон этот был, скорее, звоном совести в ушах рыцаря, чем реальным звуком — к тому же никто из стрелков его и не слыхал.

Но перенесемся на тот самый Святой Остров, где Мармион (еще до всех событий, описанных в поэме) оставил Констанс Беверли; на тот самый Остров, в аббатство Линдисфарн, где, по описанию поэта, и находилось жуткое подземелье, в котором осудили и замуровали заживо беглую монахиню. Остров хоть и лежит на значительном расстоянии от нортумбрийского берега, при отливе доступен для пешехода.

Пройти на остров странник мог,

Не замочив обутых ног,

И волны дважды в день смывали

С песка глубокий след сандалий.

Вот только следы глубокими тут быть не могут — песок белый, так плотно слежавшийся, что даже собачьи следы едва отпечатываются. Из пяти километров дороги, после спуска с невысокого берега, примерно только два в наше время затопляются. На этой затапливаемой части стоят на сваях две или три будки, в которых люди, застигнутые приливом, могут переждать. Правда, машина, брошенная на дороге и залитая приливом по самую крышу, а в ином месте и куда глубже, едва ли повезла бы незадачливого водителя, дождавшегося отлива в этом гнезде на столбиках...

Когда мы подъехали к спуску с берега, в расписании на столбе значилось, что через полчаса проезд на Остров — и главное обратно! — станет невозможен. Несколько машин — видимо, туристы — остались ждать на берегу, явно они не хотели провести целых шесть часов на Острове. Какой-то «Воксхолл», однако, поехал. Мы тоже, поскольку все равно намеревались пробыть в Линдисфарне до вечера.

В первую свою поездку я там побывал, но пробыл часа полтора: единственный на Острове хозяин такси — он же пекарь и владелец булочной — опасался оставить без хлеба всю деревню, если застрянет на материке (вот написал и засомневался: а можно ли Англию назвать материком? Ну, по сравнению с Линдисфарном, наверное, да...)

Весь Святой Остров — два на два с половиной километра, если не считать шестикилометровой косы, в бурную погоду заливаемой в узком месте. В первую поездку я видел с берега, как белые валы, словно стада овец, перебегали эту косу, поросшую бледной длинной осокой...

Приливы в Северном море вообще очень быстрые и высокие. Как и в Ламанше. На этот раз море было тихим. Прилив покрыл дорогу и пески примерно минут через двадцать после того, как мы поднялись на невысокий берег Острова, въехав прямо в деревню, на краю которой и стоят руины древнего аббатства.

Оно было основано в 635 году бенедиктинским монахом Эйденом, впоследствии канонизированным. Эйден был послан сюда нортумбрийским королем Освальдом, соединившим под своей властью три тогдашних королевства — Бернику, Дейру и Северный Уэльс. Столицу Берники Бамборо (по-саксонски — Бебанбург) Освальд сделал столицей нового Нортумбрийского королевства, оттеснил на Север кельтов и установил здесь саксонское господство. Сам он несколько лет до того прожил при шотландском дворе, там был крещен. Шотландия уже была христианской, тогда как саксы Северной Англии все еще долго оставались язычниками. И вот с целью создания своего рода опорного пункта для христианизации населения восточной Нортумбрии, Освальд и послал Эйдена на Остров.

На Острове был создан миссионерский центр, построено грандиозное аббатство, вокруг которого выросла деревня, сегодня выглядящая очень древней. Посреди деревни — статуя Св. Эйдена. Позднее на другом конце Острова, на единственном здесь холме метров шестидесяти высотой, был выстроен неприступный замок.

В монастыре в начале VIII века было выполнено знаменитое Линдисфарнское рукописное Евангелие — чудо книжного искусства, одно из древнейших в Англии. Подлинник его находится в Британском музее, рукописная копия — в церкви Св. Марии на Острове.

Шестой епископ Линдисфарна, Св. Катберт, о котором так много рассказывается в Песни второй «Мармиона», пастух с Ламмермурских холмов, был сначала монахом в Мелрозском аббатстве, тоже основанном Эйденом. Здешним епископом Катберт стал в 685 году. При нем было расширено аббатство, построенное из тяжелых тесаных камней, в основном из гранита, в саксонско-норманском стиле. Только часть, пристроенная уже в XII—XIII столетиях, носит следы готики.

Строй полуциркульных аркад,

Нахмурившись, за рядом ряд,

Тянулся, тяжко придавив

Столбов приземистых массив,

Древнейших зодчих труд.

Пред их суровостью бледнел

Ажурный стрельчатый предел,

Что по-готически взлетел

Среди саксонских груд.

Постепенно, начиная с времени Генриха Восьмого, аббатство, лишенное населения, разрушилось. А лет через сто после закрытия его Вальсен, граф Данбарский, стал тут добывать свинец для военных нужд. Он снял крыши со всех зданий, кроме церкви Св. Марии, превращенной из католической в англиканскую.

Двенадцать громовых столетий

Неколебимы стены эти —

пишет Скотт, заставший аббатство в том же виде, в каком мы увидели его сегодня. Правда, подземелья, о котором идет речь в Песни второй, видимо, не существует. По крайней мере о нем не знают ни работники маленького местного музея, ни местные жители.

Когда глядишь на пески, заливаемые приливом, вода не то что набегает со стороны моря, а словно бы сочится из песка. Пространство кажется чешуйчатым: будто отраженное в каждой чешуйке солнце засеребрило все между Островом и смутно видным берегом, окружило этой шевелящейся чешуей маленький островок Св. Катберта, плоский, поросший серой травой, метрах в ста от крутого берега, с которого смотрит в сторону моря аббатство.

За пределами деревни и руин Остров настолько пустынен, что кажется — весь! — символом одиночества и отшельничества. И хотя на дюнах, поросших дикой и очень яркой травой, пасутся немногочисленные отары овец, это живое присутствие не смягчает страшноватого привкуса одиночества. Берега, видные вдали, безлюдны и мрачны. Травы на дюнах болотно-яркого цвета, а низко нависающее лиловое небо, редко пробиваемое солнечными лучами, сливается с темным песком, выступающим кое-где серыми пятнами. Почти нет вереска, который обычно так оживляет шотландские пейзажи. Здесь забытые людьми небо, пески, травы и море сливаются в безнадежную и монотонную картину. Воистину — Остров покаяний!

И чешуйки прилива под косыми лучами вечера выглядят металлическими, словно готовы звоном откликнуться на колокольный голос. Будто он, усиленный этим металлом моря, и вправду мог достигнуть далекого Гиффорда за Ламмермурскими холмами...

Серо-желтый обрыв на другом конце Острова, обращенный в открытое море, увенчан шестиметровым конусом маяка.

Вынужденные провести тут неминуемые шесть часов, мы обошли весь остров. Само ощущение отрезанности усиливает впечатление от суровой пустыни.

Но вернемся в Гиффорд, где после неудачного боя с призраком де Вильтона мрачный Мармион собирается в дальнейший путь. На месте замка находится усадьба конца XVII в. (частное владение). Так что никакой пещеры мы бы не увидели, если бы она и существовала. Впрочем, во Вступлении к Песни четвертой Скотт прямо пишет:

И Фордена мы извиним,

За все поведанное им,

За то, что голову морочил

Нам, рассказав про Гоблин-Холл.

Я Гоблин-Холла не нашел...

Мы — тоже. Хотя в трех с лишним километрах от ворот парка, позади поместья, в долине речки, на крохотном островке есть руины замка, скорее всего, потешного сооружения XVII века. Эти руины стоят над подвалом с цилиндрическим сводом; входя, вы испытываете чувство, что в некую бочку вступаете, а не в подземелье.

Местный фермер, большой любитель прозы и поэм Скотта, а также владелец пары тысяч овец, сквозь строй которых он вел меня к руине, утверждал, что это и есть «тот самый Гоблин-Холл», но, наверное, он настаивал на этом потому, что руины замка находились на его земле. Сам подвал, всего метров двадцать на десять, не очень похож на описанное в легенде грандиозное подземелье.

Что же касается названия Гоблин-Холл — это имя носит теперь весьма фешенебельная небольшая гостиница. Прямо от этого заведения идет к воротам поместья тройная липовая аллея, состоящая из таких толстых деревьев, что они вполне могли уже быть здесь во времена Мармиона. Если так, то уж точно боевого замка тут не было: за деревьями легко прятаться осаждающим, поэтому аллея и замок — вещи несовместимые. Впрочем, тройная аллея вообще характерна для усадебного паркостроения не ранее XVIII века.

Из Гиффорда в Эдинбург ведет не одна дорога. Мы выбрали не самую прямую, идущую между холмами, ту, что наиболее соответствовала описанной в поэме:

Их путь широкой шел тропой,

Поросшей ровною травой,

Среди полян, лощин, холмов,

Сквозь сердце Салтонских лесов.

Под сводом сомкнутых ветвей...

Вот на этой дороге и появился вдруг неведомый дорожный знак, какого я ни в одной стране не видел: обычный треугольник, белый с красной каймой, но вместо восклицательного знака или чего другого — ну, хоть пары школьников или оленя — там были только четыре буквы: БРОД! (FORD!). Спустя километр дорога, круто виляя, спустилась с холма. Асфальт не прерывался, но через него перекатывался внушительный ручей (или даже речка?) шириной метров пять. Поздним вечером при свете фар этот брод казался уж точно чем-то выскочившим из прошлых времен.

В километре за бродом в лесу открылась большая поляна, и я решил, что, скорее всего, именно тут, по описанию Скотта, и произошла встреча Мармиона с сэром Дэвидом Линдзи — герольдмейстером Иакова IV, дипломатом, поэтом, литературным противником автора «Утопии» Томаса Мора. Сатиры Линдзи, направленные против католической церкви, уже мало кто читает, но сама личность этого блестящего деятеля шотландского Ренессанса привлекала не одного Скотта, а еще многих исследователей этой исторической эпохи. Ему удавалось не раз предотвращать те или иные конфликты, и Скотт имел все основания изобразить его как человека, старающегося отговорить от войны своего короля.

Над крутизною берегов,

Где бурный Тайн стремит свой бег,

Стоит Кричтаун. Здесь готов

Стараньем Короля Гербов

Для гостя ужин и ночлег.

Но поскольку нас сэр Дэвид Линдзи, к сожалению, не встречал (да и Кричтаун — давным-давно — руина), нам пришлось заночевать в лесу. Так что в Кричтаун поехали мы уже утром.

Речка Тайн, не столько бурная, сколько быстрая и петляющая, — нечто среднее между рекой и ручьем, впрочем, из машины ее почти не видно: вершины деревьев, растущих на крутом склоне, справа от узкой дороги, скрывают ее, но шум воды слышен даже сквозь гул мотора...

По сравнению с пейзажами сурового побережья Северного моря, особенно по сравнению со Святым Островом или с грозным, холодным, неуютно высящимся над белой пеной Танталлоном, окрестности Кричтауна почти буколичны. Мягкость пейзажа, теплота холмов и рощиц...

Если смотреть не снизу, из глубокой долины, а со стороны деревни, вид у этого замка вовсе не боевой, не строгий. Скорее, он предназначался для развлечений, охоты, празднеств на луговых склонах.

Однако поначалу Кричтаун был одним из важнейших форпостов, охранявших столицу с опасной южной стороны. И так было примерно до середины XIII столетия. А потом — то ли из-за мирного и веселого пейзажа, то ли в силу характера и привычек владельцев замка, он стал не страшным, не грозным, а, скорее, изысканным, если это слово не противоречит гладкости наружных стен, лишенных каких-либо украшений. Но сам силуэт стен и башен, вернее, башенок, — разнообразен, почти капризен.

Оставив машину в деревне, километра за два, мы направились к замку.

Кричтаун! По дворам твоим

Гоняют скот на водопой,

Но этих грубых башен строй

Не раз приютом был моим, —

пишет Скотт, вспоминая, что на всем пути от замка до столицы «нет ни камня, ни ручья», которого он не отыскал бы, как говорится, с закрытыми глазами.

Мы шли вдоль склона. Река была не видна — справа склон переходил в густые верхушки дубов, а слева, по склону более пологому, тянулись отгороженные один от другого пастбища. Калитки-переходы с одного пастбища на другое там так хитроумно устроены, что даже по небрежности вы никак не забудете их закрыть, поэтому ни корова, ни овца не сможет пройти через калитку.

Миновав четыре или пять пастбищ, мы подошли к замку. В отличие от большинства подобных руин Кричтаун охраняется, и даже экскурсовод там сидит у входа рядом с кассиршей.

Из всех шотландских замков, какие мне довелось увидеть, этот — самый изысканный.

Но до сих пор хранят века

Аркаду галерей,

Не тронула времен рука

Гранитную резьбу цветка

Над лестницей твоей,

И взор пленять не перестал

Высокий стрельчатый портал,

Где над парадным входом в зал

Зубцов карниз не растерял...

Замок в XVI веке был перестроен, став не столько военным сооружением, сколько средоточием светской жизни. История его связана с историей рода графов Хепбернов, из которых скандально известен «лорд Босвелл, раб страстей своих», вполне достоверно описанный Стефаном Цвейгом (см. «Марию Стюарт»).

Представить себе, как замок выглядел тогда, нетрудно: изящество и веселость внутреннего дворика в квадрате донжона присутствуют и поныне. И хорошо, что руина законсервирована, что никто не проделал тут ту фальшивую «реставрацию», какую устроил, к примеру, во Франции Виоле ле Дюк, архитектор Наполеона III, превратив Пьерфон (замок Портоса) в огромный увеселительный дворец с таким множеством башен и зубцов, каких средние века нигде не ведали...

На стенах Кричтауна, «гуляя меж зубцов», и рассказал сэр Дэвид Мармиону о том, как в Линлитгофе явился королю апостол Иоанн, чтобы отговорить Иакова от войны с Англией.

В связи с этим — два слова о Линлитгофе. Находится он в северо-восточном пригороде Эдинбурга. Хотя Линдзи, описывая красоты парка, и говорит «Линлитгоф несравненный», но как летний дворец он показался нам (в полную противоположность Кричтауну) слишком похожим на боевой замок сурового раннего средневековья: наклонные, слегка заваленные внутрь стены, окна — скорее, бойницы, чем окна, мощные контрфорсы, ни одного украшения — даже над воротами... Нет, этот «версаль» шотландских королей более всех шотландских замков напоминает тюрьму. А вот Кричтаун — он действительно веселый!

От Кричтауна до Эдинбурга километров пятнадцать. Описанный в лирическом отступлении Скотта Блекфордский холм, давно уже на территории города. И даже когда Скотт писал: «Блекфорд, сюда, в твой дикий дрок сбегал я, прогуляв урок», это уже было воспоминанием. В 1808 году поэт с грустью отмечает, что

...на месте прежней воли

Желтея, колосится поле,

Все изменилось, лишь ручей

Меланхолическим звучаньем

Зовет меня к воспоминаньям...

А в наше время тут уже и поля нет.

Центр Эдинбурга сохранился если не от XVI, то от XVII века. Четырех-пятиэтажные дома с острыми крышами, со стенами, представляющими собой неровные конструкции из крестообразно расположенных брусьев. Фасады порой украшены деревянной резной облицовкой. Маленькие квадратики стекол, иногда цветные... Такие дома остались почти вдоль всей Главной улицы, а кое-где и за ее пределами.

Пространство между брусьями, создававшими скелет стен, когда-то просто забивалось глиной, а в домах побогаче — кирпичами с той же глиной вперемешку. Теперь, после неоднократных реставраций, место глины занял бетон, но его не видно — фактура внешней штукатурки между дубовых старинных брусьев, отполированных дождями и ветрами, все та же: светлого, глинистого оттенка.

Редкий на Британских островах образец настоящей пламенной готики — собор Сен-Джайлс — господствует над центром города. Недалеко от него на перекрестке двух центральных улиц — памятник Вальтеру Скотту — узорная, подражающая той же пламенной готике башенка, наподобие часовни, а рядом — статуя писателя.

Главная улица идет вниз от круглого приземистого неприступного замка, стоящего на крутом холме над городом, вниз, мимо собора к заливу, к Холируду — дворцу шотландских королей.

Протяженность улицы никак не более трех километров. В этом пространстве и находится весь старый Эдинбург.

Сказочные башни с романтическими зубцами и острыми конусами кровель все равно не делают из Холируда военного сооружения. Его вполне ренессансный двор, да и двухэтажный главный фасад с широкими окнами, частые переплеты, разделяющие эти окна на квадратики, в каждом из которых сверкает по закатному солнцу, — слишком весело все это выглядит, чтобы быть замком, наподобие мрачного Линлитгофа. Нет, это — дворец, который в облике своем воплотил все главные черты и шотландского, и английского, короче, островного Возрождения, отставшего на век от французского и на три от итальянского, и потому особенно спешившего все наверстать...

Неслучайно король Шотландии Иаков IV выглядит олицетворением своей эпохи:

Монарх блистательный любил

Звон песен и пиров.

Он королем веселым был,

Дни на турнирах проводил,

А ночью с рыцарями пил

В сверкании балов.

Иаков IV был для Шотландии тем, чем был для Франции Франциск Первый или для Флоренции Лоренцо Медичи Великолепный. Он создал первый в Шотландии университет в городке Сент-Эндрюс.

Сначала там было всего пятнадцать студентов, причем среди них был и Гевиан, сын Арчибальда, графа Ангуса, того самого Дугласа, который настолько не ладил с королем, что тот однажды даже устроил осаду его замка Танталлона! И вот сын этого бунтаря оканчивает королевский университет. В буквальном смысле королевский: созданный и опекаемый королем, содержащийся даже не на казенные, а на личные средства Иакова!

Впоследствии Гевиан, переводчик на шотландский язык Вергилия и других античных классиков, стал епископом Данкледским. А сам Дуглас после осады и по сути дела войны со своим королем согласился стать лордом-канцлером Шотландии, хотя и король, и сам он знали отлично, что нечасто они сойдутся во мнениях... Так самый блестящий персонаж шотландского Возрождения и самый суровый защитник средневековых ценностей нашли между собой общий язык, когда дело коснулось переломного периода в судьбе страны.

А два старших сына Дугласа погибли в битве при Флоддене вместе с королем, одним из последних рыцарей в истории Шотландии...

Я не случайно рассказал об отношениях короля и графа Ангуса: в «Мармионе» этим отношениям уделено немало места, да и одна из кульминационных сцен романа — разговор короля, графа и Мармиона на балу — дает очень много для понимания сложности политического положения накануне Флодденской битвы.

Именно к Дугласу в Танталлон король отправляет Мармиона ожидать результатов его заранее обреченной дипломатической миссии, в который уже раз примирившись с самым могущественным и строптивым, но и с самым рыцарственно-честным из своих дворян. Примирившись, но не уступив.

Холируд связан не только с именем Иакова IV, но и с именем Марии Стюарт, внучки этого короля. Ее комнаты, как и комнаты Иакова, сохраняются и поныне в подлинном виде.

Путь от Эдинбурга до Танталлона по берегу Северного моря должен был занять у отряда, ехавшего шагом, более чем полдня. Берег местами высокий, местами плавно сходящий к пустынным каменистым пляжам, резко подымается после Северного Берика. И там, где стоит замок Дугласов, высота обрыва достигает более тридцати метров.

Скалы белесо-желтоватые, равнина моря, продолженная равниной широкого безлесного пространства над морем, высокие травы да узкая среди них дорожка — единственная дорожка от большой дороги к Танталлону... Тут в любую сторону все видно за несколько километров. И войска, откуда бы ни шли они, были бы замечены часовыми на стенах минимум за час до того, как подойдут. Пустое поле, пустое небо...

Замок занимает весь скалистый мыс и, повиснув над морем, выглядит действительно неприступным. Кроме стен, тридцатиметровый обрыв с трех сторон, под ним — острые камни и буруны, мимо которых разве что крохотная двухместная плоскодонка могла бы подойти — не к берегу — к отвесной скале!

Резкость тишины в часы отлива усилена тут редкими криками чаек. А во время прилива пена, разбивающаяся об основание мыса, белой каймой кипит далеко внизу.

Застыл недвижный строй зубцов;

Издалека они видны

Над ревом вспененных валов,

Над белым бешенством волны,

Где рушится прибоя вал

На острия гранитных скал.

Эти строки — первое, что вспомнилось мне, когда из огромного внутреннего двора через низкие сводчатые ворота вышли мы на эспланаду к морю, а за спиной остались желтоватые выветренные башни.

Я подумал тогда, что именно тут, нарушив все исторические и прочие каноны, следовало бы снимать фильм о Гамлете. Эта предельная грозность пейзажа очень подходит для появления призрака в латах. Куда больше, чем берег в Эстонии или даже уютная эспланада вполне домашнего тихого Хельсингора (Эльсинора), стоящего над узким и спокойным проливом между Данией и Швецией.

Пожалуй, я не смогу назвать ни одного замка на всем протяжении Европы от Швеции до Италии, который производил бы впечатление такого грозного одиночества, такой безнадежной суровости, такой грубой жесткости средневековья, как Танталлон. Семиметровая толщина стен создает широкие проходы с башни на башню — даже не проходы, а дороги. Замок словно повторяет своими очертаниями черную скалу Басс, торчащую из моря метрах в трехстах от берега.

Начало строительства Танталлона — 1300 год. Свою роль военного сооружения Танталлон потерял лишь во время кромвелевских войн в середине семнадцатого столетия. А к началу XVIII века заброшенный замок стали постепенно растаскивать, вывозя все наиболее ценные строительные материалы, чему положил начало в 1699 году сэр Хью Далримпл, президент Главного суда.

Флодденское поле, место битвы между шотландской и английской армиями в 1513 году, сегодня интереса не представляет. Оно расположено недалеко от впадения речки Тилл в Твид и километрах в десяти южнее замка Норем между невысокими холмами.

В тридцати километрах на восток от Флоддена, в среднем течении Твида, находится знаменитое Мелрозское аббатство. Полуразрушенный готический собор его — один из самых прекрасных во всей Великобритании; сравниться с ним, как мне кажется, может только Сент-Джайлс в Эдинбурге.

Рядом с Мелрозом — замок Смальгольм — место действия чудесно переведенной Жуковским баллады Скотта «Иванов вечер». От этого замка мало что сохранилось уже ко времени Скотта. А двумя километрами выше по течению Твида расположено поместье самого писателя — Абботсфорд. Такое название (Брод аббата) усадьбе своей писатель дал потому, что против дома находится брод, которым действительно пользовались монахи, когда Мелроз еще был населен.

Абботсфорд — полная противоположность Танталлону. Дом выглядит не столько средневековым, сколько фантастическим сооружением. Он похож на те сказочные полузамки-полудворцы, которые никогда реально в средние века не существовали, но часто оживают в средневековых легендах, где порой сам рассказ о событиях замедляется подробным описанием стен, окон, башен, зубцов...

Вот так и капризные фасады Абботсфорда — они... пожалуй, самое точное слово тут будет подробны. Если смотреть утром со стороны реки (а от берега здание находится метрах в двухстах), то стены вырисовываются в слабом прозрачном тумане, пробиваемом незаметным солнцем, и кажутся голубоватыми на фоне темно-зеленых дубов, восходящих медленно на пологий склон. А если смотреть со стороны парка, то фантастичность, не исчезая, становится иной: каждое окно, каждый изгиб стены живут сами по себе, не замечая соседней части здания...

Капризная фантазия писателя вместе с изобретательностью архитектора Уильяма Аткинсона осуществила тут на берегу «сереброструйного Твида» кусок сказки — то самое средневековье, которое стало достоянием романтической литературы. Это произведение Вальтера Скотта (в соавторстве с Аткинсоном) — безусловно самое романтическое из всех его созданий. Маленькие участки правильного французского парка близ дома не нарушают облика всего поместья, в котором доминирует принцип пейзажного («английского») парка повсеместно — от Италии до России, — ставший к началу XIX века основным принципом в садово-парковом искусстве.

Абботсфорд был построен на месте фермы, купленной писателем в 1811 г. А уже год спустя, когда строительство было едва начато, Скотт с семьей переселился сюда из Ашестила, где жил несколько лет до того и где он написал «Мармион». Ашестил находится километров на 7—8 восточнее, все на той же огромной территории, по старинке называемой Эттрикский лес, хотя леса тут не осталось уже в XVII веке. Только небольшие, хотя и живописные, рощицы между городками и фермами.

К 1818 году была готова основная часть «замка», хотя полностью Абботсфорд только в 1824 году принял тот вид, в каком предстает нам сегодня.

Кто-то из современников Скотта пошутил, что «неутомимый создатель воздушных замков на этот раз создал нечто вполне солидное».

Против дома Твид довольно широк — не менее двух десятков метров. В этом месте как раз и находится брод, давший имя усадьбе. Перейти здесь реку можно и теперь — вода в самом глубоком месте ненамного выше, чем по колено.

Чуть ниже брода — небольшой перекат, но река прозрачна, и белые кремни сверкают на дне. Даже если смотреть не с берега, а издали, из окон библиотеки, видно, как радостно искрится река. На том берегу — светлая роща, а за Абботсфордом, на более высоком южном берегу парк сливается с темным дубовым лесом.

Конечно, «замок» этот как игрушечный — боевым сооружением он никак не выглядит, но капризный силуэт его постройки как нельзя лучше подходит к содержанию романов и поэм Скотта. Живописность башенок, высоких стрельчатых окон, на арки которых иногда взлетают дворовые павлины, заставляет подолгу разглядывать каждую деталь.

Самые внушительные помещения в доме — библиотека и кабинет. Никак не средневековые, скорее, позднеренессансные по стилю, оба эти помещения идеально приспособлены для работы. Солнце тут бывает только рано утром, а балконы, опоясывающие высокий кабинет по периметру, вообще всегда в тени. Все стены кабинета, кроме той, что с камином, заняты нишами, в которых на открытых полках размещены книги.

Библиотека — прямоугольный зал площадью не менее ста метров. Даже по северной стене, занятой высокими окнами, тянутся книжные полки.

Письменный стол, вернее просторное бюро, за которым были написаны почти все романы Скотта, пожалуй, ничем не примечателен, а вот маленький письменный столик был сделан по заказу писателя из кускор обшивки испанского военного корабля, выброшенного на берег при разгроме Великой Армады. Среди разных редких книг, лежащих в специальной витринке, — карманные часы Наполеона, потерянные им во время отступления с поля Ватерлоо...

Вообще здесь все сохранено таким, как было при жизни писателя. Так, его знаменитый портрет (с двумя собаками) работы сэра Генри Рейберна (родственника Скоттов), был написан в 1809 году и с тех пор так и висит все на той же стене.

В оружейной комнате среди разных портретов — портрет Иакова IV, писанный с натуры. Тут же сабля Роб Роя, фляга Иакова VI, копия ключей от Лохлевенского замка, при помощи которых бежала из заключения Мария Стюарт, какие-то французские кирасы, подобранные после битвы при Ватерлоо... В общем этот домашний музей Вальтера Скотта — не собрание случайных вещей — все предметы имеют отношение к тем или иным его произведениям.

Последнее место, которое мы посетили в Шотландии, — озеро Св. Марии, которому посвящено одно из самых ярких лирических отступлений в поэме.

Тут не плеснет ничье весло,

Тут одиноко и светло.

Прозрачна синяя вода

И не растет в ней никогда

Ни трав болотных, ни осок,

И лишь серебряный песок —

Полоской, там, где под скалой

Вода встречается с землей,

И нет в зеркальной сини мглы,

И светлые холмы круглы..

На берегу озера стоит памятник поэту Джеймсу Хоггу — «Эттрикскому пастуху». Вокруг все поросло темным бересклетом. Огромные, как деревья, кусты терна; по склонам краснеют бесчисленные рябины. Но над водой почти нет деревьев, только группа сосен на полуострове смягчает ровное однообразие склонов в пастельных тонах.

На холмах — пастбища, которые, как всегда в Шотландии, разделены невысокими каменными стенами (только чтоб овцы не перескочили). С одного пастбища на другое (для людей) — деревянные стремянки, наподобие библиотечных, со столбиком. Даже весьма пожилые дамы (была суббота, и народу на берегах было немало) легко перелезали с помощью этих лесенок через ограды и шли вдоль берега озера по тропе, вьющейся среди вереска по пологому склону.

На том примерно месте, где, по описанию Скотта, была часовня, находится водная станция. В основном — маленькие яхты (вроде нашего «ёршика») и виндсерфинг — плоские остроносые доски с парусом. Паруса яркие, всех мыслимых и немыслимых расцветок. Словно из другого мира вламываются они в приглушенные краски пейзажа, в царство полутонов и полузвуков. Кажется, будто озеро не относится к той части Шотландии, что и поныне именуется Границей. Скорее, это самая южная часть горной Шотландии.

Скотт стремился к этим умиротворяющим тихим берегам, которые так хорошо помогают неспешным размышлениям. Но, заметив, что с радостью он бы «остаток дней в долине этой коротал», поэт все-таки переключается на пейзаж полностью противоположный, романтический уже в самом тривиальном смысле этого слова:

Там горизонт от туч лилов,

Там в молниях полет орлов

Над бешенством реки...

Контраст, пожалуй, больше существует в восприятии самого поэта, чем в реальности: километров пять-шесть отделяют озеро Св. Марии от «грозового» Лох-Скена. Спокойное величие и, верно, — в какой-то мере уступает место более резкому и суровому пейзажу. Дорога, уходя выше, становится все уже, потом идет по карнизу, вереск на склонах становится крупнее и гуще. С каждым километром она все неуютнее и неуютнее... И вдруг спускается под таким углом, чтобы только дать возможность машине кое-как, на первой скорости, сползти под уклон. Потом извив и опять подъем, а где-то внизу — маленькое черное нелюдимое озеро.

Даже если смотреть не глазами Скотта, склонного в пейзажах к некоторым преувеличениям, а глазами современного человека, место это достаточно внушительно. Правда, верхом, я думаю, дорога тут выглядела бы менее грозной, чем видится сквозь ветровое стекло.

Спустившись в горное ущелье и проехав вдоль прыгающей речки Моффат несколько километров, мы миновали городок Дамфриз и незаметно лесами и холмами попали в Англию, в «Озёрный край», знаменитый поэтами-озёрниками (Кольридж, Вордсворт, Саути). Пейзажи этих мест с их одомашненной, почти игрушечной красивостью мало напоминают то грозные, то умиротворенные, но всегда подлинные пейзажи столь недалекого отсюда Севера. Однако об этом контрасте я и не пытаюсь рассказывать: о нем все сказал великий современник Скотта Джордж Гордон Байрон:

Пусть баловни роскоши ищут веселья

Среди цветников и тенистых аллей,

Верните мне скалы, снега и ущелья,

Святыню любви и свободы моей!

. . . . . . . . . . . . . .

Смешны мне лужаек и парков красоты,

Я горный простор принимаю как дар...

(Лох-на-Гар)

Август 1991. Медон-ля-Форэ.

ВКЛЕЙКА

Абботсфорд. Дом Вальтера Скотта.

Река Твид у Абботсфорда.

Руины Норемского замка.

Замок Норем. Донжон.

Карта Святого Острова (Ландисфарн).

Крепость Ландисфарн.

Руины аббатства Ландисфарн на Святом Острове.

Озеро Св. Марии.

Крепость Данстанбург.

Мелрозское аббатство.

Лес на пути от Норема до Гиффорда.

Дорога из Гиффорда в Кричтаун.

Замок Кричтон.

Замок Кричтон. Вид со второго этажа на внутренний двор.

У входа в подвалы замка.

Холируд — дворец шотландских королей в Эдинбурге.

Иаков IV — король Шотландии.

Крепость Танталлон.

Памятник Вальтеру Скотту в Эдинбурге. Установлен в 1844 году. Его высота 200 футов. Статуя Вальтера Скотта находится под аркой этого грандиозного сооружения, в нишах которого размещены еще 64 статуи широкоизвестных персонажей из поэм и романов писателя. К вершине башни ведут 287 ступенек, и оттуда открывается великолепный вид на город.

Примечания

1

...первая поэма — «Песнь последнего менестреля» (опубликована в 1805 г.).

2

Редакционные примечания, составленные Г. С. Усовой, см. далее с. 310—337; авторские, Вальтера Скотта, комментарии также размещены в конце поэмы и отмечены римскими цифрами.

3

...названо историей Флодденской битвы... — В некоторых ранних изданиях поэма так и называлась: «Мармион. Повесть о битве на Флодденском поле». В результате битвы при Флоддене между войсками Шотландии и Англии 9 сентября 1513 года Шотландия потерпела поражение и практически утратила самостоятельность, хотя формально и осталась независимым королевством. В этом бою, продолжавшемся целый день, шотландцы потеряли 12 тысяч человек. По всей вероятности, король Иаков IV (р. в 1473 году) тоже был убит.

4

Ашестил — имение одного из родственников Скотта, где писатель прожил несколько лет до того как построил Абботсфорд [см. в настоящем издании статью В. Бетаки «По следам Мармиона. (Записки переводчика)»].

5

Селькирк — город в 44 милях от Эдинбурга. Скотт был многие годы шерифом Селькиршира.

6

Мистер Питт — Вильям (Уильям) Младший (1759—1806) в 1783 году стал премьер-министром Англии. Лидер партии тори. Замечательный оратор. Организатор сопротивления Наполеону.

7

Министерство Фокса и Гренвилла — правительство, назначенное после смерти В. Питта. Чарльз Фокс организовал так называемое министерство всех талантов из видных представителей партии вигов. Джордж Ньюджент Темпл Гренвилл, маркиз Букингемский (1753—1813) — ближайший сотрудник Ч. Фокса.

8

Граф Спенсер Джордж Джон — входил в правительство Питта, а затем в правительство Фокса и Гренвилла. Покровительствовал многим литераторам.

9

«Английские барды и шотландские обозреватели» — сатирическая поэма молодого Байрона, написанная в 1809 году после того, как первая книга его стихов «Часы досуга» была жестоко раскритикована в журнале «Эдинбургское обозрение». В этой сатире Байрон, делая издевательский обзор литературных новостей Англии и Шотландии, осмеял и Скотта (в частности, поэму «Мармион»). В конце той же сатиры, признав, что погорячился, он взял назад свою отрицательную оценку поэм Скотта и отозвался о нем с большим уважением, призывая его оставить старину и писать стихи, касающиеся современности.

10

Лейден Джон (1775—1811) — друг Скотта, врач и филолог-востоковед. Изучил множество языков. Особенно интересовался древнееврейским, арабским и персидским языками. Помогал Скотту в архивных розысках во время работы над собиранием народных баллад. Желая попасть в Индию, за полгода сдал экзамен на помощника военного врача, прожил в Индии несколько лет. Изучив более десятка местных диалектов и языков, там же и умер. При жизни выпустил книгу «Шотландские описательные поэмы», а в 1819 году посмертно вышел его сборник «Поэмы и баллады».

11

«Дева озера» — третья поэма Скотта. Вышла в свет в 1810 году (см.: Скотт В. Собр. соч. М.; Л., 1965. Т. 19).

12

Абботсфорд — поместье В. Скотта, построенное им по собственному проекту при помощи архитектора В. Аткинсона. Работы были начаты в 1811 году, а через год Скотт с семьей уже переселился туда. Работы по достройке «замка» продолжались до 1818 года. Окончательно же отделан Абботсфорд был только к 1824 году. (см.: Бетаки В. Записки переводчика).

13

(В посвящении) Роуз Вильям (Уильям) Стюарт (1775—1843) — шотландский поэт и переводчик, школьный товарищ Скотта. Их дружба возобновилась после поездки Скотта в Лондон в 1803 году.

14

(64) Воителя и мудреца? — Здесь и далее речь идет об адмирале Нельсоне и премьер-министре Питте. Эти одические строки написаны через два года после гибели Нельсона и через год после смерти Питта, когда Англии угрожало вторжение наполеоновских армий.

Нельсон Гораций (1758—1805) — национальный герой Англии, вице-адмирал королевского флота. Прославился как флотоводец в войнах против Наполеона. Около мыса Трафальгар в Кадикском заливе 21 октября 1805 года разбил объединенный франко-испанский флот, которым командовал французский вице-адмирал Вильнёв. В этом сражении Нельсон и погиб. Похоронен в Вестминстерском аббатстве. Статуя его на высокой колонне возвышается на Трафальгарской площади в Лондоне.

15

(94) Эресунн (Зунд) — пролив, соединяющий Балтийское море с проливом Каттегат. Место одной из морских побед Нельсона.

16

(100) Альбион — древнее название Англии. Происходит от лат. alba (белый) — от белых меловых скал на берегах Ламанша.

17

(144) Его соперник рядом с ним. — Фокс Чарльз Джеймс (1749—1806) — лидер партии вигов. После смерти Питта несколько месяцев входил в правительство Англии.

18

(174) Когда России мощь и силу В Тильзите продал робкий раб... — В 1807 году в Тильзите на плоту на реке Неман состоялась встреча царя Александра I с Наполеоном. Был подписан мирный договор, который не принес России ничего хорошего.

19

(181) ...в этот Пантеон! — Вестминстерское аббатство в Лондоне, где хоронят знаменитейших людей Великобритании.

20

(219) Шотландский менестрель — Так Скотт называет себя. Первую его поэму хвалили и Питт, и Фокс.

21

(280) Ланселот (Ланселот Озёрный) — один из рыцарей Круглого Стола (подробнее о нем, о короле Артуре и о других персонажах этих знаменитых кельтских сказаний см. комментарии В. Скотта к Песни первой, а также примеч. 2 к этому комментарию).

22

(283) Джиневра (Гвиневер) — жена короля Артура (см. комментарии Скотта к Песни первой).

23

(285) Святой Грааль — один из самых сложных и спорных мотивов артуровского цикла. В Граале видели и таинственный философский камень алхимиков, и блюдо, с которого Иисус и ученики его ели на Тайной вечере пасхального ягнёнка, и чашу, из которой Иисус пил во время Тайной Вечери и в которую Иосиф Аримафейский собрал затем его кровь, и просто чашу изобилия, согласно кельтской мифологии. Ради поисков этого сосуда рыцари совершали подвиги. Именно тема Грааля придала артуровскому мифу определяющую, христианскую в основе, этическую идею (см.: Михайлов А. Д. Артуровские легенды и их эволюция // Томас Мэлори. Смерть Артура. М., 1974 (Литературные памятники).

24

(291) Тарквиний — рыцарь из числа противников Ланселота.

25

(296) Мильтон Джон (1608—1674) — английский поэт, сторонник пуританства, выдающийся публицист Английской революции. Его поэмы «Потерянный рай» и «Возвращенный рай», а также драма «Самсон-борец» созданы на библейском материале.

26

(297) Спенсер Эдмунд (1552—1599) — поэт английского Ренессанса. Автор множества сонетов и длиннейшей аллегорической поэмы «Королева фей» (1590— 1596), в которой он соединяет мотивы сказаний о короле Артуре, античного эпоса и поэзии итальянского Ренессанса. Обогатил английское стихосложение девятистрочной спенсеровой строфой, которой и написана его многотомная поэма.

27

(298) Драйден Джон (1631—1700) — драматург и поэт, основоположник английского классицизма. Поэт-лауреат при дворе Стюартов.

28

(339) Под сенью итонских дубов... — В. Роуз учился в Итоне, аристократическом среднем учебном заведении для мальчиков.

29

(344) Бевис — странствующий рыцарь, герой старинной поэмы «История Бевиса из Хемптона».

30

(352) «Амадис Галльский» — испанский рыцарский роман, вызвавший много подражаний. Опубликован в 1508 году Гарси-Ордоньесом де Монтальво (первые три тома — переработка, 4-й написан им целиком). Вероятно, возник в начале XIV века. Амадис фигурирует в «Дон Кихоте» М. Сервантеса как любимая книга героя романа. У В. Скотта речь идет о поэме Роуза на ту же тему («Амадис Партенопекс»).

31

(365) Чевиотские холмы — находятся на границе Англии с Шотландией. Место постоянных стычек шотландцев с англичанами. Термин «Граница» фигурирует во множестве народных и литературных баллад, а также в романах Скотта и других писателей, как английских, так и шотландских (см. сб. В. Скотта «Песни шотландской границы». 1802—1803).

32

(375) Георгиевский стяг — Св. Георгий Победоносец — покровитель Англии. Этот стяг на замке означал, что Норем не был частным владением, а являлся местонахождением гарнизона королевских войск.

33

(439) Закован в сталь миланских лат. — Панцири, сделанные в мастерских миланских оружейников, отличались особой прочностью. Рецепт варки этой стали миланцы держали в секрете в течение нескольких веков.

34

(626) Линдисфарн (или Святой Остров) — находится у берегов Нортумберленда недалеко от шотландской границы (подробно о нем и о монастыре Св. Катберта см. комментарии Скотта XXVII и XXXI, а также в настоящем издании «Записки переводчика» В. Бетаки).

35

(644) Маргарет.., — королева Шотландии (1489—1541), жена Иакова IV и сестра Генриха VIII Английского. Ее интриги и ссоры с братом во многом способствовали войне, которая привела к битве при Флоддене (1513), описанной в поэме. После гибели Иакова IV в этой битве вышла замуж за графа Ангуса, Арчибальда Дугласа Младшего (1489—1557), который стал регентом при малолетнем короле Иакове V.

36

(646) Для сокола есть колпачок... — Кожаный колпачок надевали соколу на клюв, чтобы он не улетел, и снимали только тогда, когда пускали птицу в полет за добычей.

37

(662) Уорбек — см. XIII и к нему примеч. 53.

38

(664) Лорд Серрей Ховард Томас, граф Серрейский (1445—1524) — прославленный полководец и дипломат при Генрихе VIII. Неоднократно вел переговоры с Шотландией. Командовал английскими войсками в битве при Флоддене.

39

(667) Эйтон — старинная крепость в Шотландии в Берикшире. Сейчас служит резиденцией местного шерифа.

40

(670) Данбар — город и порт на побережье Северного моря в южной Шотландии. Сохранились руины замка и монастыря Серых Братьев. Замок, построенный не позднее 856 года, не раз переходил из рук в руки во время бесчисленных столкновений на границе.

41

(671) Лодердейл (Долина вождя) — находится на юге Шотландии близ границы (см. LXIX).

42

(675) Гринлоу — замок и городок на юге Шотландии.

43

(704) Капеллан — военный священник.

44

(712) Викарий — приходской священник, не получающий десятины, а также временный священник, заместитель.

45

(723) Ньюкасл — город в Англии с замком XII века.

46

(723) Холируд — дворец шотландских королей в Эдинбурге. Первоначально в XII веке строился как аббатство, но в XV веке перестроен в стиле Ренессанса. В описываемое Скоттом время — главная королевская резиденция.

47

(762—763) ...свят Ковчегом славный Арарат... — По Ветхому Завету, на горе Арарат остановился Ноев ковчег после Всемирного потопа.

48

(765) ...Провел чрез море Моисей. — Речь идет об исходе евреев из Египта под водительством Моисея. По знаку Моисея расступились воды Красного моря, а после прохода всего народа снова сомкнулись, так что преследовавшие беглецов войска фараона погибли в волнах (см. Библию. Кн. «Исход»).

49

(766) ...на холмах Синая — Синая — полуостров между Египтом и Палестиной. После ухода из Египта израильский народ 40 лет кочевал по Синаю. Там же Моисей получил от Бога каменные скрижали с Десятью Заповедями (см. Библию. Кн. «Исход»).

50

(782) Святой Катберт — шестой епископ Линдисфарна, или Святого Острова (XXVII и XXXI).

51

(782) Беда Достопочтенный (673—735) — англосаксонский летописец, историк, монах из Ярроу. Автор «Церковной истории народа англов». Писал на латыни. Произведения Беды — первые памятники английской литературы. Причислен католической церковью к лику святых. Погребен в Даремском соборе.

52

(823) ...Семь «богородиц» отсчитать Да щелкнуть «верую» раз пять.— Имеется в виду молитва «Богородице, дево, радуйся» и символ веры, произнося которые, монах «отщелкивал» на четках (каждая сдвинутая бусинка — одна молитва).

53

(837) И раковина впереди На шляпе без пера. — Раковину носили на шляпе монахи-пилигримы.

54

(В посвящении) Джон Марриот (1780—1825) — священник и поэт, близкий друг В. Скотта. Знаток античной и готской поэзии. Помогал Скотту в работе над третьим изданием «Песен шотландской границы».

55

(38) Нью-Арк — замок на реке Ярроу, построен в 1466 году Иаковом IV как охотничий дом. Позднее принадлежал семейству Баклю.

56

(47) ...Ведет на своре стройных псов... — Свора — общий ремень с ответвлением для каждой собаки. На псовой охоте на сворах водили борзых, а спускали их только после того, как лягавые, подняв дичь, выгоняли ее на открытое пространство, чтобы быстро бегущие борзые не разбились о стволы.

57

(80) Баухилл — резиденция герцогов Баклю. Семейство Скотта находилось с ними в дальнем родстве. Соседские и родственные отношения с этой семьей Скотт поддерживал в течение всей жизни. В истории Шотландии Баклю сыграли немалую роль. Скотт упоминает эту фамилию в балладе «Иванов вечер, или Замок Смальгольм».

58

(82) Иомен — свободный фермер, владелец участка земли, не обязанный феодалу ни службой, ни оброком.

59

(99) Оберон — король эльфов в западно-европейском фольклоре (см. «Сон в летнюю ночь» Шекспира, где драматург использует фольклорные мотивы).

60

(127) Уоллес Уильям (Вильям) (1272(?)—1305) — национальный герой Шотландии, возглавивший вместе с рыцарем Робертом Брюсом (1274—1329) восстание против захватившего страну английского короля Эдварда (Эдуарда) I. Уоллес был в 1305 году захвачен в плен англичанами и обезглавлен в Лондоне, но восстание завершилось полной победой шотландцев, а Брюс был провозглашен королем в 1306 году. Однако независимость Шотландии была признана Англией только в 1328 году.

61

(203) Мильтон — см. примеч. 24(296).

62

(216) Драйхопские руины — остатки дома, где некогда жили предки Скотта, в том числе «Роза Ярроу» (см. XXII и XXIII).

63

(222) Сесть на могилу колдуна... — См. XXIV.

64

(263) ...Как мой мятежный Пилигрим... — Как действующее лицо пилигрим присутствует в Песни третьей (в Песни первой он тоже упоминается), но в Песни второй, к которой относится это вступление, о нем ничего не говорится.

65

(293) Моффадейл — глубокая и обширная долина на границе графств Селькиршир и Дамфризшир.

66

(310) ...К Святому Катберту — т. е. к острову Линдисфарн (см. примеч. 49, а также XXVII и XXXI).

67

(323) Витби — женский монастырь Св. Хильды в Нортумберленде (подробнее см. XXVI ).

68

(328) ...от Хильды стен святых. — См. примеч. 323.

69

(376) Бенедиктинского устава... — Устав католического монашеского ордена, основанного в Италии Святым Бенедиктом Нурсийским около 530 года, отличался особой строгостью. Бенедиктинцев называли «черными братьями» за их одежду. В XVI—XVII веках среди монастырей ордена было много женских.

70

(443) Бирмут — городок в устье реки Вир.

71

(444) Аббатство Тайнмут — женский монастырь в устье реки Тайн.

72

(445) Ситон-Холл — резиденция семьи знаменитого адмирала Ральфа Делавола (ум. в 1707 году).

73

(448) Блайт и Вонсбек — речки, впадающие в Северное море.

74

(449) Видрингтон — городок на английском побережье Северного моря.

75

(453) Элн — речка, впадающая в Северное море.

76

(454) Воркворт — один из пограничных английских замков.

77

(458) Данстанборо — большой замок на границе.

78

(459) Бамборо (Бедданберг) — бывшая столица королевства англов Берники, которое соединилось с королевством англов Дейрой в 607 году, образовав Нортумбрийское королевство (VI—IX веках). В 617 году Нортумбрия присоединила часть земель скоттов и бриттов.

79

(461) Ида (ум. в 559 году) — король Берники.

80

(488) ...северный пират... — Имеются в виду датские и норвежские викинги.

81

(540) Сестра из Витби говорит... — Истории, рассказываемые монахинями, подробно откомментированы Скоттом (см. его комментарии XXVII—XXXI ).

82

(586) Дарем — один из значительных городов Нортумберленда, где расположен известный английский университет, некоторые здания которого восходят к XIII—XVII векам. Даремский собор (ранняя готика, сохранившая следы романского стиля) — одно из самых больших церковных зданий во всей Великобритании. В нем похоронены Св. Катберт и Беда. Собор недавно отмечал свое тысячелетие.

83

(605) Альфред Великий (ок. 848—ок. 900) — король Уэссекса, англо-саксонского средневекового королевства. Не раз отбивал набеги датчан и норвежцев.

84

(628) Колвулф — король Нортумбрии, покровитель Беды Достопочтенного. Ушел в монастырь в 738 году (см. XXXV).

85

(717) Фонтевро — бенедиктинский монастырь на западе Франции, где похоронен Генрих II Плантагенет (1133—1189) — король Англии, отец Ричарда I Львиное Сердце и Иоанна Безземельного. Герой известной народной баллады «Королева Элинор».

86

(908) Гнев короля жестокой тенью... — Намек на борьбу английского короля Генриха VIII с католической церковью в Англии. Генрих VIII (1491— 1547) — монарх, проведший церковную Реформацию, результатом которой было возникновение англиканской (или епископальной) церкви, не зависимой от Рима. Поводом послужил отказ Папы утвердить развод Генриха с первой женой, Екатериной Арагонской. После отказа Папы послушный королю парламент дал согласие на проведение реформы «так, как соизволит Его величество». В 1534 году Генрих окончательно порвал с Римом, и парламент провозгласил короля главой англиканской церкви. Множество католических монастырей было закрыто, а земли их секуляризованы. Генрих был женат шесть раз. Второй брак кончился казнью королевы Анны Болейн, третья королева Джейн Сеймур умерла, родив наследника престола (впоследствии — король Эдвард VI; см. о нем «Принц и нищий» Марка Твена).

87

Эрскин Уильям (1760—1822) — сосед и друг Скотта. Учился на юридическом факультете в Эдинбурге. Служил шерифом на Оркнейских островах. Знаток английской литературы, автор нескольких шотландских песен.

88

(56) Брунсвик — Карл Вильгельм Фридрих, герцог Брауншвейгский (1735— 1806). Командовал прусско-саксонскими войсками и погиб в сражении под Иеной 14 октября 1806 года, когда Наполеон разгромил прусскую армию. После этой битвы французы заняли почти всю Пруссию.

89

(70) Раздавлен был бы тот дракон,.. — Имеется в виду Наполеон.

90

(95) Арминий — латинская форма имени Герман. (18 или 16 год до Р.Х.—19 или 21 год после Р.Х.) — вождь германского племени Херусков. Возглавил успешное сопротивление германцев римскому завоеванию. В 9 году после Р.Х. в Тевтобургском лесу разгромил римские войска.

91

(100) Кто алым осенен крестом... — Имеется в виду Ричард I Львиное Сердце (1157—1199), который был одним из руководителей Третьего крестового похода (1189—1192). Крестоносцы носили нашитый на плащ крест из алого шелка, в знак того, что «за освобождение Гроба Господня от неверных будут драться до последней капли крови» (см. романы Скотта «Талисман», «Обрученные» и «Айвенго»).

92

(106) Чей голос был — как божий гром... — Речь идет о Петре I, Великом (1672—1725), императоре Всероссийском.

93

(112) Пав на египетский песок... — Имеется в виду Александр Македонский (356—323 до Р.Х.), победивший персидского царя Дария III в Египте (окт. 333 до Р.Х.). В этом бою Александр был ранен, а Дарий бежал.

94

(123) Эйвон — река, на которой стоит Стратфорд, родной город Шекспира (1564—1616).

95

(174) Геррис Лейк (по-шотландски Гаррис-Лох) — озеро в районе Пограничья.

96

(174) Девон — графство Девоншин на юге Англии.

97

(175) Озёрный край — живописная местность на севере Англии. «Гнездо» поэтов «Озёрной школы» или «Лейкистов» (В. Вордсворт, С. Колридж и Р. Саути — современники В. Скотта).

98

(235) Брюс и Уоллес в грозный час... — См. примеч. 59(127).

99

(238) ...алые ряды — Английские солдаты носили красные мундиры, за что и получили в народе прозвище краснокафтанников (red coat).

100

(252) Донжона, крытого соломой... — Донжон — центральная башня рыцарского замка. В раннее средневековье замок нередко вообще состоял из одного донжона. В. Скотт здесь хочет сказать, что его дед был из древнего, но обедневшего рода.

101

(318) Ламмермур — гряда невысоких холмов недалеко от границы.

102

(322) Гиффорд — городок на полпути между границей и Эдинбургом (см. Бетаки В. «Записки переводчика»).

103

(365) Эль — крепкое пиво (английское и шотландское).

104

(385) Зембла — Новая Земля, группа островов в Северном Ледовитом океане.

105

(427) Валентинов день — 14 февраля. Праздник влюбленных в некоторых европейских странах. Происходит от древнейшего языческого обычая, по которому в этот день подругу (или друга) на следующий год выбирали по жребию. Люди, состоявшие в таком «годовом браке», назывались Валентинами.

106

(452) Лишенных родины своей... — Имеются в виду пуритане, вынужденные бежать в Америку из-за религиозных преследований, которым они подвергались в XVII веке в Англии (см. роман В. Скотта «Пуритане»).

107

(568) Он гордым Генрихом любим... — Речь идет о Генрихе VIII [см. примеч. 85 (908)].

108

(643) Веннахар — озеро в горной Шотландии.

109

(663) Александр III (1241—1286) — король, царствование которого считается золотым веком Шотландии.

110

(692) Волны Клайдских вод — Устье реки Клайд, где стоит город Глазго.

111

(694) Хокон (1204—1263) — норвежский король Хокон IV Старый высадился с войском на западном берегу Шотландии (1263), но потерпел поражение от Александра III и погиб в бою на Ларгской равнине.

112

(751) ...в ночь счастливую рожден — ночь накануне Пасхи (см. XLIV).

113

(760) Меч этот — Ричардом подарен — Видимо, Ричард Львиное Сердце подарил этот меч отцу Александра III — королю Шотландии Вильгельму (Уильяму) Льву (1143—1214), который снабдил Ричарда крупной суммой денег, требовавшихся для организации Третьего Крестового похода.

114

(765) Малькольм III Канмор (канмор — по-гэльски Большеголовый) — четвертый шотландский король. Занял престол, убив короля Макбета (см. трагедию Шекспира «Макбет»). Правил с 1058 по 1093 год.

115

(785) ...крепость пиктов? — пикты или «карлики севера», как называли их еще римляне, — группа племен древнейшего коренного населения северной части Британских островов. В IX веке пикты были покорены скоттами и слились с ними.

116

(811) Эдвард (Эдуард) I (1239—1307) — английский король; захватил почти всю Шотландию. Борьбу за независимость страны возглавили Р. Брюс и В. Уоллес [см. примеч. 59(127)].

117

(830) Ларгская равнина. — См. примеч. 110(694).

118

(845) В сражениях Северной войны... — Возможно речь идет о войне между Россией и Швецией (1700—1721), но «тех видений смысл» все же остается неясным. Что имел в виду В. Скотт, говоря об этих пророчествах, установить невозможно.

119

(862) Данфермлин — аббатство, в котором находится один из прекраснейших готических соборов в Шотландии, усыпальница многих шотландских королей. Построен в конце XIII в.

120

(В посвящении) Скин Джеймс (1775—1864) — друг В. Скотта. Учился в Германии. Знаток немецкой литературы, любитель шотландской старины, первоклассный наездник.

121

(135) Аркадские пастухи — в античной литературе жители идиллической, счастливой и благонравной пастушеской страны Аркадии, расположенной в центральной гористой части Пелопонесса. В эпоху Ренессанса появился литературный жанр идиллии, в котором аркадские пастухи представлялись в еще более идеализированном виде, чем в античных сказаниях. Жанр идиллии (в драме — «пастораль») пережил даже классицизм и сошел на нет лишь в период сентиментализма и раннего романтизма в начале XIX века.

122

(144) Приам — последний троянский царь. Во время войны, описанной в «Илиаде» Гомера, был уже глубоким старцем, отцом 50 сыновей и 12 дочерей. В ночь падения Трои он попытался принять участие в защите города, но, по просьбе царицы Гекубы, вернулся во дворец, чтобы искать спасения у домашнего алтаря. Здесь и убил его сын Ахилла Неоптолем.

123

(152) Мирт с кипарисом — мирт — «свадебное» растение, а кипарис — символ похорон.

124

(159) Форбс Уильям (1739—1805) — тесть Скина, банкир, шотландский писатель.

125

(211) Ариэль — дух воздуха, символ беззаботности в драме Шекспира «Буря».

126

(226) Рей Уильям (1769—1862) — лорд-адвокат Шотландии, друг В. Скотта. По словам писателя, Рей думал «всегда о деле — никогда о себе».

127

(269) Бекет Томас (1118—1170) — архиепископ Кентерберийский и канцлер Англии. Первоначально — личный друг короля Генриха II [См. примеч. 89(717)]. Став лордом-канцлером в 1155 году, верно служил королю и государству. В 1162 году король, решив ослабить церковь так же, как перед тем успешно ослабил феодалов, назначил Бекета архиепископом Кентерберийским. Бекет не стремился занять этот пост, но став архиепископом, начал выполнять свои новые обязанности столь же ревностно, как прежние. Тем самым Бекет мешал укреплению бесконтрольной власти Генриха. Тогда он был обвинен в присвоении казенных денег и в измене. Бекет счел более безопасным покинуть Англию. После пяти лет изгнания он встретился с королем в Нормандии и они договорились, что Бекет снова займет архиепископскую кафедру. Но Бекет привез с собой разрешение Папы отлучить от церкви предавших его епископов, а также баронов, расхитивших его владения. Король впал в ярость и по его приказу 29 декабря 1170 года Бекет был убит прямо на ступенях алтаря в Кентерберийском соборе четырьмя рыцарями. Три года спустя он был причислен церковью к лику Святых. Могила Томаса Бекета вскоре стала местом паломничества. Он и поныне считается одним из самых почитаемых Святых в Великобритании.

128

(353) Кекстон Уильям (1422—1491) — английский первопечатник. В 1474 году выпустил первую в Англии печатную книгу — «История Трои». А в 1485 году — роман Т. Мэлора «Смерть Артура», который принес ему славу не меньшую, чем автору.

129

( 353) ...де Ворд Уинкин (ум. 1535) — помощник Кекстона (см. выше).

130

(382) Король Гербов — главный герольдмейстер. В его обязанности входило руководство дипломатической службой страны и руководство геральдической коллегией, которая занималась составлением гербов и родословных, проверкой привилегий, организацией рыцарских турниров и прочими делами, касавшимися вопросов феодального права, чести и придворных ритуалов. Дэвид Линдзи (1490—1555), лорд Маунт — государственный деятель и поэт шотландского Ренессанса, последователь Чосера, сторонник церковной Реформации. Его «Забавная сатира о трех сословиях», направленная против католической церкви, так же как и книга «Жалобы Шотландии», не потеряли интереса и поныне. Полемизировал с Томасом Мором, осмеивая его «Утопию» и считая ее апологией всеобщей несвободы. Делая Линдзи одним из героев поэмы, Скотт допускает сознательный анахронизм. В 1513 году, когда происходят описываемые здесь события, поэту было только 23 года, он уже писал первые сатиры, но Королем Гербов был назначен на шестнадцать лет позднее (в 1529 году) в царствование Иакова V (подробнее см. XLIX ).

131

(405—408) А на гербе — единорог Ахейский помещен, И белой лилии цветок С татарником сплетен. — Единорог — мифическое животное (в ранних традициях с телом быка, в более поздних — с телом лошади, обычно белой), именуемое по наиболее характерному признаку — наличию одного длинного прямого рога на лбу. Присутствует на гербе Шотландии. Белая лилия — эмблема французских королей от Людовика IX Святого (1214—1270) до революции 1789 года (тут лилия означает особую расположенность шотландского короля к Франции). Татарник — эмблема Шотландии.

132

(412) Титульный герб — герб, присвоенный в силу должности, только на время службы (не родовой и не личный).

133

(522) Хепберн — Адам Хепберн — дед скандально известного Стюарта Босвелла, одного из мужей Марии Стюарт (см. след. примеч.)

134

(529) Босвелл, сей злодей кровавый — Стюарт, граф Босвелл, Джеймс Хепберн (1536—1578). Фаворит Марии Стюарт. Был обвинен в убийстве лорда Дарнли, второго мужа Марии, но оправдан. Мария сделала его диктатором Шотландии с титулом герцога Оркнейского, а затем и своим третьим мужем. Множество совершенных им преступлений, а также то, что в разгар Реформации лорды-пуритане не хотели терпеть королеву-католичку, привели к мятежу аристократов, в результате которого Мария лишилась короны, а Босвелл бежал из Шотландии. В Дании он был посажен в тюрьму, где и умер.

135

(568) Линлитгоф — один из старейших королевских замков Шотландии, в 12 милях от Эдинбурга. Самая старая часть замка построена в 1400 году (см. «Записки переводчика»).

136

(621) Апостол Иоанн — Иоанн Богослов, любимый ученик Христа. Автор Евангелия от Иоанна, трех посланий и Апокалипсиса («Откровение Иоанна»). Христос завещал ему заботиться о Марии, заменить ей сына. С 67 г. Иоанн жил в Эфесе, столице Малой Азии. При императоре Домициане был сослан на остров Патмос, но вскоре новый император Нерва вернул его в Эфес, где Иоанн и умер столетним старцем уже в царствование Траяна.

137

(800) Сент-Джайлс — главный собор Эдинбурга. Редчайший на Британских островах образец «пламенной» готики.

138

(843) Кулеврина — длинноствольная пушка. Заряжалась с жерла.

139

(890) Дун-Эдин — шотландское название Эдинбурга. По-гэльски — холм (или крепость) Эдина.

140

(906) О хил — цепь высоких холмов на северо-западе от Эдинбурга.

141

(909 и 913) Файф и Фрит — реки около Эдинбурга.

142

(938) Лесов Фолклендских сень... — Фолкленд — один из четырех летних (охотничьих) дворцов шотландских королей.

143

(В посвящении) Эллис Джордж (1753—1815) — английский писатель, поэт, журналист, друг Скотта. Приезжая в Лондон, Скотт всегда останавливался у него.

144

(76) ...в спенсеровой сказке — имеется в виду поэма Э. Спенсера «Королева фей» [см. примеч. 25(297)]. Здесь Скотт вспоминает эпизод из третьей песни этой многотомной поэмы и называет некоторых ее персонажей.

145

(77) Та, что суровей всех была... — Дева-воительница Бритомарт (см. Спенсер Э. Королева фей. Кн. III. Песнь 9).

146

(86) Мальбекко — карлик, хозяин замка, где происходит действие.

147

(100 и 102) Сатирин, Паридель и др. — странствующие рыцари.

148

(125) ...кроткий Генрих — английский король Генрих VI (1421—1471) был разбит в сражении при Таутоне 29 марта 1461 года (в войне Алой и Белой розы) сыном герцога Йоркского. После этого поражения в борьбе за власть над Англией низложенный король со всей семьей нашел убежище в Эдинбурге.

149

(134) ...потомка царственных Бурбонов! — Имеется в виду граф д’Артуа Бурбон (1757—1836), впоследствии французский король Карл X. Эмигрировал в Шотландию в 1789 году в начале революции и жил во дворце Холируд в Эдинбурге до 1799 года. Занял трон Франции в 1824 году.

150

(163) Блондель де Нель — менестрель Ричарда Львиное Сердце, короля и трубадура. Когда Ричард находился в плену в Австрии (его захватил герцог Леопольд V во время возвращения из Третьего крестового похода), Блондель пересек в поисках своего короля всю Германию, и под каждым замком он то напевал, то высвистывал канцону, сочиненную Ричардом и известную только им двоим. Под стеной одного из замков в Австрии Блондель, как всегда, запел, и на этот раз песня была подхвачена за окном. Так Блондель нашел своего трубадура и короля.

В английской классической поэзии имя Блонделя стало символом верности. Блондель — один из персонажей романа В. Скотта «Талисман». Дж. Эллис собрал по архивам и выпустил в свет все сохранившиеся канцоны и сирвенты Блонделя.

151

(191) ...в южной стороне... — Имеется в виду Англия.

152

(194) ...под виндзорскими дубами (при королевском дворе — Виндзор — главный из летних дворцов королевской семьи).

153

(206) Палисад — самое внешнее укрепление, частокол перед рвом и стенами замка или города.

154

(229) Фламандский конь (или першерон) — порода коней-тяжеловозов, способных нести рыцаря в полном вооружении.

155

(306) Кельты (в данном случае шотландцы) — Кельтские народы — шотландцы, ирландцы, валлийцы, а также бретонцы во Франции — потомки разных кельтских племен. Вероятно, кельты — первые из индоевропейских народов, пришедшие в Западную Европу. Языки и многие национальные обычаи кельтов сохраняются и поныне.

156

(310) Волынка — духовой музыкальный инструмент кельтских народов. Состоит из кожаного мешка, который надувает волынщик (bag piper), и трех трубок разного диаметра. Трубки эти поочередно перекрываются, производя звуки разной высоты.

157

(331) Датская секира — двусторонний топор на длинной рукоятке.

158

(364) Холируд — см. примеч. 45(723).

159

(389) Труверы — сочинители и исполнители песен при дворах королей и знати, певшие на северо-французских диалектах.

160

(415) А к шпаге из толедской стали... — Оружейники из Толедо (Испания) еще в раннем средневековье узнали от арабов, завоевавших страну, секрет дамасских оружейников — особый способ варки и закалки стали.

161

(464) ...От королевы лилий белых... — т. е. от французской королевы (см. примеч. /30(405).

162

(482) Маргарет — см. примеч. 34(644).

163

(483) Литгоф (Линлитгоф) — см. примеч. 134(568).

164

(550—551) Грэмы, Масгрейвы — влиятельные семейства из приграничных кланов.

165

(589) Дуглас, граф Ангус (ок. 1450—1514). Он же — сэр Арчибальд, прозванный «Надень-На-Кошку-Колокольчик», шестой граф Ангус из рода Дугласов, знатностью и древностью не уступавшего королевскому роду Стюартов. Прозвище это Ангус получил за то, что решительно покончил с фаворитизмом при дворе Иакова III (см. LXIX, LXX, LXXI ).

166

(592) Лодерская равнина — (долина Лодердейл) — место, где Граф Ангус «с фаворитами покончил» (см. LXIX ).

167

(600) Лидисская долина — ее владелец, сэр Арчибальд, граф Ангус, ожидая конфликта с королем, переселился оттуда в свой неприступный замок Танталлон на берегу Северного моря, потому что поместья графов Ангусов в Лидисской долине не были укреплены.

168

(604) Танталлон — см. комментарий Скотта LXXI и «Записки переводчика».

169

(651) Кочрейн, граф Мар — см. LXIX.

170

(662) Роберт Брюс — см. примеч. 59(127) и 175 к комментариям Скотта.

171

(698, 699, 701) Ноттингем, Йоркшир, Дерби и т. д. — местности, через которые должны были бы пройти шотландские войска, чтобы добраться до Стратфордшира, где находятся поместья Мармиона.

172

(713) «За Твидом синие береты». — Боевая песня шотландцев, известная приблизительно с середины XV века.

173

(798) Шверт Мартин — немецкий полководец (возможно, Шверт — псевдоним, так как слово «шверт» по-немецки «меч»). Связан с последними всплесками войны Алой и Белой розы. Генрих VII, первый король династии Тюдоров, не раз был вынужден защищать трон от посягательств самозванцев, выдававших себя за детей герцога Йоркского. Шверт с двумя тысячами солдат в марте 1487 года прибыл в Дублин, где была назначена коронация самозванца Симнела Ламберта; 16 июня того же года этот отряд напал на войска Генриха VII, но был разбит. Сам М. Шверт погиб в битве при Стокфилде (см. LXXIII).

174

(909) Кентербери — столица графства Кент на крайнем юге Англии. «Религиозная столица» страны. После церковной реформы Генриха VIII архиепископ Кентерберийский — фактический глава Англиканской церкви (формальный глава — король).

175

(911) Волси Томас (ок. 1473—1530). — До реформы церкви был кардиналом (с 1515) и архиепископом Кентерберийским. В том же году король назначил его лордом-канцлером. Несколько лет спустя Волси был осужден за лихоимство и посажен в позорные колодки. Однако после разрыва Генриха VIII с Римом ему был возвращен сан архиепископа Кентерберийского. Он стал первым помощником короля в проведении церковной реформы, но в 1529 году был лишен должности лорда-канцлера, а в 1530-м — обвинен в государственной измене. Смерть на пути из Йорка в Лондон спасла его от эшафота.

176

(925) Над Городским Крестом! — См. LXXIV.

177

(960) И грозный вызов прозвучал — см. LXXV.

178

(1076) Басс — круглая скала высотой метров 70, подымающаяся из воды в полукилометре от берега в Северном море против Танталлона. Видна издалека, как с северной, так и с южной сторон.

179

(1157) Юдифь — согласно апокрифической библейской книге «Юдифь», — благочестивая вдова из осажденного ассирийцами иудейского города Ветилуя, проникнув обманом в шатер ассирийского полководца и напоив его, отрубила ему голову и, тайно покинув лагерь врагов, принесла голову в город. Увидев выставленную на городской стене голову, ассирийцы сняли осаду и бежали, преследуемые израильтянами.

180

(1188) Второю жертвой... — Первая жертва Мармиона — Констанс Беверли.

181

(1226, 1227) Итол, Ворк, Форд (как и Норем) — приграничные английские замки.

182

(1240) Лукавая британца дочь... — Леди Хэрон (Форд), подталкивавшая Иакова IV на войну с Англией.

183

(1252) Лорд Серрей — см. примеч. 37 (664).

184

(В посвящении) Хебер Ричард — член английского парламента от Оксфорда, знаток античности, владелец одной из самых больших библиотек в начале XIX века, друг Скотта. Он же познакомил Скотта с Эллисом (см. примеч. 143 — посвящение).

185

(10) Иол — (Юль) — Новый год у дохристианских народов Скандинавии.

186

( 37) Один — Верховный Бог в скандинавской мифологии (у древних германцев — Вотан). Часто изображался одноглазым, в плаще и широкополой шляпе.

187

(50) Омела — вечнозеленое паразитическое растение (цепляется к деревьям); имеет вид яркозеленого шара с жесткими листьями и бело-восковыми ягодами. Во многих странах используется в качестве рождественского украшения стен, в дополнение к елке.

188

(171) Лейден — см. примеч. 9 к авторским предисловиям.

189

(175) Алкид — (сын Алкея), т. е. Геракл, знаменитейший герой древнегреческих мифов.

190

(175) Одиссей — герой поэмы Гомера «Одиссея». Царь острова Итака, один из героев Троянской войны.

191

(176) Полидор — один из сыновей троянского царя Приама, убитый в бою Ахиллом.

192

(176) Эней — племянник Приама (см. примеч. 13 к комментариям Скотта). Герой поэмы Вергилия «Энеида». Тут речь идет об эпизоде из «Энеиды», когда бежавший из Трои Эней хотел срубить куст на холме, чтобы разжечь жертвенный огонь, но из куста раздался голос его двоюродного брата Полидора, который рассказал Энею о том, как он был убит Ахиллом, как его тело, брошенное в море, прибило к земле и как он наконец был похоронен.

193

(177) Ливий Тит (59 год до Р.Х.—17 год после Р.Х.) — римский писатель и историк. Происходит из патрицианского рода из г. Падуи. Автор «История Рима от основания Города» в 142 книгах — «Анналах». До нас дошли только книги с 1 по 10 и с 21 по 45.

194

(178) Locutus Bos (лат.). — «Говорящий бык» — в «Истории» Тита Ливия не раз упоминается, что сенату доложили, будто где-то бык заговорил человеческим голосом; это было сочтено дурным знамением, и были назначены умилостивительные моления Богам.

195

(195—196) ...изменил сраженья ход На Майде. — В 1806 году состоялась битва союзных войск с Наполеоном, в которой победили союзники. Главную роль в этом сражении сыграл генерал Джон Стюарт с шотландскими войсками.

196

(203) Франчемонт — замок в горной Шотландии (см. LXXXIV).

197

(387) Моргана — фея, сестра короля Артура (см. примеч. 1 к комментариям Скотта).

198

(509) Каин — по Ветхому Завету (Кн. Бытия) сын Адама и Евы. За убийство своего брата Авеля был осужден Богом на бесконечные скитания.

199

(580) Хотспур бежал при Оттербурне! — (Оттерберне). — 1) Генри Перси Хотспур (1364—1403). Был взят в плен шотландцами в сражении при Оттербурне у Чевиотских холмов в 1388 г. 2) Хотспур (англ. — Горячая шпора) — один из героев баллад об этой битве. Выведен Шекспиром в исторической хронике «Король Генрих IV», часть I.

200

(645) Митра — головной убор епископа.

201

(648—649) ...стих вергильевых поэм Он для шотландцев перевел. — Гевиан (Гевин) Дуглас (ок. 1474—1522), один из трех сыновей Арчибальда Дугласа, графа Ангуса, епископ Даннельда, автор первого перевода «Энеиды» на английский язык (1513).

202

(846) Котсвалд — цепь холмов и городок на западе Средней Англии.

203

(878) Живет один отшельник там... — Друг Скотта Патри Брайдон (см. LXXXIX).

204

(910) Твайзелский мост. — См. ХС.

205

(952) Беннакборн — город, около которого Роберт Брюс в 1314 году разбил англичан.

206

(1336) Роландов рог — от Роланда — героя «Песни о Роланде», средневекового французского эпоса. Поэма повествует о походе Карла Великого в Испанию и о гибели арьергарда его армии во главе с рыцарями Роландом и Оливье. 15 августа 778 года в Ронсевальском ущелье Роланд был отрезан басками от главного войска. Несмотря на обещание, данное Карлу Великому — трубить в рог, если будет грозить беда, — Роланд долго не хотел звать на помощь. Когда же по настоянию Оливье он все же позвал и затрубил, — было уже поздно: весь отряд и оба рыцаря погибли.

207

(1345) Каледония — латинское название Шотландии.

208

(1427) Личфилд — город в Стратфордшире, средняя Англия. Во время Английской революции и кромвелевских войн (Скотт называет их Великой Гражданской войной) население города разделилось на сторонников короля и сторонников Кромвеля. В 1643 году сторонники Кромвеля штурмовали собор, желая его разрушить.

209

(1432) Брук Бэзил [1576—1646(?)] — пуританин, фанатичный враг всякой церкви, был убит в стычке с защитниками собора в Личфилде. Собор подвергся в этой стычке серьезным разрушениям [см. примеч. 214 (1427)].

210

(1491) Холлиншед Рафаэль (год р. неизвестен, ум. в Чешире ок. 1580) — английский хронист, священник. Выпускник Оксфорда. В «Хрониках Англии, Шотландии и Ирландии» им написана часть, посвященная истории Англии. Все исторические трагедии Шекспира имеют в основе эти «Хроники».

211

(1511) ...королевиной рукой... — Имеется в виду Екатерина Арагонская, первая жена Генриха VIII.

212

L'envoy (франц.) — буквально «послание». В русской поэтической традиции утвердился термин «посылка». Так называют последние четыре строки баллады, непременно включающие обращение к тому, кому баллада посвящена.

213

Артур (от кельтского слова Артос — медведь) — Исторический Артур — вождь бриттов (союз кельтских племен Севера Англии). Руководил сопротивлением англосаксонскому вторжению в Британию (в конце V—начале VI века). К XI веку легенды об Артуре широко распространились по всей Европе, а затем были во многом переосмыслены средневековой рыцарской литературой. Историческая реальность Артура отступила на второй план, и на древние предания оказали влияние христианские и куртуазные мотивы. Цикл легенд о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола стал одним из самых частых сюжетов в европейской средневековой литературе.

Круглый Стол как символ равенства всех рыцарей, сидящих за ним, находился в Камелоте (так назывался дворец короля Артура).

214

Ланселот — один из рыцарей Круглого Стола. Его греховная влюбленность в жену короля Артура, Джиневру (Гвиневер), мешает ему в поисках Святого Грааля (см. о нем след, примеч.), поскольку успеха в этом предприятии может достичь только рыцарь чистый и безгрешный.

215

Святой Грааль — см. примеч. А. — 22 (285). (Римскими цифрами обозначены сноски комментариев В. Скотта, арабскими (курсив) — редакционные примечания (А) к поэме; в скобках указаны стих, строки текста «Мармиона».)

216

Гвиневер (англ. Джиневра) — жена короля Артура.

217

Гавэйн — племянник короля Артура, один из самых знаменитых рыцарей Круглого Стола.

218

Гилберт — один из рыцарей Круглого Стола.

219

Драйден Джон (1631—1700) — см. примеч. А. — 26 (298).

220

Граф Дорсет Чарльз Сенвилл (1638—1706) — английский государственный деятель во времена Карла II Стюарта. Покровительствовал литераторам, в особенности Драйдену.

221

Ювенал Децим Юний (ок. 60—ок. 127) — римский поэт-сатирик. 16 его сатир написаны с точки зрения человека времен императора Домициана, непричастного к накопленным Империей богатствам. Во многом наши представления о падении нравов в Римской Империи восходят к Ювеналу. Темой Ювеналу служит все римское общество от верху до низу. Поэт яростный и пессимистичный, он с одинаковой ненавистью говорит и о толпе, и об императоре. Ему принадлежат такие сентенции, как «хлеба и зрелищ», «в здоровом теле — здоровый дух» и др.

222

...в книге Даниила... — Одна из книг Ветхого Завета, относящаяся, по-видимому, ко II веку до Р.Х., хотя она касается также и событий времени завоевания Иудеи (586 до Р.Х.) вавилонским царем Навуходоносором II (605—562 до Р.Х.).

223

Эдвард (Эдуард) «Чёрный Принц» (1330—1376) — принц Уэльский, сын Эдварда III. Прозвище получил после битвы при Креси (1346), где был в черных доспехах.

224

Педро Жестокий (1334—1369) — король Кастилии и Леона (центральная часть Испании).

225

Вергилий Публий Марон (70—19 до Р.Х.) — римский поэт. Современник крушения республики и замены ее Империей. Автор поэм «Буколики» и «Георгики» и эпоса «Энеида», в котором рассказывается о подвигах и приключениях троянского царевича Энея, которого Вергилий представляет как основателя Рима [см. примеч. А — 198 (176)]. В отличие от героев Гомера, Эней — пассивный исполнитель воли Рока и Богов. Через Энея и троянских, а следовательно, и ахейских царей поэт возводит происхождение первого императора Октавиана Августа к самому Юпитеру (Зевсу).

226

Спенсер Эдмунд — см. примеч. А — 14 (297).

227

Карл II (1630—1685) — английский король с 1660 года из династии Стюартов, сын казненного Кромвелем Карла I.

228

Ты снова Бевиса воспел... — См. примеч. А — 28 (344).

229

«История Бевиса из Хемптона»... — Там же; Хемптон — старинное название Саутгемптона, города на южном берегу Англии.

230

Эллис — см. примеч. А — 143 (в посвящении).

231

Берик — город в Шотландии в районе границы. (Не путать с Северным Бериком, находящимся на берегу Северного моря, западнее Эдинбурга).

232

Эдвард (Эдуард) I (1239—1307) — английский король, см. примеч. А — 115 (811).

233

Даремский епископ — см. примеч. А — 81 (586).

234

Генрих II — см. примеч. А — 84 (717) и 126 (269), а также далее примеч. 96 к комментариям В. Скотта V, XXXII.

235

Реформация в Англии — началась в 1534 году, когда Генрих VIII [см. примеч. А — 85 (908)], не получив согласия Папы на развод с Екатериной Арагонской, порвал с Римом и при поддержке сначала кардинала Волси [см. примеч. А — 179 (911)], а по смерти Волси архиепископа Кранмера и будущей королевы Анны Болейн, объявил себя главой новой созданной им англиканской церкви. Король преследовал верных Папе епископов и отбирал имущество у монастырей.

236

После объединения корон... — Т. е. при вступлении на английский престол в 1603 году шотландского короля Иакова VI (1566—1625), сына Марии Стюарт, под именем Иакова I Английского.

237

Констебль Арчибальд (1774—1827) — шотландский книгоиздатель.

238

Пинкертон Джон (1758—1826) — шотландский археолог, нумизмат, писатель, историк.

239

Дакры — английское семейство, владельцы замка Дакр в Кемберленде. Упоминаемые Скоттом воспоминания написаны, вероятно, или Леонардом Дакром (ум. в 1573 году), или его племянником Джорджем. Оба они участвовали в мятеже 1569 года, целью которого было освобождение Марии Стюарт.

240

Дюканж Шарль (1610—1688) — французский историк, составитель исполинского словаря средневекового латинского языка (1679).

241

Voce donjo (лат.) — под словом «донжон».

242

Борлез Уильям (1695—1772) — английский натуралист и антикварий.

243

Фруассар Жан (ок. 1337—после 1404) — французский хронист и поэт. Много путешествовал по разным странам, долго жил в Англии и в Шотландии.

244

Генрих IV (1366—1413) — английский король (Ланкастерская династия). См. одноименную трагедию Шекспира.

245

...к предполагаемому поединку в Ковентри. — Генрих Ланкастер (см. выше — сн. 32), будучи еще принцем, в 1398 году поссорился с герцогом Норфолькским, обвинившим его в государственной измене, поскольку он незадолго перед тем служил Тевтонскому ордену. Свой спор они собирались разрешить поединком в городе Ковентри. Но король Ричард II изгнал обоих из Англии, и поединок не состоялся.

246

Сэру Дэвиду де Лендзи, первому графу Крофорду... — Род Линдзи весьма разветвленный и один из древнейших в Шотландии. Упоминаемый здесь Линдзи — тезка выведенного в поэме герольдмейстера Шотландии Дэвида Линдзи, жившего значительно позднее.

247

Бауер Уолтер (1385—1449) — шотландский хронист. Хроники его доведены до года смерти Иакова I (1347).

248

Сражение при Оттербурне (Оттерберн) — одна из самых знаменитых битв между шотландцами и англичанами; состоялась ночью при лунном свете 10 августа 1388 года.

249

Вильгельм Завоеватель (1027—1087) — Нормандский герцог. На основании родства с умершим английским королем Эдвардом Исповедником заявил о своем праве на английский престол. Сразу после смерти короля он высадил войска на южном берегу Англии и 14 октября 1066 года, разбив в битве при Гастингсе нового короля Гарольда II, занял английский престол.

250

Ричард I Львиное Сердце (1157—1199) — см. примеч. А — 90 (100).

251

Эдвард (Эдуард) II (1284—1327) — английский король. Известен в истории только тем, что все свое время отдавал развлечениям и запустил все государственные дела.

252

Епископ Перси Томас (1729—1811) — известный английский фольклорист, собиратель и знаток старинной поэзии. Переводил руническую поэзию. Прославился изданием «Памятники старинной английской поэзии» (1765), в котором собрано множество народных баллад и песен.

253

Леланд Джон (1506—1552) — английский антикварий и хронист.

254

Нортумберленд — самое северное графство в Англии.

255

букв, у Скотта: «Щедрость, щедрость». — Ред.

256

Иаков V (1512—1542) — шотландский король, сын Иакова IV и отец Марии Стюарт.

257

Иаков IV (1473—1513) — шотландский король. В поэме одно из главных действующих лиц.

258

Генрих VIII — см. примеч. А — 85 (908).

259

...участие в убийстве сэра Роберта Кера из Сессфорда. — Речь идет об одном из многочисленных убийств, случавшихся во время стычек англичан с шотландцами.

260

Нортумбрийская баллада — Нортумбрия — королевство англо-саксов (VII—XI веков). Перестало существовать, когда большая часть его была захвачена Уэссексом, а Шотландия, ставшая в XI веке королевством, присоединила большую часть Лотиана, т. е. Северный остаток Нортумбрии. Меньшая же, южная, часть Лотиана позднее стала английским Нортумберлендом.

261

Сертис Роберт (1779—1834) — английский историк, автор четырехтомной «Истории Дарема» (см. примеч. А — 81 (586).

262

См.: «Песни шотландской границы». Т. II. С. 124. (Это и последующие подстрочные примечания принадлежат В. Скотту).

263

Пограничный бард называет ее так, потому что она плачет по своему убитому мужу, но бард считает, что потеря эта скоро восполнится.

264

Бейлиф из Холвистла, по-видимому, появился, когда потасовка была закончена. Разбойник-поэт с характерной непочтительностью обращается с хранителем общественного порядка.

265

В прежних изданиях Виллимотсвик путали с Ридли-Холлом, расположенным двумя милями ниже на том же берегу Тайна, наследственным имением Уильяма С. Лауэса, эсквайра.

266

Ридли, епископ и мученик, который, согласно некоторым источникам, родился в Хардинге, где сохранился стул — так называемый Стул Епископа; по другим источникам, в особенности по свидетельству его биографа и тезки доктора Грочестера Ридли, честь рождения епископа приписывается Виллимотсвику.

267

Карл I Стюарт (1600—1649) — английский король, казненный Кромвелем во время революции 1642—1649 годов (см. также далее примеч. 195).

268

Стена — Скотт имеет в виду Великую Римскую Стену (иначе — Адрианов вал), возведенную в самом узком месте Британского острова между восточным и западным побережьями (от Карлайла до Тайнмута) в конце IV века для защиты римских колоний от северных племен. Остатки стены сохранились до сих пор.

269

Эдвард VI (1537—1553) — английский король, сын Генриха VIII. Герой романа Марка Твена «Принц и нищий».

270

Перевод латинской цитаты: «24 окт. 22 года (царствия) Генриха VIII следствие обнаружило у Хосуистла тело Александра Федерстона, рожд. у Гренсилхоу, злодейски убитого 22 октября Николаем Ридли де Унтенк, рожд. в Хъюгон Ридли, Николаем Ридли и другими того же имени...» «В лето 36-е (царствия) Генриха VIII — дело о Николае Федерстоне, Томасе Никсоне и др. по поводу убиения Уилла Ридли из Морела».

271

Уорбек Перкин (1474—1499) — самозванец, выдававший себя за герцога Йоркского, второго сына Эдварда IV. На самом деле герцог и его брат были казнены по приказу Ричарда III в Тауэре в 1483 году. Шотландия поддерживала претензии Уорбека, что и стало причиной похода Серрея [см. примеч. А — 31 (664)].

272

Эйтон — см. примеч. А — 38 (667).

273

Форд Джон (1585—1620) — английский поэт и драматург.

274

Данбар — см. примеч. А — 39 (670).

275

Лодердейл — см. примеч. А — 40 (671).

276

Мейтленд Ричард (1496—1586) — поэт, адвокат, собиратель древнешотландских поэтических текстов.

277

...ряд каламбуров, связанных со словом «блайт»... — Каламбур, основанный на созвучии слова blight (упадок, гибель, уныние) с фамилией хозяина Blight.

278

Экзетер — старинный город в Девоншире.

279

...вождю корнуэлъских инсургентов в 1549 году. — Повстанцы требовали возобновления церковной службы на латинском языке, так как английский знали плохо. Восстание было подавлено, а его вожди казнены.

280

Холлиншед — см. примеч. А — 216 (1491).

281

Драйден Джон — сын поэта, священник. Много путешествовал.

282

«Beati Quorum» — «Блаженны те, чье...» (лат.). Трудно сказать, из которого (из многочисленных!) псалмов Псалтиря (Ветхий Завет) заимствованы эти слова. Можно предположить, что это из псалма 32: «Блажен народ, у которого Господь есть Бог».

283

Патре (Патрас) — укрепленный морской порт в Греции.

284

Сент-Эндрюс — город в Шотландии, назван по имени апостола Андрея, покровителя Шотландии. Университет Сент-Эндрюса, старейший из всех университетов страны, основан королем Иаковом IV. В числе первых студентов был сын графа Ангуса Гевиан, впоследствии — епископ (см. в тексте поэмы Песнь шестую).

285

Немецкий океан — Северное море.

286

Celia Reguli (лат.) — келья Регулюса.

287

«Песни шотландской границы» (1802—1803) — собрание старинных баллад, изданное В. Скоттом. С этого издания началась его литературная известность. Многие тексты Скотт записывал сам, услышав баллады в исполнении приграничных жителей. В томе третьем есть и баллады, написанные самим поэтом.

288

Эттрикский лес — почти весь вырубленный уже в конце XVI века стал пастбищем, но сохранил старинное название. На его территории находится поместье Ашестил, где и был написан «Мармион». Скотт жил тут до постройки Абботсфорда (см. Бетаки В. «Записки переводчика»).

289

Питскотти Роберт [1500(?)—1565(?)] — шотландский историк.

290

Тейлор Джон (1580—1652) — английский поэт. Прозван Поэтом Воды, так как долго работал лодочником на Темзе.

291

Ликург [VIII век до Р.Х.(?)] — полулегендарный законодатель Спарты. Создал политические институты спартанского общества, известные скрупулезным соблюдением равенства и жесточайшим принуждением к исполнению этих эгалитаристских законов.

292

Лохаберский топорик — боевое оружие с длинной ручкой (длинней, чем у секиры, но короче, чем у алебарды) и с крюком на конце, чтобы стаскивать всадника с коня.

293

Малькольм Канмор — см. примеч. А — 113 (765).

294

Гарольд II (?—1066) — англосаксонский король, преемник Эдварда Исповедника (см. примеч. 37). Убит в битве при Гастингсе (1066). Уильям Нормандский — Вильгельм Завоеватель.

295

Ярроу — приток Твида.

296

Вордсворт Уильям (1770—1850) — английский поэт «Озёрной школы», автор множества хрестоматийно известных баллад и сонетов.

297

...de lacubus (лат.) — у озера.

298

Амброзио из «Монаха»... — Герой романа Мэтью Грегори Льюиса (1775— 1818), английского писателя и знакомого Скотта. Льюис был уже широко известен, когда Скотт только начинал писать. Роман «Монах» вышел в 1795 г. Относится к жанру так называемого готического романа, или романа ужасов. Амброзио оказывается роковым образом связан с нечистой силой и с самим Сатаной.

299

Хогг Джеймс (1770—1835) — шотландский поэт, известен под прозвищем «Эттрикский пастух». Всю жизнь работал пастухом и наемным работником на ферме. Писал песни и баллады в духе народных. В. Скотт, как и другие поэты, много помогал Хоггу.

300

Осви (Освио) (612—670) — король Нортумбрии. В 665 году победил короля Мерсии Пенду и присоединил часть Мерсии к своему королевству.

301

Беда Достопочтенный — см. примеч. А — 50 (782).

302

Перевод латинской цитаты: «В руки твои, Господи, предаю дух мой, ибо избавил ты меня из смертных уз, Господь истинный! Аминь!»

303

Камден Уильям (1551—1623) — английский историк.

304

Чарлтон Лионель (1720—1788) — работал в Витби учителем и землемером. «История Витби» вышла в 1779 году.

305

Фарнские острова — группа скалистых островов в Северном море у берегов Нортумберленда.

306

Он снова стал епископом Линдисфарна, но по причине плохого здоровья опять отказался от должности за два-три месяца до смерти (Рейн Джеймс. Святой Катберт. Дарем, 1828).

307

Мелроз — городок, сложившийся вокруг знаменитого Мелрозского аббатства на юге Шотландии близ границы. Расположен в живописной долине Твида недалеко от Абботсфорда, поместья Скотта. Само название поместья (Абботсфорд — Брод Аббата) обязано своим возникновением этому соседству. Аббатство было основано в VII веке Св. Эйденом, основавшим также монастырь в Линдисфарне (Святой Остров). Полуразрушенный, но и сейчас прекрасный готический собор Мелрозского аббатства, окружающий пейзаж, а также и то, что в аббатстве похоронены многие исторические деятели Шотландии, сделали Мелроз местом как туризма, так и паломничества.

308

Тилмут — аббатство, стоящее при впадении реки Тилл в Северное море.

309

Честер-ле-Стрит — средневековый город недалеко от Дарема.

310

Райпон — город в Йоркшире. Там есть монастырь VII века.

311

insignia (лат.) — знаки отличия.

312

Рейн Джеймс (1791—1858) — учитель, затем священник. Его труд «Св. Катберт, с описанием вскрытия гробницы и состояния, в каком были обнаружены останки» вышел в 1828 г.

313

Давид I (1080—1153) — король Шотландии, сын Малькольма III Канмора (1114-1152).

314

Лотиан — южная часть Шотландии, непосредственно примыкающая к границе, проходящей здесь по реке Твид.

315

Мод — Матильда (1102—1167) — дочь короля Генриха I и внучка Вильгельма Завоевателя. Сначала жена императора Священной Римской Империи Генриха V, затем — графа Жоффруа Анжуйского Плантагенета. Борьба ее со Стефаном де Блуа за английский престол завершилась соглашением 1153 года, по которому Мод признала Стефана королем, а он сделал наследником английского престола сына Матильды Генриха Плантагенета (впоследствии — Генрих II). [см. примеч. А— 84 (717)].

316

Альфред Великий — см. примеч. А — 82 (605).

317

Симеон из Дарэма (ум. после 1129 года) — автор монастырских хроник.

318

Гластонбери — земли на берегу Бристольского залива в юго-западной Англии.

319

...после победы при Эшендауне... — Победа Альфреда Великого [см. примеч. А — 82 (605)] над датчанами в январе 871 года.

320

Entrochi (лат.) — обручи.

321

Memorabilia (лат.) — воспоминания, записки.

322

Ceisselgeivolbe (нем.) — подвал для бичевания.

323

Колдингэм — городок в Берикшире с развалинами древнего монастыря.

324

Vade in расе (лат.) — Иди с миром.

325

Данбар Уильям (1460—1520) — шотландский поэт.

326

Иаков I (1394—1437) — шотландский король (с 1406 года).

327

Далримпл Дэвид (1726—1792) — шотландский юрист, журналист и историк. Основной труд — «История Шотландии от Малькольма Канмора до Роберта I» — вышел в 1776 году.

328

Сомерсет Эдмунд Сеймур (1496—1552) — брат Джейн Сеймур, третьей жены Генриха VIII (1491—1547) и матери Эдварда VI (1537—1553). Лорд-опекун (регент) при малолетнем племяннике (с 1547 по 1549), после смерти Генриха VIII.

329

Бойз Сэмюэль (1706—1749) — английский поэт. Жил в Дублине.

330

Фордун — Джон из Фордуна (ум. ок. 1384 года) — шотландский хронист. В поисках материалов много путешествовал по Англии, Шотландии и Ирландии.

331

Перевод латинской цитаты: «В лето Господне 1267 умер Хъюго Гиффорд де Иестер, о замке коего (или пещере) и донжоне старинные рассказы сообщают, что сотворены они были дьявольским искусством. Ибо там обретается удивительный подземный грот, сооруженный с дивным мастерством, который простирается очень далеко и прозывается Бо-Холл».

332

Хокон — см. примеч. А — 110 (694).

333

Клайд — река и залив в Шотландии. В устье реки находится г. Глазго.

334

Оркней, точнее, Оркнейские острова — находятся напротив северного берега Шотландии, отделяют Северное море от Атлантического океана.

335

Скотт Реджинальд [1533(?)—1599] — английский писатель. Изучал различные суеверия. Защищал людей, которых обвиняли в колдовстве.

336

Филипп II (1527—1598) — король Испании.

337

Гервазий из Тилбери — английский писатель конца XII века. Писал на латинском языке. «Otia Imperialia» (Досуги правителя) — одна из его книг.

338

Барклай — очевидно имеется в виду Уильям Барклай (1546—1608), шотландский писатель.

339

Бертхогг Ричард [1638(?)—1694(?)] — английский богослов и писатель.

340

...Ex libris Conventi Dunelm. per T.C. extract... (лат.) — Книга из собрания Дунельмского монастыря, извлеченная Т.К.

341

(Перевод латинской цитаты): «Уместно рассказать тут удивительный случай такого же рода, но произошедший в наше время, тем более, что свидетельствует муж знатный и всякого доверия достойный. Однажды Ральф Балмер, желая развлечься, вышел из замка, что близ Норема, и охотился с гончими собаками на другом берегу Твида. Там и встретился он случайно с одним знатным шотландцем, с которым, видимо, он был хорошо знаком. Как обычно во время войны, обменявшись немногими словами, враги стремительно бросились в ярости друг на друга. Наш герой с первого вражеского удара свалился с поврежденной грудью и окровавленной головой, так как его резвая лошадь поскользнулась. Он истекал кровью и, видимо, уже умирал. Его противник, видя что он вовсе плох, заговорил с ним дружелюбно, обещая, что окажет помощь поверженному, сделает его снова здоровым и невредимым тут же, если он воздержится от каких-либо упоминаний о Боге, Деве Марии и о ком-либо из Святых, и больше не сотворит ни одной молитвы. Условие из-за горестного состояния было принято побежденным, и победитель, пробормотав что-то несуразное, взял его за руку. Побежденный тотчас поднялся на ноги здоровее прежнего. Пораженный такой неожиданностью, он в ужасе воскликнул: „Господи Иисусе!” (или что-то подобное). И тут, обернувшись, он не увидел ни противника своего, ни кого бы то ни было другого. Только его лошадь, недавно сбитая с ног страшным ударом, мирно паслась на берегу. Крайне удивленный, он вернулся в замок и, поскольку сам не верил тому, что произошло, скрыл все происшествие. Но когда война кончилась, он все рассказал духовнику. Несомненно, это было привидение, и явствует сей нечестивый обман из того, что лукавый вводил христианина в соблазн таковым нечестивым запретом. Как бы то ни было, имя этого шотландца — весьма громкое — я не назову, ибо несомненно это Сатана попущением Божиим может принять чей угодно облик, хоть светлого Ангела».

342

(Перевод латинской цитаты): Бортолини, «Почему датчане презирают смерть». С. 253.

343

Битти Джеймс (1735—1805) — шотландский поэт, эссеист и философ.

344

Esprit follet (франц.) — домовой.

345

Робин-Добрый-Малый (он же Пак) — персонаж английского фольклора. Олицетворение озорного волшебства (см. «Сон в летнюю ночь» Шекспира).

346

Джек-с-фонарем — болотный огонек.

347

Хебер Ричард — см. примеч. А — 190 (в посвящении).

348

Беллоу Уильям (1756—1817) — английский писатель.

349

Седлер Ральф (1507—1587) — английский дипломат при Генрихе VIII. В 1539 году Дэвид Линдзи вел с ним переговоры от имени шотландского короля [см. примеч. А — 129 (382)].

350

Драммонд Джон — шотландский государственный деятель (ум. в 1519 году).

351

Босвелл Стюарт — см. примеч. А — 133 (529). Кричтаун, или Кричтон — замок Босвеллов — это название даже на дорожных указателях сегодня пишется то так, то эдак.

352

Баклю — см. примеч. А — 56 (80).

353

Перевод латинской цитаты: В «Путевых письмах» Толлиуса: 1) «Подземная тюрьма, или, как называют мавры, мазморра» (с. 147); и 2) «Плененных на ночь сгоняют в подземную тюрьму, называемую у пленных алгезирасских турков мазморрой» (с. 243).

354

Он был вторым графом Босвеллом... — См. примеч. А — 133 (529).

355

Уэбер Генри Уильям (1783—1818) — издатель. Родился в С.-Петербурге. В 1804 году уехал с родителями из России. Скотт высоко ценил его как прекрасного лингвиста и знатока географии. Уэбер издал анонимную поэму «Поле Флоддена», несколько раз процитированную Скоттом в его комментариях, а также «Метрические романы XIII, XIV и XVI веков с примечаниями и глоссарием».

356

Бороу-Мур — Эдинбургская Низина (см. LV).

357

Бьюкенен Джордж (1506—1582) — шотландский историк, церковный реформатор.

358

(Перевод латинской цитаты): «Среди них был Дэвид Линдзи Монтанус, человек замечательной правдивости и порядочности, не чуждый литературным занятиям. Вся его жизнь далека от лжи, и если бы все это рассказал не он, я бы ничьим досужим сплетням не поверил».

359

Татарник — эмблема Шотландии.

360

Стирлинг — старинный шотландский город. В XVI веке по значению был сравним с Эдинбургом.

361

Брейдские Холмы — находятся на южном краю Эдинбурга.

362

Пэттен Уильям [(?)—1580] — шотландский историк.

363

Битва при Пинки (1547) — схватка между шотландским и английским отрядами во время поездки в Шотландию графа Сомерсета, лорда Сеймура (см. примеч. 109). Пэттен (см. примеч. 143) пользовался дневником У. Сесиля, сопровождавшего Сомерсета в этой поездке.

364

Элл — мера длины. Шотландский элл равен 37 английским дюймам (ок. 94 см).

365

Боэций Аниций Манлий Северин (480—524) — римский философ-неоплатоник, последний представитель античной культуры. Сенатор, приближенный готского короля Теодориха. Казнен за тайные сношения с Византией.

366

Экайус, или Эйкаде (VIII век) — один из первых шотландских королей.

367

Карл Великий (742—814) — король франков с 788 года. В 800 году получил от Папы Римского титул Императора, объединил под своей властью почти всю Западную Европу.

368

Брентфорд — область на северо-востоке Шотландии. Некоторое время в раннем средневековье была отдельным государством.

369

Старый Григ — Кого имеет в виду Скотт, выяснить не удалось.

370

Кемпбелл Томас (1777—1844) — шотландский поэт.

371

В русском переводе здесь употребляется вместо «Королевы Каледонии» просто «Эдинбург». В других местах столица именуется, как и у Скотта, «Царь Севера» и старинным шотландским названием «Дун Эдин». — Примеч. переводчика.

372

Ланкастер, кроткий Генрих — см. примеч. А — 149 (125).

373

Роковая битва при Таутоне — см. там же.

374

Напье — вероятно, имеется в виду Чарльз Джеймс Напье (1782—1853).

375

Дуглас Фрэнсис [1710(?)—1790(?)] — историк и писатель.

376

Молинэ Жан (1433—1507) — французский поэт и хронист.

377

Перевод отрывка из поэмы «Молинэ» (со старофранцузского):

И нового короля

Безжалостной волей на трон

Английска взвела земля.

А старый? О, как же он?

И честной наследник его?

Пригрела их Скоттов страна.

Навечно ради сего

Ей добрая слава дана!

(«Отдохновение от приключений»)

378

Трессан (1747—1809) — французский литератор.

379

Аббат де ла Рю (1751—1835) — французский историк. Долго жил в Англии.

380

Арморика — римское название Бретани, составленное из кельтских слов (по-кельтски «ар» — на, «мор» — море).

381

Precis (франц.) — краткое изложение.

382

Блекхит — городок в графстве Кент, между Лондоном и Ламаншем.

383

Эшем Роджер (1515—1568) — английский ученый-гуманист. Был учителем принцессы Елизаветы, впоследствии английской королевы (1533—1603), именем которой названа блестящая эпоха в истории и культуре Англии.

384

Курбет, пируэт и пр. — в данном случае — французские названия различных приемов верховой езды.

385

Герберт — Лорд Герберт из Чербери (1583—1648). Английский дипломат, воин и историк.

386

Шишак — шлем без забрала, каска.

387

Йомен — см. примеч. А — 57 (82).

388

Олдермен — член местного самоуправления. Бейлиф — судебный пристав.

389

Сэр Джон Фальстаф — шекспировский персонаж (из пьес «Генрих IV» и «Виндзорские кумушки»). Пьяница, весельчак и хвастун.

390

Францисканцы — монашеский католический орден, основанный в Италии в 1207 году Св. Франциском Ассизским (1182—1226). Францисканцев называли Серыми братьями по цвету их одежды.

391

Сиббалъд Роберт (1641—1722) — шотландский врач и антикварий.

392

Арчибальд Дуглас, граф Ангус... — См. Песни пятую и шестую, а также примеч. А — 167—168 (589 и 592).

393

...переговоры о браке малютки Марии и Эдварда VI. — Речь идет о предполагавшемся обручении в 1542 году новорожденной Марии Стюарт с Эдвардом, принцем Уэльским, сыном Генриха VIII (с 1547 года — король Англии Эдвард VI). Королевой Шотландии Мария Стюарт стала семи дней отроду в 1542 году, когда умер ее отец Иаков V.

394

Ковенантеры — радикально-протестантская партия, сложившаяся во время Реформации, которая в Шотландии пошла намного дальше, чем в Англии. Ковенантеры ратовали за то, чтобы пресвитерианство стало единственной конфессией в стране. С 1638 по 1651 год они полностью распоряжались всей политической жизнью в Шотландии, но в 1660—1680-е годы подверглись преследованиям со стороны Карла II и Иакова II.

395

Брюс Роберт (1274—1329) — шотландский король. Умер от проказы. Перед смертью он просил Дугласа доставить его сердце в Св. Землю (тело его было похоронено в аббатстве Данфермлин). Но по дороге Дуглас погиб в Испании в бою с маврами, и сердце Брюса вернули в Шотландию и похоронили в Мелрозском аббатстве [см. также примеч. А — 59 (127)].

396

Годскрофт (или Юм из Годскрофта) Дэвид [1560(?)—1630(?)] — семейный историк Дугласов. В 1583 г. поступил личным секретарем к одному из Дугласов и занялся историей этого рода. Автор нескольких исторических трудов. Писал также латинские стихи.

397

Гражданская война 1745—1746 годов — восстание в Шотландии в поддержку Стюартов. Принц — претендент Чарльз Эдвард (1721—1788), сын шотландского Иакова VIII, Стюарта (1688—1766), так называемого «Старого претендента», и внук Иакова II Английского, высадился с семью спутниками на западном побережье Шотландии. Он занял дворец Холируд в Эдинбурге и предъявил права на английский престол. Затем двинулся на Англию, но потерпел поражение. После долгих скитаний под чужим именем Чарльз бежал во Францию. Умер в Италии.

398

Принц Чарльз — см. примеч. 177.

399

Симнел Ламберт — см. примеч. А — 177 (798) и LXXIII.

400

«Старинные песни» Ритсона... — Ритсон — псевдоним Джозефа Ричардсона (1752—1803), знаменитого английского филолога, издавшего собрание народных песен и баллад.

401

Брантом Пьер де Бурдей (1540—1614) — французский историк. В 1560 году сопровождал из Франции в Шотландию восемнадцатилетнюю Марию Стюарт, которая возвращалась на родину, овдовев после двух лет замужества. Мария состояла в первом браке с королем Франции Франциском II, умершим в возрасте 16 лет.

402

(Перевод французской цитаты): «Предоставляю Вам решить, не было ли тут злоупотребления... Обычным заблуждением тех, кто, будучи прав в споре, желает доказать свою правоту на поле брани, является убеждение в том, что правота обеспечивает победу. Им кажется, что Бог за них, и они не думают о прошлых ошибках. Однако они забывают, что Бог может использовать поединок как примерное и безжалостное наказание за грехи, совершенные в прошлом» («Слово о дуэлях»).

403

Единорог — См. примеч. А — 130 (405—408).

404

proh pudor (лат.) — какой позор.

405

Плутон (греч. Аид, Гадес) — бог подземного царства мертвых в античной мифологии.

406

Стефан [1097(?)—1154] — английский король, внук Вильгельма Завоевателя.

407

Уильям из Ньюбери (ок. 1136—ок. 1198) — он же «Guillelmus Pajyus» (лат. Гилельм Малый). Хронист, каноник августинского аббатства в Ньюбери (Йоркшир).

408

(Перевод латинской цитаты): «Человек воинственный, лютостью и коварством ни с кем из современников не сравнимый».

409

Торфеус Тормодор (1636—1719) — исландец, первым обративший внимание Западной Европы на северную литературу. Автор «Истории Норвегии».

410

Олаус Магнус (1490—1558) — шведский писатель, духовное лицо.

411

Джонсон Бен (1573—1637) — английский драматург послешекспировского периода. Создатель бытовой комедии, комедии нравов и теории юмора. Представления по его текстам с фрагментами балета под названием «Придворные маски» исполнялись знатными придворными. Сценарии эти писались по заказу короля Иакова I.

412

Гизарды, или гизеры — так назывались ряженые в Шотландии и в Англии.

413

Достойная Девятка — по средневековой традиции герои трех периодов истории. В нее входят три античных героя: Гектор Троянский, Александр Македонский, Юлий Цезарь; три израильских: Иисус Навин, завоевавший Землю Обетованную, Давид, царь Израиля (конец XI—начало X века до Р.Х.), Иуда Маккавей, вождь восстания израильтян против греческого владычества (167—163 до Р.Х.); и три христианина: Артур, король бриттов, Карл Великий (Шарлемань) и Годфрид Бульонский, первый король Иерусалимский (с 1099 года). «По всему вселенскому миру известно каждому, что всего на свете было девять лучших и достойнейших» (Кекстон В. Из предисловия к изданному им в 1485 году роману Мэлори Т. «Смерть Артура»).

414

Дус Фрэнсис (1757—1834) — английский историк и антикварий.

415

...в период узурпации Кромвеля... — Оливер Кромвель (1599—1658) — вождь Английской революции XVII века, глава парламентской армии в гражданской войне между королем Карлом I и парламентом (1642—1651). В 1648 году разогнал большую часть так называемого «Долгого парламента» (изгнал пресвитериан) и с согласия той малой части его, которая получила в истории прозвище «охвостье» (ок. 60 членов нижней палаты), не спросив мнения Палаты лордов, отправил на эшафот короля Карла I, объявив его «тираном, изменником и врагом народа». Король был обезглавлен 30 января 1649 года. В 1652 году Кромвель силой присоединил Шотландию к Англии. С 1653 по 1658 годы, т. е. до смерти, Кромвель — лорд-протектор Англии с диктаторскими полномочиями.

416

Каули Абрахам (1618—1667) — английский поэт и драматург.

417

Питкэрн Арчибальд (1652—1713) — шотландский поэт и врач.

418

Кембрия — латинское название Уэльса.

419

Даосские шени — бесплотные духи в китайской мифологии.

420

Дуэргары (дуэрги) — карлики.

421

...в живописных «Очерках Пертшира» доктора Грэма. — Грэм, граф Дуглас, — автор популярных брошюр. Скотт предлагал издать его сочинения.

422

Роберт Артуа (1287—1372) — один из членов графского семейства д’Артуа, известного с IX века. Внук графа д’Артуа, погибшего в 1298 году. Филип, отец Роберта и сын графа, погиб еще раньше. Титул и земли были присуждены дочери графа Матильде, но Роберт, ее племянник, пошел на подлог, чтобы заполучить наследство. Его изгнали из Франции и он нашел убежище в Англии. Тут он стал графом Ричмондом. Подговаривал короля Эдварда III воевать против Франции.

423

цистерцианский монастырь — Цистерцианцы — наиболее строгая по уставу часть бенедиктинского ордена. Все заветы и правила Св. Бенедикта [см. примеч. А — 68 (391)] они выполняли буквально и скрупулезно.

424

Брайдон Патрик (1741—1818) — путешественник и писатель. Описал свои путешествия на Мальту, на Сицилию и поездку по Швейцарии.

425

Стоу в Джон (1525—1605) — английский историк.

426

Личфильдский собор — см. примеч. А — 214 (1427).

427

Брук Бэзил — См. примеч. А — 215 (1432).

428

Поэма «Мармион» впервые вышла в России в прозаическом переводе, сделанном с французского (также прозаического перевода) в 1828 году, т. е. еще при жизни автора, и стала довольно известна.

429

В 1830 году Скотт снабдил переиздание «Песен шотландской границы» пространной вступительной статьей, где высказал свои взгляды на народную поэзию, полемизируя с предшественниками (см.: Скотт В. Собр. сон.: В 20 т. М.; Л., 1965. Т. 20. С. 653—693).

430

Эдинбургское обозрение. 1805. Апрель. С. 20.

431

Ежемесячное обозрение. 1810. Май. С. 493.

432

О композиции поэмы см.: Alexander J. Н. Mannion. Studies in Interpretation and Composition //Salzburg Studies in English Literature. Romantic Reassessment. Salzburg, 1981.

433

Имеется в виду «повесть» В. А. Жуковского «Суд в подземелье» (см. раздел «Дополнение»). Жуковского, очевидно, смутило обилие недомолвок, и он решил пересказать понравившуюся ему историю иначе. Так, он подробно описал бегство героини из монастыря, которое у Скотта уместилось в одной строчке. Впрочем, Жуковский сам говорит, что он, скорее, по-своему пересказывает, чем переводит Песнь вторую поэмы Скотта. Наверное, поэтому он и дал героине другое имя.

434

Перевод В. Васильева.

435

См. об этом: Левин Ю. Д. Прижизненная слава Вальтера Скотта в России // Эпоха романтизма: Из истории международных связей русской литературы. Л., 1975; Альтшуллер М. Г. Эпоха Вальтера Скотта в России: Исторический роман 1830-х годов. СПб., 1996.

436

О подзаголовке поэмы Вальтер Скотт сообщает в письме к Роберту Сэртису (1779—1834) от 21 февраля 1807 года: «Я немало продвинулся в написании основанной на историческом предании поэмы, которую следует назвать „Мармион. Повесть о битве при Флоддене”» // The Letters of Sir Walter Scott / Ed. by H. J. C. Grierson. London, 1932—1937. Vol. II. P. 21.

Content

Вальтер Скотт
Мармион
Повесть о битве
при Флоддене

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ 1830 ГОДА

МАРМИОН

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ПЕРВОЙ

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ ЗАМОК

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ВТОРОЙ

ПЕСНЬ ВТОРАЯ МОНАСТЫРЬ

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ТРЕТЬЕЙ

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ ХАРЧЕВНЯ

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ЧЕТВЁРТОЙ

ПЕСНЬ ЧЕТВЁРТАЯ ЛАГЕРЬ

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ПЯТОЙ

ПЕСНЬ ПЯТАЯ ДВОР

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ШЕСТОЙ

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ БИТВА

КОММЕНТАРИИ (ВАЛЬТЕРА СКОТТА) К ПОЭМЕ «МАРМИОН»

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ПЕРВОЙ

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ВТОРОЙ

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ЧЕТВЕРТОЙ

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ПЯТОЙ

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ШЕСТОЙ

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ

ДОПОЛНЕНИЕ

В. А. Жуковский СУД В ПОДЗЕМЕЛЬЕ

ПРИЛОЖЕНИЯ

Г. С. Усова ВАЛЬТЕР СКОТТ И ЕГО ПОЭМА «МАРМИОН»

ПРИМЕЧАНИЯ

А. ПРИМЕЧАНИЯ К ПОЭМЕ «МАРМИОН»

В. ПРИМЕЧАНИЕ К «СУДУ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ» В. А. ЖУКОВСКОГО

Василий Бетаки ПО СЛЕДАМ ЛОРДА МАРМИОНА

ВКЛЕЙКА

Примечания