Федор Николаевич Глинка

История и поэзия Отечественной войны 1812 года

© ООО ТД «Белый город», издание, дизайн, макет, 2021

© Строганов М. В., составление, подготовка текста, примечания и вступительная статья, 2021

* * *

К. Афанасьев. Портрет Федора Николаевича Глинки

Певец и историк войны 1812 года

Автор сочинений, собранных в этой книге, Федор Николаевич Глинка в разное время привлекал внимание читателей, историков, общественных деятелей то как поэт, то как прозаик-публицист, то как офицер, участник Отечественной войны 1812 года, то как член декабристских организаций, то как духовный, религиозный писатель. Менялось время, менялись и портреты этого человека. В настоящей книге мы собрали произведения Глинки, посвященные Отечественной войне 1812 года, и надеемся, что такая подборка вызовет интерес нашего читателя.

1

Федор Глинка родился 8 (19) июня 1786 г. в имении Сутоки Смоленской губернии, в небогатой дворянской семье. Он учился в Первом кадетском корпусе, по окончании которого в 1803 г. служил в Апшеронском пехотном полку прапорщиком, а в 1805–1806 гг. адъютантом при генерале М. А. Милорадовиче и принимал участие в наполеоновских войнах, в том числе в битве под Аустерлицем. В 1807 г. Глинка вышел в отставку и жил в родовом имении в Сутоках, по дворянским выборам служил сотенным начальником дворянского ополчения. В 1808 г. он издал свои записки о военных кампаниях 1805–1806 гг. «Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях и Венгрии, с описанием походов 1805–1806 годов», которые имели успех у публики. В 1810–1811 гг. Глинка путешествовал по Смоленской и Тверской губерниям, по Волге, доехал до Киева и описал это путешествие в следующих выпусках своих записок.

Когда в 1812 г. Наполеон вторгся в Россию, Глинка вернулся на службу и вновь стал адъютантом генерала Михаила Андреевича Милорадовича до конца 1814 г. Вместе с воинскими частями Милорадовича, составлявшими сначала арьергард, а потом авангард русской армии, он участвовал в боях при Тарутине, Малоярославце, Вязьме, Дорогобуже, при Баутцене. Глинка был предан своему начальнику, а тот высоко ценил не только собственно воинские, но и литературные свойства своего адъютанта и неоднократно представлял Глинку к боевым наградам. В 1815–1816 гг. вышли в свет «Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции с подробным описанием похода россиян против французов, в 1805 и 1806, также отечественной и заграничной войны с 1812 по 1815 год» в восьми томах, которые принесли Глинке литературную известность.

В 1815 г. Глинка перешел на службу в лейб-гвардии Измайловский полк и жил в Петербурге. С 1816 г. он участвовал в работе одного из первых в России литературных обществ, в «Вольном обществе любителей российской словесности», в котором заслужил уважение коллег и вскоре стал вице-председателем, а потом и председателем. Стремление внести идеи просвещения в среду военных привело к тому, что при Главном штабе была создана библиотека — возможно, по инициативе Глинки, который написал в связи с этим брошюру «Рассуждение о необходимости деятельной жизни, ученых упражнений и чтения книг, также о пользе и настоящем положении учрежденного для военных читателей при Гвардейском штабе книгохранилища» (СПб., 1817). И в том же 1817 г. Глинка инициировал издание «Военного журнала» и стал его редактором. В рамках этой просветительской деятельности он издал сборник стихотворений о войне 1812 года «Подарок русскому солдату» (СПб., 1818), повести «Лука да Марья» (СПб., 1818) и «Зиновий Богдан Хмельницкий» (СПб., 1819). В январе 1818 г. Глинка стал полковником, а вскоре после назначения графа М. А. Милорадовича генерал-губернатором Санкт-Петербурга — правителем его канцелярии.

В это время он писал весьма удачные стихи, которые легко западали в память и становились народными песнями: «Вот мчится тройка удалая…» (часть стихотворения «Сон русского на чужбине», 1825) и «Песнь узника» («Не слышно шуму городского…», 1826), «Над серебряной водой» («Завеянные следы», 1826), которые легли в основу популярных народных песен.

Стремление к активной общественной деятельности привело Глинку в декабристский Союз спасения, а затем он сам вместе с М. Ф. Орловым и А. Н. Муравьевым основал Союз благоденствия, был членом Коренной управы Союза. Служба при Милорадовиче позволила Глинке облегчить участь многих людей, подвергавшихся правительственным гонениям, в том числе участь А. С. Пушкина (1820). Вместе с тем на совещании Коренной управы Союза благоденствия в начале 1820 г. он один выступил против предполагаемого республиканского правления в пользу монархии. Благодаря своему служебному положению Глинка смог нейтрализовать некоторые доносы на тайные общества, за что попал под подозрение правительства. Это привело к резкому объяснению с Милорадовичем и к отставке с должности правителя его канцелярии в 1822 г., хотя личные близкие отношения с Милорадовичем сохранились. В поздние декабристские организации Глинка не входил и в восстании на Сенатской площади не участвовал. Более того, на Сенатской площади 14 декабря Милорадович был дважды ранен: штыком князя Е. П. Оболенского и пулею из пистолета П. Г. Каховского. От этого пулевого ранения он и скончался 15 декабря. Глинка тут же написал и напечатал панегирическое стихотворение «Суворовский генерал», которым он отмежевывался от участников восстания и демонстрировал не просто свою политическую лояльность, но и преданность Милорадовичу как защитнику престола.

Но когда следственному комитету стало все же известно об участии Глинки в ранних декабристских обществах, он был арестован, содержался в Петропавловской крепости, а в июне 1826 г. был исключен из военной службы и сослан в Петрозаводск на должность советника Олонецкого губернского правления. Карельская ссылка дала творчеству Глинки новые темы (поэма «Дева карельских лесов», 1828, отрывок опубликован в 1832, полностью в 1939), но очень угнетала его одиночеством.

В 1830 г. Глинка был переведен в Тверь. Это, конечно, не столица, но и не Олонецк. Здесь он, имея 43 года от роду, вскоре женился на далеко не юной, 35-летней Авдотье Павловне Голенищевой-Кутузовой, отец которой недавно умер, и препятствий для брака родовитой и богатой наследницы, влюбленной в литературу и упражнявшейся в стихотворстве, с безродным и очень бедным чиновником, прикосновенным к заговору, зато прославленным литератором, не было. В 1830 г. Глинка напечатал большую поэму «Карелия, или Заключение Марфы Иоанновны Романовой», в которой описания северной природы были едва ли не важнее исторического сюжета.

С 1832 по 1835 г. Глинки жили в Орле, где бывший декабрист вынужденно служил. Но как только он смог выйти в отставку, супруги сразу поселились в Москве. Еще до 1825 г. Глинка активно писал переложения псалмов, собранные в «Опытах священной поэзии» (СПб., 1826) и назидательные произведения — «Опыты аллегорий, или иносказательных описаний, в стихах и прозе» (СПб., 1826). С годами духовные, мистические поиски его, которые поддерживала и Авдотья Павловна, отразились в «Духовных стихотворениях» (1839) и поэмах «Иов. Свободное подражание священной книге Иова» (СПб., 1869), «Видение Макария Великого» (1840-е, опубликована 2013) и «Таинственная капля» (Берлин, 1861).

Не оставлял он, впрочем, и другие темы. Потрясенный смертью А. С. Пушкина, он написал стихотворные воспоминания «О пиитической жизни Пушкина» (М., 1837), а после торжественного празднования в 1837 г. 25-летия победы на Бородинском поле начал работу над «Очерками Бородинского сражения» (М., 1839).

С 1853 г. супруги Глинки жили в Петербурге. Среди наиболее известных стихотворений этого времен было написанное в 1854 г. в связи с Крымской войной стихотворение «Ура! На трех ударим разом» с агрессивными шапкозакидательными интонациями, в которых откликались воспоминания о военных успехах России 1812–1815 гг. Духовные искания привели Глинок в это время к спиритизму, который вырос на почве предшествовавшего ему мистицизма.

В 1862 г. Глинки переселяются в Тверь. Здесь, в «тверской Карелии» (местах поселения карел среди русского населения, где и находились поместья Голенищевых-Кутузовых), Глинка занимался археологией и принимал участие в общественной жизни. Авдотья Павловна основала тверское благотворительное общество «Доброхотная копейка», которое учредило бесплатную столовую для нищих и ремесленную школу, и Глинка был председателем общества. (Благотворительные заботы были свойственны Глинке уже и во время войны 1812 года.) В 1875 г. его избрали, невзирая на преклонный возраст, гласным городской думы Твери.

Умер Глинка 11 (23) февраля 1880 г. в Твери и был похоронен с воинскими почестями в Желтиковом монастыре. Могила его была осквернена и ликвидирована во время антирелигиозных кампаний 1930-х гг. На доме, где Глинки жили в Твери (ул. Желябова, 30), мемориальную доску устанавливали дважды: сначала в 1990-е гг. — как поэту, потом (когда эту почему-то сняли) в 2010 г. — как герою Отечественной войны 1812 года.

2

Федор Глинка был одним из первых русских писателей, которые обратились к культурологическому, историософскому осмыслению военных событий 1812 года.

Термин отечество в современном значении был утвержден в русской культуре, по-видимому, М. В. Ломоносовым, который весьма активно использовал его в своей речевой практике. В конце XVIII в., в позднее правление Екатерины и при Павле, понятие отечества приобретает все большую актуальность в связи с настоятельной потребностью национально-государственной идентификации. Традиционная патерналистская модель утверждала, что отечество относится к гражданам так же, как дворянин к крепостным крестьянам, с отеческой заботой о благе подданных. Ф. С. Туманский на заседании Вольного экономического общества весной 1794 г. говорил, что когда «хозяин не токмо владетель избытков своей деревни, но и отец своих поселян», это приносит «пользу и услугу Отечеству»[1]. Противоположная ей буржуазно-либертинская модель, проникшая в Россию под влиянием французской революции, ставила развитие чувства патриотизма в прямую зависимость от уровня политической свободы в обществе. Наиболее радикально эту трактовку 'отечества' сформулировал А. Н. Радищев, который в статье «Беседа о том, что есть сын отечества» (1789, на самом деле 1790) писал, что чувства патриотизма не может быть ни у крепостных крестьян, поскольку они лишены гражданских прав, ни у крепостников, поскольку они нарушают естественные права человека: «Не все рожденные в Отечестве достойны величественного наименования сына Отечества (патриота)»[2]. Но такая трактовка была слишком нова и практически не подготовлена социально-политической ситуацией в России; прививалась она плохо.

Карандашный набросок с портрета Федора Николаевича Глинки

Обычно историческая наука связывает использование категории отечества в официально-государственном дискурсе именно с его актуализацией в общественном сознании под непосредственным влиянием французской революции. В связи с этим сложилось мнение, что император Павел запретил слово отечество[3], а некоторые авторы называют даже год именного указа этого запрета — 1797[4], фактически первый год царствования Павла.

Между тем ситуация была сложнее. На самом деле Павел Петрович в первый период царствования постоянно использовал термин отечество и утверждал его своими резолюциями в текстах, которые были подготовлены сенатом и отдельными лицами: «польза государю и отечеству»[5]; императрица Екатерина I учредила орден святой великомученицы Екатерины, «предписав любовь к отечеству главнейшею заслугою», а орден святого князя Александра Невского «в воздаяние трудов для отечества подъемлемых»[6]; «войско Донское было всегда на пользу государя и отечества»[7]; «Честь, храбрость, беспредельная верность и любовь к государю и Отечеству составляли главные свойства дворянина и рыцаря»[8]. Особое значение приобретает акт о престолонаследии, подписанный Павлом Петровичем и императрицей Марией Федоровной «по любви к Отечеству»: «Мы желаем, чтобы сей акт послужил доказательством самым сильнейшим пред всем светом нашей любви к Отечеству»[9]. Наконец, Павел принимает восходящий к Петру I титул Отец отечества[10].

Это та же патерналистскую модель, но если Ф. С. Туманский акцентирует обязанности отечества по отношению к подданным, то в государственных актах подчеркивают обязанности подданных по отношению к отечеству. Однако вскоре революционные события во Франции пугают Павла, и с середины 1798 г. термин отечество употребляется в ином значении: «все в чужих краях учащиеся сроком в два месяца от сего числа в отечество свое возвратились; в противном случае с имением их поступлено будет с подобно отбывшим тайно, то есть навсегда взято в казну»[11]; «многие российские дезертиры, ушедшие за границу и по принятии иностранной службы и даже быв в плену французского войска, изъявляют паки желание возвратиться в отечество к своим командам»[12]. Здесь отечество — это уже не Россия в целом, а только 'малая родина': «в отечество к своим командам», а сын отечества — это не гражданин страны, а член реального общества, член «команды». Со второй половины 1798 г. и до конца царствования Павла термин отечество исчезает из государственных документов, хотя и документов такого характера, как акт о престолонаследии или описание высших государственных наград, в это время уже не появляется. Вместе с тем никаких указов, регламентирующих употребление этого слова, тоже нет.

Однако исчезновение этого термина из официального обихода породило слухи, зафиксированные в воспоминаниях Н. И. Греча: «Мало ли что предписывалось и исполнялось в то время! Так, например, предписано было не употреблять некоторых слов, напр<имер>, говорить и писать государство вместо отечество; мещанин вместо гражданин; исключить вместо выключить. Вдруг запретили вальсовать или, как сказано в предписании полиции, употребление пляски, называемой вальсеном. Вошло было в дамскую моду носить на поясе и через плечо разноцветные ленты, вышитые кружками из блесток. Вдруг последовало запрещение носить их, ибо-де они похожи на орденские»[13]. Очевидно, все это только слухи, и никто этот фрагмент воспоминаний Греча не комментировал. Но скинуть со счетов это свидетельство Н. И. Греча, который начал издавать в 1812 г. «Сын отечества», тоже нельзя.

На фоне этого неупотребления слова отечество во вторую половину правления Павла наследник его Александр начал царствование с манифеста, в котором провозглашал, что память Екатерины Великой «нам и всему Отечеству вечно пребудет любезна»[14]. Это было возвращение не только к прерванной преемственности с царствованием Екатерины, но и к использованию слова отечество.

Вполне закономерно поэтому, что в самом начале александровского царствования Н. М. Карамзин напечатал статью «О любви к отечеству и народной гордости» (1802). Карамзин пытается синтезировать патерналистскую и буржуазно-либертинскую модели «отечества». С одном стороны, любовь к отечеству — это природное, «животное» чувство, это патерналистская модель. Но, с другой стороны, «физическая и моральная привязанность к отечеству, действие натуры и свойств человека не составляют еще той великой добродетели, которою славились греки и римляне. Патриотизм есть любовь ко благу и славе отечества и желание способствовать им во всех отношениях. Он требует рассуждения — и потому не все люди имеют его»[15]. Требование «рассуждения» как стимула патриотизма и указание, что люди наделены им не в равной степени, содержит в себе отголосок буржуазно-либертинских представлений. Основная проблема русского патриотизма в том, «что мы излишне смиренны в мыслях о народном своем достоинстве, а смирение в политике вредно. Кто самого себя не уважает, того, без сомнения, и другие уважать не будут»[16]. Карамзин, таким образом, кладет в основу патриотизма национальное достоинство и национальное самоуважение каждого отдельного человека. Служение отечеству невозможно без служения самому себе. Это весьма диалектично, но это слишком тонко для широких слоев общества, которые охотно подчиняются всеохватным (тоталитарным) и прямолинейным построениям. Вот почему в 1812 г. император Александр I назначил на должность государственного секретаря не Карамзина, а более «простого» и более прямолинейного А. С. Шишкова.

А. С. Шишков же в 1811 г. в «Рассуждении о любви к отечеству» писал: «…человек, почитающий себя гражданином света, то есть не принадлежащим никакому народу, делает то же, как бы он не признавал у себя ни отца, ни матери, ни роду, ни племени. Он, исторгаясь из рода людей, причисляет сам себя к роду животных. <…> Что такое отечество? Страна, где мы родились; колыбель, в которой мы возлелеяны; гнездо, в котором согреты и воспитаны; воздух, которым дышали; земля, где лежат кости отцов наших, и куда мы сами ляжем. Какая душа дерзнет расторгнуть сии крепкие узы? Какое сердце может не чувствовать сего священного пламени? Самые звери и птицы любят место рождения своего. Человек ли, одаренный разумною душою, отделит себя от страны своей, от единоземцев своих и уступит в том преимущество пчеле и муравью? Какой изверг не любит матери своей? Но отечество меньше ли нам, чем мать? Отвращение от сей противуестественной мысли так велико, что какую бы ни положили мы в человеке худую нравственность и бесстыдство; хотя бы и представили себе, что может найтися такой, который в развращенной душе своей действительно питает ненависть к отечеству своему; однако же и тот постыдился бы всенародно и громогласно в том признаться. Да как и не постыдиться? Все веки, все народы, земля и небеса возопияли бы против него: один ад стал бы ему рукоплескать»[17]. Шишков упрощает понятие и лишает его диалектики. Индивидуальному чувству тут нет места. Но именно такое простое понимание отечества и патриотизма оказалось востребовано широкими массами населения и государем и повлияло на назначение его на должность государственного секретаря.

Ту же упрощенную трактовку отечества и патриотизма мы находим и в других текстах, которые были ориентированы на массового потребителя. Огромное количество этих произведений было создано в это время в связи с приближающимся юбилеем дома Романовых и новой России. В начале XIX в. практика общественных юбилеев только формировалась, и мы видим полуофициальную (памятник Минину и Пожарскому), полуспонтанную (сусанинский миф, литературные тексты) подготовку к событию. Слово отечество настойчиво повторяется в литературе именно в рамках «подготовки» этого юбилея. Так появляется трагедия М. В. Крюковского «Пожарский» (1807), заглавный герой которой говорит: «Любви к отечеству сильна над сердцем власть!» А следом за ней появляется драма Сергея Николаевича Глинки, старшего брата Федора, «Минин» (1809), герой которой провозглашал:

Бог сил! предшествуй нам, правь нашими рядами,

Дай всем нам умереть отечества сынами!

Когда Пожарский у Крюковского говорил:

И стены, камни, все, и даже самый дым

Жилищ отеческих я в сердце чту святым! —

он повторял финал стихотворения Г. Р. Державина «Арфа» (1798):

Мила нам добра весть о нашей стороне:

Отечества и дым нам сладок и приятен.

Эти стихи из «Арфы» Сергей Глинка поставил эпиграфом к своему журналу «Русский вестник».

А завершил процесс кодификации этого оборота как фразеологической единицы А. С. Грибоедов в «Горе от ума».

Литература активно внедряет в массовое сознание патерналистскую концепцию отечества и моделирует те общественные и частные ситуации, которые вскоре, в 1812 году, реализуются в событиях войны с французами. В качестве нормы типового поведения предлагалась жертвенная служба гражданина отечеству, которая сформулирована в названии поэмы Сергея Глинки «Пожарский и Минин, или Пожертвования россиян» (1807). А заглавие поэмы С. А. Ширинского-Шихматова «Пожарский, Минин, Гермоген, или Спасенная Россия» (1807) давало модель объединения сословий для спасения отечества. В качестве крайней (и принесенной всей страной) жертвы предлагалось сожжение Москвы. И мы теперь можем говорить, что Москва была сожжена не по воле главнокомандующего Москвы Ф. П. Ростопчина, не по небрежности самих обывателей, не по злому умыслу руководства или солдат французской армии, а потому, что эта участь была предписана ей литературой: литература предлагала общественному сознанию определенные типы поведения, а общество усваивало и реализовывало их в своих практиках.

Вот на этом фоне и формировалось понятие отечественная война. Война 1812 года получила название отечественной потому, что она совпала с процессом формирования в России представлений о государстве и нации как о воображаемых сообществах. Это были объективные исторические процессы, и поэтому отказываться от понятия отечественной войны современному историку едва ли целесообразно. На понятие отечественной войны оказало большое влияние представление об отечестве как о большой патриархальной семье во главе с отцом, который воплощался в образе государя (отца отечества). У других европейских народов, у которых формирование нации и государства проходило в буржуазный период развития либо вне условий освободительной войны на своей территории, аналогов понятия отечественная война нет.

3

Термин этот в государственных документах, связанных с мемориализацией войны 1812 года, обнаружить не удается.

Награждение людей за службу отечеству высшими государственными наградами началось в XVIII в. В период наполеоновских войн появились не только ордена, но и широко раздаваемые медали. Дворяне, участвовавшие в 1807 г. в ополчении, получили медаль «За веру и отечество. Земскому войску». В 1812 г. была учреждена медаль «За любовь к отечеству. 1812»[18] для участников партизанского крестьянского движения. Но даже во время войны 1812 года этот процесс не был вполне завершен. В начале 1813 г. была учреждена медаль в память об отечественной войне 1812 года, и в результате повторения этой формулы стало складываться впечатление, будто на медали была выбита надпись «В память отечественной войны 1812 года». Однако этой формулы нет в обращении «Войскам нашим» от 5 февраля 1813 г., в котором объявлялось об учреждении серебряной памятной медали для всех участников военных действий 1812 года (составил А. С. Шишков, подписал император Александр I)[19]. Этой формулы нет в приказе М. И. Кутузова от 7 февраля 1813 г., который повторял текст обращения и был объявлен войскам[20]. Этой формулы нет и в приказе главнокомандующего армиями М. Б. Барклая де Толли от 22 декабря 1813 г. «О раздаче медалей, установленных в память 1812 года»[21]. Но в манифесте Шишкова эта медаль подробно и точно описана: на одной стороне надпись «Не нам, не нам, а имени Твоему», а на другой «1812 год»[22]. Эта медаль раздавалась «строевым чинам в армиях и ополчениях», и ее запрещалось носить тем, кто не участвовал в военных событиях непосредственно. Первоначально медаль раздавали с нарушением этого требования, и лица, получившие ее без должных оснований, должны были вернуть ее.

Награждение медалями «1812 год» («В память отечественной войны 1812 года») и «За любовь к отечеству. 1812» были вынужденными акциями, не совершить которые император не мог. Сам же Александр I «не любил воспоминать об отечественной войне и говорить о ней»[23], и когда он как-то мог ограничить мемориализацию темы войны, он непременно пользовался этим. Внешняя политика Александра в 1813–1814 гг. (показное миролюбие, отказ от контрибуций) была обусловлена его стремлением изгладить память о войне. А. С. Шишков вспоминал, что он написал манифест на взятие Парижа и отправил его к Александру, но вместо его манифеста был опубликован другой, написанный, вероятно, А. П. Ермоловым. «Причиною сему полагал я, что, может быть, написанный мною манифест показался государю слишком строгим и укорительным для французов, и потому он не хотел его издать; но не та была тому причина, как мы после о том услышим»[24]. Позднее Александр сообщил Шишкову, что не получил его манифест, и Шишков поверил государю. Но нам едва ли стоит доверять этим словам императора, во всяком случае эпизод с манифестом вполне укладывается в общее русло отношения Александра к памяти о войне 1812 года. Таким образом, понятие отечественная война не восходит к официальным государственным сферам.

Но частные лица, особенно участвовавшие в войне, не оставляли эту тему и по окончании военных действий. Значение войны 1812 года было осознано современниками практически в момент самих событий. В частности, архиепископ Московский и Коломенский Августин 26 августа 1813 г., в праздник Сретения иконы Владимирской Божией Матери, во время службы и панихиды в Сретенском монастыре произнес слово на Бородинскую годовщину, в котором, в частности, говорил: «И так много потеряло Отечество во брани сей: но можно ли оценить то, что приобрело? Сею жестокою битвою спасена целость государства, сохранено величие и слава народа, возвращена безопасность и тишина, гордый фараон познал, что россияне суть язык избранный, людие Божии, и Россия есть страна, покровительствуемая Небом»[25]. Архиепископ Августин говорит не только о том, что потеряло Отечество «в брани сей», но и о том, что оно приобрело. Он фактически подходит к термину отечественная война, но сам термин не употребляет.

Впрочем, прилагательное отечественный в литературных текстах начала XIX в. использовалось на самом деле достаточно редко. И многие из тех писателей, которые, казалось бы, часто и вполне естественно должны были применять к войне 1812 года термин отечественная война, это не делали. Например, Сергей Глинка в своих воспоминаниях о войне использует следующие обороты: «отечественная история», «жар отечественный», «отечественные доблести», «отечественное бытописание», «жизнь отечественная»[26], и только один раз — «отечественная война»[27]. Он пытается найти специфическое определение войны 1812 года и называет ее: «война исполинская», «война нашествия», «война скифская», «война-нашествие не есть война обыкновенная»[28], — но не понимает, что лучшим определением было бы сочетание отечественная война.

В числе первых авторов, которые использовали термин отечественная война, был Д. И. Ахшарумов, автор книги «Историческое описание войны 1812 года», которая вышла в свет по распоряжению императора и получила цензурное разрешение в августе 1813 г., через полгода после изгнания войск Наполеона из пределов России. Д. И. Ахшарумов писал: «Война в собственных пределах была целый век уже неизвестна России. В могуществе своем делая завоевания по одной необходимости, но чаще употребляя силы свои в помощь угнетенным народам, войска ее всегда ходили в чужие земли. Теперь стечение всех обстоятельств заставляет не предупреждать неприятеля. Надлежит на собственных полях умереть или победить его. Такая война противна духу русских; храбрость их стремится искать, а не ожидать врагов своих. Но силы неприятеля несметны, способы его неисчерпаемы. При таковой неравной борьбе отечественная война приемлется. Самая мудрость делает предначертание, которое одни только последствия оправдать могут. Итак, русские будут сражаться в отечестве своем. Чем война такая труднее, тягостнее и опаснее, тем более умножится в них дух терпения и храбрости, тем ближе почувствуют они свою обиду. Защита родины и мщение врагам будут первейшим и общим долгом. Так разумел монарх о верном народе своем, и мысль сия была достойна великого народа российского»[29]. Но это единственное использование им даного сочетания.

Примерно в то же время впервые употребил сочетание отечественная война Н. И. Греч в статье 1815 г. «Обозрение русской литературы 1814 года»: «Между тем тучи подходили ближе и ближе — наконец, в половине 1812 года грянул скрывавшийся в них гром, и литература наша сначала остановилась совершенно, а потом обратилась к одной цели — споспешествованию отечественной войне. В продолжение второй половины 1812 и первой 1813 годов не только не вышло в свет, но и не написано ни одной страницы, которая не имела бы предметом тогдашних происшествий. Сие единодушие приносит великую честь нашим литераторам и доказывает, что они службу в ученой республике подчиняют должностям своим к отечеству»[30].

В дальнейшем Греч достаточно часто использовал этот термин для обозначения определенного периода в истории России. Вот фрагмент из его воспоминаний, написанный в 1832 г.: «Вообще царствование его <Александра> может делиться на следующие периоды: 1) от вступления на престол до Аустерлица; 2) от Аустерлица до Фридланда; 3) от Тильзита до начала Отечественной войны; 4) от начала Отечественной войны до Троппауского конгресса (1821) и 5) от Троппауского конгресса до кончины его. В эти периоды характер и действия его изменялись чувствительным образом»[31]. Здесь сочетание Отечественная война является вполне понятным термином, объяснять который нет необходимости.

Одновременно с Ахшарумовым и Гречем и гораздо чаще их стал использовать сочетание отечественная война Федор Глинка. В заглавиях сочинений о графе М. А. Милорадовиче Глинка указывал, что они относятся к «Отечественной войне 1812 года», и писал это сочетание с прописной буквы как имя собственное[32]. Глинка написал целую статью «О необходимости иметь историю отечественной войны» (1815, дважды переиздана 1816)[33], которая стала первым историческим трудом об отечественной войне. Но особое значение имела книга Глинки «Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции, с подробным описанием похода россиян противу французов в 1805 и 1806 годах, также отечественной и заграничной войны с 1812 по 1815 год, с присовокуплением замечаний, мыслей и рассуждений во время поездки в некоторые отечественные губернии», вышедшая отдельным изданием в 1815–1816 гг. Во всех этих сочинениях понятие отечественной войны включено в заголовочный комплекс, что повышает удельный вес самого сочетания, усиливает его значение.

В «Письмах русского офицера» есть раздел «Описание отечественной войны 1812 года до изгнания неприятеля из России и переход за границу в 1813 году». И заглавие этого раздела, и заглавие всей книги ясно показывают, что отечественная война для Глинки — это война, которая ведется на территории своего отечества, это война за освобождение родной земли. В записи от 7 января 1813 г. Глинка пишет: «При выступлении за границу генерал Милорадович отдал приказ, чтобы во всех полках служили молебны в возблагодарение Богу, управляющему судьбою браней за счастливое окончание отечественной войны…»[34] Военные действия еще продолжаются, но отечественная война — «при выступлении за границу» — завершилась. Запись от 3 мая 1813 г.: «В течение священной отечественной войны и настоящего похода за границу солдаты совершенно привыкли к трудам и опасностям». В «Разговоре о фланговых маршах» на вопрос «Чем более нанесено вреда неприятелю в отечественной 1812 года войне?» следует ответ: «Фланговыми маршами» и сообщается, что лучше других их применял Кутузов[35]. Совершенно справедливо: все это относится к истории войны на территории России. В разделе «Бои при Ганау» Глинка пишет: «Но должно согласиться, что война отечественная (1812) числом великих пожертвований и блеском успехов своих превосходит войну заграничную (1813)»[36]. Здесь противопоставление войн отечественной и заграничной как пространственных обозначений вполне очевидно. То же самое мы видим и в следующих контекстах: «Белый, изрядной старинный городок. Во время отечественной войны прошлого 1812 года…»[37]; «Таковые происшествия, и в отечественной войне в России неоднократно случавшиеся…»[38]

С тем же значением Глинка пишет и далее: «Я выбрал нарочно такие места, которые, изображая разные обстоятельства отечественной войны, могут быть занимательны и понятны для всех и для каждого в кругу твоем»; «Вот причины, которые с первого раза могут представиться всякому рассуждающему о сдаче Москвы; причины же, принятые в совете, о которых, конечно, упомянуто будет в истории отечественной войны, суть без сомнения несравненно сих важнее»[39].

В статье «Окончание большого сражения при Вязьме октября 22 дня» читаем: «Неприятель прогнан — и еще один отечественный город, в котором имел он твердое намерение держаться и который в неистовстве своем стремился обратить в пепел, вырван из хищных его рук»[40]. Но мы имеем только один пример такого словоупотребления. Гораздо чаще мы встречаем иное. Вот два фрагмента из записи от 8 августа 1812 г.: «Я и старший брат с нетерпением ожидали, пока выйдет брат наш Григорий из огня. Он был 12 часов в стрелках и дрался так храбро, как только может драться смолянин за свой отечественный город»; «…в то время как брат его сражается и отечественный город в глазах его горит, узнает он, что отец впал в жестокую горячку, а мать, испуганная приближением врага, умерла!..»[41] Если «еще один отечественный город» — это 'еще один город, находящийся на территории родной страны', то во втором и третьем словосочетаниях «может драться смолянин за свой отечественный город» и «отечественный город в глазах его горит» речь идет, несомненно, о 'моем родном (наследственном) городе'. Разумеется, речь идет не о буквальном, юридически законном наследовании, но о духовной преемственности. Однако и в этом случае возникают ассоциации с наследием отцов, с тем, как у В. И. Даля было описано значение слова отечество.

С большей или меньшей очевидностью те же самые колебания между двумя возможными коннотациями проявляются и в следующих контекстах: «разговоры о славе отечественного оружия»[42]; «один из почтенных отечественных писателей наших»[43]. И более однозначно значение 'мой родной, наследственный' проявляется в следующем контексте: «немерцающий блеск отечественных добродетелей». «Отечественные добродетели» — это добродетели, связанные с жертвенной любовью к отечеству, что так ярко проявилось в русской поэзии. Вот примеры: «князь Сергей Николаевич Долгорукий, который, отличаясь прежде на поприще дипломатическом, горел желанием служить в отечественной войне и променял перо на шпагу»; «отечественная война переродила людей. Благородный порыв сердца, любящего отечество, вместе с другими увлек и его (В. А. Жуковского. — М. С.) из круга тихомирных занятий, от прелестных бесед с музами в шумные поля брани»[44]. Об «отечественных добродетелях» речь идет и в следующих контекстах: «щит, в котором вкруг вензеля генерала Милорадовича изображены были победы его в отечественной войне»[45]; «заслуги его в отечественной войне награждены многими лестными знаками отличия»[46].

Таким образом, отечественная война — это, в первую очередь, освободительная война, которая ведется на своей родной территории как ответ на только что случившееся нападение (в этом, очевидно, следует видеть ее отличие от национально-освободительного движения в колонии). Но это война проявляет гражданские добродетели людей. Так возникает новый оттенок значения — жертвенное поведение гражданина, отказ от личных интересов, пренебрежение личным имуществом, родственными отношениями во имя отечества. «„Оценка людей, — говорит премудрая Екатерина, — не может сравняться ни с какими денежными убытками!“ Но в отечественной войне и люди — ничто! Кровь льется как вода: никто не щадит и не жалеет ее! Нет, друг мой! Ни берега Дуная и Рейна, ни поля Италии, ни пределы Германии давно, а может быть, и никогда еще, не видали столь жаркого, столь кровопролитного и столь ужасным громом пушек сопровожденного сражения! Одни только русские могли устоять: они сражались под отечественным небом и стояли на родной земле»; «На сих днях смоленский помещик наш Реад привез двух сынов, прекрасных молодых людей, и просил определить их в службу. Другой смольянин, ротмистр Клачков, оставя прекрасную жену и пятерых детей, приехал служить и определился к почтенному генералу Лихачеву, который, от тяжкой боли едва передвигая ноги и почти совсем не владея руками, ездит на дрожках при своей дивизии и бывает в сражениях. Вот что значит война-отечественная!..»

Именно поэтому война очень часто получает характеристику священная. «Мой друг! сия война ознаменована какою-то священною важностью, всеобщим стремлением к одной цели. Поселяне превращали серп и косу в оружие оборонительное; отцы вырывались из объятий семейств; писатели из объятий независимости и муз, чтоб стать грудью за родной предел»[47]; «В течение священной отечественной войны и настоящего похода за границу солдаты совершенно привыкли к трудам и опасностям»; «…прежде воевал Наполеон только с государствами, теперь народы вступили за государей. Он воюет с народами и чувствует уже тяготу этой священной войны, в которой миллионы готовы пролить всю кровь свою для спасения свободы, алтарей, престолов и древних своих прав»[48]. Чуть позднее, в «Письмах к другу» Глинка использует понятие священной войны вполне отрефлексированно: «…все состояния участвовали в славе войны и в свободе отечества. Война 1812 года неоспоримо назваться может священною. В ней заключаются примеры всех гражданских и воинских добродетелей»[49].

Слова Глинки о том, что Наполеон «воюет с народами», что «все состояния участвовали в славе войны и в свободе отечества» указывает на еще один оттенок значения термина отечественная война: это 'война народная'. Однако чаще всего Глинка оформляет понятие народной войны отдельно, очевидно, вследствие неготовности официальных государственных кругов принять это явление: «Солдаты будут драться ужасно! Поселяне готовы сделать то же. Только и говорят о поголовном наборе, о всеобщем восстании. „Повели, государь! все до одного идем!“ Дух пробуждается, души готовы. Народ просит воли, чтоб не потерять вольности. Но война народная слишком нова для нас. Кажется, еще боятся развязать руки. До сих пор нет ни одной прокламации, дозволяющей сбираться, вооружаться и действовать, где, как и кому можно; „Вооружайтесь все, вооружайся всяк, кто только может, гласит главнокомандующий в последних прокламациях своих. Итак — народная война!“; Война народная час от часу является в новом блеске. Кажется, что сгорающие селы возжигают огонь мщения в жителях. Тысячи поселян, укрываясь в леса и превратив серп и косу в оружия оборонительные, без искусства, одним мужеством отражают злодеев. Даже женщины сражаются!..»[50]

Мы приводим цитаты из полного издания «Писем русского офицера…» 1815–1816 гг., некоторые фрагменты были напечатаны в 1814 г. в журнале «Русский вестник». Сравнение книжного текста с журнальным показывает, что значение термина отечественная война не изменяется, увеличивается только количество словоупотреблений. Тексты Глинки дают нам возможность отметить процесс формирования понятия. Выражение война-отечественная отражает стремление Глинки создать неделимое понятие, почему он и оформляет его через дефис. Но когда он пишет: «отечественная война переродила людей», — то это в прямом смысле означает «война за отечество» и ничего более. Это еще не то многозначное понятие, каким оно стало позднее.

Глинка был самым активным пропагандистом этого понятия среди современников. В текстах Глинки это понятие встречается чаще, чем у других авторов, и именно Глинка внушал современникам это словосочетание. Книга Глинки имела широкий успех среди современников. Она была вообще самой большой его писательской удачей. Может быть, он и не был законодателем понятия отечественной войны (хотя есть все основания считать, что он первым употребил его), но он ярче других выразил ту общественную тенденцию, которой был пропитан русский воздух победы над Наполеоном[51].

4

Уроки Федора Глинки лучше многих современников усвоил император Николай I. Он, несомненно, читал «Военный журнал», в котором Глинка, его редактор, впервые напечатал статью «О необходимости иметь историю отечественной войны 1812 года». Николай I мог перечитать эту статью в составе первой части книги Глинки «Письма к другу» (1816), так как во второй части ее описывалось Павловское — резиденция вдовствующей императрицы Марии Федоровны, которой книга была, естественно, преподнесена.

Считается, что термин отечественная по отношению к войне 1812 года впервые применил А. И. Михайловский-Данилевский, так как «до него никто из историков ни в каком исследовании „отечественной“ войну 1812 года не называл»[52]. Однако дело обстояло на самом деле значительно сложнее.

Михайловский-Данилевский создавал «Описание» по поручению императора. 24 февраля 1836 г. на его имя последовал высочайший рескрипт, который был опубликован и в «Русском инвалиде». Николай I благодарил историка за создание «Описания похода во Франции в 1814 году» и поручал написать историю войны 1812 года: «Важным и любопытным дополнением к описанию походов 1813 и 1814 гг. составила бы история собственно отечественной войны 1812 года. Я желаю, чтобы Вы занялись начертанием оной и вполне уверен, что Вы представите в ней соотечественникам Вашим новый опыт отличных Ваших дарований и обширных сведений»[53]. Император в 1836 г. использует это сочетание уже как термин: «история собственно отечественной войны 1812 года». Может показаться, что в этом выражении противопоставляются война 1812 года и заграничные походы 1813–1814 гг. Однако записанная А. И. Чернышевым резолюция Николая Павловича на предложении Михайловского-Данилевского написать о военных событиях 1815 г., гласила: «Государь император крайне бы желал, чтобы г<енерал>-л<ейтенант> Данилевский описал поход во Францию в 1815 году весьма кратко и тем закончил отечественную войну»[54]. Здесь отечественная война понимается в современном смысле: от начала военных действий на собственной территории до окончания их на территории врага.

Создание истории войны 1812 года инициировал сам Николай I, который заимствовал это словосочетание как исторический термин у Ахшарумова, Греча или, скорее всего, у Федора Глинки.

Но Николай Павлович не просто усвоил уроки этих авторов лучше других своих современников и не просто ввел термин отечественная война. Роль его в канонизации понятия об отечественной войне определялась тем, что именно он предпринял ряд акций государственного масштаба. Именно он возобновил возведение храма Христа Спасителя (1832); именно он установил Александрийскую колонну в честь царя-избавителя в Петербурге и Триумфальные арки в Москве (1834); именно он установил памятники Кутузову и Барклаю перед Казанским собором (1837); наконец, именно он учредил празднование Бородинской битвы как национально значимого события (1837, 1839).

Возведение храма Христа Спасителя и установление Александрийской колонны были идеями александровского времени, но сам Александр, как мы уже говорили, не испытывал большого интереса к памяти о войне 1812 года и не стимулировал эти акции. В частности, «в день 25-го декабря торжественно возвещено было, что нет уже ни одного врага в пределах России, и в тот же день предположено сооружение храма Христу Спасителю»[55]. Н. И. Греч вспоминал об издании журнала «Сын отечества»: «Вышла первая книжка и была принята публикою с одобрением, какого я не ожидал. Накануне выхода второй книжки Сергий Семенович <Уваров> прислал за мною и сообщил мне известие об освобождении Москвы. В третьей была напечатана его статья (под заглавием „Письмо из Тамбова“), в которой предрекалось сооружение колонны во славу государя, с надписью: „Александру I, по взятии Москвы не отчаявшемуся, благодарная Россия“»[56].

Когда понятие отечественной войны приобрело характер государственного официоза и стало использоваться для поддержания авторитета власти, неизбежно должна была появиться и противодействующая этому тенденция, которая нашла наиболее яркое выражение в «Войне и мире» Л. Н. Толстого. Поскольку события романа связаны с историей наполеоновских войн и Отечественной войны 1812 года, фразеология отечественной войны кажется вполне естественной для этого произведения.

Однако Толстой ни разу не употребляет не только сочетание отечественная война, но и вообще прилагательное отечественный. Правда, слово отечество (со строчной буквы, только дважды с прописной) встречается в романе достаточно часто, хотя и неравномерно. В двух первых томах, до событий 1812 г., — всего 6 раз, и всегда в речи героев. В третьем и четвертом томах «Войны и мира» слово отечество употребляется гораздо чаще: 39 раз, и 1 раз — слово соотечественник, при этом снова в речи героев. Здесь постоянно встречаются уже знакомые нам конструкции: «служу государю и отечеству», «изменил своему царю и отечеству», «верность царю и отечеству и ненависть к французам, которую должны блюсти сыны отечества». С началом войны репертуар конструкций становится разнообразнее: «долг и любовь к отечеству», «любезное наше отечество», «доброе и усердное Отечество», «защита отечества», «оборонять соотечественников», «враги отечества», «судьба… Отечества», «разрушить храм своего отечества», «положении отечества», «плакать об участи моего отечества», «оскорбленное отечество в потере Москвы», «польза отечеству, для которого я готов умереть», «Александр I <…> первый зачинщик либеральных нововведений в своем отечестве». И, разумеется, отец отечества, император должен был произнести следующие слова: «Благодарю вас от лица отечества»[57].

Толстой высмеивает и опровергает всю эту риторику: «Другой голос человека, среднего роста, лет сорока, которого Пьер в прежние времена видал у цыган и знал за нехорошего игрока в карты и который, тоже измененный в мундире, придвинулся к Пьеру, перебил Апраксина.

— Да и не время рассуждать, — говорил голос этого дворянина, — а нужно действовать: война в России. Враг наш идет, чтобы погубить Россию, чтобы поругать могилы наших отцов, чтоб увезти жен, детей. — Дворянин ударил себя в грудь. — Мы все встанем, все поголовно пойдем, все за царя-батюшку! — кричал он, выкатывая кровью налившиеся глаза. Несколько одобряющих голосов послышалось из толпы. — Мы русские и не пожалеем крови своей для защиты веры, престола и отечества. А бредни надо оставить, ежели мы сыны отечества. Мы покажем Европе, как Россия восстает за Россию, — кричал дворянин»[58].

В изображении этого дворянина Толстой использует текст воспоминаний Сергея Глинки, так что этот образ можно рассматривать как пародию на восторженного издателя «Русского вестника»: «Вслед за этим мужчина лет в сорок, высокий ростом, плечистый, статный, благовидный, речистый в русском слове и в мундире без эполетов (следственно отставной), о имени его некогда было спросить, возвыся голос, сказал: „Теперь не время рассуждать: надобно действовать. Кипит война необычайная, война нашествия, война внутренняя. Она изроет могилы и городам и народу. Россия должна выдержать сильную борьбу, а эта борьба требует и небывалой доселе меры. Двинемся сотнями тысяч, вооружимся чем можем. Двинемся быстро в тыл неприятеля, составим дружины конные, будем везде тревожить Наполеона, отрежем его от Европы и покажем Европе, что Россия восстает за Россию!“»[59] Начало и конец реплики героя у Л. Толстого буквально повторяют соответствующие места из речи героя Сергея Глинки. Середина составлена из общих штампов, которые можно найти как у Сергея Глинки, так и у других авторов: не пожалеем крови для защиты веры, престола и отечества; сыны отечества. Все индивидуальное в речи персонажа Сергея Глинки, отражающее поиск самим авторов определений специфики войны 1812 года, Толстой опускает, ему это не нужно.

Лишь в редких случаях обращение к этой риторике отечества оправдывается неподдельным чувством и наивностью выражения. Петя Ростов по молодости лет не умеет сказать иначе: «Это не глупости, папенька. Оболенский Федя моложе меня и тоже идет, а главное, все равно я не могу ничему учиться теперь, когда… — Петя остановился, покраснел до поту и проговорил-таки: — когда отечество в опасности»; «Петя решился идти прямо к тому месту, где был государь, и прямо объяснить какому-нибудь камергеру (Пете казалось, что государя всегда окружают камергеры), что он, граф Ростов, несмотря на свою молодость, желает служить отечеству, что молодость не может быть препятствием для преданности и что он готов…» По природе не речистый Пьер так же не умеет иначе выразить свою мысль: «…я полагаю, что сословие дворянства, кроме выражения своего сочувствия и восторга, призвано также для того, чтобы и обсудить те меры, которыми мы можем помочь отечеству»[60].

Мудрый же скептик Кутузов боится этой риторики: «Денисов, назвав себя, объявил, что имеет сообщить его светлости дело большой важности для блага отечества. Кутузов усталым взглядом стал смотреть на Денисова и досадливым жестом, приняв руки и сложив их на животе, повторил: „Для блага отечества? Ну что такое? Говори“». Впрочем, иногда Кутузов и сам прячется за эту риторику. Приняв решение оставить Москву, он говорит своему штабу: «Господа, я слышал ваши мнения. Некоторые будут несогласны со мной. Но я (он остановился) властью, врученной мне моим государем и отечеством, я — приказываю отступление»[61].

И уже полностью разоблачает риторику отечества Николай Ростов, размышляющий над рассказом о подвиге генерала Раевском в бою при Салтановке: «Во-первых, на плотине, которую атаковали, должна была быть, верно, такая путаница и теснота, что ежели Раевский и вывел своих сыновей, то это ни на кого не могло подействовать, кроме как человек на десять, которые были около самого его, — думал Ростов, — остальные и не могли видеть, как и с кем шел Раевский по плотине. Но и те, которые видели это, не могли очень воодушевиться, потому что что им было за дело до нежных родительских чувств Раевского, когда тут дело шло о собственной шкуре? Потом оттого, что возьмут или не возьмут Салтановскую плотину, не зависела судьба отечества, как нам описывают это про Фермопилы. И, стало быть, зачем же было приносить такую жертву? И потом, зачем тут, на войне, мешать своих детей? Я бы не только Петю-брата не повел бы, даже и Ильина, даже этого чужого мне, но доброго мальчика, постарался бы поставить куда-нибудь под защиту». Изображая Ростова, Толстой настойчиво подчеркивает отсутствие риторического патриотизма и патриотической риторики: «Ростов все думал об этом своем блестящем подвиге, который, к удивлению его, приобрел ему Георгиевский крест и даже сделал ему репутацию храбреца, — и никак не мог понять чего-то. „Так и они еще больше нашего боятся! — думал он. — Так только-то и есть всего, то, что называется геройством? И разве я это делал для отечества? И в чем он виноват с своею дырочкой и голубыми глазами? А как он испугался! Он думал, что я убью его. За что ж мне убивать его? У меня рука дрогнула. А мне дали Георгиевский крест. Ничего, ничего не понимаю!“» И еще: «Николай Ростов без всякой цели самопожертвования, а случайно, так как война застала его на службе, принимал близкое и продолжительное участие в защите отечества и потому без отчаяния и мрачных умозаключений смотрел на то, что совершалось тогда в России. Ежели бы у него спросили, что он думает о теперешнем положении России, он бы сказал, что ему думать нечего, что на то есть Кутузов и другие, а что он слышал, что комплектуются полки, и что, должно быть, драться еще долго будут, и что при теперешних обстоятельствах ему немудрено года через два получить полк»[62].

Толстой стремится подчеркнуть естественность и антигосударственность частной жизни человека, которая для него является единственной истинной ценностью. То же самое чувство ценности частной человеческой жизни вместо патриотического воодушевления переживает и Андрей Болконский накануне Бородина: «Да, да, вот они те взволновавшие и восхищавшие и мучившие меня ложные образы, — говорил он себе, перебирая в своем воображении главные картины своего волшебного фонаря жизни, глядя теперь на них при этом холодном белом свете дня — ясной мысли о смерти. — Вот они, эти грубо намалеванные фигуры, которые представлялись чем-то прекрасным и таинственным. Слава, общественное благо, любовь к женщине, самое отечество — как велики казались мне эти картины, какого глубокого смысла казались они исполненными! И все это так просто, бледно и грубо при холодном белом свете того утра, которое, я чувствую, поднимается для меня. <…> Отечество, погибель Москвы! А завтра меня убьет — и не француз даже, а свой, как вчера разрядил солдат ружье около моего уха, и придут французы, возьмут меня за ноги и за голову и швырнут в яму, чтоб я не вонял им под носом, и сложатся новые условия жизни, которые будут также привычны для других, и я не буду знать про них, и меня не будет»[63].

Князю Андрею вторит старая графиня Ростова, которая «с робким ужасом посматривала на веселое, разгоряченное лицо своего сына в то время, как он говорил это. Она знала, что ежели она скажет слово о том, что она просит Петю не ходить на это сражение (она знала, что он радуется этому предстоящему сражению), то он скажет что-нибудь о мужчинах, о чести, об отечестве, — что-нибудь такое бессмысленное, мужское, упрямое, против чего нельзя возражать, и дело будет испорчено»[64]. Старая графиня совершенно права, видя диалектику явления. С одной стороны, это «бессмысленное, мужское, упрямое». Но ведь, с другой стороны, «против чего нельзя возражать».

И сам Толстой, главный пропагандист частной жизни в романе, пытался не возражать, но поглотить это «бессмысленное, мужское, упрямое» начало. Ему нравится Кутузов потому, что он «никогда не говорил о сорока веках, которые смотрят с пирамид, о жертвах, которые он приносит отечеству, о том, что он намерен совершить или совершил: он вообще ничего не говорил о себе, не играл никакой роли, казался всегда самым простым и обыкновенным человеком и говорил самые простые и обыкновенные вещи». И ему не нравится дворянское общество в целом потому, что после отъезда государя из Москвы «московская жизнь потекла прежним, обычным порядком, и течение этой жизни было так обычно, что трудно было вспомнить о бывших днях патриотического восторга и увлечения, и трудно было верить, что действительно Россия в опасности и что члены Английского клуба суть вместе с тем и сыны отечества, готовые для него на всякую жертву»[65].

Ирония Толстого понятна и близка современному человеку. Но если поверить Толстому, так и самой отечественной войны не было. А Глинка показывает, что она была и что была она не выдумкой политических деятелей и поэтов, а насущной потребностью общества в целом. И в этом огромнейшее значение его сочинений: они позволяют нам понять отечественную войну как народное движение, не зависящее от государственных интересов.

Глинка, как мы помним, называл отечественную войну священной: «В течение священной отечественной войны»; Наполеон «воюет с народами и чувствует уже тяготу этой священной войны»; «Война 1812 года неоспоримо назваться может священною». Все эти примеры вызывают в памяти войну 1941–1945 гг., в первые дни которой появилась песня «Священная война» (музыка А. В. Александрова, стихи В. И. Лебедева-Кумача). Преемственность между войной 1812 года и войной, начавшейся в 1941 г., осознавалась современниками очень остро, и поэтому они называли первоначально войну 1812 года Первой Отечественной, а войну 1941 г. — Второй Отечественной, пока не остановились на понятии Великая Отечественная война, которое было применено в газете «Правда» от 23 и 24 июня 1941 г. как газетное клише[66].

Глинка, пропагандист войны 1812 года как войны отечественной, открывал большую историческую перспективу в будущее. И в этом огромное культурное значение его сочинений.

В настоящем издании мы собрали практически все сочинения Федора Глинки, посвященные войне 1812 года. Разумеется, большие прозаические произведения мы печатаем не полностью, но из каждого взяли только те страницы, которые посвящены этой войне.

Мы начинаем, вполне естественно, фрагментами из «Писем русского офицера» — первой и непосредственной реакцией Глинки на войну. Именно в этой книге Глинка впервые, может быть, вообще в русской культуре написал слова отечественная война и создал это понятие. Черновиков этой книги мы не знаем, дневниковые записи, разумеется, погибли, — но первые случаи употребления этого оборота мы видим в записях уже 1812 г.

Далее мы помещаем раздел стихотворений Глинки, посвященных войне 1812 года. Они никогда в такой полноте не были собраны ранее. Сначала — разные этапы войны: Смоленск, Бородино, Москва. Потом стихотворения, посвященные героям войны: М. А. Милорадовичу, донским казакам, знаменитым партизанам Сеславину, Давыдову, Фигнеру. Наконец — стихотворения о победоносном финале войны (освобождение Москвы, бегство Наполеона) и мемориальные произведения. Здесь термин отечественная война не встречается, но все составные части этого понятия находят высокое поэтическое отражение.

Следующий раздел составляют фрагменты из книги «Письма к другу», посвященные принципам построения истории войны 1812 года, важные именно в теоретическом отношении: какой должна быть история войны 1812 года. А «Очерки Бородинского сражения. Воспоминания о 1812 годе» — это мемориальное и одновременно исторически обоснованное описание битвы на Бородинском поле: Глинка дает образец такого повествования.

Два последних произведения в книге связаны с именем графа Милорадовича, адъютантом которого служил Глинка: «Подвиги графа Михаила Андреевича Милорадовича в Отечественную войну 1812 года c присовокуплением некоторых писем от разных особ» и «Вступление большой действующей армии на позицию при с. Тарутине. Отрывок из истории 1812 года». В отличие от всех других собранные в этой книге текстов, данные два сочинения никогда не перепечатывались и поэтому недоступны массовому читателю. Глинка был пристрастен к Милорадовичу, обожал его. Но и начальник весьма ценил своего подчиненного, который, видимо, и готовил для него весьма ценные в пропагандистском отношении документы и деловую переписку. Иногда кажется, что Милорадович говорит словами Глинки. Но это и не удивительно: Глинка писал эти слова для Милорадовича и влиял таким образом на формирование представлений о войне 1812 года как отечественной.

Читатель легко заметит в книге повторы одних и тех же тем. Это вполне естественно: Глинка любил отдельные примеры и постоянно возвращался к ним. Но если из книги в книгу повторялись (пускай с некоторыми вариациями) одни и те же фрагменты, мы их не повторяли. Специалисты нашли бы в сравнении этих повторяющихся текстов какие-то важные оттенки смыслов, но для нас сейчас важнее просто показать тот ничем не заменимый вклад Федора Глинки в русское общественное сознание, который он внес, осмысляя опыт войны 1812 года.

М. В. Строганов

Письма русского офицера

Предуведомление

В 1817 году, когда мне довелось быть председателем известного в то время литературного общества и, в чине полковника гвардии, членом Общества военных людей и редактором «Военного журнала», — посетили меня в один вечер (в квартире моей в доме Гвардейского штаба) Жуковский, Батюшков, Гнедич и Крылов. Василий Андреевич (Жуковский) первый завел разговор о моих «Письмах русского офицера», заслуживших тогда особенное внимание всех слоев общества.

«Ваших писем, — говорил Жуковский, — нет возможности достать в лавках: все-де разошлись. При таком требовании публики необходимо новое издание. Тут, кстати, вы можете пересмотреть, дополнить, а иное (что схвачено второпях, на походе) и совсем, пожалуй, переписать. Теперь ведь уже уяснилось многое, что прежде казалось загадочным и темным».

Гнедич и Батюшков более или менее разделяли мнение Жуковского, и разговор продолжался. Крылов молчал и вслушивался, а наконец заговорил. «Нет! — сказал он, — не изменяйте ничего: как что есть, так тому и быть. Не дозволяйте себе ни притачиваний нового к старому, ни подделок, ни вставок: всякая вставка, как бы хитро ее ни спрятали, будет выглядывать новою заплатою на старом кафтане. Оставьте нетронутым все, что написалось у вас где случилось, как пришлось… Оставьте в покое ваши походные строки, вылившиеся у бивачных огней и засыпанные, может быть, пеплом тех незабвенных биваков. Представьте историку изыскивать, дополнять и распространяться о том, чего вы, как фронтовой офицер, не могли ни знать, ни ведать! И поверьте, что позднейшим читателям и любопытно, и приятно будет найти у вас не сухое официальное изложение, а именно более или менее удачный отпечаток того, что и как виделось, мыслилось и чувствовалось в тот приснопамятный XII-й год, когда вся Россия, вздрогнув, встала на ноги и с умилительным самоотвержением готова была на всякое пожертвование». <…>

И. Лучанинов. Благословение ополченца 1812 года. 1812

I. Описание Отечественной войны 1812 года до изгнания неприятеля из России и переход за границу в 1813 году

Мая 10, 1812. Село Сутоки. Природа в полном цвете!.. Зеленеющие поля обещают самую богатую жатву. Все наслаждается жизнью. Не знаю, отчего сердце мое отказывается участвовать в общей радости творения. Оно не смеет развернуться, подобно листьям и цветам. Непонятное чувство, похожее на то, которое смущает нас перед сильною грозою, сжимает его. Предчувствие какого-то отдаленного несчастья меня пугает… Но, может быть, это мечты!.. «Недаром, — говорят простолюдины, — прошлого года так долго ходила в небесах невиданная звезда; недаром горели города, села, леса, и во многих местах земля выгорала: не к добру это все! Быть великой войне!» Эти добрые люди имеют свои замечания. В самом деле, мы живем в чудесном веке: природа и люди испытывают превратности необычайные. Теперь в «Ведомостях» только и пишут о страшных наводнениях, о трясении земли в разных странах, о дивных явлениях на небе. Мы читаем в Степенных книгах, что перед великим нашествием татар на Россию солнце и луна изменяли вид свой и небо чудесными знамениями как бы предуведомляло землю о грядущем горе… Нельзя не согласиться с знаменитым Махиавелем, что мыслящие умы так же легко предузнают различные приключения в судьбе царств и народов по известным обстоятельствам, как мореплаватели затмение светил и прочее по своим исчислениям.

Известно, до какой степени маркиз Куева де Бедмар, описанный Сент-Реалем, силен был в науке предузнавать!.. К чему, в самом деле, такое притечение войск к границам? К чему сам государь, оставя удовольствия столицы, поспешил туда разделять труды воинской жизни? — К чему, как не к войне!.. Но война эта должна быть необыкновенна, ужасна!.. Наполеон, разгромив большую часть Европы, стоит, как туча, и хмурится над Неманом. Он подобен бурной реке, надменной тысячью поглощенных источников; грудь русская есть плотина, удерживающая стремление, — прорвется — и наводнение будет неслыханно! — О, друг мой! Ужели бедствия нашествий повторятся в дни наши?.. Ужели покорение? Нет! Русские не выдадут земли своей! Если недостанет воинов, то всяк из нас будет одной рукой водить соху, а другой сражаться за Отечество!

Кого не мучит теперь любопытство, чтоб разгадать загадку будущего? — Я читаю славную Гедеонову проповедь на разрушение Лиссабона — и живо представляется воображению моему, как величавый муж сей в священных сумерках пространного храма, где голос его в таинственных отзывах повторяется, перед лицом императрицы Елисаветы, описывая бедствия колеблющейся природы и страшную гибель Лиссабона, смело укоряет блестящий сонм вельмож в отставлении праотеческих нравов, в неге и роскоши, которым предаются, и вдруг, устами боговдохновенного пророка, гласит им в последнее наставление сии священные слова: и когда услышите голос его, не ожесточите сердец ваших. Прощай! Я иду в свой садик поливать цветы и слушать громкого соловья — пока это еще можно! «Жить невидимкой — значит быть счастливу!» — говорит славный философ Декарт. Еще раз: прощай!..

16 июля 1812. Смоленск. Сейчас приехал я в Смоленск. Какое смятение распространилось в народе!.. Получили известие, что неприятель уже близ Орши. В самом деле, все корпуса, армию нашу составляющие, проходя различными путями к одной цели, соединились в чрезвычайно укрепленном лагере близ Дриссея и ожидали неприятеля. Полагали, что он непременно пойдет на то место, чтоб купить себе вход в древние пределы России ценой сражения с нашими войсками; ибо как отважиться завоевывать государство, не разбив его войск? Но дерзкий Наполеон, надеясь на неисчислимое воинство свое, ломится прямо в грудь Отечества нашего. Народ у нас не привык слышать о приближении неприятеля. Умы и души в страшном волнении. Уже потянулись длинные обозы; всякий разведывает, где безопаснее. Никто не хочет достаться в руки неприятелю. Кажется, в России, равно как и в Испании, будет он покорять только землю, а не людей…

17 июля. Смоленск. Мой друг! настают времена Минина и Пожарского! Везде гремит оружие, везде движутся люди! Дух народный, после двухсотлетнего сна, пробуждается, чуя угрозу военную. Губернский предводитель наш майор Лесли от лица всего дворянства испрашивал у государя позволения вооружить 20 000 ратников на собственный кошт владельцев. Государь с признательностью принял важную жертву сию. Находящиеся здесь войска и многочисленная артиллерия были обозреваемы самим государем. К ним по высочайшему повелению должны немедленно присоединиться идущие из Дорогобужа и других депо рекрутские батальоны. Уже передовой отряд под начальством храброго генерала Оленина выступил к Красному. Старый генерал Лесли, поспешно вооружив четырех сынов своих и несколько десятков ратников, послал их присоединиться к тому же отряду, чтоб быть впереди. Вчера принят е<го> и<мператорским> в<еличеством> из отставки в службу г<енерал>-м<айор П. П.> Пассек и получил начальство над частью здешних войск. — Земское ополчение усердием дворян и содействием здешнего гражданского губернатора барона Аша со всевозможной скоростью образуется. Смоленск принимает вид военного города. Беспрестанно звенят колокольчики; скачут курьеры; провозят пленных или шпионов. Несколько польских губерний подняли знамя бунта. Недаром они твердили пословицу: «Слышит птичка весну». О заблуждение! Они думают воскреснуть среди всеобщего разрушения!.. Обстоятельства становятся бурны. Не знаю, буду ли с тобой видеться, но письменное сношение заменяет половину свидания — так говорит персиянин Бекали; я верю ему — и буду стараться к тебе писать. — Прощай!..

18 июля 1812. Село Сутоки. Наконец поля наши, покрытые обильнейшей жатвой, должны будут вскоре сделаться полями сражений. Но счастливы они, что послужат местом соединения обеих армий и приобретут, может быть, в потомстве славу Полтавских: ибо Первая Западная армия под начальством Барклая де Толли, а вторая — князя Багратиона, после неисчислимых препятствий со стороны неприятеля, соединились наконец у Смоленска. Г<енерал> Платов прибыл сюда же с 15 000 Донского войска. Армия наша немногочисленна; но войска никогда не бывали в таком устройстве, и полки никогда не имели таких прекрасных людей. — Войска получают наилучшее продовольствие; дворяне жертвуют всем. Со всех сторон везут печеный хлеб, гонят скот и доставляют все нужное добрым нашим солдатам, которые горят желанием сразиться у стен смоленских. Некоторые из них изъявляют желание это самым простым, но, конечно, из глубины сердца исходящим выражением: мы уже видим седые бороды отцов наших, — говорят они, — отдадим ли их на поругание? Время сражаться!

19 июля. Там же. Я имел удовольствие обнять брата моего Григория, служащего в Либавском пехотном полку. Общество офицеров в этом полку прекрасное, солдаты отменно хороши. Объехав несколько полков, я везде находил офицеров, которые принимали меня как истинные друзья, как ближайшие родные. Кто же такие эти прекрасные люди? — спросишь ты. — Общие наши товарищи: кадеты! — О! Как полезно общественное воспитание! Никакие уставы, никакие условия обществ не могут произвести таких твердых связей между людьми, как свычка ранних лет. Совоспитанники по сердцу и душе встречаются везде с непритворным, сердечным удовольствием… Многие из товарищей наших уже полковниками и в крестах; но обхождение их со мной точно то же, какое было за 10 перед этим лет, несмотря на то, что я только бедный поручик! Как сладко напоминать то время, когда между богатыми и бедными, между детьми знатных отцов и простых дворян не было никакой разницы; когда пища, науки и резвости были общими; когда, не имея понятия о жизни и свете, мы так сладостно мечтали о том и другом!.. Помнишь, как, повторяя бессмертные слова Екатерины, что корпус кадетский есть рассадник великих людей, мы любили воображать себе, что все до одного будем полезны Отечеству. Но сколько из юных растений этого рассадника, поверженные в бури случаев, утратили способности свои от бездействия, сделались бесполезными от несправедливости людей и увяли от бедности — или в тени неизвестности, лишенные спасительных лучей — ободрения!..

Вчера армии двинулись от Смоленска вниз по течению Днепра, к окрестностям озера Катани. Авангард пошел к Рудне; оттуда ожидают неприятеля, который теперь толпится на пространстве между Двиной и Днепром. Это наступательное движение войск наших много обрадовало народ. Всякий стал дышать свободнее!..

Дай Бог нашим вперед! Помоги Бог оттолкнуть дерзких от древних рубежей наших!.. Однако ж, идя вперед, кажется, не забывают о способах, обеспечивающих и отступление… На этих днях военное начальство требовало у гражданского губернатора надежного и деятельного дворянина для особенных важных препоручений. Зная из многих опытов усердие и деятельность брата моего Ивана, губернатор представил начальству его. Тотчас поручено было ему со всевозможной скоростью, без лишней огласки устроить сколько можно более переправ на Днепре у Соловьева, что на большой Московской дороге. Мосты спеют с удивительной поспешностью. Работают день и ночь. Великие толпы народа, бегущие из разных занятых неприятелем губерний, переправляются беспрестанно. «Но неужели и войска пойдут через них?» «Ужели и Смоленск сдадут?..» Солдаты будут драться ужасно! Поселяне готовы сделать то же. Только и говорят о поголовном наборе, о всеобщем восстании. «Повели, государь! Все до одного идем!» Дух пробуждается, души готовы. Народ просит воли, чтоб не потерять вольности. Но война народная слишком нова для нас. Кажется, еще боятся развязать руки. До сих пор нет ни одной прокламации, дозволяющей сбираться, вооружаться и действовать, где, как и кому можно. «Дозволят — и мы, поселяне, готовы в подкрепу воинам. Знаем места, можем вредить, засядем в лесах, будем держаться — и удерживать; станем сражаться — и отражать!..»

Августа 4 дня. Село Сутоки, в 2 часа, за полдень. В сии минуты, как я пишу к тебе дрожащей рукой, решается судьба Смоленска. Неприятель, сосредоточив где-то великие силы, ворвался вчера в Красное; и между тем как наши смотрели на Рудню, он полетел к Смоленску, чтоб овладеть им внезапно. Дивизия Неверовского принесла сегодня французов на плечах; а храбрый генерал Раевский встретил их с горстью войск и не впустил в город. Сегодня все обыватели высланы; батареи расставлены. Неприятель с двумястами тысяч наступает на Смоленск, защищаемый 150 000 наших. Покровская гора еще в наших руках. Теперь сражение горит под самыми стенами. Когда получишь эти строки, то знай, что чей-нибудь жребий уже решился: или отбит Наполеон, или — дверь в Россию отперта!..

Я сейчас иду помолиться в последний раз на гробах родителей и еду к старшему брату Василию: от него видно сражение. Прощай!

Августа 8. Село Цуриково. Я видел ужаснейшую картину — я был свидетелем гибели Смоленска. Погубление Лиссабона не могло быть ужаснее. 4 числа неприятель устремился к Смоленску и встречен под стенами его горстью неустрашимых россиян. 5 числа с ранней зари до позднего вечера 12 часов продолжалось сражение перед стенами, на стенах и за стенами Смоленска. Русские не уступали ни на шаг места; дрались как львы. Французы, или, лучше сказать, поляки, в бешеном исступлении лезли на стены, ломились в ворота, бросались на валы и в бесчисленных рядах теснились около города по ту сторону Днепра. Наконец, утомленный противоборствием наших, Наполеон приказал жечь город, которого никак не мог взять грудью. Злодеи тотчас исполнили приказ изверга. Тучи бомб, гранат и чиненных ядер полетели на дома, башни, магазины, церкви. И дома, церкви и башни обнялись пламенем — и все, что может гореть, — запылало!.. Опламененные окрестности, густой разноцветный дым, багровые зори, треск лопающихся бомб, гром пушек, кипящая ружейная пальба, стук барабанов, вопль старцев, стоны жен и детей, целый народ, падающий на колени с воздетыми к небу руками: вот что представлялось нашим глазам, что поражало слух и что раздирало сердце!.. Толпы жителей бежали из огня, полки русские шли в огонь; одни спасали жизнь, другие несли ее на жертву. Длинный ряд подвод тянулся с ранеными…

В глубокие сумерки вынесли из города икону Смоленской Божьей Матери. Унылый звон колоколов, сливаясь с треском распадающихся зданий и громом сражений, сопровождал печальное шествие это. Блеск пожаров освещал его. Между тем черно-багровое облако дыма засело над городом, и ночь присоединила темноту к мраку и ужас к ужасу. Смятение людей было так велико, что многие выбегали полунагими и матери теряли детей своих. Казаки вывозили на седлах младенцев из мест, где свирепствовал ад. Наполеон отдал приказ, чтоб Смоленск взят был непременно 5 числа; однако ж русские отстояли его грудью, и 5 числа город не был взят. Но 6<-го> рано — о превратность судьбы! — то, что удерживали с таким усилием, отдали добровольно!.. Главнокомандующий имел на то причины. Теперь Смоленск есть огромная груда пепла; окрестности его — суть окрестности Везувия после извержения. Наши поспешно отступают к Дорогобужу, но сейчас, т<о> е<сть> 8 числа к вечеру, приостановились недалеко от Бредихи. Третьего дня дрались, вчера дрались, сегодня дерутся и завтра будут драться! Злодеи берут одним многолюдством. Вооружайтесь все, вооружайся всяк, кто только может, гласит, наконец, главнокомандующий в последней прокламации своей. Итак — народная война!

Его императорское высочество Константин Павлович, усердно разделяющий с войском труды и опасности, был свидетелем кровопролитного боя и страшного пожара смоленского. С душевным прискорбием взирал он на разрушение одного из древнейших городов своего отечества. Жители Смоленска неутешны. Несчастия их неописанны. О, друг мой! Сердце твое облилось бы кровью, если бы ты увидел злополучие моей родины. Но судьбы Вышнего неиспытанны. Пусть разрушаются грады, пылают села, истребляются дома, исчезает спокойствие мирных дней, но пусть эта жертва крови и слез, эти стоны народа, текущие в облако вместе с курением пожаров, умилостивят, наконец, разгневанные небеса! Пусть пострадают области, но спасется Отечество! Вот общий голос душ, вот искренняя молитва всех русских сердец!

Я и старший брат с нетерпением ожидали, пока выйдет брат наш Григорий из огня. Он был 12 часов в стрелках и дрался так храбро, как только может драться смолянин за свой отечественный город. В этом уверили нас все офицеры его полка. Бригадой их командовал генерал-майор Оленин и водил ее в самый жаркий огонь. Все жалеют о смерти отличного по долговременной службе, необычайной храбрости и доброте душевной генерала Баллы, который убит 5 числа в передней цепи стрелков. Кровопролитные битвы еще продолжаются. Мы ложимся и встаем под блеском зарев и громом перестрелок. Мне уже нельзя заехать домой; путь отрезан! Итак, иду туда, куда двигает всех буря войны!.. Сколько раненых! Сколько бегущих! Бесконечные обозы тянутся по полям; толпы народа спешат, сами не зная куда!.. Мы теперь нищие, с благородным духом, бродим уныло по развалинам своего отечества. Бедный С…! В то время как брат его сражается и отечественный город в глазах его горит, узнает он, что отец впал в жестокую горячку, а мать, испуганная приближением врага, умерла!.. Вот пример ужаснейшего положения, в котором находятся теперь многие! Повсюду стон и разрушение!.. Мы живем в дни ужаса! Прощай!.. Может быть, в этом мире уже навсегда!..

13 августа

Итак, я теперь —

Наследия отцов и родины лишен,

Как птицы без гнезда стал, бурей унесен!..

Странствую по сгорающей земле, под небом, не внемлющим жалобам смертных. Всякий день вижу уменьшение отечества нашего и расширение власти врагов. Каждая ночь освещается заревами пожарищ.

Полнеба рдеет, как раскаленное железо. Я веду совершенно кочующую жизнь, переезжая из шалаша в шалаш, от огня к огню. В окрестностях Дорогобужа ехали мы некоторое время с конницей генерала Корфа. Старший брат мой, знающий там все тропинки, служил ей лучшим путеуказателем. Теперь пристаем чаще всего в дежурстве генерала Дохтурова. Нередко хожу я и с гренадерами, которых ведет граф Строганов. Смотря на сего вождя, не подумал ли какой-либо себялюбец: имея неисчислимые способы к жизни, имея чины, заслуги, почести и дома у себя имея рай, зачем ему бросаться в бури, которыми дышит сам ад в дни наши; зачем наряду с простым солдатом, терпя потому труд и голод, стремиться в опасности, на раны в смерть? Но вот что значит любовь к Отечеству!.. Потомки не уступают предкам. О, чувство благородное, чувство священное! Обладай вечно сердцами россиян!..

Помнишь, как мы вместе читали Шиллерову трагедию «Разбойники»? Помнишь, как пугала нас страшная картина сновидения Франца Мора, картина, которую Шиллер с искусством Микеланджело начертал пламенным пером своим? Там, среди ужасного пожара вселенной, леса, села и города тают как воск, и бури огненные превращают землю в обнаженную пустыню! Такие-то картины видим мы всякий раз, ложась спать! Каковы же должны быть сновидения? — спросишь ты. Их нет: усталость лишает способности мечтать. Уже и Дорогобуж и Вязьма в руках неприятеля: Смоленская губерния исчезает! Прощай!

Августа 16. Я часто хожу смотреть, когда он проезжает мимо полков, и смотрю всегда с новым вниманием, с новым любопытством на этого необыкновенного человека. Пылают ли окрестности, достаются ли села, города и округи в руки неприятеля; вопиет ли народ, наполняющий леса или великими толпами идущий в далекие края России: его ничто не возмущает, ничто не сильно поколебать твердости духа его. Часто бываю волнуем невольными сомнениями: куда идут войска? для чего уступают области? и чем, наконец, все это решится? Но лишь только взглядываю на лицо это-то вождя сил российских и вижу его спокойным, светлым, безмятежным, то в ту же минуту стыжусь сам своих сомнений. Нет! думаю я, человек, не имеющий обдуманного плана и верной цели, не может иметь такого присутствия, такой твердости духа! Он, конечно, уже сделал заранее смелое предначертание свое; и цель, для нас непостижимая, для него очень ясна! Он действует как провидение, не внемлющее пустым воплям смертных и тернистыми путями влекущее их к собственному их благу. Когда Колумб, посредством глубоких соображений, впервые предузнал о существовании нового мира и поплыл к нему через неизмеримые пространства вод, то спутники его, видя новые звезды, незнакомое небо и неизвестные моря, предались было малодушному отчаянию и громко возроптали. Но великий духом, не колеблясь ни грозным волнением стихии, ни бурею страстей человеческих, видел ясно перед собой отдаленную цель свою и вел к ней вверенный ему провидением корабль. Так главнокомандующий армиями генерал Барклай де Толли, проведший с такой осторожностью войска наши от Немана и доселе, что не дал отрезать у себя ни малейшего отряда, не потеряв почти ни одного орудия и ни одного обоза, этот благоразумный вождь, конечно, увенчает предначатия свои желанным успехом. Потерянное может возвратиться; обращенное в пепел возродиться в лучшей красоте. Щедроты Александра обновят края, опустошенные Наполеоном… Всего удивительнее для меня необычайная твердость ведущего армии наши. Смотря на него, я воображаю Катона и прекрасное место из Лукановой поэмы, где автор представляет этого великого мужа под пламенным небом Африки, среди раскаленных песков Ливии. <…> Тут же и прекрасный Горациев стих сам собой приходит на ум:

И на развалинах попранныя вселенной

Катон под бурями неколебим стоит!..

17 августа. С какой грустью оставляют они дома, в которых родились, выросли и были счастливы! Бедные жители злополучных стран!

В одном прекрасном доме близ дороги написаны на стене женскою рукою простые, но для всякого трогательные слова:

Прости, моя милая Родина!

Друг мой! Настают времена, когда и богатые, оставляя великолепные чертоги, равняются с бедными и умножают толпы бегущих… Война народная час от часу является в новом блеске. Кажется, что сгорающие села возжигают огонь мщения в жителях. Тысячи поселян, укрываясь в леса и превратив серп и косу в оборонительные оружия, без искусства, одним мужеством отражают злодеев. Даже женщины сражаются!.. Сегодня крестьяне Гжатского уезда, деревень князя Голицына, вытесненные из одних засек, переходили в другие, соседние леса через то селение, где была главная квартира. Тут перевязывали многих раненых. Один 14-летний мальчик, имевший насквозь простреленную ногу, шел пешком и не жаловался. Перевязку вытерпел он с большим мужеством. Две молодые крестьянские девки ранены были в руки. Одна бросилась на помощь к деду своему, другая убила древесным суком француза, поранившего ее мать. Многие имели простреленные шапки, полы и лапти. Вот почтенные поселяне войны! Они горько жаловались, что бывший управитель-поляк отобрал у них всякое оружие при приближении французов. Долго ли русские будут поручать детей своих французам, а крестьян — полякам и прочим пришельцам?..

Того же числа. Теперь начальствует арьергардом и почти ежедневно сражается генерал-лейтенант Коновницын, воин, почтенный летами, заслугами и подвигами. У него адъютантом и правителем канцелярии общий совоспитанник и друг наш Ахшарумов, с которым я иногда видаюсь. Быть бою кровавому, быть великому сражению! Всякий раз, когда, идя с солдатами во время ночных переходов, завожу с ними разговор или слушаю их, разговаривающих, то во всех поступках их замечаю ревностное и пламенное желание стать и сражаться! Горящие окрестности, разоряемые церкви, поруганная святыня и стон жителей с неизъяснимой силой действуют на души их. О! Как добры и благочестивы солдаты русские! Чего нельзя с ними сделать? Никто не умеет так оценить и помнить храбрости офицера, как они. Один усатый гренадер, когда я с ним вчера разговаривал и объявил свое имя, сказал мне: «Да не родня ли вам Глинка в Либавском полку, что был под Смоленском в стрелках?» — «Это брат мой», — отвечал я. «Он прехрабрый, сударь, человек! — говорил гренадер, — с ним весело ходить вперед!» Вот нечаянное приветствие — и самое лестное! От часу более распространяется слух о скором прибытии к армии светлейшего князя Голенищева-Кутузова. Говорят, что народ встречает его повсюду с неизъяснимым восторгом. Все жители городов выходят навстречу, отпрягают лошадей, везут на себе карету; древние старцы заставляют внуков лобызать стопы его, матери выносят грудных младенцев, падают на колени и подымают их к небу! Весь народ называет его спасителем. Государь сказал ему: «Иди спасать Россию!» Россия, указывая на раны свои, вопиет: «Спаси меня!» Бессмертие уже готовит место на скрижалях своих, чтоб передать имя его в бесконечность времен. Помнишь, как мы восхищались неподражаемым местом в Мармонтелевом «Велисарии», где он представляет сего великого мужа проходящим через те самые области, которые спас от гибели, и повсюду собирающим бесценные дани нелестного усердия народа. О, как различна слава бичей и спасителей народов!

18 августа. Наконец прибыл сей лаврами и сединами увенчанный вождь! Некоторые из почтенных гжатских купцов привезли его сами на прекрасных своих лошадях в село Царево-Займище. Я сейчас видел светлейшего Голенищева-Кутузова, сидящего на простой скамье подле одной избы, множество генералов окружили его. Радость войск неописанна. У всех лица сделались светлее, и военные беседы вокруг огней радостнее. Дымные поля биваков начинают оглашаться песнями.

20 августа. Как нетрудно понравиться солдату! Должно показать только ему, что заботишься о судьбе его, что вникаешь в его состояние, что требуешь от него необходимо нужного и ничего излишнего. Когда светлейший князь объезжал в первый раз полки, солдаты засуетились было, начали чиститься, тянуться и строиться. «Не надо! Ничего этого не надо! — говорил князь. — Я приехал только посмотреть, здоровы ли вы, дети мои! Солдату в походе не о щегольстве думать: ему надобно отдыхать после трудов и готовиться к победе». В другой раз, увидев, что обоз какого-то генерала мешает идти полкам, он тотчас велел освободить дорогу и громко говорил: «Солдату в походе каждый шаг дорог, скорей придет — больше отдыхать будет!» Такие слова главнокомандующего все войско наполнили к нему доверенностью и любовью. «Вот то-то приехал наш „батюшка“! — говорили солдаты, — он все наши нужды знает: как не подраться с ним»; в глазах его «все до одного рады головы положить». Быть великому сражению!

Все обстоятельства предвещают сражение, долженствующее решить судьбу отечества. Говорят, что в последний раз, когда светлейший осматривал полки, орел явился в воздухе и парил над ним. Князь обнажил сединами украшенную голову; все войско закричало ура! В сей же день главнокомандующий приказал служить во всех полках молебны Смоленской Божьей Матери и для иконы Ее, находившейся при армии, сделать новый приличный кивот. Все это восхищает солдат и всякого!

На этих днях смоленский помещик Реад привез двух сынов, прекрасных молодых людей, и просил определить их в службу[67]. Другой смолянин ротмистр Клочков, оставя прекрасную жену и пятерых детей, приехал служить и определился к почтенному генералу Лихачеву, который, от тяжкой боли едва передвигая ноги и почти совсем не владея руками, ездит на дрожках при своей дивизии и бывает в сражениях.

Вот что значит война отечественная!..

21 августа. Мне кажется, я переселился совсем в другой свет! Куда ни взглянешь, все пылает и курится. Мы живем под тучами дыма и в области огней. Смерть все ходит между и около нас! Она так и трется промеж рядов. Нет человека, который бы не видел ее каждый день, и каждый день целые тысячи достаются ей на жертву! Здесь люди исчезают как тени. Сегодня на земле, а завтра под землей!.. Сегодня смеемся с другом; завтра плачем над его могилой!.. Тут целыми обществами переходят из этого на тот свет так легко, как будто из дома в дом! Удивительно, как привыкли здесь к смерти, в каких бы видах ни являлась: свистит ли в пулях, сеется ль в граде картечи или шумит в полете ядер и вылетает из лопающихся бомб — ее никто не пугается. Всякий делает свое дело и ложится в могилу, как в постель. Так умирают сии благородные защитники отечества! Сии достойные офицеры русские. Солдаты видят их всегда впереди. Опасность окружает всех, и пуля редкого минует!..

22 августа. Поутру полки расположились около Колоцкого монастыря. Там еще оставались два или три поседелых монаха. Я был у вечерни. Унылый стон колокола, тихое пение, синеватый сумрак, слегка просветляемый темной лампадою.

Вид пылающего отечества, бегущего народа и неизвестность о собственной судьбе сильно стеснили сердце. Я вышел и смотрел на заходящее солнце, которое усиливалось сохранить блеск свой в мутных облаках, гонимых холодным ветром. Ужели, думал я, и древняя слава России угаснет в бурях, как оно!.. Нет! Восстал дух русской земли! Он спал богатырским сном и пробудился в величественном могуществе своем. Уже повсюду наносит он удары злодеям. Нигде не сдается, не хочет быть рабом. Он заседает в лесах, сражается на пепле сел и просит поля у врага, готовясь стать и биться с ним целые дни.

Все признаки великого сражения час от часу более становятся видимы. Неприятель, совокупляя силы свои, каждый день с большею дерзостью надвигает. Силы его несметны!.. Они ширятся вправо и влево и темнеют, как дремучие леса, или ходят, как тучи, из которых, по временам, стреляет гром!..

23 августа. «Тут остановимся мы и будем сражаться!» — думал каждый, завидя высоты Бородинские, на которых устроили батареи. Войска перешли Колочу, впадавшую здесь же, в селе Богородице, в Москву-реку, и установились на протяжении холмов, омываемых слиянием этих двух речек. Стало войско — и не стало ни жатв, ни деревень: первые притоптаны, другие снесены. «Война идет и метет!» Так говорится издавна в народе. Может ли быть бедствие лютейшее войны?..

Наступает вечер. Наши окапываются неутомимо. Засеками городят леса. Пальбы нигде не слыхать. Там, вдали, неприятель разводит огни; ветер раздувает пожары, и зарево выше и выше восходит на небеса! По последнему расположению войск у нас на правой руке Милорадович; на левой князь Багратион; в середине Дохтуров. Глава всех войск князь Кутузов, под ним Барклай де Толли. Ожидают неприятеля и сражения. Прощай!

24 августа. Отдаленный гром пушек приветствовал восходящее солнце. Генерал Коновницын с передовыми полками схватился с неприятелем под стенами Колоцкого монастыря. Вот идут они: один искусно уклоняется, другой нагло влечет гремящие тысячи свои прямо на нас. Толпы его, тянувшиеся по дороге, вдруг распахнулись вправо и влево. Смотрите, какая необозримость их движущихся стен!.. Поля дрожат, кажется, гнутся под множеством конных; леса насыпаны стрелками, пушки вытягиваются из долин и кустарников и, в разных местах разными тропами пробираясь, на холмы и пригорки въезжают. Многочисленное неприятельское войско колеблется, кажется, в нерешимости. Вот пошатнулось было влево и вдруг повалило направо. Огромные полчища двинутся на левое наше крыло. Русские спокойно смотрят на все с укрепляемых своих высот. Пыль, взвившаяся до небес, уседается. Даль яснеет. Неприятель к чему-то готовится. Посмотрим к чему…

24 августа. Поздно ввечеру. Неприятель, как туча, засипел, сгустившись, против левого нашего крыла и с быстротой молнии ударил на него, желая все сбить и уничтожить. Но князь Багратион, генерал Тучков, храбрый граф Воронцов и прочие, призвав на помощь Бога, укрепясь своим мужеством и оградясь русскими штыками, отбросили далеко пехоту, дерзко приступавшую к батареям. Пушки наши действовали чудесно. Кирасиры врубались с неимоверной отважностью. Раздраженный неприятель несколько раз повторял свои нападения и каждый раз был отражен. Поле покрылось грудами тел. Во все время как мелкий огонь гремел неумолчно и небо дымилось на левом крыле. Князь Михайла Ларионович сидел на своей деревянной скамеечке, которую за ним всегда возили, у огня, на середине линий. Он казался очень спокоен. Все смотрели на него и, так сказать, черпали от него в сердца свои спокойствие. В руках его была нагайка, которою он то помахивал, то чертил что-то на песке. Казалось, что весь он превратился в слух и зрение, то вслушиваясь в гремящие переходы сражения, то внимательно обозревая положение мест. Часто пересылался с ним Багратион.

Н. Самокиш. М. И. Кутузов объезжает войска 25 августа 1812 года

Ночь прекратила бой и засветила новые пожары. Прощай до завтра!

25 <августа>. Утро. Все тихо, неприятель отдыхает; перевязывает вчерашние раны и окапывает левое крыло свое. И наши не дремлют — готовятся.

25 <августа>. Сумерки. Я почти целый день просидел на колокольне в селе Бородине. Оттуда в зрительную трубку — все как на ладони! Они роются, как кроты, в земле; строят преогромные редуты, а пушек, пушек, и сказать страшно! На одном только окопе насчитал я — сто! Но не один я задержан был любопытством на колокольне: многие генералы всходили туда же. Общее мнение было, что неприятель для того огораживает левое крыло свое, чтобы свести все войска на правое и с сугубым усилием ударить на левое наше. На середину также ожидали нападения. Но вот уже сумерки! Ветер поднимается с воем и гудит по шалашам. Французы оговорились и засветили огни. Я забыл сказать, что почти целый день шайки их стрелялись с нашими егерями: наши не давали им пить из Колочи. Прощай — темно! Иду доставать свечи.

С 25 на 26<августа>. Глубокая ночь. Все безмолвствует!.. Русские с чистой, безупречной совестью тихо дремлют, об-легши дымящиеся огни. Сторожевые цепи пересылают одна другой протяжные отголоски. Эхо чуть вторит им. На облачном небе изредка искрятся звезды. Так все спокойно на нашей стороне.

Напротив того: ярко блещут устроенные огни в таборах[68] неприятельских; музыка, пение, трубные голоса в крики по всему их стану разносятся. Вот слышны восклицания! Вот еще другие!.. Они, верно, приветствуют разъезжающего по строям Наполеона. Точно так было перед Аустерлицким сражением. Что будет завтра? Ветер гасит свечу, а сон смыкает глаза. Прощай!

29 августа. Окрестности Москвы. Застонала земля и пробудила спавших на ней воинов. Дрогнули поля, но сердца спокойны были. Так началось беспримерное Бородинское сражение 26 августа. Туча ядер, с визгом пролетавших над нашим шалашом, пробудила меня и товарищей. Вскакиваем, смотрим — густой туман лежит между нами и ими. Заря только что начинала зажигаться. Неприятель подвез несколько сот орудий и открыл целый ад. Бомбы и ядра сыплются градом. Треск и взрывы повсеместны. Одни шалаши валятся, другие пылают! Войска бегут к ружью в огонь. Все это происходило в середине, а на левом нашем крыле давно уже свирепела гроза в беспрерывных перекатах грома пушек и мелкого оружия. Мы простились с братом. Он побежал со стрелками защищать мост. Большую часть этого ужасного дня проводил я то на главной батарее, где находился светлейший, то на дороге, где перевязывали раненых. Мой друг! Я видел это неимоверно жестокое сражение и ничего подобного в жизнь мою не видал, ни о чем подобном не слыхал и едва ли читывал.

Я был под Аустерлицем, но то сражение в сравнении с этим — сшибка! Те, которые были под Прейсиш-Эйлау, делают почти такое же сравнение. Надобно иметь кисть Микеланджело, изобразившую страшный суд, чтоб осмелиться представить это ужасное побоище. Подумай только, что до 400 тысяч лучших воинов на самом тесном по их многочисленности пространстве, почти, так сказать, толкаясь головами, дрались с неслыханным отчаянием: 2000 пушек гремели беспрерывно. Тяжко вздыхали окрестности — и земля, казалось, шаталась под бременем сражающихся. Французы метались с диким остервенением; русские стояли с неподвижностью твердейших стен. Одни стремились дорваться до вожделенного конца всем трудам и дальним походам, загрести сокровища, им обещанные, и насладиться всеми утехами жизни в древней знаменитой столице России; другие помнили, что заслоняют собой эту самую столицу — сердце России и мать городов. Оскорбленная вера, разоренные области, поруганные алтари и прахи отцов, обиженные в могилах, громко вопияли о мщении и мужестве.

Сердца русские внимали священному воплю сему, и мужество наших войск было неописанно. Они, казалось, дорожили каждым вершком земли и бились до смерти за каждый шаг. Многие батареи до десяти раз переходили из рук в руки. Сражение горело в глубокой долине и в разных местах, с огнем и громом на высоты всходило. Густой дым заступил место тумана. Седые облака клубились над левым нашим крылом и заслоняли середину, между тем как на правом сияло полное солнце. И самое светило мало видало таких браней на земле с тех пор, как освещает ее. Сколько потоков крови! Сколько тысяч тел! «Не заглядывайте в этот лесок, — сказал мне один из лекарей, перевязывавший раны, — там целые костры отпиленных рук и ног!» В самом деле, в редком из сражений прошлого века бывало вместе столько убитых, раненых и в плен взятых, сколько под Бородином оторванных ног и рук. На месте, где перевязывали раны, лужи крови не пересыхали. Нигде не видал я таких ужасных ран. Разбитые головы, оторванные ноги и размозженные руки до плеч были обыкновенны. Те, которые несли раненых, облиты были с головы до ног кровью и мозгом своих товарищей…

Сражение не умолкало ни на минуту, и целый день продолжался беглый огонь из пушек. Бомбы, ядра и картечи летали здесь так густо, как обыкновенно летают пули; а сколько здесь пролетало пуль!.. Но это сражение неописанно: я сделал только абрис его. По счастью, на то самое место, где случился я с братом, привели уже около вечера нашего брата Григория. Он был ранен пулей в голову. Рана опасна, но не смертельна. Искусный лекарь перевязал ее. Вечер наступал, и неприятель начал уклоняться. Русские устояли! Мы благословляли небо и поспешили проводить раненого в Можайск.

30 августа. «Так восходило оно в день Аустерлицкого сражения!» — сказал Наполеон перед строем войск, указывая на восходящее солнце. Надменный вождь хотел заранее читать победу в небесах? Но предвещания его не сбылись. О, мой друг! Какое ужасное сражение было под Бородином! Сами французы говорят, что они сделали 60 000 выстрелов из пушек и потеряли 40 генералов! Наша потеря также очень велика. Князь Багратион тяжело ранен. «Оценка людей, — говорит Екатерина, — не может сравняться ни с какими денежными убытками!» Но в отечественной войне и люди — ничто! Кровь льется как вода: никто не щадит и не жалеет ее! Нет, друг мой! Ни берега Дуная и Рейна, ни поля Италии, ни пределы Германии давно, а может быть, никогда еще не видали столь жаркого, столь кровопролитного и столь ужасным громом пушек сопровожденного сражения! Одни только русские могли устоять: они сражались под отечественным небом и стояли на родной земле.

В. Верещагин. Наполеон I на Бородинских высотах. 1897

Однако ж Наполеон не остановился в Бородине: он влечет пронзенные толпы свои прямо к Москве. Там Милорадович, командуя передовыми войсками, принимает все удары на свой щит. Здесь составляется совещание об участи Москвы.

Что будет? Богу знать!

Р. S. Я бы писал к тебе более и пространнее, но от нестерпимой головной боли едва могу мыслить. В течение всего этого времени, имев всегда постелью сырую землю, я сильно простудил голову. Лучшее описание Бородинского сражения получишь разве со временем. Прощай!

2 сентября. Мы привезли раненого брата в Москву. Вот уже другой день, как я в столице, которую так часто видал в блестящем ее великолепии среди торжеств и пирований и которую теперь едва-едва могу узнать в глубокой ее печали. О, друг мой! Что значит блеск городов, очаровывающий наши чувства? Это самая тленная полуда на меди, позолота на пилюле! Отняли у Москвы многолюдство, движение народа, суету страстей, стук карет, богатство украшений — и Москва, осиротелая, пустая, ничем не отличается от простого уездного города! Все уехало или уезжает. Вчера брат мой Сергей Николаевич выпроводил жену и своих детей. Сегодня жег и рвал он все французские книги из прекрасной своей библиотеки в богатых переплетах, истребляя у себя все предметы роскоши и моды. Тому, кто семь лет пишет в пользу отечества против зараз французского воспитания, простительно доходить до такой степени огорчения в те минуты, когда злодеи уже приближаются к самому сердцу России. Я забыл сказать тебе, что государь в последний свой приезд в Москву пожаловал ему Владимирский крест при следующих словах: «За любовь вашу к отечеству, доказанную сочинениями и делами вашими». Мы было все пять братьев съехались в Москву, но пробыли вместе не более дня. Брат мой Иван уехал к князю Лобанову-Ростовскому, который взял его к себе в адъютанты… Уже враг в Москве! Уже французы в священных стенах древнего Кремля!.. А мы вслед за русскими войсками пробираемся на Рязанскую дорогу. Древняя столица Севера, после двухсотлетней свободы, должна опять почувствовать тяготу оков иноплеменных!

4 сентября. Боровской перевоз

Москва в слезах; Москва уныла,

Как темная в пустыне ночь!

Так говорил я вместе с одним из превосходнейших наших поэтов, стоя на высоком Мячковском кургане у Боровского перевоза на Москве-реке. Я видел сгорающую Москву. Она, казалось, погружена была в огненное море. Огромная черно-багровая туча дыма висела над ней. Картина ужасная!.. Войска наши предпринимают какое-то очень искусное движение влево. Потеря Москвы не есть еще потеря Отечества. Так скажет история, и так говорит главнокомандующий: таков есть голос всего войска, готового сражаться до последней капли крови! Ты знаешь, что в 1571 году при царе Иване Васильевиче вся Москва разорена и была предана пламени набежавшим с ордой крымских татар ханом Дивлет-Гиреем в день 24 мая. «Все улицы наполнены были кровью и трупами», и Москва-река «мертвых не пронесла!» — так повествует летописец. В 1612 году она терпела почти такую же участь и славно избавлена Пожарским!

Один знаменитый писатель[69] говаривал часто, что время настоящее беременно будущим. А посему-то, видя в настоящем всеобщее вооружение, воскресший народный дух, твердость войск и мудрость вождей, я предчувствую, что будущее, рожденное счастливыми обстоятельствами настоящего, должно быть некоторым образом повторением прошедшего; оно должно возвратить нам свободу, за которую теперь, как и прежде, все ополчается. Друг мой! Будем молиться — и надеяться!

Сентября 10. Рязань. С какими трудами, неприятностями и препятствиями сопряжено всеобщее бегство!.. По Рязанской губернии в нескольких местах переправляются через одну только Оку, и ни в одном месте нет порядочной переправы! Ни к чему не годные паромы на ветхих канатах едва могут поднять десять лошадей и несколько человек, тогда как сотни проезжающих ожидают на берегу. Раненые офицеры больше всего при этом страждут. Целые семейства живут здесь на пустом берегу в ожидании очереди переправиться. Жена одного знакомого нам московского жителя, который простоял на переправе трое суток, разрешилась от бремени. Положение отца было самое печальное, ибо негде было взять никаких средств для вспоможения болящей и младенцу. Я еще в первый раз в здешних местах и в первый раз вижу, что Россия здесь так мало населена. Какие обширные поля и как мало жилищ! Кажется, что вся населенность в России сдвинулась к ее границам. Если б можно было сделать противное, чтоб народ стеснился ближе вокруг сердца своего Отечества, а степи отделили бы от чуждых стран, чтоб разврат и оружие иноплеменников не так легко проникали в него!

Что сказать тебе более о нашем странствовании? Мы проехали Коломну, очень порядочный город, пониже которого сливается Москва-река с Окою. Я едва успел взглянуть там на древние развалины очень красивых башен; вихрь всеобщего смятения умчал и нас с собою далее. Мне очень хотелось найти здесь подполковника артиллерии, двоюродного брата моего и друга Владимира Глинку, который, помнишь, был с нами вместе в корпусе; но он уже ушел с ротою куда-то за Оку. Мы проезжали Зарайск, прелестный городок на берегу светлой реки Осетра, впадающей в Оку. Там осмотрел я старинную крепость, называемую кремлем.

Говорят, что предки наши были непросвещенны; однако ж они умели выбирать самые выгодные места для своих кремлей. Зарайский кремль служит доказательством. Стоя на возвышенном месте, он преграждает переправу на реке и может действовать орудиями далеко по дороге, извивающейся по чистым и гладким полям, по которой прихаживали туда татары. Почти вся Рязанская губерния полиста и безгорна: кое-где холмится. В каждой лощине хутор или деревенька. Ручей и рощица — суть сокровища в сей стороне. Земля отменно хлебородна. Женщины здешние ходят в шушунах, а на голове носят остроугольные кички, которые придают им необыкновенный рост. Они говорят проезжим: «Добрый господин, касатик», одна другой говорят: «Подруга ластушка». Мужчины великорослы, свежи, белотелы; в обращении несколько суровы. Об Рязани, по причине краткого в ней пребывания, не скажу тебе ни слова. Я заметил только, что лучший и огромнейший из всех домов в ней есть дом откупщика. Как разживаются у нас откупщики и французы-учители!.. Мы полагали, что в таком городе, как Рязань, будет приют для раненых, но им велят убираться в Касимов; мы едем с братом туда. И здесь все волнуется. Бог знает от чего? Народ суетлив!

Сентября 11. Не припомнишь ли ты в прошлогоднем «Вестнике Европы» одной очень остроумной статьи? — Это было какое-то сновиденье, которое теперь можно назвать пророческим. Человек, писавший этот отрывок, сквозь целый год будущего видал сбывающееся ныне. Он видел, — говорит он, — во сне, что будто на Россию сделалось нашествие и Москва окружена татарами! Стон и вопли повсеместны. Но победоносный хан Узлу-к-узлу смягчается слезами нежного пола. Он позволяет каждой женщине вынести на себе то, что ей всего дороже. Зритель во сне с нетерпением ожидает, что или кого станут выносить?.. Наконец открылись заставы и повалили толпы женщин. У большой части из них ноши были легки: они несли шляпки, шали, ленты, кружева и прочие освященные модою безделки. Иные тащили кипы романов, другие уносили любимых постельных собачек, попугаев, кучи сладких записочек и раззолоченных альбомов. Вдруг мелькает знакомое лицо — жена любопытного зрителя.

С помощью нескольких дюжин горничных девушек тащит она на себе преогромный короб. Вот тут-то, верно, спрятаны дети мои, думает чадолюбивый отец и бежит вслед за женою. Молодая супруга останавливается, бережно опускает короб, с нетерпением открывает его, и — оттуда выскакивает… француз-учитель! Бедный муж ахнул и проснулся. А теперь не проснешься, видя подобные случаи: ибо видишь их наяву!.. С каким старанием сии скачущие за Волгу увозят с собою французов и француженок! Берегут их, как родных детей! Какое французолюбие! Несчастные! Выезжая из чумы, везут с собою вещи, напоенные ядом ее!.. Не совсем-то хорошо и то, что по той же самой дороге, где раненые солдаты падают от усталости, везут на телегах предметы моды и роскоши. Увозят вазы, зеркала, диваны, спасают Купидонов, Венер, а презирают стоны бедных и не смотрят на раны храбрых!!

Гремит гром, но не всякий еще крестится!..

21 сентября. Село Льгово — недалеко от Рязани. Мы уже были в Касимове, но не более двух дней. Три перевязки, сделанные искусным лекарем, встретившимся нам на дороге, облегчили рану брата. Он не захотел тесниться в городе, наполненном великим множеством раненых, и, почувствовав себя в состоянии лечиться при полку, решился ехать в армию. В Касимове любопытно видеть древнее кладбище татарских ханов и читать надписи на обломках великолепных надгробников; но я не успел ничего видеть. Я только видел большие барки, на которых благородные семейства со всем домом, с каретами, лошадьми и прочим тянулись вниз по реке. Все уплывает, уходит или уезжает! Вот времена! Дай Бог, чтобы они скорее кончились и никогда не возобновились!

Как странна упряжь уезжающих! Часто подле прекрасной английской верховой лошади видим мы запряженную водовозную клячу; видим людей богато одетых в крестьянских телегах! Теперь люди испытывают то, о чем прежде едва ли слышали. Очень редко видим едущих к Рязани; везде оглобли и дышла повозок и головы лошадей обращены в противоположную сторону.

Сейчас гулял я по берегу Оки и смотрел, как буря играла синими волнами ее и гнала их в далекое пространство открытых степей. В разных местах приметны на берегах Оки огромные горы сыпучего песку: кто насыпал их? веки или наводнения? Песчаные берега, осененные темно-зелеными елями, под туманным небом представляют унылые Оссияновские картины.

Здесь, в Ольгове, есть монастырь на превысокой скале над Окою. Отшельник, живущий в нем, может смотреть в одно окно на Европу, в другое — на реку и степи, идущие к пределам Азии. С одной стороны слышит он шум страстей и стон просвещенных народов, с другой — представляется ему молчаливая природа, в величественной важности своей. Полудикие племена, кочующие в дальних степях, не имеют великолепных городов и пышных палат, но зато незнакомы с заботами и горестями, гнездящимися в них!

26 сентября. Город Таруса. В Рязани простились мы с братом Сергеем: он поехал отыскивать жену свою и семейство, которое составляло все утешение, все счастие трудами и бурями исполненной жизни его. Кажется, Плутарх сказал, что брат есть друг, данный нам природою; мы испытали это, особенно в теперешнем странствии.

От Рязани проехали опять Зарайск, потом Каширу и Серпухов.

Какие прелестные места!.. Здесь берега Оки унизаны селениями, расположенными на прекрасных холмах, между зелеными рощицами. Почти на всякой версте видим красивые господские домы, каменные церкви, больницы и сады. Какое приятное соседство! Как счастливы должны быть здесь люди, если только они так хороши, как их природа! Женщины здешние имеют живой, алый румянец на белом лице, белокуры и вообще очень хороши собою. Здесь, верно, проводят приятные летние месяцы в хозяйственных занятиях, во взаимных друг другу посещениях, в прогулках по светло-голубой Оке и живописным берегам ее. Зимою здесь, верно, пользуются таким близким соседством: катаются на легких санях или бегают на коньках по светлому льду из дому в дом. Занимаются приятными разговорами, музыкою, полезным чтением и, важность бесед услаждая невинными забавами, живут в дружбе, любви и простоте, вовсе не заботясь о шумных городах и большом свете. Так думаешь, но совсем не то находишь. К сожалению, с того времени, как французские моды вскружили головы французских питомцев, на Руси изредка стали заглядывать в поместья свои. Собрав сельские доходы, тотчас спешат приносить их на алтарь моде во храмах, воздвигнутых ею в Москве. Французские торговки и рассеянная жизнь все поглощают!.. Питомцы французов, не заботясь о наследии отцов, входят в долги, читают французские романы и не могут поверить, что в стране своей родной с счастьем можно в селах знаться!

Опустелые каменные домы и различные заведения свидетельствуют, что здесь некогда люди пользовались выгодами и приятностями сельской жизни. Может быть, теперь, вразумленные пожаром Москвы, сожженной их любимцами, дети возвратятся к благим обычаям отцов своих.

Друг мой! Французы-учители не менее опасны и вредны французов-завоевателей: последние разрушают царства, первые — добрые нравы, которые, неоспоримо, суть первейшим основанием всех обществ и царств. Рассказывают, что одна несчастная, не россиянка по воспитанию, слюбившись с французом, воспитателем ее детей, выгнала из дому доброго, честного и генеральский чин уже имевшего мужа своего. Она могла это сделать, ибо, к несчастью, все имение принадлежит ей. Нежный отец украдкою только видается с детьми своими. Когда велено было всех французов высылать за границу, то этот назвался прежде итальянцем, а потом жидом! Каковы французы! Нет брани, которой бы стоил этот превратный и развратный народ!

Теперь здесь побережье Оки совершенно пусто; все господа уехали в степи от французов, так как прежде, заражаясь иноземною дурью, ездили в Москву и в Париж к французам.

Признаюсь тебе, что сколько я ни люблю прежних французских, а особливо драматических, писателей, однако желал бы, чтоб язык их менее употребителен был у нас. Он такой же вред делает нашему, как ничтожный червь прекрасному величественному древу, которого корни подтачивает.

Крайне прискорбно видеть и в армии язык сей в излишнем употреблении. Часто думаешь, что идешь мимо французских биваков! Я видел многих нынешнего воспитания молодых людей, которые прекрасно говорят и пишут по-французски, не умея написать правильно нескольких строк на своем природном языке. Я приметил, что люди эти умны только по-французски. Послушай их, говорящих по-русски, — и вся ловкость, все обороты, вся замысловатость исчезают! Это очень легко объяснить. Ты знаешь, что у французов почти все умники суть фразеры (fraseurs), которые умны чужим умом. Память их испещряется выражениями разных писателей, и они беспрестанно повторяют то в разговорах, что затвердили в книгах. Множество каламбуров, пословиц и памятных стихов (des vers a` retenu) придают разговорам их какую-то пестроту и приятность… на первый только раз! Однажды спросили у Дидерота, каких он мыслей о том человеке, с которым недавно проговорил целый час? «Он умен», — отвечал. Дидерот. Но те, которые знали его коротко, начали смеяться и доказали, что он дурак. «Ну, так я не виноват, — возразил Дидерот, — что он на один только час запасся умом!» Стало, у французов можно запасаться умом? По-русски совсем иначе: надобно сочинять свой разговор, изобретать выражения, а для этого нужен незаемный ум. Суворов знал прекрасно французский язык, а говорил всегда по-русски. Он был русский полководец!

27 сентября. Я сделал бы великое преступление, если б в то время, как загружаю некоторые письма мои к тебе разными подробностями, не упомянул о деяниях одного из знаменитых соотечественников наших. Эти деяния, весьма полезные теперь, почтенные во всякое время и драгоценные для истории, пролагают сами себе верный путь чрез благородные сердца современников в память и сердца потомков. Я говорю о подвигах доброго, человеколюбивого генерала графа Воронцова. В самых молодых летах, получа одно из величайших наследств в России, он не уснул на розах. Напротив, по стезе трудов и терний пошел за лавровыми венцами. Не стану распространяться о его храбрости — она известна. Но не могу не разделить с тобою удивления моего тому, что ни богатство, в котором так легко черствеют сердца, ни блеск воинской славы не могли отвлечь его внимания от страданий ближних.

Никто больше его не вникал в нужды бедных офицеров, и никто не был ближе к принесению им помощи. Он привлекал к себе любовь подчиненных и славился ею еще в то время, как водил отряд свой по вертепам Балканских гор. Отгремев на берегах Дуная, явился он в войсках Второй Западной армии. В день ужаснейший Бородинской битвы долго отстаивал с преданными ему гренадерами место свое на левом крыле. Наконец, покрытый ранами и славою, с потерею крови и памяти унесен с поля. Теперь, остановясь в одном из своих поместий, лежащем на одной из больших дорог, ведущих из Москвы в глубь России, он открыл весь дом свой к помещению, а сердце к просьбам несчастных. Все раненые офицеры, солдаты и бесприютные странники русские заходят к нему, как в собственный дом. Весьма приличное содержание, пища и покров. Многих благотворительность его оделяет втайне и деньгами. Слухи о сем, доходя до сих мест, восхищают всех истинно русских. А я сердечно рад, когда могу золотитъ письма мои немерцающим блеском отечественных добродетелей. «Где девал ты свое имение?» — спросил некогда царь Иван Васильевич боярина своего Шереметева. «Чрез руки бедных отправил к Богу!» — отвечал он царю. Вот лучшее употребление богатств, употребление, достойное русских вельмож! В царствование Елисаветы, когда проповеди начинали уже становиться необходимыми к умягчению дебелевших в роскоши сердец, Гедеон в одной из проповедей, произнесенной им в день сошествия Св. Духа, жарко вступается за бедных. Он сильно и красноречиво доказывает, что богачи суть люди, которых Бог удостоил быть блюстителями сокровищ земных не для чего иного, как для вернейшего подела оных бедным собратиям своим. Ударит последний час, те и другие явятся с отчетом: первые в раздаче, последние в получении. Молитвы бедных отворят врата райские богачам.

Богачи нашего времени! Какой ответ дадите вы, если глас Царя Небесного или голос Отечества спросит у вас: «Где деваете вы свои имения?» Горе тем, которые, указав на лиющееся море роскоши, скажут: «Там утопают они!» Не думаете ли вы, питомцы неги, пресыщаться спокойно отрадами жизни, когда придут грозы и вы по-прежнему в домах расставите ломкие сокровища — зеркала и фарфоры свои? Нет! Тогда громкие стоны бедных, которые роями притекут к пеплу пожарищ своих, заглушат все песни вашей радости!..

29 сентября. Наконец среди опустошенных селений, по лесистой проселочной дороге, соединяющей большую Тульскую с Калужской, прибыли мы к Тарутину. Небольшие отряды, рассеянные для фуражирования, служили нам проводниками. Обширное зарево, пылавшее на горизонте, еще издалека указало место, где стояла армия на биваках. Выезжаем из леса — и видим пространное поле, ряды высоких укреплений; вправо крутые берега Нары, далее представляется множество огней, ярко светящихся в вечерних сумерках, и многочисленное воинство, стройно расположенное в соломенных шалашах по обеим сторонам большой дороги. Веселые клики, повсеместное пение и музыка, в разных местах игравшая, ясно доказывали, что дух войск не был еще удручен печалью. Здесь-то остановились наконец храбрые тысячи русских, безмолвно следовавшие за своими вождями, беспрестанно сражавшиеся и при всегдашней победе уступавшие села, города, целые области хищному неприятелю. Здесь остановились они для того, чтобы всем до одного умереть или нанести смертельный удар нашествию.

Около ста тысяч войск чудесно укрепленное местоположение и большое число пушек составляют в сем месте последний оплот России. Но войско наше кипит мужеством; но любовь к отечеству овладела сердцами всего народа; но Бог и Кутузов с нами — будем надеяться!

Сентября 30. На месте, где было село Тарутино Анны Никитичны Нарышкиной, и в окрестностях оного явился новый город, которого граждане — солдаты, а дома — шалаши и землянки. В этом городе есть улицы, площади и рынки. На сих последних изобилие русских краев выставляет все дары свои. Здесь, сверх необходимых жизненных припасов, можно покупать арбузы, виноград и даже ананасы!.. тогда как французы едят одну пареную рожь и, как говорят, даже конское мясо! На площадях и рынках тарутинских солдаты продают отнятые у французов вещи: серебро, платье, часы, перстни и проч. Казаки водят лошадей. Маркитанты торгуют винами, водкой. Здесь между покупщиками, между продающими и меняющими, в шумной толпе отдохнувших от трудов воинов, среди их песен и музыки забываешь на минуту и военное время, и обстоятельства, и то, что Россия уже за Нарою…

Отдых, некоторая свобода и небольшое довольство — вот все, что тешит и счастливит военных людей!

1 октября. Брат мой, у которого рана еще не зажила, явясь на службу, был очень благосклонно принят генерал-майором Талызиным и дивизионным начальником своим почтенным генерал-лейтенантом Капцевичем. Я приехал сюда также с тем, чтоб непременно определиться в полк. Но мне надо было найти генерала, который, зная прежнюю мою службу, принял бы бедного поручика хотя тем же чином, несмотря на то что все свидетельства и все аттестаты его остались в руках неприятеля и что на нем ничего более не было, кроме синей куртки, сделанной из бывшего синего фрака, у которого от кочевой жизни при полевых огнях полы обгорели. Я пошел к генералу от инфантерии Милорадовичу, живущему в авангарде впереди Тарутинской позиции. Он узнал меня, пригласил в службу; и я уже в службе — тем же чином, каким служил перед отставкой и каким отставлен, то есть поручиком, имею честь находиться в авангарде, о котором теперь гремит слава по всей армии.

4 октября. Село Тарутино. Сегодня генерал Милорадович взял меня с собой обедать к генералу Дмитрию Дмитриевичу Шепелеву, который имел свои биваки за правым крылом армии. Обед был самый великолепный и вкусный. Казалось, что какая-нибудь волшебница лила и сыпала из неистощимого рога изобилия лучшие вина, кушанья и самые редкие плоды. Хозяин был очень ласков со всеми и прекраснейший стол свой украшал еще более искусством угощать. Гвардейская музыка гремела. Итак, твой друг, в корень разоренный смоленский помещик, бедный поручик в синей куртке с пустыми карманами, имел честь обедать вместе с тридцатью лучшими из русских генералов…

К большому моему удовольствию я познакомился здесь с любезным молодым человеком графом Апраксиным, адъютантом генерала Уварова.

7 октября. Тарутино. Еще звенит в ушах от вчерашнего грома. После шести мирных лет я опять был в сражении, опять слышал шум ядер и свист пуль. Вчерашнее дело во всех отношениях удачно. Третьего дня к вечеру генерал Беннигсен заезжал к генералу Милорадовичу с планами. Они долго наедине советовались. Ночью знатная часть армии сделала, так сказать, вылазку из крепкой Тарутинской позиции. Славный генерал Беннигсен имел главное начальство в этом деле. Генерал Милорадович командовал частью пехоты, почти всей кавалерией и гвардией. Нападение на великий авангард французской армии под начальством короля Неаполитанского сделано удачно и неожиданно. Неприятель тотчас начал отступать и вскоре предался совершенному бегству. 20 пушек, немалое число пленных и великое множество разного обоза были трофеями и плодами этого весьма искусно обдуманного и счастливо исполненного предприятия. Движениями войск в сем сражении управлял известный полковник Толь, прославившийся личной храбростью и великими познаниями в военном деле. Предупреждаю тебя, что все мои описания с этой поры будут очень кратки: в авангарде нет ни места, ни времени к пространным письменным занятиям. Подожди! Когда-нибудь при удобнейшем случае я сообщу тебе подробнейшее описание действий войск под начальством генерала Милорадовича. Не знаю, почему большая часть знаменитых подвигов этого генерала не означена в ведомостях; но он, как я заметил, нимало этим не огорчается. Это значит, что он не герой «Ведомостей», а герой истории и потомства.

Скажу тебе, что этот генерал, принявший по просьбе князя светлейшего начальство над арьергардом после страшного Бородинского сражения, дрался с превосходным в числе неприятелем с 29 августа по 23 сентября, т. е. 26 дней беспрерывно. Некоторые из этих дней, как то 29 августа, 17 сентября и 20 и 22 того же месяца, ознаменованы большими сражениями, по десяти и более часов продолжавшимися. Известно ли все это у вас?

9 октября. Дача Кусковникова близ Тарутина. Как живуч может быть человек!.. Сегодня поехал генерал Милорадович, и мы все за ним, осматривать передовые посты, оставшиеся на том самом месте, где было сражение. В разных местах валялись разбросанные трупы, и между ними один, весь окровавленный, казалось, еще дышал. Все остановились над ним. Этот несчастный за три дня пред сим оставшийся здесь в числе мертвых, несмотря на холодные ночи, сохранял еще в себе искру жизни. Сильный картечный удар раздробил ему половину головы: оба глаза были выбиты, одно ухо, вместе с кожей и частию черепа, сорвано; половина оставшейся головы облита кровью, которая густо на ней запеклась, и за всем тем он еще жил!.. Влили ему в рот несколько водки, игра нерв сделалась живее… «Кто ты?» — спрашивали у него на разных языках. Он только мычал. Но когда спросили наконец: «Не поляк ли ты?», он отвечал по-польски: «Да!» — «Когда ранен?» — «В последнем деле, то есть третьего дня». — «Чувствуешь ли ты?» — «Бывают минуты, когда чувствую — и мучусь!» — отвечал он с тяжким вздохом и просил убедительно, чтоб его закололи. Но генерал приказал дать ему опять водки и отвезти в ближайшую деревню. — Нет, друг мой! Славный Гуфланд еще не все изъяснил нам в красноречивейших умствованиях своих о жизни. Надобно было ему увидеть этого несчастного, чтоб понять, сколь долго сей тончайший духовный спирт[70] может держаться в полу-раздробленном скудельном сосуде своем.

Вчера приехал к нам из Пажеского корпуса сын Г. П. М<илорадови>ча, о котором я тебе столько раз писал и которого благорасположение ко мне поставляю в великой цене. Сын его, племянник генерала нашего, — прекрасный, благовоспитанный молодой человек. Я душевно рад, что он остается у нас. Теперь он был вместе с нами и в первый раз отроду видел поле сражения, где хотя замолкли громы, но еще не обсохла кровь. Генерал приказывал ему смотреть на все внимательнее, чтобы привыкать к ужасам войны. В самом деле, посинелые трупы, кровью и мозгом обрызганные тела, оторванные руки и ноги, в разных местах разметанные, должны возмущать мирные чувства кроткого юноши, пока не привыкнет он к таковым плачевным, но необходимым позорищам!

Мы теперь переместились со всем дежурством в один огромный каменный дом, который, по-видимому, был некогда убран богатою рукою. Теперь все изломано и разорено. На биваках у казаков сгорают диваны, вольтеровы кресла, шифоньерки, бомбоньерки, кушетки, козетки и проч. Что сказала бы всевластная мода и роскошные баловни ее, увидя это в другое время?

23 октября. Город Вязьма. Среди дымящихся развалин города, под громом беспрерывно лопающихся бомб и гранат, повсюду злодеями разбросанных, в тесной комнате полусожженного дома, пишу к тебе, друг мой!.. Торжествуйте великое празднество освобождения Отечества!.. Враги бегут и гибнут; их трупами и трофеями устилают себе путь русские к бессмертию. До сих пор я не имел ни одной свободной минуты. В течение 12 суток мы или шли, или сражались. Ночи, проведенные без сна, а дни в сражениях, погрузили мой ум в какое-то затмение — и счастливейшие происшествия: освобождение Москвы, отражение неприятеля от Малого Ярославца, его бегство — мелькали в моих глазах, как светлые воздушные явления в темной ночи. Печатные известия из армии, рассылаемые по губерниям, конечно, уже известили тебя подробно обо всем. Итак, я скажу несколько слов только о том, что при свободном досуге надобно бы описать на нескольких страницах. Еще повторяю, что о делах генерала Милорадовича (который почти всякий раз доносит главнокомандующему в двух или трех строках, не более того, что он отразил или побил неприятеля там и тогда-то) я постараюсь представить тебе подробнейшее описание, если останусь жив и записная книжка моя уцелеет.

Вскоре после Тарутинского дела, 6 октября, князь светлейший получил известие, что Наполеон, оставляя Москву, намерен прорваться в Малороссию. Генерал Дохтуров с корпусом своим отряжен был к Боровску. Вслед за ним и вся армия фланговым маршем передвинулась на старую Калужскую дорогу, заслонила собой ворота Малороссии и была свидетельницей жаркого боя между нашим 6-м и 4-м французским корпусами при Малом Ярославце.

Генерал Милорадович, сделав в этот день с кавалерией 50 верст, не дал отрезать себя неприятелю и поспешил к самому тому времени, когда сражение пылало и присутствие его с войсками было необходимо. Фельдмаршал, удивленный такой быстротой, обнимал его и называл крылатым. В наших глазах сгорел и разрушился Малый Ярославец. На рассвете генерал Дохтуров с храбрыми войсками своего корпуса присоединился к армии, которая двинулась еще левее и стала твердой ногой на выгоднейших высотах.

Генерал Милорадович оставлен был с войсками своими на том самом месте, где ночь прекратила сражение. Весь следующий день проведен в небольшой только пушечной и ружейной перестрелке. В сей день жизнь генерала была в явной опасности, и провидение явно оказало ему покровительство свое. Отличаясь от всех шляпой с длинным султаном и сопровождаемый своими офицерами, заехал он очень далеко вперед и тотчас обратил на себя внимание неприятеля. Множество стрелков, засев в кустах, начали метить в него. Едва успел выговорить адъютант его Паскевич: «В вас целят, ваше превосходительство!» — и пули засвистали у нас мимо ушей. Подивись, что ни одна никого не зацепила. Генерал, хладнокровно простояв там еще несколько времени, спокойно поворотил лошадь и тихо поехал к своим колоннам, сопровождаемый пулями. После этого генерал Ермолов, прославившийся и сам необычайной храбростью, очень справедливо сказал в письме Милорадовичу: «Надобно иметь запасную жизнь, чтоб быть везде с вашим превосходительством!» Через два дня бегство неприятеля стало очевидно, и наш арьергард, сделавшись уже авангардом, устремился преследовать его. Темные, дремучие ночи, скользкие проселочные дороги, бессонье, голод и труды — вот что преодолели мы во время искуснейшего флангового марша, предпринятого генералом Милорадовичем от Егорьевска прямо к Вязьме. Главное достоинство этого марша было то, что он совершенно утаен от неприятеля, который тогда только узнал, что сильное войско у него во фланге, когда мы вступили с ним в бой, ибо до того времени один генерал Платов теснил его летучими своими отрядами. Вчера началось сражение с первым лучом дня в 12 верстах от Вязьмы. У нас было 30 000, а вице-король итальянский и маршалы Даву и Ней наставили против нас более 50 000. Неприятель занимал попеременно шесть выгоднейших позиций, но всякий раз с великим уроном сбиваем был с каждой победоносными нашими войсками. Превосходство в силах и отчаянное сопротивление неприятеля продлили сражение через целый день. Он хотел было непременно, дабы дать время уйти обозам, держаться еще целую ночь в Вязьме и весь город превратить в пепел. Так уверяли пленные; и слова их подтвердились тем, что все почти печи в домах наполнены были порохом и горючими веществами. Но генерал Милорадович, послав Паскевича и Чоглокова с пехотой, которые тотчас и ворвались с штыками в улицы, сам с бывшими при нем генералами, устроя всю кавалерию, повел в объятый пламенем и неприятелем наполненный еще город. Рота конной артиллерии, идя впереди, очищала улицы выстрелами; кругом горели и с сильным треском распадались дома; бомбы и гранаты, до которых достигало пламя, с громом разряжались; неприятель стрелял из развалин и садов; пули свистели по улицам. Но видя необоримую решимость наших войск и свою гибель, оставил он город и бежал, бросая повсюду за собой зажигательные вещества. На дымящемся горизонте угасало солнце. Помедли оно еще час — и поражение было бы совершеннее; но мрачная осенняя ночь приняла бегущие толпы неприятеля под свой покров. До пяти тысяч пленных, в числе которых известный генерал Пелетье, знамена и пушки были трофеями этого дня.

Т. Райт. Портрет генерала М. А. Милорадовича

Неприятель потерял конечно до 10 000. Путь на 12 верстах устлан его трупами. Генерал Милорадович остановился в том самом доме, где стоял Наполеон, и велел тушить горящий город. Сегодня назначен комендант, устроена военная полиция, велено очищать улицы от мертвых тел, разослано по уезду объявление, сзывающее жителей к восстановлению по возможности домов и храмов Божьих в отечественном их городе, исторгнутом ныне из кровавых рук нечестивых врагов.

Со временем благородное дворянство и граждане Вязьмы, конечно, почувствуют цену этого великого подвига и воздадут должную благодарность освободителю их города. Пусть поставят они на том самом поле, где было сражение, хотя не многоценный, но только могущий противиться временам памятник и украсят его, по примеру древних, простой, но все-объясняющей надписью: «От признательности благородного дворян сословия и граждан Вязьмы начальствовавшему российским авангардом генералу от инфантерии Милорадовичу за то, что он, с 30 000 россиян, разбив 50-тысячное войско неприятельское, исторгнул из рук его горящий город их, потушил пожары и возвратил его обрадованному Отечеству и утешенным гражданам в достопамятный день 23 октября 1812 года». В одержании победы участвовали: известный генерал граф Остерман; князь Сергей Николаевич Долгорукий, который, отличаясь прежде на дипломатическом поприще, горел желанием служить в Отечественной войне и променял перо на шпагу. Но, служа в поле, он не перестает украшать бесед своих той же неподражаемой остротой ума, которой блистал некогда при дворах государей. Русские ко всему способны!.. Генералы: Ермолов, Паскевич, Олсуфьев и Чоглоков храбростью и благоразумием своим содействовали к совершенному поражению врага. Полковник Потемкин, со свойственным ему мужеством, как начальник штаба по авангарду, наблюдал за движениями наших войск в опаснейших местах. Перновский и Белозерский полки и батарейная рота Гулевича отличились.

Р. S. В это самое время, как я пишу к тебе, генерал Вильсон, бывший личным свидетелем вчерашнего сражения, описывает также это своим соотечественникам. Из Петербурга нарочный отправится с известием об этой победе в Лондон.

26 <октября>, в два часа пополудни. Дорогобуж. Вот сейчас только кончился штурм крепостного замка в Дорогобуже. Мы вырвали его из рук французов, захватили город, который они уже начали жечь, и провожали их ядрами, покуда не скрылись из наших глаз; а теперь сильная буря, веющая к западу, и генерал Юрковский с легкой конницей гонят их далее. Стужа увеличилась, метель потемнила воздух. Мы забрались в дом к протопопу, в котором уцелели окна и немного тепло. Я нашел старую чернильницу, отмочил засохшие чернила и пишу к тебе как могу. Позамедлив несколько в Вязьме, я должен был скакать 30 верст, чтоб догнать наши войска, неослабно преследовавшие неприятеля. Я ехал вместе с генералом Вильсоном, который не отстает от авангарда и по доброй воле бывает в огнях. В каком печальном виде представлялись нам завоеватели России!.. На той дороге, по которой шли они так гордо в Москву и которую сами потом опустошили, они валялись в великом множестве мертвыми, умирающими или в беднейших рубищах, окровавленные и запачканные в саже и грязи, ползали, как ничтожные насекомые, по грудам конских и человеческих трупов. Голод, стужа и страх помрачили их рассудок и наложили немоту на уста: они ни на что не отвечают; смотрят мутными глазами на того, кто их спрашивает, и продолжают глодать конские кости. — Так караются враги, дерзающие наступать на святую Русь! Подобная казнь постигла татар, дерзко набежавших на Россию в дни малолетства паря Ивана Васильевича. «Великие снега и морозы познобили татар»; а остальных «казаки добивали», — так говорит Царственная книга. Во все эти дни неприятель беспрестанно забавлял нас потешными огнями: он подрывал много своих пороховых ящиков. Бог знает каких только неистовств не делает этот неприятель! Он отряжает нарочные толпы для сжигания деревень, прикалывает наших пленных и расстреливает крестьян. Зато и крестьяне не спускают им! Большими ватагами разъезжают они с оружием по лесам и дорогам, нападают на обозы и сражаются с толпами мародеров, которых они по-своему называют миродерами. По их толкам, это люди, обдирающие мир!

Генерал Вильсон говорит, что война эта подвинула Россию на целое столетие вперед на пути опытов и славы народной. Мой друг! Молнии и зарницы электрической своей силой способствуют зрелости жатв; молнии войны пробуждают дух народов и также ускоряют зрелость их. Таков порядок вещей под солнцем!..

Я не сказал тебе еще о сегодняшних трофеях наших. Они состоят в 600 пленных и двух пушках. Все это досталось нам после довольно жаркого боя. Укрепленные высоты Дорогобужа должны мы были взять открытым штурмом, а из города выйти неприятеля заставил генерал Милорадович искусным направлением дивизии принца Виртембергского в обход слева. Пожар начал было распространяться и здесь, но густым снегом и усердием наших солдат был потушен. Тут также оставляется комендант, которому поручено сзывать жителей на прежние их жилища. Надо видеть наших солдат, без ропота сносящих голод и стужу, с пылким рвением идущих на бой и мгновенно взлетающих на высоты окопов, чтоб иметь понятие о том, как принято освобождать города своего Отечества! 4-го Егерского полка майор Русинов, получа рану в руку при начале штурма, велел поддерживать себя солдатам и продолжал лезть на вал; через несколько минут ему прострелили ногу, и солдаты вынуждены были снести его в ров. Но этот храбрый офицер до тех пор не приказывал уносить себя далее и не переставал ободрять солдат, пока не увидел их уже на высоте победителями. Это тот самый, который вышел одним выпуском прежде нас из корпуса.

Представь себе, друг мой, что я теперь только в 60 верстах от моей родины и не могу заглянуть в нее!.. Правда, там нечего и смотреть: все разорено и опустело! Я нашел бы только пепел и развалины; но как сладко еще раз в жизни помолиться на гробах отцов своих! Теперь сходен я с кометой, которая не успеет приблизиться к солнцу, как вдруг косвенным путем удаляется опять от него на неизмеримые пространства. Завтра мы едем отсюда, но не в Смоленск, а боковыми, неизвестными путями и дорогами, через леса и болота… После узнаешь ты об этом искусном и, конечно, гибельном для французов движении наших войск.

7 ноября. На поле близ Красного. Видишь ли, какой мы сделали шаг! От Дорогобужа прямо к Красному. Смоленск и Днепр остались у нас справа. Тихо подкрались мы к большой дороге из Смоленска в Красное. Неприятель полагал нас за тридевять земель; а мы как будто из-под земли очутились вдруг перед ним! Это впрямь по-суворовски! Теперь называют это фланговым, или боковым, маршем, 3-го числа ноября показались мы из лесов против деревни Ржавки. Неприятель шел по большой дороге спокойно и весело: наступившая оттепель отогрела жизненные силы этих питомцев благодетельного климата их отечества. Великие обозы с северными гостинцами тянулись между колонн. Генерал Милорадович приказал тотчас нападать. Неприятель остановился, сыпнул в овраги и паростники множество стрелков, выставил между берез по высотам дороги легкие орудия; а тяжелой артиллерии и обозам в сопровождении своей конницы велел спасаться вперед. Наши наступили с обыкновенным мужеством — и дело загорелось! Но, несмотря на великое превосходство в силах неприятеля перед нами, он был мгновенно сбит с большой дороги, поражаем в полях и одолжен спасением одной только темноте ночной и ближним лесам, в которых скрылся. Знамена, пушки, пленные и множество обоза наградили победителей на первый раз за трудный фланговый марш. Впереди нас видна была деревня; генерал Милорадович хотел в ней провести ночь, ему говорят, что там еще французы.

Он посылает казаков истребить их — и мы там ночевали. После этого 4, 5 и 6-го числа, три дня сряду, проводили в беспрерывных сражениях. Всякий вечер отбивали у французов ночлег в нескольких верстах от большой дороги. С каждой утренней зарей, коль скоро с передовых постов приходило известие, что колонны показались на большой дороге, мы садились на лошадей и выезжали на бой. Наполеону очень не нравилось, что генерал Милорадович стоит под дорогой и разбивает в пух корпуса его; но делать нечего!.. Последняя рана, нанесенная ему вчера, чувствительнее всех прочих. Вчера. — О! Восхищайся, друг мой, столь знаменитой победой: вчера генерал Милорадович разбил совершенно тридцатитысячный корпус под предводительством искуснейшего из маршалов Наполеона — Нея, недавно прозванного им князем Москворецким. Неприятельский урон черезвычайно велик. Все четыре начальствовавших генерала убиты. Места сражений покрыты грудами неприятельских тел. В эти четыре для нас победоносные дня потеря неприятеля, наверно, полагается убитыми до 20 000, в плен взято войсками генерала Милорадовича: генералов 2, штаб- и обер-офицеров 285, рядовых, сколько ты думаешь? — 22 000; пушек — 60!.. Поля города Красного в самом деле покраснели от крови. В одержании этих четверодневных побед много участвовали генералы Раевский и Паскевич. Храбрые их войска многие неприятельские толпы подняли на штыки. Отважными нападениями конницы предводительствовал генерал Уваров. Артиллерия оказала громадные услуги. Полковник Мерлин командовал ею в авангарде. Его рота и рота отважного капитана Башмакова покрыли себя славой. Действия пушек искусного и храброго Нилуса под Смоленском и Гулевича под Вязьмой останутся навсегда памятны французам. Остальные 600 из разбитого Неева корпуса, укрепившиеся с пушками в лесах, прислали уже поздно к вечеру переговорщика сказать, что они сдадутся одному только генералу Милорадовичу, а иначе готовы биться до последнего. Французы называют Милорадовича русским Баярдом; пленные везде кричат ему: «Да здравствует храбрый генерал Милорадович!» Его и самые неприятели любят, вероятно, за то, что он, сострадая об них по человечеству, дает последний свой запас и деньги пленным. После всего этого ты видишь, что трофеев у нас много; лавров девать некуда; а хлеба — ни куска… Ты не поверишь, как мы голодны! По причине крайне дурных дорог и скорого хода войск наши обозы с сухарями отстали; все окрестности сожжены неприятелем, и достать нигде ничего нельзя. У нас теперь дивятся, как можно есть! и не верят тому, кто скажет, что он ел. Разбитые французские обозы доставили казакам возможность завести такого рода продажу, о которой ты, верно, не слыхивал.

Здесь, во рву, подле большой дороги, среди разбитых фур, изломанных карет и мертвых тел, кроме шуб, бархатов и парчей, можно купить серебряные деньги мешками!! За сто рублей бумажками покупают обыкновенно мешок серебра, в котором бывает по сто и более пятифранковых монет. Отчего ж, спросишь ты, сбывают здесь так дешево серебро? — Оттого, что негде и тяжело возить его. Однако ж куплею этой пользуются очень немногие: маркитанты и прочие нестроевые. Но там, где меряют мешками деньги, — нет ни крохи хлеба! Хлеб почитается у нас единственной драгоценностью! Все почти избы в деревнях сожжены, и мы живем под углами в шалашах. Как жалко смотреть на пленных женщин! Их у нас много. Наполеон вел в Россию целый вооруженный народ! Третьего дня видели мы прекрасную женщину, распростертую подле молодого мужчины. Однако ядро лишило их жизни, может быть, в минуту последнего прощания. Тогда же, в пылу самого жаркого боя, под сильным картечным огнем, двое маленьких детей, брат и сестра, как Павел и Виргиния, взявшись за руки, бежали по мертвым телам, сами не зная куда. Генерал Милорадович приказал их тотчас взять и отвести на свою квартиру. С того времени их возят в его коляске. Пьер и Лизавета, один 7, а другой 5 лет, очень милые и, по-видимому, благовоспитанные дети. Всякий вечер они, сами собой, молятся Богу, поминают своих родителей и потом подходят к генералу целовать его руку.

Теперь эти бедняжки все вовсе сироты. Вчера между несколькими тысячами пленных увидели они как-то одного и вдруг вместе закричали: «Вот наш батюшка!» В самом деле это был отец их, полковой слесарь. Генерал тотчас взял его к себе, и он плачет от радости, глядя на детей. Мать их — немка — убита. Рассказать ли тебе об ужасном состоянии людей, которые давно ль были нам так страшны?.. Но меня зовут к генералу. Прости до первой свободной минуты!..

Оттуда же и того же дня. Мой друг! В самых диких лесах Америки, в области каннибалов, едва ли можно видеть такие ужасы, какие представляются здесь ежедневно глазам нашим. До какой степени достигает остервенение человека! Нет! Голод, как бы он ни был велик, не может оправдать такого зверства. Один из наших проповедников недавно назвал французов обесчеловечившимся народом; нет ничего справедливее этого изречения. Положим, что голод принуждает их искать пищи в навозных кучах, есть кошек, собак и лошадей; но может ли он принудить пожирать подобных себе. Они нимало не содрогаясь и с великим хладнокровием рассуждают о вкусе конского и человеческого мяса! Зато как они гибнут: как мухи в самую позднюю осень!.. У мертвых лица ужасно обезображены. Злость, отчаяние, бешенство и прочие дикие страсти глубоко запечатлелись на них. Видно, что сии люди погибали в минуты исступления, со скрежетом зубов и пеною на устах. На сих лицах не успело водвориться и спокойствие смерти[71]. Те, которые не совсем еще обезумели, беспрестанно просят есть; а накорми их досыта теплым кушаньем — умирают! Но большая часть из них совсем обезумели; бродят, как слепые. Вчера я видел одного, который в самом пылу сраженья с величайшим хладнокровием мотал клубок нитки и сам с собой разговаривал, воображая, что он сидит дома у своей матери. Но вчерашняя ночь была для меня самая ужасная!

Желая немного обсушиться, мы оправили кое-как одну избу, законопатили стены, пробитые ядрами, и истопили печь. Сотни стенящих привидений, как Шекспировы тени, бродили около нас. Но едва почуяли они теплый дух, как с страшным воплем и ревом присыпали к дверям. Один по одному втеснилось их несколько десятков. Одни валялись под лавками и на полу, другие на верхних полатях, под печью и на печи. Мы принуждены были помостить себе несколько досок с лавки на лавку. Отягченные усталостью, уснули на них. Перед светом страшный вой и стоны разбудили меня. Под нами и над нами множество голосов, на всех почти европейских языках, вопили, жаловались или изрыгали проклятие на Наполеона! Тут были раненые, полузамерзшие и сумасшедшие. Иной кричал: «Помогите! Помогите! Кровь льется из всех моих ран! Меня стеснили!.. У меня оторвали руку!» — «Постойте! Удержитесь! Я еще не умер, а вы меня едите!» — кричал другой. В самом деле, они с голоду кусали друг друга. Третий дрожащим голосом жаловался, что он весь хладеет, мерзнет; что уже не чувствует ни рук, ни ног! И вдруг среди стона, вздохов, визга и скрежета зубов раздавался ужасный хохот… Какой-нибудь безумный, воображая, что он выздоровел, смеялся, сзывая товарищей: бить русских! А вслед за этим слышен был в другом углу самый горестный, сердце раздирающий плач. Я слышал, как один молодой поляк, увидев, конечно, во сне, родину свою, говорил громко, всхлипывая: «Я опять здесь, о матерь моя!.. Но посмотри, посмотри, как я весь изранен! Ах! Для чего ты родила на свет несчастного?»

Когда рассвело, мы нашли несколько умерших над нами и под нами и решились лучше быть на стуже в шалаше. Между сими злополучными жертвами честолюбия случился один заслуженный французский капитан, кавалер Почетного легиона. Он лежал без ноги под лавкой. Невозможно описать, как благодарил он за то, что ему перевязали рану и дали несколько ложек супу. Генерал Милорадович, не могший равнодушно видеть сиих беспримерных страдальцев, велел все, что можно было, сделать в их пользу. В Красном оправили дом для лазарета; все полковые лекари явились их перевязывать; больных обделили последними сухарями и водкою, а те, которые были поздоровее, выпросили себе несколько лошадей и тотчас их съели![72] Кстати, не надобно ль в вашу губернию учителей? Намедни один француз, у которого на коленях лежало конское мясо, взламывая череп недавно убитого своего товарища, говорил мне: «Возьми меня: я могу быть полезен России — могу воспитывать детей!» Кто знает, может быть, эти выморозки пооправятся и наши расхватают их по рукам — в учители, не дав им даже и очеловечиться…

10 ноября. Местечко Баево. Вчера перенесли мы знамена свои за древние рубежи нашего Отечества. Перейдя речку Мерейку, мы вступили уже в Могилевскую губернию. Теперь главная квартира авангарда в местечке Баево, что на одной высоте с м<естечком> Лядами на большой дороге. И так ныне уже ясно и никакому сомнению не подвержено, что одно постоянное продолжение сей войны увенчивает ее столь блистательными успехами. Если б заключили мир при Тарутине, как бы ни был он выгоден, Россия не имела б ни лавров, ни трофей, ни драгоценнейшего для всякого уверения, что Наполеон уже никогда не возвратится разорять пределы ее. Теперь можем мы вздохнуть спокойно!.. Меч, висевший над головами нашими, исчез. Тучи, ходившие по русскому небу, быстро несутся назад. Мы видим над собой ясную лазурь безмятежного свода, отколе Всевышний благословляет оружие правых на славном поприще его побед.

Известно, однако ж, что Наполеон прежде, нежели решился оставить Москву, истощал все усилия для заключения мира. Мудрый Кутузов заводил в сети ослепленного страстями и гордостью этого нового Навуходоносора. Он старался выиграть время, доколе подоспеет к нам вернейшая союзница — зима!

Но твердость государя в этих смутных обстоятельствах достойна хвалы и удивления современников и потомства. Исполненный духом предвидения, он пребывал непоколебим, как гранитный утес среди мятежных морей!

«Я прежде соглашусь перенести столицу мою на берега Иртыша и ходить в смуром кафтане, чем заключу теперь мир с разорителем Отечества!»

Так отвечал монарх на предложение о мире. Слух об сем дошел к нам в армию. Такие изречения государей подслушивает история и с благоговением передает отдаленнейшим родам.

Мой друг! Настоящее повторяется в будущем так, как прошедшее — в настоящем! Пройдут времена; лета обратятся в столетия, и настанет опять для некоего из царств земных период решительный, подобный тому, который ныне покрыл Россию пеплом, кровью и славою…

14 ноября. Город Борисов. Ушла лисица, только хвост в западне остался!.. Никакой человеческий ум не может сделать соображений лучше тех, какие сделаны были князем Кутузовым, и принять лучших мер, какие принял он для поимки Наполеона у реки Березины в городе Борисове. Одна непостижимая судьба могла спасти его, может быть, для того, чтобы карать им еще человечество! Адмирал Чичагов с армией своей слева вниз, а граф Витгенштейн справа вверх по течению реки сближались один против другого, дабы сомкнуть войска свои, как две стены, в том месте, где мог переправиться неприятель, за которым шла армия Кутузова и которого неослабно преследовали граф Платов с казаками, генерал Милорадович с авангардом, генералы Ермолов и Бороздин с летучими отрядами.

Все эти дни погода была самая бурная и ненастная. Морозы достигали до 20 градусов. Мы шли проселочными дорогами. Артиллерия наша прорезывала пути по глубоким снегам; пехота и конница пробирались дремучими лесами, и при всем этом несколько переходов сделано по 40 верст в день. Не забудь, что в зимний день!

Дух великого Суворова, конечно, веселился, взирая с высот на столь быстрое шествие победоносных россиян. Сбылся стих великого поэта:

Где только ветры могут дуть,

Проступят там полки орлины!

Жаль, однако ж, что все наши труды были напрасны!.. Наполеон уже за Березиной!.. Граф Витгенштейн тем же самым громом, который бросал на Клястицких полях, отбил у переправлявшегося неприятеля один из задних его корпусов, и 12 тысяч, увидев себя окруженными, положили оружие. Мы остановились в разоренном и еще дымящемся от пожара Борисове. Несчастные наполеонцы ползают по тлеющим развалинам и не чувствуют, что тело их горит!.. Те, которые поздоровее, втесняются в избы, живут под лавками, под печьми и заползают в камины. Они страшно воют, когда начнут их выгонять. Недавно вошли мы в одну избу и просили старую хозяйку протопить печь. «Нельзя топить, — отвечала она, — там сидят французы!» Мы закричали им по-французски, чтоб они выходили скорее есть хлеба. Это подействовало. Тотчас трое, черные как арапы, выпрыгнули из печи и явились перед нами.

Каждый предлагал свои услуги. Один просился в повара; другой — в лекаря; третий — в учителя! Мы дали им по куску хлеба, и они поползли под печь. В самом деле, если вам уж очень надобны французы, то, вместо того чтоб выписывать их за дорогие деньги, присылайте сюда побольше подвод и забирайте даром. Их можно ловить легче раков. Покажи кусок хлеба — и целую колонну сманишь! Сколько годных в повара, в музыканты, в лекаря, особливо для госпож, которые наизусть перескажут им всего Монто; в друзья дома и — в учителя! И за недостатком русских мужчин, сражающихся за отечество, они могут блистать и на балах ваших богатых помещиков, которые знают о разорении России только по слуху! И как ручаться, что эти же запечные французы, доползя до России, приходясь и приосанясь, не вскружат голов прекрасным россиянкам, воспитанницам француженок!.. Некогда случилось в древней Скифии, что рабы отбили у господ своих, бывших на войне, жен и невест их. Чтоб не сыграли такой штуки и прелестные людоеды с героями русскими!..

16 декабря. Вильна. В начале октября был я несколько сот верст за Москвою, в Рязани, в Касимове, на берегах Оки. В ноябре дрались мы уже на границах Белоруссии, а 16 декабря пишу к тебе из Вильны. Так мыкается друг твой по свету! Такими исполинскими шагами шло войско наше к победам и славе!.. Но сколько неслыханных, невообразимых трудов перенесло войско! Сколько вытерпел друг твой! Однако ж я здоров! Через шесть дней буду в Гродно. Армия остается еще здесь, чтоб взять хоть малейший роздых. Авангард идет в Гродню, которая, со всеми магазинами своими, сдалась партизану Денису Давыдову. Наполеон бежит к Неману.

На сих днях изволил прибыть сюда государь император. Победоносное воинство и отягченный лаврами князь Смоленский встретили его. Вскоре прибыл и цесаревич. Радость сделалась общей. Все окрестное дворянство стеклось в город — и город заблистал разноцветными огнями освещений. Различные прозрачные картины представляли Россию торжествующей, Александра — милующим преступных, Наполеона — бегущим. Известно стало, что эти картины рисовал тот самый живописец, который за несколько перед этим месяцев изображал те же лица, только в обратном смысле, для освещения и в честь Наполеону. Так же профессор, который протрубил теперь негромкую оду в честь русским, славил прежде французов. Таковы люди!

Трудно достигнуть человеку до степени славы, какою озарен князь светлейший! Но еще труднее быть, как он, столько ж славну, как и любиму. Он позволил офицерам тепло одеваться в морозы и веселиться, где можно, — и очаровал души! Недавно докладывали ему: не прикажет ли запретить офицерам забираться в трактир, находившийся против самых его окон, где они привыкли играть, шутить и веселиться? «Оставьте их в покое, — отвечал князь, — пусть забавляются, мне приятно слышать, как они веселятся! Люди, освободившие Отечество, заслуживают уважение. Я не люблю, чтоб главная квартира моя походила на монастырь. Веселость в войске доказывает готовность его идти вперед!»

О! Он знает сердце человеческое! Он знает, что одной ложкой меда больше можно сманить мух, нежели целой бочкой уксуса.

18 декабря. Я два раза навещал одного из любезнейших поэтов наших, почтенного В. А. Жуковского. Он здесь, в Вильне, был болен жестокой горячкой; теперь немного обмогается. Отечественная война переродила людей. Благородный порыв сердца, любящего Отечество, вместе с другими увлек и его из круга тихомирных занятий, от прелестных бесед с музами в шумные поля брани. Как грустно видеть страдание того, кто был таким прелестным певцом во стане русских и кто дарил нас такими прекрасными балладами! Мой друг! Эта война ознаменована какой-то священной важностью, всеобщим стремлением к одной цели. Поселяне превращали серп и косу в оружие оборонительное; отцы вырывались из объятий семейств, писатели — из объятий независимости и муз, чтоб стать грудью за родной предел. Последние, подобно трубадурам рыцарских времен или бардам Оссияна, пели и под шумом военных бурь.

П. Соколов. Портрет В. А. Жуковского. 1820-е

21 декабря. На пути в Гродно. Не правда ли, что очень приятно найти прекрасный куст розы в дикой степи? Точно так же радует нас хороший дом в разоренной стороне. Мы испытали приятность такой находки, проезжая из Вильны в Гродню. Гродня есть прекрасный сельский дом сестры покойного короля, графини Тишкевичевой. Везде и во всем виден изящный вкус: в выборе места для дома, в расположении комнат и в уборке их; но более всего понравились нам картины.

Захочешь насладиться приятным утром — взглянешь на стену — и видишь в картине все прелести его. Как синь и прозрачен этот воздух! Как легки эти дымчатые облака! Как хороши первые лучи солнца! Кажется, видишь, как эти лучи яснеют, как воздух становится светлее; туман редеет, цветки просыпаются, птички стрясают с крылышек жемчужную росу, и все в улыбке! В дополнение видишь невинность. В виде прелестной пастушки, с свежим, утренним румянцем на щеках и с пестрым стадом. Тут же вечер: как хорош! Не волшебник ли какой-нибудь собрал сизые тени вечерних сумерок и бросил их на холст? Они так живо изображены! Вот подлинник лучшего из польских живописцев. Вижу сражение, конный бой или, лучше сказать, жаркую схватку, в которой отличается один человек на дикой лошади, которая скачет через груды тел, бесится и, кажется, стремится опрокинуть и стоптать все, что ни встречает. Кто же этот человек, у которого епанча свалилась с плеч; который в бешенстве ратном растерзал на себе одежду и обнажил до половины тело свое?

С длинным ножом в руке, которым бьет лошадь и неприятелей, скачет он, как безумный, сквозь пули и картечи, пена клубится у рта. Ясно видно, что судьба его зависит от выигрыша сражения. Он стремится во что бы то ни стало одержать победу. Герой покоен в бою: победа сама находит и венчает его лаврами; а это, верно, не герой, ибо силится сорвать венец награды; верно, не полководец, ибо, забывая себя, хочет победить одной неистовой храбростью. Кто ж это такой? Картуш! Кисть живописца прекрасна и смела; но краски, кажется, слишком блестящи, и вообще видна какая-то щеголеватость в картине. Нет простоты, свойственной великим художникам.

На стенах других комнат видны римские развалины, прекрасные виды, водопады, которые, кажется, брызжут на того, кто на них смотрит. В этом прелестном доме вижу я живописную Италию — и теряюсь в сладких мечтах о ней. Я вижу страшную Этну, в черной ночи, в красных заревах, с желтыми оттенками; вижу, как блещут изломчатые молнии, как кипит свирепая лава; как огненное жерло стреляет вверх буграми, как трескают на воздухе громады и сыплется камедный дождь! Вижу — и пугаюсь: так это все живо!..

Как прелестны искусства! Они обворажают смертных; они очаровали и нас, странников!

26 декабря. Гродно. На этих днях графиня Орлова-Чесменская прислала генералу Милорадовичу меч и саблю, подаренную великой Екатериной покойному родителю ее, графу Алексею Григорьевичу, за истребление флота при Чесме. В то время когда неприятель опустошал окрестности Москвы, генерал Милорадович, узнав, что вблизи находится имение графини Орловой, заслонил его своими войсками и, отразив врага, не допустил расхитить сел ее и попрать гроб знаменитого Орлова. Он сделал это, следуя первому порыву чувства уважения к заслугам Чесменского, убежден будучи, что могила храброго отечеству священна! Но дочь, благоговеющая к праху родителя, приняла в полной цене этот подвиг и при лестном письме прислала драгоценный меч герою, которому за несколько перед этим лет благодарный народ Валахский поднес меч «за спасение Букареста». Действительный статский советник Фукс с свойственным ему красноречием описал случай этот в нескольких строках, которые тебе и посылаю.

«Двора их императорских величеств фрейлина, графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, прислала к генералу от инфантерии Михаилу Андреевичу Милорадовичу саблю, всемилостивейше пожалованную в Бозе почивающею императрицею Екатериной Александровною покойному родителю ее графу Алексею Григорьевичу за истребление при Чесме турецкого флота, при письме, лестных для него выражений исполненном, за спасение им в нынешнюю войну деревень ее, а особливо той, где погребен родитель ее. Меч сей дарован великою Екатериною герою Чесменскому за истребление оттоманского страшного морского ополчения на водах Азии, в виду берегов древния Эллады и Ионии. Там в первый раз возвеял флаг Российский: гром с севера ударил, флот исчез, и луна померкла. Сей меч, украшенный драгоценнейшими камнями, щедротами бессмертныя монархини, есть бесценное знамение величия тогдашней славы России и неистлеваемый памятник в роде родов Орловых. Но дочь, благоговеющая к памяти родителя своего, к священному для нее праху его, подносит блистательный залог сей знаменитому воину, не допустившему нечестивого врага коснуться сей гробницы. Милорадович приемлет оный с глубочайшею, живейшею признательностью; но обещает ей извлечь оный токмо за пределами Отечества на поражение возмутителей спокойствия народов, буде провидению паки угодно будет избирать его орудием, и не прежде возложить на себя, доколе не соделается достойным подарка, полученного из рук россиянки, пламенеющей любовью к Отечеству и отцу».

28 декабря. «Выступил, ушел, вырвался, убежал» из отечества нашего новый Катилина. Наполеон за Неманом! Уже нет ни одного врага на земле русской! Александр Первый готов положить меч свой; но Европа, упадая перед ним на колени и с воздетыми к небу руками, молит его быть ее спасителем и, подобно древнему Александру, рассечь мечом новый Гордиянский узел тяжелых вериг ее плена. Некогда монарх сказал Кутузову: «Иди спасать Россию». Теперь, кажется, слышен в небесах голос самого Бога, вещающий Александру Первому: «Гряди освобождать Европу!» Итак, зачем приходил Наполеон в Россию? Вот вопрос, для разрешения которого будут писать целые книги. «Удача в мире сем священнее всех прав!» — думал вождь галлов. — Так думал и вождь татар! Батый и Наполеон по кровавому морю хотели приплыть к храму славы. Но кровь пролита; а храм славы заперт для них. Их мавзолей — проклятие народов! Сам Цицерон, если б он воскрес теперь, не мог бы, кажется, лучше изобразить насильственного вторжения врагов в землю русскую, твердости государя, народа и ужасного гнева раздраженного Бога, постигшего эти разноплеменные орды среди торжеств и злодеяний их, как все это изображено в манифесте, обнародованном в Вильне. Он начинался такими словами: «Бог и весь свет тому свидетель и проч., и проч., и проч.».

Р. S. Новый порядок устанавливается в дежурстве нашем: всякий будет иметь свою определенную часть.

Храбрый полковник Потемкин, исправлявший должность начальника штаба, произведен в генералы и назначен командиром лейб-гвардии Семеновского полка; а начальником штаба по авангарду определен по высочайшей воле флигель-адъютант его величества полковник Сипягин, который еще в капитанском чине отличил себя во всех четырех сражениях при Красном.

1 января. 1813 г. Город Гродно. Наконец минул сей 1812 год. Каким шумом, блеском и волнением ознаменовалось шествие его в мире! Ежели говорить языком стихотворцев, придавая всему лицо и существенность, то я воображаю, что сей год, обремененный славой и преступлениями, важно вступает в ворота вечности и гордо вопрошает неисчислимые сонмы протекших годов: кто более его обагрен кровью и покрыт лаврами; кто был свидетелем больших превратностей в судьбах народов, царств и вселенной? Встают века Древнего Рима, пробуждаются времена великих браней, славных полководцев, века всеобщего переселения народов… Напрасно! Древняя история, кажется, не найдет в себе года, который во всех многоразличных отношениях мог бы сравняться с протекшим. Начало его наполнено мрачными предвестиями, томительным ожиданием. Гневные тучи сгущались на Западе. Вслед за пламенной кометой многие дивные знамения на небе явились. Люди ожидали будущего, как страшного суда. Глубокая, однако ж, тишина и тайна господствовали на земле. Но эта обманчивая тишина была предвестницей страшной бури.

Взволновались народы, и все силы, все оружие Европы обратилось на Россию. Бог предал ее на раны, но защитил от погибели. Россия отступила до Оки и с упругостью, свойственной силе и огромности, раздвинулась опять до Немана. Области ее сделались пространным гробом неисчислимым врагам. Русский, спаситель земли своей, пожал лавры на снегах ее и развернул знамена свои на чужих пределах. Изумленная Европа, слезами и трауром покрытая, взирая на небо, невольно восклицает: «Велик Бог земли русской, государь и народ ее!» «Велик Кутузов, полководец мудрый», — говорит история и вместе с именем его пишет на золотых скрижалях своих 1812 год.

2 января. Гродно. Вчера ввечеру было здесь так называемое касино, собрание по билетам. Дом собрания был освещен. Прекрасные патриотки, мнимые любительницы отечества, сначала очень неласково смотрели на пригожих победителей своих — русских офицеров. Они хотели казаться страстными любительницами свободы, огорченными, томными вздыхательницами о потере ее; хотели плакать… но заиграли мазурку — и все пустились кружиться. Кажется, польским женщинам менее всего должно бояться покорения: их ловкость, ум и прекрасные глаза издавна доставляли им победы над сердцами мужчин. Жаль, однако, очень жаль, что и польки поработились парижским дурачеством!

Января 4. Местечко Гонендз. Гонендз, пограничное местечко в области Белостокской над рекою Боброю, имеет около 200 домов. Оно окружено обширными болотами и необозримыми понизовыми местами. Теперь, зимою, здесь вид прекрасный; а летом все должно плавать в воде, кроме местечка, стоящего на огромном каменисто-песчаном возвышении. Большую часть жителей составляют евреи. Здесь-то назначено сборное место всему авангарду генерала Милорадовича. Он состоит из 6-го и 7-го пехотных, двух кавалерийских корпусов и летучего графа Палена отряда. Отряд генерал-майора Васильчикова также к нему принадлежит.

6 января. Гонендз. Завтрашний день переходим мы за границу; завтра ступим на землю, никогда еще России не принадлежавшую. Вся армия выступает в герцогство Варшавское тремя большими колоннами. Сим колоннам дано столь искусное, верное и для нас выгодное направление, что движением их по разным путям в одно время займется вдруг все пространство от Данцига до Варшавы. Самая столица сия в случае сопротивления ее будет обойдена и мгновенно стеснена со всех сторон. Кто же есть тайною пружиною этого стройного, искусного движения войск? — Тот же, кто был причиною столь быстрого и для нас счастливого оборота в великих происшествиях протекшего года — старец Кутузов. Сам государь неразлучен с ним, с войсками и славою.

Гонендз. 7 января поутру. При выступлении за границу генерал Милорадович отдал приказ, чтобы во всех полках служили молебны в возблагодарение Богу, управляющему судьбою браней за счастливое окончание Отечественной войны, моля: да осенит и прославит он и впредь оружие российское, подъемлемое на освобождение царств и народов!

7 января. М<естечко> Радзвилово. Мы уже за границей. Порядочные дороги через болота, каменные заборы в полях, изрядные крестьянские дома с прекрасными садиками и прочие заведения уподобляют сторону эту немецким краям. Здешние места вообще наполнены болотами и лесами. Почва земли камениста. От Гонендза до Радзвилова 25 верст. Это также очень небольшое местечко, на высоте, среди болот.

Взгляни на хорошую топографическую карту и увидишь, что большая часть герцогства занята болотами. Летом, по удобопроходимости мест, сторона сия весьма способна к оборонительной войне. Надобно быть русским и воевать в самую лютую зиму, чтоб проходить везде. — Вся здешняя сторона населена мазурами. Люди сии подобны лесистой природе своей. Мужчины великорослы, сильны, пасмурны и бледнолики; женщины же вообще очень стройны и пригожи. Любимый цвет мазу-ров — синий. Они синеют с ног до головы. — Не думаешь ли ты, что мы идем по неприятельской земле, как грозные завоеватели; что ужас предшествует нам, а опустошение нас сопровождает. — Нет! Нас по всей справедливости можно назвать рыцарями. Их мужество и добродетели стали теперь нашими. Мы угрожаем сильным и защищаем слабых. Вера, законы и собственность народа для нас священны. Государю угодно было распространить благость свою даже на неприятелей. Изданы приказы и объявления, в которых главнокомандующий ручается за безопасность народа и приглашает светские и духовные начальства не оставлять ни домов, ни обязанностей своих, обещая всем и каждому помощь и защиту. Солдаты наши в полной мере исполняют волю государя. Львы в боях, они кротки как агнцы в хижинах безоружных поселян.

Р. S. Сейчас получено известие об успехах оружия российского на Висле и далее. Кенигсберг и Мариенвердер взяты графом Платовым и генералом Шепелевым.

8 января. Деревня Малый Плотен. Зимняя стужа и здесь весьма ощутительна. Надобно быть детьми Севера, чтоб переносить суровость сего времени года с таким терпением, как наши войска. Завтрашний день авангард имеет здесь роздых.

9 <января>. Оттуда же. Признайся, любезный друг, что до сих пор ты не имеешь еще ясного понятия о нашем движении. Куда мы идем? Как? С каким намерением? — Судя по кроткому обхождению нашему с жителями, кажется, что мы в самое мирное время переходим с квартир на другие. Но судя по тому, что вошли в неприятельскую землю, должно думать, что мы пришли воевать. Мы берем все должные предосторожности: имеем свой авангард, составленный большею частию из кавалерии под командою барона Корфа; имеем арьергард и летучий отряд под начальством храброго графа Палена, надежно прикрывающий наше боковое движение. Я скажу тебе еще более: мы имеем перед собою неприятеля. Нередко сталкиваемся с ним, вступаем в переговоры, спорим, шумим, ссоримся — но не деремся! Часто уже и ружья заряжены, и штыки навострены — а сражения нет. Так воюем мы с австрийцами: и это-то называется бескровная или политическая война. Но так могут воевать только два народа, сотворенные быть вечными друзьями, одною необходимостию вовлеченные в бурю всеобщего раздора. Однако ж сей род войны требует великой осторожности, терпения и большой способности к переговорам и переписке. Надобно прежде предлагать, потом убеждать, а наконец уже грозить, но чтоб это было все кстати, у места. Получа известие, что австрийцы заступают нам дорогу, тотчас посылают объявить им, что авангард российский идет в больших силах, хотя в самом деле он очень невелик; что вся армия готова подкрепить его; что сопротивление их будет совершенно бесполезно и кровь пролита напрасно и проч. Слова подкрепляются действием: обходят фланг австрийцев, и они, имея через то достаточную тактическую причину к отступлению, совершают оное, несмотря на упорство надзирателей своих — французов.

P. S. От Радзвилова до деревни Плотска места довольно открытые и холмистые. Остроленко остается у нас слева за На-ревою. Около сего городка дремучие леса, известные под названием Остроленской пущи. Извещательные посты наши по сию сторону реки; неприятельские по ту.

Те, которые видели генерала Милорадовича в огне сражений пылким, неустрашимым, ужасным истребителем неприятельских полков, дивились его хладнокровию, искусству, прозорливости и великому благоразумию в сей новой для него и для России войне. Это подтверждает истину аббата Сабатье, что здравый ум может быть способен ко всему.

13 <января>. Деревня Худек. 10, 11, 12 и 13-го прошли мы чрез деревни: Хлудни, Станиславово, Дрозжево и Худек. Вся сия дорога вообще гориста и покрыта лесом. Здесь генерал Корф имел переговоры с австрийским генералом Фрелихом. Генерал Милорадович посылал также к ним с особыми тайными поручениями начальника авангардного штаба полковника Сипягина. Вследствие сих переговоров австрийцы уступили нам всю дорогу до самого местечка Прасниц; и даже большой магазин в сем местечке, сдав оный во всей целости занимавшемуся на то время заготовлением впереди продовольствия для авангарда Московского ополчения майору Павлову.

14 января. Местечко Прасниц. Авангард вступил в Прасниц. Это местечко только в 80 верстах от Варшавы. Все здешние евреи с распущенными хоругвями, хлебом и солью встретили генерала Милорадовича. Их радость неописанна. Бедные! Пленение французское не легче было для них, как для предков их вавилонское!.. Теперь, по причине их повсеместности в Европе, они оказывают нам большие услуги, доставляя отовсюду весьма важные и верные известия.

Прасниц — довольно изрядное местечко на одной из больших дорог из Пруссии в Варшаву.

Но что сказать вообще о герцогстве Варшавском? — В короткое время пребывания своего под властию прусского правительства получило оно самое выгодное для себя образование. Повсюду встречаете вы плоды благотворительности этого умного и попечительного правительства. Везде видите по плану выстроенные деревни. У крестьян прекрасные светлицы с большими каминами, которые их освещают и греют. — Отчего ж они здесь лучше, нежели во всей Польше? Кто строил их? — Король! Хотите знать средства его? Вот одно из главнейших: каждый поселянин платит в казну от 3 до 5 злотых с избы, что составляет страховую пожарную сумму. В частности это почти ничего, в сложности — много. Из сей-то суммы каждый погоревший крестьянин получает 500 злотых и строит себе прекрасный дом. Таким образом многие уже деревни и города в лучшем и прекраснейшем виде возродились из пепла после пожаров.

Герцогство Варшавское разделено на префектуры и департаменты. В каждом городе, если он не главный в префектуре, находится подпрефект, по-нашему исправник. Герцогство имеет свои деньги.

Прасниц, 15 января. Сегодня генерал Милорадович осматривал проходившие войска 4-го и 7-го корпусов. Веселый вид солдат, их бодрость и свежесть лиц не показывали, чтоб они перенесли столь много неслыханных трудов, пройдя великое, необъятное пространство от Оки до Вислы в беспрерывных сражениях и победах, среди лютейшей зимы. Седьмой корпус обратил на себя особое внимание. Генерал Паскевич, при громком барабанном бое и веющих знаменах, провел его быстрым и смелым шагом. В остатке этого корпуса виден был тот же жар и дух, с каким истреблял он колонны Нея под Красным. — Артиллерия наша тянулась через местечко бесконечным гужом.

Сегодня получено известие, что Данциг, в котором заперся генерал Рапп, обложен нашими войсками. Кенигсберг, Мариенбург и Мариенвердер взяты; 15 тысяч пруссаков отклонились от французов к нам. Кажется, что Пруссия вся с нами. Ранье с 20 тысячами, составленными из французов, поляков и саксонцев, бродит около Варшавы; может быть, вздумает защищать ее. Но колонны нашей главной армии, ни на что несмотря, обходят Варшаву и спешат занять все герцогство.

16 <января>. Прасниц. В авангарде нашем последует некоторая перемена. За два перехода отсюда отделится от него часть издавна в нем находившихся войск; а присоединятся идущие из Венгрова корпуса генерал-лейтенанта Сакена и князя Болконского. Все это вместе составит до 30 000 войск, которые генерал Милорадович, переправя в разных местах через Вислу, введет в Варшаву со стороны, противолежащей Праге. Модлин, эта вновь сооруженная Наполеоном на выгоднейшем месте, при слиянии Вкры с Бугом и Буга (принявшего у Серотска реку Цареву) с Вислою, крепость будет обложена. Часть польского народного ополчения, называемого коссионерами, находившаяся в Плоцке, поспешно ушла за Вислу Калишской префектуры в городе Пиотрков.

17 января. Прасниц. «Теперь или никогда, в глазах целого света, должны вы показать привязанность вашу к родной стране, любовь к свободе и то, что вы достойны имени поляков: имени, которое предки ваши с такою честию и славою носить умели». — Так восклицает к народу Игнаций Ежевский, генерал и маршал от народного ополчения в департаменте Плоцком. Надобно знать, что в это время поляки, у которых и зимние бури не могли еще остудить голов, задумали сделать во всем герцогстве древнее Посполитов рушенье, то есть поголовное народное вооружение. Он продолжает: «Слышите ли, благородные поляки, звук трубы, зовущий нас под отечественные знамена для защиты родной земли!.. Друзья и братья! Настала минута, в которую должно всем жертвовать, на все отважиться, — минута кровавых боев… Стыд и горе тому поляку, который предпочтет спокойствие и цепи рабской жизни трудам и смерти за спасение растерзанного отечества! Я в третий уже раз приемлю начальство над ополчением народным, и всегда в такое время, когда бури потрясают отечество. Последуйте за мною! И проч., проч.» — Но поздно!.. Это все равно когда бы кто-нибудь сзывал народ спасать дом, в котором цела одна только половница, на которой он стоит, а все прочее поглощено пламенем.

Теперь уже не время играть рыцарские драмы. Полякам не на кого пенять в утрате государства своего, кроме самих себя. Тем ли думать о свободе, которые, раздвинув прежде на столь обширное пространство пределы земли своей, лежащей по несчастию в самой средине Европы, и огорчив через то большую часть держав, вдруг предались праздному бездействию извне и раздорам внутри? Роскошь, пороки и нововведения нахлынули к ним со всех сторон. Древние нравы истлели. Твердость духа развеялась вихрями нового образа жизни. Народ оцепенел. Вельможи уснули. Но государство, засыпающее на цветах, пробуждается обыкновенно бурями. Нет! Не это земля свободы! Свобода хранится и цветет в области уединенной, немногонародной, за хребтами высоких гор, среди дремучих лесов. Мы любим слушать Галгака или Арминия.

Первый на диком острове под бурями северных морей не колеблется даже и в то время, когда варвары гонят его к морю, а море отвергает к варварам; когда приходится ему умереть или от воды, или от железа. Другой в древних лесах Германии, дик, грозен, но тверд и величественен, стоит по колени в болоте, под мрачным склоном вековых дерев, и скликает полудикие племена на расторжение неволи. В горах краковских, в болотистых лесах герцогства Варшавского могли бы еще поляки сберечь свободу свою, но это не теперь, а в давно прошедшем времени.

18 января. Случалось ли тебе видеть, как знатные господа, промотавшие все свое имение, по старой привычке роскошничать заказывают еще обеды, пиры и праздники, не имев уже копейки в кармане? Так точно поступает Наполеон. Растеряв всю свою армию, насылает он из Парижа с нарочными курьерами повеления, куда идти корпусам, где зимовать большой армии и проч. Он велит вооружать те области, которые давно уже нами заняты; защищать те города, которые в ваших руках. Все большие дороги наполнены нашими войсками. Везде хватают парижских гонцов и громко смеются над гордыми повелениями великого вождя невидимых сил. Известно, что Наполеон, доехав в Париж под почетным именем Коленкура, объявил сенату большую часть своей потери, уверяя при том, что вся русская армия побита им наголову, а ему повредил один только суровый климат. Пусть он говорит, а мы будем делать. История и потомство рассудят.

Пусть он обманывает французов: но надолго ль? Скоро, скоро нежные матери, отцы и друзья, не получая так долго вестей о милых сердцу своему, домыслятся и восстенают о погибели их. Напрасно юные жены под прелестным небом Южной Франции томятся желанием увидеть супругов своих и часто в приятных мечтаниях утренних снов простирают к ним объятия; напрасно отцы наряжают великолепные дома для приезда сынов своих — уже не придут они: мертвые не воскресают.

Они пали на кровавых полях от Оки до Вислы, и груды костей их тлеют в чуждой земле. Франция! Наполненная шумом забав и песнями радостей, готовься ныне к ударам смертной горести! Недостанет траура и слез для столь многих потерь. А ты, о Россия, о мое Отечество! Торжествуй великое празднество твоего освобождения, покоясь на лаврах и трофеях спасителей своих! Долго не изгладится из памяти народов ужасная погибель дерзающих на тебя!..

21 <января>. Местечко Плонск. Очень порядочное местечко. Здесь можно найти в лавках отличной доброты сукна и прочие хорошие товары; а погреба славятся прекрасными, беспримесными винами. Модлин, находящийся отсюда только в двух милях, решился защищаться. Вчера видно было большое зарево. Комендант сжег предместья и заперся в крепости. Генерал-майор Паскевич с 7-м корпусом пошел окружать ее. Горсть поляков, запершаяся в Модлине, конечно, не принесет никакой пользы своему отечеству, не сделав ни малейшего помешательства и нашим движениям. Но может быть, сии затворники хотят заслужить местечко в истории. Недавно был у них совет. Некоторые предлагали сдать крепость, говоря, что русские могут ее сжечь. «Я тогда разве сдам ее, — гордо отвечал комендант, — когда платок в кармане моем загорится!»

22 января. Мы все в Плонске и еще, может быть, простоим; а причина? — Австрийцы! Спорят, упрямятся, не хотят отдавать нам Варшавы. Впрочем, они не виноваты: Ранье и поляки не дают им покоя, представляя, что они бегут от горсти русских; что, совокупись с ними, могут защищать Варшаву, что у Милорадовича не более 5000 войск, а их наберется до 30 000. В самом деле, авангард наш, отделя от себя некоторые полки и не соединись еще с Волконским и Сакеном, едва ли имеет 5000.

23 <января>. Хитрость в войне необходима. Она то же, что механика в общежитии: ею заменяется слабость сил. Сегодня пустили мы порядочно пыль в глаза полякам. Понятовский вздумал прислать к нам своего адъютанта будто для пересылки писем к пленным, а в самом деле для узнания силы нашего авангарда. Австрийцы намекнули нам о сем из-под руки. Генерал Милорадович приказал тотчас горсть пехоты своей рассыпать по всем деревням, вдоль по дороге лежащим, коннице велено переезжать с места на место, появляться с разных сторон и тем число свое увеличивать. А пушек у нас так много, что их и девать негде было. К счастию, в сей день, как нарочно, заехал к нам генерал Дохтуров, которого корпус неподалеку проходил. Накануне прибыли генерал-лейтенант Марков и князь Горчаков; последний привел с собою не более 400 человек. Тут же находился и генерал Уваров, командовавший кавалериею авангарда. Адъютант Понятовского, белокурый, высокий, бледный, тонкий молодой человек в предлинных ботфортах и в прекоротком мундире, прибыл к обеду.

За столом сидело до десяти генералов. К крайнему удивлению, видя между ними четырех, которые, имея по три звезды на груди, всегда командовали тремя большими корпусами и сделали имена свои известными, адъютант Понятовского подумал, что все их войска тут же вместе с ними. Войска авангарда, искусно по дороге расставленные, и великое множество пушек утвердило его в этом мнении. И таким-то образом этот тайный посланник Варшавы возвратился с известием, что генерал Милорадович может устремить против нее по крайней мере 30 000 штыков: а русские штыки памятны Варшаве!

24 <января>. Я забыл сказать тебе, что на сих днях приехал к вам из главной квартиры известный дипломат, наш барон Анштет. Сегодня имел он переговоры с австрийским полковником Латуром, присланным от князя Шварценберга. Дипломатика есть также война: спором и упорностию, нераздельною, однако ж, с благоразумием, многое можно к пользе своей выиграть. Чтоб быть хорошим дипломатиком, надобно иметь надежную память, острый ум, знать твердо политическую историю своего Отечества, историю Европы и целого света. Разумеется, что знание языков необходимо. Наконец Варшава сдается! Барон Анштет сделал условия сей сдачи. Генерал Милорадович утвердил их. Они весьма выгодны для нас. Все больные и раненые французы, которых в Варшаве считают более шести тысяч, должны достаться нам военнопленными. Все магазины, арсенал и прочие заготовления сданы будут нам в целости.

Барон рассказывал за верное, что в Вене уже начинают пробуждаться умы. Те, которые верили всемогуществу Наполеона, выходят из заблуждения. Истина осмеливается возвышать голос свой, указывать на раны Германии, на собственные свои, представлять бедствие народов, разорение областей. Уже имя Наполеона произносится с негодованием. Ропот слышен в домах; народ шумит на улицах; общее желание — мир с Россиею, война вратам ее. Так мыслит народ; но двор еще молчит. Насмешники наводняют столицу карикатурами; жители утешаются ими. Некто прибил на вратах соборной церкви в Вене следующее объявление: «Великий Наполеон по дороге от Москвы к Вильне растерял 350 000 франков: кто найдет и представит в Париж хотя часть оных, будет щедро награжден!»

25 <января>. Поутру. Вчера ввечеру переправились мы через Вислу у деревни Вульки, где она в широте равняется с Не-вою. Берега Вислы в сем месте наполнены оврагами и скалами, высокими елями покрытыми. По тайному условию с князем Шварценбергом нам должно обойти Варшаву, стеснить ее со всех сторон и таким образом принудить его к выступлению, а ее к сдаче. Посему мы продолжаем косвенное направление наше до деревни Бортженцин.

25 <января>. Ввечеру. Деревня Бортженцин. Итак, мы увидим Варшаву, будем в ней и, конечно, остановимся отдохнуть. После столь многих трудов, после претерпения столь многоразличных нужд: стужи, голода и повсечастных беспокойств, как бы приятно для тех, которым в течение нескольких месяцев постелью была влажная земля, покровом — бурное небо, отрадою — дымный полевой огонь, — как приятно, говорю я, успокоиться в большом роскошном городе, в светлых домах, в обществе людей, где цветут еще приятные искусства, где после шума ветров и свиста пуль можно услышать прелестный голос женщины или очаровательные звуки музыки!.. Да! Нам надобно отдохнуть в Варшаве, надобно потому, что все этого хотят. Впрочем, мы часто хотим того, что нам вредно. Все сие зависит от князя светлейшего: он наше земное провидение!..

26 <января> рано. В двух милях от Варшавы. Утро было прекрасно. Уже несколько дней, как зима здесь ощутительно смягчилась. Солнце великолепно сияло на голубом небе. Снег таял, и в воздухе слышно было дыхание весны. Тайное желание увидеть, хотя издали, столицу Польши щекотало любопытство мое. Я вышел посмотреть на здешнюю природу и на Варшаву. Обширное, ровное поле расстилалось с сей стороны до самого города. Острые верхи башен, церквей и некоторые дома мелькали на горизонте. Дым из тысячи труб свивался в седые тучи. Нам нельзя еще было вступить в Варшаву; но воображение не знает оков невозможности; для него нет ни застав, ни караулов. Без позволения и билета очутилось оно в ней, теснилось в толпах народа, бродило по улицам, заглядывало в Прагу, искало следов великого Суворова, носилось над Вислою и любовалось великолепною мрачностию столицы.

О! Воображение — великий чародей! Подивись нелюбопытству здешних поселяк: живя в двух милях от Варшавы, они не бывают в ней по целым годам; а дочь хозяина моего, лет пятнадцати девушка, уверяет, что еще сроду в ней не была. Счастливая беспечность! Она есть надежнейшею оградою чистых нравов, для которых столица — гибель!..

26 <января>. Около вечера. Мокатово. Прекрасный замок вдовы фельдмаршала князя Любомирского, той самой, которой принадлежит Ландс-Гут. Дом убран с большим вкусом. В нем есть целые зеркальные комнаты, бронзы, мраморы и проч. Сады обширные, с красивыми беседками и домиками. Вот несколько слов собственно о Мокатове. Теперь расскажу тебе о том важном и для истории незабвенном происшествии, которому мы сегодня были здесь свидетелями. Я хочу сказать о покорении Варшавы, приславшей сюда ключи свои. В первый еще раз в жизни был я при таком обряде. Суета, шум и волнение, сопровождавшие оный, имели в себе что-то похожее на свадебные сборы. С самого еще утра начали взаимно пересылаться; конные гонцы скакали взад и вперед. Анштет был в страшных хлопотах. Условливались о месте, часе и порядке вручения ключей. Принять их назначено в Мокатове в два часа пополудни. К сему времени все мы в нарядных мундирах собрались в небольшом садовом домике, где остановился генерал Милорадович. Тут было человек 12 генералов. Пред крыльцом стоял в строю прекраснейший эскадрон Ахтырского полка: зрители пленялись его картинным видом. Ровно в два часа передовой посланный возвестил скорое прибытие депутатов. Любопытство подвинуло всех к окнам.

Сперва показались вершники из Польской народной гвардии, и вдруг богатая карета, восьмью английскими лошадьми запряженная, сопровождаемая отрядом сей же гвардии, загремела и остановилась у крыльца. Эскадрон отдал честь. Вслед за первою подъехала такая же другая. Эскадрон повторил приветствие. Префект Варшавы, мэр, подпрефект, два члена духовенства, бургомистр и еще пять или шесть человек в нарядных шитых мундирах с разноцветными перевязями через плечо собрались на крыльце. Двери настежь! — И гости вступили в комнату. Между ними находился тот самый старик, который вручал ключи Суворову. Толпа отшатнулась — генерал Милорадович выступил вперед.

«Столица герцогства Варшавского, в знак миролюбивого приветствия победоносному русскому воинству, посылает сие», — сказал префект, поднося хлеб и соль. «Вот и залог ее покорности знаменитому оружию всеавгустейшего императора Александра Первого», — прибавил мэр, подал знак — и старец вручил генералу золотые ключи. Все поклонились очень низко. У некоторых блеснули слезы на глазах.

Генерал Милорадович отвечал с свойственным ему благородством и красноречием. Он говорил между прочим, что для государя, который подъемлет меч только для расторжения оков, воюет — для мира и покорять народы желает одною благостию, ключи сии будут тем более драгоценны, что они не обагрены кровью. «Ваши храмы, законы и самые обычаи, — продолжал он, — останутся неприкосновенны. Пища кроткой души императора — благотворение. Первым доказательством попечения его Варшаве есть уже то, что он освобождает ее от постоя. Все войска расположены будут в окрестных селениях и на полях около города; но дабы не обременить участи поселян, городские жители постараются доставить войскам нужное продовольствие. О сем сделаем особое постановление. Так действует государь мой, — говорил генерал. — Мщение чуждо великой душе его. Он не желает проливать кровь за кровь и платить разрушением за разрушение; и для самых виновных отложил он суд свой, карая их одною милостию». «Александр Первый хочет жить для истории», — прибавил дипломат Анштет — и все кончилось. Депутаты уехали, назначив завтра в 10 часов собрание в замке Виланов. Ключи тотчас отправлены были к государю с полковником Сипягиным, начальником штаба по авангарду.

Мы пересекли все дороги из Варшавы и Модлина. Беспрестанно приносят с передовых постов в квартиру генерала Милорадовича чемоданы с письмами, отправленные по почте. Воинская осторожность велит читать все, что пишется в Варшаву и из Варшавы. Много есть писем из разных мест Франции, Италии и Германии. По надписям все почти принадлежали знаменитой покойнице — большой французской армии. Много в них есть смешного, жалкого. Вообще странно в окрестностях Варшавы узнавать все сокровеннейшие тайны семейств, живущих в Париже, Вене или Касселе. Есть много прекрасных писем. Когда-нибудь я тебе пришлю их кучу. Между прочим, попались мне целая любовная переписка одной Шарлоты, жительницы Наполеонсгиоге, что близ Касселя, с каким-то Людовиком, капитаном вестфальской гвардии. Перехватные письма и глаза невидимок, которых рассылаем в разные стороны, доставляют нам весьма нужные сведения: мы узнаем задушевные тайны наших неприятелей. Недавно изумил я одного выходца из Модлина, рассказав ему, сколько в крепости улиц, сколько ворот, имена тех и других; сколько магазинов, с чем именно, чем они крыты; где хранится порох, сколько каких войск и каких полков; сколько у них колодцев, когда и в котором испортилась вода; в какие дни пекут они хлеб и когда терпят большой недостаток в воде. Наконец рассказал ему свойства коменданта, его занятия, его связи, — даже имя любовницы его! — Все это узнается через некоторые посредства. В войне необходимо иметь свои глаза и свои уши в стане неприятельском: чем вернее видишь и слышишь, тем надежнее разишь. Распознав места и выщупав силы неприятеля, почти можно ручаться за успех.

27 <января>. Виланов. Приметил ли ты, как мы, имея Варшаву центром, движением нашим описывали около нее дугу, переходя из одного места в другое, делая приготовления, скрывая намерения свои и в город не вступая. Так ходит темная буря над селами и пугает земледельцев, грозя рассыпать губительный град. Австрийцы уже давно выступили из Варшавы; а мы еще не занимаем ее. «Для чего же мы медлим, скоро ли вступим? Или еще не решена судьба Варшавы? Что будет с нею?» — так все спрашивали, и никто не отвечал. «Что будет с Варшавою?» — спрашивали у барона Анштета. «Один Бог и Александр знают про то», — отвечал он с таинственным видом. Поляки все это знали, чувствовали и трепетали. Они видели, что мрачная туча носится над их головами, и не знали, благотворительным ли дождем, или палящими молниями разрешится она. Вчерашний день облегчил их от тяжкого бремени сомнений. Все это делано было, однако ж, очень кстати; ибо страх над волнующимися умами народа имеет действие стужи, сжимающей бурные волны рек и озер. Между перехваченными письмами нашли мы одно, в котором уведомляли, что весь арсенал варшавский роздан народу. К чему бы, например, это? Теперь велено сносить, и сносят все это оружие в Виланов. Офицеры наши не иначе могут въезжать в Варшаву, как по билетам, и то с строжайшим запрещением в ней ночевать. Впрочем, Варшава, как говорят, очень нам рада и гораздо охотнее желала бы иметь войска наши в себе, нежели около себя. Но покуда отпрошусь в Варшаву, спешу осмотреть прекрасный здешний замок.

Виланов. Древний замок короля Собиеского, который в 1683 г. выручил осажденную турками Вену. Теперь принадлежит он молодому Станиславу Потоцкому, Это подлинно королевский замок! Какое величие в расположении, в зодчестве, в уборах! Стенная живопись прекрасна. Лепной работы множество. Две больших галереи наполнены картинами, в числе которых есть прекрасные, драгоценные, наприм<ер>: Пуссеневы сельские виды; все семейство Собиеского; сам он на коне. Прелестная Собиеского жена представлена здесь в разных видах: в одном месте видишь ее прекрасною пастушкою, сидящей над чистым ручьем и в зеркале вод поправляющею свой цветочный наряд; в другой картине видите вы ее прелестным ангелом, летающим под голубыми небесами. Жаль, что нет здесь картины, представляющей самого Собиеского в торжественный час освобождения Вены. Здесь более всего портретов. Прекрасные женские лица стоят подле усатых, железными латами покрытых и лаврами увенчанных поляков. В таком наряде они были героями. Вместе с латами и кунтушами сложили они с себя древнее мужество и твердость душ.

Варшава. Обширный, садами окруженный и гуляньями наполненный город. Летом может она назваться цветущею. Есть много огромных палат, дворцов; но мало таких, которых бы наружность поражала блеском и великолепием. Следы времени не заглаживаются здесь стараниями людей. Одно только мирное время сзывает искусства для украшения и обновы городов; а Варшава с давних уже лет, как древо на высокой скале, была жертвою бурь и непогод. Лучшие трактиры: Виленский, Гамбургский, Английский и Дрезденский. Все знатные оставили столицу, хотя русские и вошли в нее как друзья. Днем народ толпится на площадях; по вечерам пустота и уныние пугают на улицах.

29 <января>. Сипягин возвратился с Владимиром на шее. Его служба достойна сей награды. Государь восхищен был сдачею Варшавы. Он обнимал князя светлейшего — войска кричали ура! — генерал Милорадович получил вензелевые изображения имени государя на эполеты, с лестным правом находиться при особе его императорского величества. Князь светлейший сопроводил сей монарший дар приятнейшим письмом, в котором в свойственных красноречию его выражениях говорит между прочим, относясь к лицу генерала Милорадовича: «Великие заслуги ваши столь много сблизили вас со всеавгустейшим императором нашим, что сие даруемое им вам преимущество находиться при особе его императорского величества сделалось необходимым для вас и для него».

Напрасно ожидали мы отдыха в Варшаве: войскам велено выступить в поход; через три дня поспешим мы за ними. Расстаться с Варшавою, не насладясь ее удовольствиями, это все равно что в жаркий день только прикушать воды из студеного колодца и, не утоля палящей жажды, идти далее в знойный путь.

Вчера генерал Милорадович с великолепным конвоем проезжал Варшаву. Народ теснился в улицах и кричал ему: «Виват!» Приятно было видеть, что в домах, на улицах и рынках все было покойно; никакие занятия, работы и упражнения не прерывались. Сами жители сознаются, что при французах, приятелях их, не так было.

Известный дарованиями своими действительный статский советник Фукс написал по случаю занятия Варшавы несколько следующих строк:

«И так паки повергает Варшава главу свою к стопам августейшего Александра Первого. Герцогство Варшавское принадлежит России. Те же ключи, которые поднесены были некогда бессмертному Суворову, подносятся ныне знаменитому сподвижнику Италийского Милорадовичу. Суворов, приняв их, возблагодарил Бога, что не орошены они были кровию, и Милорадович, по полям, трупами усеянным, по кровавым токам туда притекший, приемлет ключи сии с такими же теплыми ко Всевышнему молениями. Век Екатерины сливается с веком Александра, и пророчество великого мужа свершается. Суворов сказал: „Милорадович будет славным генералом!“»

Понимаю, для чего не оставляют войск в Варшаве. Она могла бы сделаться для нас тем, что Капуя для Аннибаловых. Прекрасные трактиры, театр, лазенки и всякого рода удовольствия могли бы очаровать, разнежить закаленных в боях и заставить их забыть, что война не окончилась; ибо Европа еще не спасена!

Варшава. Я был в театре. Он довольно велик для всякого другого города, кроме Варшавы: она столица. Ложи в пять ярусов. Лучший актер и содержатель театра Дмушевский. Я был в лазенках. Это бани или ванны, где купаются. Одни из них близ Пражского моста — на судах. Какая роскошь купаться в лазенках! Входишь в прекрасную комнату, убранную зеркалами и диванами, там изготовлено все нужное: полотенце, гребень, мыло, губка и даже подставка для удобнейшего снятия сапог. Погружаешься в глубокую, внутри свинцом обложенную ванну. Отворяешь кран — льется теплая вода; другой — брызжет прямо из Вислы студеная. Вы можете составить себе ванну, какую хотите: летнюю, осеннюю или зимнюю. Вода станет мутна, потяните за шнурок — и она исчезнет! Свежая льется из кранов. Теплой очень довольно; холодной — хоть пол-Вислы выпустите! И все это стоит 2 злота (120 коп<еек> медью).

Я видел Вислу в прекрасную лунную ночь. Золотые лучи сыпались на хрустальный лед. На другом берегу за длинным мостом мелькала Прага. Висла — прекрасная, широкая река, не уже Невы. Жаль, что жители Варшавы менее всего занимались ею. Если б берега сей реки одеты были камнем, как в Петербурге; если б какой-нибудь волшебник, собрав все лучшие 4-этажные дома, рассеянные по всему городу между лачужек и грязных переулков, выдвинул их на набережную; если б высокие холмы, на одном конце Варшавы лежащие, украсились хорошими строениями и садами, то Варшава была бы одним из прекраснейших городов в свете!

Если б Висла, как Волга и Нева, покрыта была торговыми лодками, барками и галиотами, то Польша была бы счастлива. Торговля! Торговля! Сия душа царств не существует в герцогстве Варшавском: Наполеон задушил ее раздором своим с Англией. Бывало, пшеница степной Украины, стада волов плодоносной Волыни и произведения Подолии шли в Данциг, который отплачивал винами, сахаром и прочими потребностями, сделавшимися необходимыми. «Прежде, — говорил нам один обыватель, — нагрузив галиот свой в Варшаве пшеницею и поташом, я ехал по Висле в Данциг и привозил оттуда чистое золото; а теперь все бедно!» Прежде Литва снабжала степи лесом; степи, отдаривались лучшими из своих произведений.

Варшава была некоторым образом средоточием торговли. Оттого-то поляки были так богаты, несмотря на все разорения войны, — богаты!.. Все это, однако ж, не так давно. Под правлением прусским торговля цвела — и Варшава благоденствовала. Наполеон все отнял! Жители герцогства стонут о потере своей торговли. Колониальные товары здесь ужасно дороги.

Как ведут себя русские войска в Варшаве? — Как самые благородные рыцари Баярдова времени. Щедрость офицеров наших особенно удивительна. В трактирах сыплют деньги. Приходит, например, старик с дочерью: он играет на скрипке, она на арфе; сыграла, пропела несколько арий — куча серебра очутилась пред нею! Приходит бедная монахиня, одна из сестер милосердия, просит, чтоб ей заказали какую-нибудь работу — и Милорадович[73] дает ей тысячу рублей и велит сшить себе три манишки!.. Зато поляки дивятся русским: народ полюбил нас чрезвычайно. Подумаешь, что все офицеры у нас богачи; напротив, самая большая часть из них очень небогаты — но тароваты. Вчера генерал Вильсон, провождающий время по большей части у нас в авангарде, угощал прекрасным обедом генералов наших в трактире «Лондон».

Я сказал, что народ нас любит; а вельможи? — Называют северными варварами; а сами любят, чтоб их называли северными французами!!! Но теперь, кажется, то и другое можно почесть бранным словом. Бедные крайне сетуют здесь на богачей. «Они недовольны тем, — говорят они, — что слепое счастие отдало им все преимущества, которые должны быть ровно поделены в обществе людей; они живут, как боги, в великолепных палатах, разъезжают в раззолоченных каретах; а мы гнездимся в дымных лачужках и скитаемся по улицам, как отверженные. Дети их родятся графами и князьями; рождение их празднуется великолепными пирами; их младенчество лелеется в шелках и богатых тканях: вырастут, и все почести, все преимущества, все выгоды жизни — их собственность. А наши дети родятся в горести, возрастают в слезах; нередко умирают от недостатка молока в груди матерей, голодом истомленных. Их удел — нищета; их жизнь — борение с нею! И к довершению всего вельможи подружились с разорителями Европы, вздумали воскрешать усопший край польский, данными и налогами иссосали из нас последнюю собственность; сами разъехались, а нас оставили горевать, как мух без крыльев!» — так сетуют бедные на богатых и вельмож, хотя вельможи в Польше и довольно еще благотворительны; ибо они воспитывают на свой счет бедных молодых дворян, часто заменяют место отцов сиротам, не скупы на подаяния и устраивают много богоугодных заведений. На сих днях прибыл в Варшаву министр полиции Александр Дмитриевич Балашев. Для прочности здешнего порядка необходимо присутствие человека с его умом, деятельностью и опытностью.

1 февраля. У вас, конечно, еще тонут в снегу; стены трещат от мороза, и в окна бьет вьюга; а здесь уже весна! Здесь солнце светит в полном блеске, сады начинают оживать, в домах открывают окна, и самый благорастворенный воздух нежит чувства. Варшава находится под 52°14′28'' северной широты. Весна! Весна! Прелесть природы! Какая сладость разливается в мире! Как приятно жить и дышать в это время! Ах! Если б я был на родине, с друзьями!.. Но родина далеко; а мы идем вперед, идем в Калиш, идем в Силезию, на Одер к крепости Глогау.

В Варшаве есть липовая улица, которая в летнее время должна придавать большую красу городу и освежать воздух. Прежняя Королевская улица удостоена ныне названием Наполеоновой!.. Здесь есть люди, которые живут в Новом свете — так называется одна из улиц варшавских… Костелы варшавские извне огромны, высоки, но мрачны; внутри красивы и богаты. Церковное служение здесь пышно и затейливо; музыка сильно действует на чувства. На стенах видно много портретов усопших и надписей в честь им. Вот надпись одному вельможе; она заключается сими словами: «Дай Боже ему небо, а Польше более таких граждан!»

2 февраля. Итак, едва взглянув на Варшаву, едва коснувшись ее наслаждений, я уже должен сказать ей: прости! — и может быть, навсегда!.. Уже мы выезжаем из Варшавы, удаляемся от ее забав. Уже исчезает она, как великолепное сновидение, из глаз, но не из памяти!.. Все тает вокруг нас. Снега превращаются в воды, воды шумят по необозримым долинам. Мы едем на колесах, или, лучше сказать, плывем в бричках.

<…>

II. Описание войны 1813 года по изгнании неприятеля за границу

<…> 8 мая, ввечеру. Город Бауцен. В течение священной Отечественной войны и настоящего похода за границу солдаты совершенно привыкли к трудам и опасностям. Они бодры, терпя голод и нужду; в самом пылу сражения, под ядрами и гранатами, наблюдают совершенную стройность в движениях и, отступая, уверены в победе. Всего важнее то, что солдаты наши вовсе перестали бояться французов. В сражении 3 мая полковник Керн хотел было сменить цепь стрелков, бывших уже несколько часов в деле. «Не сменяйте нас! — кричали солдаты, — мы еще можем стоять до вечера, пришлите только патронов!» При многих атаках кавалерии пехота спешила бегом подкреплять ее и довершать истребление неприятельских колонн штыками. Штык и сабля теперь в совершенном согласии. Сражение 3 мая сдружило пехоту с конницею. Таким образом, опыт, пример и внушения храбрых и благоразумных начальников действуют к возвышению духа и усовершенствованию солдат. И после этого можно уже понять, отчего горсть войска, составлявшая арьергард, могла быть столь страшною для неприятельской армии. Я забыл тебе сказать, что главная армия наша давно уже стояла за Бауценом, отдыхала и укреплялась на высотах.

<…>

Рейхенбах, июля 25. Исполняю просьбу твою. Вот несколько образчиков слога и содержания того занятия, над которым трудился я почти во все время перемирия. Целое покажется в свое время, теперь взгляни покамест на части. Я выбрал нарочно такие места, которые, изображая разные обстоятельства Отечественной войны, могут быть занимательны и понятны для всех и для каждого в кругу своем. На слог не пеняй! Ему ли цвести в военных записках при знойном дыхании войны!.. Препровождаемые тебе выписки могут послужить немалым объяснением и для всех прежних моих описаний.

Выписки, служащие объяснением прежних описаний 1812 года

Отступление армии к Вязьме, Гжатску и далее

Дух народа, войск и проч

Отступление армий наших продолжалось далее и далее. Все пространство между Вязьмой и Гжатском отдано неприятелю, который час от часу становился дерзостнее и наступал сильнее. Все окрестное дворянство, оставляя поместья свои, удалялось большею частью в замосковные губернии. Великолепные дома стояли пусты, и самые поселяне, покидая в жертву неприятеля мирные хижины, в которых родились, и драгоценнейшее наследие предков, нивы, обогащенные обильной жатвой, удалялись с семействами своими от мест их родины. Многие из сих прямо русских поселян сделали себя в полной мере достойными благодарности Отечества. Целые селения, укрываясь в густоту лесов и превратив серп и косу в оборонительные оружия, без искусства, единым мужеством отражали наглые нападения врагов. Ужас предшествовал неприятелю; опустошение сопровождало его. Каждая ночь освещалась ужасными заревами пожаров: неприятель истреблял все мечом и огнем. С горьким, неизъяснимым чувством прискорбия солдаты наши видели землю русскую, объятую пламенем; видели храмы Божии разрушаемые, иконы и алтари обесчещенные и веру отцов своих поруганную. С горестью видели они себя принужденными уступать хищному неприятелю села, города и целые области. Они разделили скорбь, повсюду распространявшуюся; они видели и слезы сограждан своих, и слышали обеты и моления их к Богу, управляющему судьбою браней. Обе армии одушевлены, преисполнены были единым желанием — желанием стать твердою ногою на одном месте и, выдержав решительный бой, умереть или спасти Отечество. Есть случаи, в которых люди охотно жертвуют своею жизнью! Жертва эта тем важнее и благороднее, чем более клонится к пользе и спасению сограждан. Так и во время отступления армии каждый воин желал лучше умереть, нежели заслужить укорительное нарекание потомства.

Описание ночи, предшествовавшей Бородинскому сражению

С 25 на 26 августа 1812 года ночь, предшествовавшая великому сражению, проведена была совершенно различно в наших и неприятельских армиях. Солдаты наши, спокойные в совести, уверенные в помощи Бога, защитника правых: одни — после жаркого вчерашнего боя, другие — от дневных трудов спокойно отдыхали при потухающих огнях. Глубокое безмолвие ночи по всему протяжению стана русского ничем не прерывалось, кроме протяжного отзыва часовых и глухого стука работающих на окопах.

П. Гесс. Сражение при Бородине 26 августа 1812 года

Напротив того: ярко пылали удвоенные огни в стане неприятелей; музыка, пение, трубные гласы и крики наполняли отзывами окрестности. Через целую ночь продолжалось у них движение. Известно, что в сию ночь Наполеон, император французов, осматривая все свое войско, объявлял иному, что намерен дать решительное сражение, и говорил речи, в которых обещал мир и отдохновение в Москве, преисполненной забав и роскоши. Армия Наполеона, составленная из различных народов, разных обычаями, наречием, нравами и верой, завлеченных в дальние пределы чуждых стран не для защиты отечества, не для возвращения свободы, но единственно по ослеплению через хитрости честолюбивого вождя, — такая армия имела нужду в убеждениях. Должно было льстить страстям и потакать распутству, Наполеон не щадил ни вина, ни улещений. Обещанием победы и неиссчетных выгод оной умел он очаровывать многочисленное воинство свое и поощрить его к отчаянному нападению.

Приближение армии к Москве

Между тем главная армия находилась уже в ближайших окрестностях Москвы. В виду сей древней столицы собран военный совет, в котором присутствовал сам светлейший князь со многими другими генералами для совещания о участи ее. Возможность не соответствовала пламенному желанию русских сохранить мать и красу городов своего Отечества; ибо столь огромный город, как Москва, не имеющий ни укреплений, ни выгодных мест для боя, почти совершенно неудобен к защищению; всякий ему подобный город легко может быть обойден и отрезан от сообщений вместе с армией, которая вздумала бы защищаться в нем. А важнее всего то, что в случае отступления войск во время бою они легко бы могли разойтись по всем тем разным дорогам, на пересечении которых стоит Москва, тогда как единственное средство в то время, для надлежащей обороны, было совокупление оных вместе. Вот причины, которые с первого раза могут представиться всякому рассуждающему о сдаче Москвы; причины же, принятые в совете, о которых, конечно, упомянуто будет в истории Отечественной войны, суть бессомненно несравненно сих важнее.

Впрочем, Москва, опустелая, мрачная, унылая, не была уже тем блестящим, многолюдным, великолепным городом, которым привыкла славиться Россия. Все вельможи, все богатые люди выехали в дальние губернии; большая часть сокровищ увезена. Оставшееся купечество и толпа народу готовы были еще защищать священные стены древних зданий, храмы Божии и гробы царей российских; но, видя отступающую армию, оставляя все, следовали за оною. Многие показали такие примеры пренебрежения собственных выгод и преданности к общей пользе, которые удивляли нас только в истории. Сии усердные сыны Отечества сожигали собственные дома свои, дабы не дать в них гнездиться злодеям.

Москва занимается неприятелем без боя

Между тем наступал решительный час, в который сия российская столица, в течение двух столетий не только в стенах, но даже и в окрестностях своих не видавшая врагов иноплеменных, должна была перейти в чужое владение. Неизменна воля свыше управляющего царствами и народами. В пламенном, сердечном уповании на сего правителя судеб россияне с мужественной твердостью уступили первейший из городов своих, желая сею частною жертвою искупить целое Отечество. Около вечера неприятель, вступая с большою осторожностью и на каждом шагу останавливаясь, начал распространяться по улицам и занимать город.

Действия Кутузова по оставлении Москвы

Светлейший князь, оставляя Петербургскую и прочие дороги, которые из разных застав Москвы ведут в разные концы России, избрал среднюю между ими — Рязанскую. Полководец не столь искусный, вероятно, устремился бы защищать и оспаривать у неприятеля дорогу Петербургскую, открыв через то набегам его все прочие области России, из которых армия пользовалась всеми жизненными средствами и получала подкрепления; но Кутузов, как вождь, летами и опытами умудренный, сделал движение, совершенно тогдашним обстоятельствам приличное. Ибо если бы неприятель и вздумал идти на Петербург, то вся армия, ступая шаг вправо, стала бы у него в тылу; а движением влево (разумеется, когда войска стоят лицом к Москве) войска наши могли совершенно заслонить от всех покушений неприятеля изобильнейшие губернии России.

Последствие, исполненное счастливейших для нас успехов, оправдало во всех отношениях сие искусное движение, которое, будучи спасительно для жителей, вышедших из Москвы, прикрывало также и все государственные и частные сокровища, по той дороге отправленные.

Наполеон в Москве; Кутузов скрытно передвигает войска, направляясь к неизвестной для неприятеля цели.

5 сентября. Уже два дня владеет неприятель столицею. Армия наша кажется ему отступающей по Рязанской дороге, ведущей за Оку, Волгу и далее в беспредельность России.

Дорога С<анкт>-Петербургская обороняется отрядом барона Винценгероде; Владимирская — частию отступающих по ней войск; Можайская совершенно во власти неприятеля; Тульская и обе Калужские открыты ему.

Теперь увидим, на что решится Наполеон и что предпримет Кутузов. Чтоб судить о последствиях, должно определить главную причину действия. Для сего представляют два предположения: пришел ли Наполеон в Россию с тем, чтобы завоевать и покорить ее; или не с тем ли пришел он, чтобы, наполнив Европу громом сей единственной войны, опламеня ею многие области России и захватя, наконец, самую столицу, предписать выгоднейший для себя мир, не простираясь далее в завоеваниях?

Известия о состоянии армии неприятельской, уверения пленных и все прочие соображения оправдывали совершенно последнее из сих двух предположений. Наполеон оставался в Москве — и Москва, обагренная кровью, наполненная злодеяниями, неистовством и грабежами его войск, исчезла в глазах его, как великолепный призрак среди неугасимых пожаров. Что же предпринимает в это время Кутузов? Все то, что глубокая проницательность, долговременная опытность и хитрость воинская внушить полководцу могут.

Он спешит передвинуть войска на Тульскую и Калужскую дороги, дабы прикрыть сии города как врата обильнейших областей России, из которых в то время двинулись навстречу армии большие обозы с продовольствием и много старых и вновь набранных войск.

Тарутино

23 сентября армия, совершив благополучно все движения свои, достигнув цели, преднамеренной искусным вождем, остановилась за рекой Нарою при селе Тарутине, принадлежащем Анне Никитичне Нарышкиной.

Армия, расположенная лицом к Москве по обеим сторонам большой дороги на правом берегу реки, имела все выгоды пространного стана; и сие есть одно из преимуществ местоположения Тарутинского перед Бородинским, в котором войска крайне стеснены были.

Крутые берега Нары, которая здесь почти такова же, как река Москва у Бородина, доставляли в некоторых местах природную оборону; а весь стан укреплен был искусством превосходным образом. Нара, текущая от Можайской через старую и новую Калужские дороги, близ Серпухова впадает в Оку. Если б вместо речки Нары была тут другая в широте и глубине река, то воинский стан при Тарутине мог бы почесться неприступным. Однако ж все меры для соделания его таковым были приняты. Все пространство на правом крыле армии до самой Оки, пересекающей Тульскую, Каширскую и Рязанскую дороги, оберегаемо было цепью легких отрядов; ополчения всех губерний, лежащих между Волгой и Окой, выдвинуты на правый берег сей последней и расставлены в ближайшем расстоянии от реки, составляя сторожевую линию от Серпухова к Кашире, оттуда к Коломне и далее к Рязани. Извещательные стражи и маяки, по берегу устроенные, готовы были тотчас развестить по всему пространству о появлении неприятеля в каком-нибудь одном месте.

Сих предосторожностей слишком довольно было для правого крыла; ибо нельзя было ожидать, чтоб неприятель сделал теперь то, чего он с самого Немана еще не делал, то есть чтоб решился обходить нас справа: он потерялся бы тогда в неизмеримости русской земли, которую русские готовы были превратить в пустыню до самой Волги для того только, чтобы сделать ее гробом враждебных тысяч. Итак, оставалось заботиться о левом крыле. Взглянем на оное. Село Тарутино почти на одной черте с Боровским на новой Калужской дороге и с Георгиевским, что на дороге Медынской. Извещательные отряды должны были тотчас дать знать при появлении неприятеля в сих местах; и коль скоро открылось бы покушение его прорваться в Калугу, то фельдмаршал удобно мог передвинуть косвенным путем все войска влево и силам неприятельским противопоставить свои.

В таком-то положении были русские при Тарутине. Армия, отовсюду обеспеченная, под щитом благоразумия, наслаждалась столь нужным и полезным для нее отдохновением, укрепляясь самым бездействием своим и становясь час от часу могущественнее и страшнее без пролития крови, без боя и сражений.

Около сего времени возникла другого рода война, весьма полезная для нас и крайне вредная для неприятеля.

Здесь говорится о малой войне, или действиях наездников.

Сии наездники (партизаны), начальствуя летучими отрядами, из разных войск составленными, имеют все способы переноситься с места на место, нападать внезапно и действовать то совокупно, то порознь вдруг с разных сторон или пересекая черту сообщений.

Они же могут доставлять армии подробнейшие сведения о всех скрытых и явных движениях неприятеля. Сей род малой войны, доставляя случай молодым людям поверять опытом приобретенные ими познания и открывая воинские способности их, образует отличных офицеров. Во время пребывания армии в Тарутине она имела два отделенных отряда; 1) <отряд> генерала Винценгероде, действовавший по С<анкт>-Петербургской, Ярославской, Дмитровской и Владимирской дорогам;

разъезды сего отряда двигались: около Можайска, Рузы, Волоколамска и Воскресенска, 2) <отряд> генерал-майора Дорохова, взяв приступом укрепления Вереи, действовал к Можайской дороге перерез опои. Генералу Шепелеву поручено было, составив особый отряд, прикрывать Брянск от нападения неприятеля, начинавшего уже показываться в Рославле. Известнейшими наездниками в то время были: 1) подполковник Денис Давыдов: он давно уже жил и весьма удачно действовал между Гжатском и Вязьмою; 2) Сеславин около Боровска; 3) князь Вадбольский у Вереи; 4) князь Кудашев между Серпуховской и Коломенской дорогами; 5) Фигнер, прославившийся своей отважностью, появлялся в ближайших окрестностях Москвы, проходя неоднократно даже тесное пространство между армией французской и передовой ее стражей. Вообще всем отрядам сим предписано было держаться реки Нары. Впрочем, множество повсюду рассеянных казачьих разъездов, хотя проселками, избирали каждый для себя направления, обстоятельствам приличные.

Таким образом, со всех сторон окруженный пламенем и войсками, гордый завоеватель Москвы увидел себя вдруг осажденным в развалинах ее.

И между тем как французские ведомости, наполняя Европу шумом и молвой о непобедимой армии своей, возвещали повсюду, что гром пушек французских уже слышен в пределах Азии; что войска России истреблены мечом, а народы ее поражены грозным именем Наполеона, сей самый Наполеон и страшные легионы его должны были терпеть все нужды, все ужасы строжайшей осады и простой хлеб считать выше всех драгоценностей, во множестве ими награбленных. Напрасно разные полки по разным дорогам из Москвы высылаемы были искать не побед, не лавров, но пропитания. Все они, встречая повсюду вооруженных крестьян, пики донцов и штыки русских солдат, принуждены были с горестным стоном возвращаться назад и ожидать решения судьбы своей на тлеющем пепле столицы.

Но совсем противное сему было в Тарутине. Войска наши, огражденные окопами, видя себя усиленными через ежедневно прибывающие подкрепления и чувствуя успокоение после продолжительного отдыха, час от часу становились бодрее и довольнее положением своим. Какое-то тайное предчувствие, уверяя всех и каждого, что Россия не увидит неприятеля за Нарою, возрождало прелестнейшие надежды о свободе Отечества. Радость заступила место грусти; веселые песни раздавались в полках. Вскоре открылись обильные рынки. Окрестные поселяне во множестве привозили хлеб, овощи и плоды; маркитанты торговали винами и прочими припасами; солдаты и казаки продавали лошадей и множество дорогих вещей, отнятых у неприятеля. Простые соломенные шалаши час от часу становились обширнее, покойнее. Некоторые из них имели в себе даже камины и все прочие выгоды комнат. Словом, укрепленные высоты Тарутина среди веселых отзывов музыки и пения, освещенные необозримыми рядами вечерних огней, представляли вид не простого воинского стана, но некоего великолепного города.

Наполеон, обманутый в мечтах своих

Как жестоко обманулся честолюбивейший из полководцев в дерзких мечтаниях своих! Ему казалось, что он все предусмотрел, все предуготовил к успеху исполинского предприятия своего.

Уже язык французский слышен стал во всех пределах и во всех состояниях России; уже вместе с ним водворились повсюду обычаи и нравы французские, вредной роскошью и развратом сопровождаемые. Французы взяли полный верх над умами; для них отворялись палаты и сердца дворянства.

Французам вверено было драгоценнейшее сокровище в государстве — воспитание юношества. И французы, обращая все сие во зло для нас, извлекали из всего возможнейшую пользу для себя. Наполеон не прежде решился идти в Россию, пока не имел там тысячи глаз, вместо него смотревших; тысячи уст, наполнявших ее молвой о славе, непобедимости и мудрости его; тысячи ушей, подслушивавших за него в палатах, дворцах, в домашних разговорах, в кругах семейственных и на площадях народных.

Таким-то образом, подрывая коренные свойства народа, заражая нравы, ослепляя умы, соблазняя сердца лестью и золотом, одерживал он заранее победы в сей тайной, но всех других опаснейшей войне.

Одно только обстоятельство, сделавшееся впоследствии черезвычайно важным, упущено было им из вида. Легкомыслие скрытых врагов отечества нашего с древнего времени взирало с презрением на состояние земледельцев или крестьян, составляющих самую большую часть народа России. Французы думали, что люди эти, будто бы удрученные ярмом рабства, при первой возможности готовы будут восстать против всех законных властей и что пламя бунта столь же легко разольется по России, как пламя сжигаемых ими селений и городов.

Но сии-то люди, казавшиеся им ничтожными в скромной простоте своей, явили себя истинными героями сего времени. Вера, верность и любовь к родине составили многочисленные ополчения и вооружили их непреодолимой твердостью. Нет ничего полезнее для государства и ничего ужаснее для врагов его, как восстание целого народа.

Французы пренебрегали дух народный, в бездействии дремавший. Но пробуждение его было пробуждением уснувшего льва. Одни и те же причины в то же самое время производили одинакие действия в России и в Испании. Наблюдатель превратностей в судьбе царств и народов с любопытством будет смотреть на сию эпоху времени, ибо прежде воевал Наполеон только с государствами, теперь народы вступили за государей. Он воюет с народами и чувствует уже тяготу этой священной войны, в которой миллионы готовы пролить свою кровь для спасения свободы, алтарей, престолов и древних своих прав. Но обратимся к Тарутину. Уже наступил октябрь месяц, а погода была еще ясная и дни довольно теплые. Скоро, однако ж, скоро все должно перемениться; и что будет с завоевателями России, когда они узнают суровость ее зимы? Скоро нестерпимый холод разольется в воздухе; скоро завоют осенние ветры, надвинут темные тучи, земля покроется снегами, и лютые морозы русские ополчатся на землю свою…

Прибытие 20 000 донских войск к Тарутину

В сие время между прочими ополчениями прибыли в Тарутино 20 казачьих донских полков. Войска эти составлены были из престарелых казаков, выслуживших уже срочное время, и молодых людей, еще не достигших зрелости лет. Они двинулись с берегов Тихого Дона по предварительному зову своего атамана и внезапным прибытием много обрадовали самого светлейшего князя, который о воззвании ничего дотоле не ведал. Приятно было видеть ополчения сил, в рядах которых бодрые юноши являлись между воинами, заслугами, ранами и сединами украшенными. Отцы встречали тут детей, и даже внуки находили дедов. Целые семейства переселились с Дона на поле брани. Прибытие их сделалось тотчас известным и страшным неприятелю. Армия французская увидела себя, так сказать, осыпанной многочисленными роями конницы, которая, с быстротою ветра носясь вокруг ее, смерть и страх повсюду рассеивала.

Картина французских биваков после сражения 6 октября

Войска наши неослабно преследовали неприятеля, забирая на биваках его множество повозок, награбленными корыстьми навьюченных. Несколько церквей, бывших в руках неприятеля, представляли разительный вид поруганной святыни. Престолы были разрушены, иконы ниспровергнуты, в алтарях спали солдаты, а на помосте храмов стояли лошади, наполняя ржанием своим те священные стены, в которых раздавалось дотоле одно благоговейное пение в честь Божеству. Лики святых употреблены на построение шалашей.

Ужасно опустелые места, где гнездились сии поборники злочестия, представляли самую мрачную картину опозоренного человечества и все ужасы дикой пещеры разбойников.

В одном месте лежали груды тлеющих трупов французских, погребения не удостоенных, в другом разбросанные церковные утвари, изломанные оклады с образов; далее скелеты издохших лошадей, которых мясо съедалось голодными завоевателями. Предметы, пышную роскошь и крайнюю бедность представляющие, вместе тут глазам являлись. Целые головы сахару, вина и прочие лакомства брошены были подле жареного конского мяса и пареной ржи. Богатые одежды, зеркала, бронзы, обрызганные кровью, члены человеческие валялись вместе с членами убитых скотов.

Множество больных, всякого призрения лишенных, разбросанные по полям, бледные, обезображенные, умирали в мучительных терзаниях совести, наполняя воздух стоном и проклятиями.

Между сими несчастными жертвами честолюбия было много женщин и малых детей.

Невинные младенцы, не находя пищи в груди мертвых матерей своих, с жалостным воплем умирали на охладевших телах.

Оставление высот Тарутинских

Итак, укрепленные высоты Тарутина остались необагренными кровью! Да пребудут до позднейших времен сии твердыни, заслонившие сердце России, знаменитым памятником ее спасения и вместе священнейшим мавзолеем для всех, великий подвиг сей совершавших!.. Да не коснется их разрушение от руки человеков, доколе тяжелые стоны лет и столетий, медленно переходящих в вечность, не изгладят их. Когда мирный землепашец поздних времен, возделывая нивы на тихих берегах Нары, с благоговейным содроганием взирать будет на сии громады древних лет: пусть каждый просвещенный отец семейства с восторгом указывает их питомцам своим; пусть, раскрыв книгу бытописаний, напоминает им о днях мрака, бурь и треволнений, когда дым, пламень и кровь покрывали землю русскую, когда скорбь, рыдания и смерть были общим, круговым горем. Пусть напоминает им о днях неслыханных битв, повсеместных ополчений и великих пожертвований. Пусть с сердечным умилением указывает опять эти же высоты как места священные, где занялась первая заря свободы плененного отечества, где первый луч надежды, посланник небес, осветил сердца вернейших сынов России; где первое ура! известило бегство неприятелей и первая улыбка радости блеснула на лице полков. Пусть, наконец, представит им, сколь велик Бог, спаситель земли нашей, сколь тверд был государь ее, сколь мужествен народ, сколь мудры полководцы и сколь храбры войска, истребившие неисчислимых врагов!..

Вид Малого Ярославца после боя

Малый Ярославец, занятый войсками генерала Милорадовича, представил глазам их позорище, еще ужаснейшее того, которое видимо было на биваках французских после сражения 6-го числа.

Н. Самокиш. Бой за Малоярославец 12 октября 1812 года

Улицы, кровью политые, усеяны обезображенными трупами. Сотни французских раненых, умерших и умирающих, раздавлены и по членам раздроблены проездом собственных их пушек. Все церкви ограблены и поруганы. На одной из них читали надпись: «Конюшня генерала Гильемино».

Преследование неприятеля косвенным (фланговым) походом и трудности оного

Быстрота и неутомимость необходимы были для достижения неприятеля. Для сего должно было забыть о пище, отдыхе и сне.

Генерал Милорадович, разъезжая перед войсками, ободрял их примером и речами, напоминая всем и каждому прежние походы с Суворовым, трудные пути Альпийских гор, поощряя через то преодолевать всякое препятствие, забывать всякую нужду, помня только о единой славе и свободе отечества. Такие увещания не были напрасны; солдаты с удовольствием внимали им — и темные осенние ночи, влажные студеные туманы, скользкие проселочные дороги, томительный голод и большие переходы не могли остановить рвение войск, кипевших желанием настичь бегущего врага. Солдаты наши дышали мщением; но мщение становится страстью благородной и похвальной, когда оно имеет целью обиды отечества. Притом и сладкая надежда о скором возвращении прежней славы немало подкрепляла передовые войска среди неописанных трудов их.

Окончание большого сражения при Вязьме октября 22 дня

Уже город Вязьма в виду; неприятель беспрестанно тесним и поражаем на пространстве 15 верст. Кровопролитное сражение решается в пользу нашу. Победа явно к нам благосклонна… Пушки наши во множестве гремят. Войска наполняют воздух восклицаниями ypa! — и толпы неприятеля бегут… Но день меркнет, и темная осенняя ночь готова скрыть бегущих.

Победители сетуют, для чего нет власти, могущей сказать солнцу: постой! Но краткость времени замедляется быстротой: 11 и 26 отделение войск под начальством генерал-майора Паскевича и Чоглокова вместе с Белозерским полком, сомкнув строи свои, стремятся выбить запершегося в городе неприятеля. Перновский пехотный полк, впереди всех стоявший, с распущенными знаменами и барабанным боем первый врывается в город, очистив по трупам неприятельским путь другим. С другой стороны генерал Милорадович сам с некоторыми генералами вводит все полки конницы в объятый пламенем город Вязьму.

Неприятель стреляет еще из домов; разбросанные бомбы и гранаты с громом разряжаются в пожаре; горящие здания упадают, пылающие бревна с треском катятся по улицам; но ничто не сильно остановить ревности войск и мужества начальников.

Неприятель прогнан — и еще один отечественный город, в котором имел он твердое намерение держаться и который в неистовстве своем стремился обратить в пепел, вырван из хищных его рук.

Поражение Нея при Красном ноября 6 дня

6 ноября поутру получает генерал Милорадович известие, что маршал Ней с 30 000, закрывая отступление французской армии из Смоленска к Красному, показался перед сим последним городом. Желая нанести чувствительнейший удар неприятелю, его высокопревосходительство не удовольствовался беспокоить его только со стороны, но отрезал ему совершенно путь, став твердой ногой на дороге и расположа войска по обеим сторонам оной. Войска генерал-лейтенанта Раевского стали по правую сторону; князя Голицына — по левую; князя Долгорукого 2-го на самой дороге; генерал-лейтенант Уваров начальствовал конницею, устроенной за пехотой. Глубокий ров простирался перед всей нашей линией. Генерал-майор барон Корф с кавалерийским корпусом сильно беспокоил неприятеля с тыла.

Таково было положение маршала Нея. Может быть, в первый еще раз в жизни своей, исполненный громкой воинской славы, видел он себя в столь тесных обстоятельствах. Тут не было средины. Должно положить оружие и лавры многих лет к ногам победителей или найти славную смерть в отчаянном сражении. Нетрудно угадать, что маршал Ней решается на последнее. Построя в густые колонны многочисленное войско свое, он поощряет его примером и речью. «Неприятели, — говорит он, — теснят нас с тылу; Наполеон ожидает впереди. Сии толпы русских, дерзающие представиться глазам вашим, тотчас рассеются, исчезнут, побегут, коль скоро вы решитесь ударить на них с мужеством, французам свойственным. Не взирайте на гром неприятельских пушек: они страшны только для малодушных, Победим русских их же орудием — штыками. Друзья, я вижу мановение победоносной длани императора нашего, зовущего нас на соединение с ним. Французы! Смерть и плен позади вас; Наполеон и слава впереди; маршал Ней с вами; вперед!!!»

Генерал же Милорадович, покрывший уже себя блистательнейшею славою в течение трех предшествовавших дней, в самое это время среди смерти и ужасов сражения спокойно занимался обозрением мест и, проезжая мимо полков, по обыкновению своему, ласково с солдатами разговаривал. Войска кричали ему ура!..

Генерал, твердо уверенный в победе, благодарил полки за приветствие, тем из них, которые наиболее отличили себя славными подвигами, дарил заранее выступавшие из лесов колонны неприятельские. Такие подарки принимаемы были с новым восторгом и новыми восклицаниями ура! Твердая уверенность вождя в победе мгновенно сообщалась войску; оно кипело мужеством и ожидало только знака к нападению. Все это происходило под страшным громом наших пушек при взаимном действии неприятельских, в лесах укрытых.

Между тем и маршал Ней войска свои, речью его ободренные, течением теснимые и пробиться надеждой подкрепленные, при громком барабанном бое и веющих знаменах ведет четырьмя большими колоннами с артиллерией во главе оных, невзирая на убийственный огонь всех пушек наших. В грозном виде выступили из густоты тумана войска неприятельские. С приближением их пальба умолкает. Глубокая тишина распространяется по всем линиям, все безмолвствует, ожидая решительного конца. Конец сей должен был доказать, чья пехота первая в свете: французская ли, победами многих лет прославленная и в тот час отчаянием и храбрейшим из полководцев своих предводимая, или российская, столь мужественно ему противуставшая. Генерал от инфантерии Милорадович поручает храброму генералу Паскевичу с 26-й дивизией привлечь колеблющуюся победу к знаменам нашим и решить столь важный спор о преимуществе пехоты. Тотчас неустрашимые войска сего генерала, быстро двинувшись навстречу идущим без выстрела, ударяют в штыки. Победоносное ура! гремит в туманах; и прежде нежели отзыв губительного для неприятеля восклицания сего успел наполнить собой все окрестности и возвестить прочим войскам торжество наше, колонны неприятельские были уже поражены, гонимы и в бегстве истребляемы.

Из 4 больших колонн одна на месте положена. Прочие покусились было снова устраиваться за своими пушками; но лейб-гвардии Уланский полк бросился на них, взял пушки со всеми артиллеристами и всю оставшуюся толпу рассеял и побил.

В сие же время приказал генерал Милорадович и князю Голицыну ударить на правое неприятеля крыло; но едва успел он подвинуться вперед, как встретил уже идущие на него новые французские колонны. Павловский гренадерский полк бросается в штыки, бьет и обращает их назад, дивизионный генерал Ланшантен, стараясь остановить бегущих, ранен и взят в плен. Генерал Разу убит. Тут бегство неприятеля становится общим. Но, не видя в оном спасения, 12 000 кладут оружие; а сам маршал Ней, с слабыми только остатками переправясь через Днепр, укрывается от преследования повсюду разосланных за ним отрядов.

Потеря неприятеля в сии дни: убитыми 15 000; в плен взятыми: генералов 2, штаб- и обер-офицеров 285, рядовых 22 000, пушек 56 и черезмерное количество всякого обоза.

Общий беспорядок и уныние в бегущих остатках французской армии суть важнейшим последствием сих побед.

Тотчас по одержании оных известный статский советник Фукс писал к его императорскому высочеству Константину Павловичу следующее:

«Ваше императорское высочество!

Сейчас входит к фельдмаршалу Михаил Андреевич Милорадович и повергает ему победы свои. Весь корпус генерала Нея истреблен. Его самого ищут. Отягченный лаврами Кутузов бросается в объятия победителя. Сей спешит писать донесения и поручил мне донесть вашему императорскому высочеству, что Уланский полк покрыл себя блистательнейшей славой. Счастливым он себя почитает, доставив ему Георгиевские знамена: ибо шеф оного полка великий его благодетель. Счастлив и я, что очевидец опять славы России!»

Вступление войск в Польшу

С самого вступления войск в древние пределы Польши светлейший князь в особенном приказе объявил армиям волю государя, чтобы солдаты наши, укротя дух мщения и забыв все прежние обиды, обходились с жителями с свойственным русским великодушием.

Здесь-то изящнейшие качества монарха России явились в полном блеске своем. Напрасно виновные жители Литвы, совестию тревожимые, трепетали в мечтаниях, ужасом порожденных, что мщение предходить будет русским полкам; что разрушение от меча и огня запечатлеет следы победителей и что кровь преступников польется в стране их… Великодушные ополчения российские, победою предводимые, спокойно вступили в пределы Польши. И как удивился бурею мятежа восколебанный народ сей, увидя домы свои целыми, права не уничтоженными, к законам почтение, а храмам благоговение оказываемое. Словом, везде, где только развевались знамена русские, тишина и утешение водворялись.

О пользе воинских наград

Ничто так не полезно на военном поприще, как награждение заслуг. Честь составляет главнейшую пружину в монархическом правлении; а посему и знаки ее должны быть непременною наградою достоинства. Офицер, проведший несколько месяцев сряду в открытом поле среди непостоянства стихий, на снегах, в непогодах осенних и в лютой зимней стуже, участник во многих сражениях, покрытый ранами, с сердечным удовольствием приемлет знаки монаршей милости. Сии награды приносят с собою целение его ранам, утешение томному духу и прежнее стремление к подвигам. Он возвращается на родину, и новый блеск, грудь его украшающий, рождает улыбку радости на лице престарелого отца, извлекает слезы благодарности из очей нежной матери и часто для всего семейства бывает предметом приятнейших разговоров о славе отечественного оружия; о стране и времени, где увенчивалось оно свежими лаврами; о имени и достоинстве вождя, под предводительством и чрез посредство которого сии знаки отличия им заслужены и получены.

Несчастное состояние бегущих французов в окрестностях Дорогобужа

23 октября передовые войска двинулись вперед для преследования неприятеля по большой Смоленской дороге. Остатки разбитого накануне войска представляли ужаснейший вид страждущего человечества. На грудах убитых и умерших лежали кучи умирающих. Стон и отчаяние были повсеместны. Тысячи издохших лошадей валялись по дороге, служа скудною пищею если не от оружия и голода, то от стужи вокруг них издыхающим.

Всего ужаснее бесчувствие и самого отчаяния жесточайшее, поразившее сих несчастливцев. Великое множество их, вовсе полумертвых, шатаясь толпами или бродя поодиночке, лишены были всех чувств и всякого понятия. Они ничего не говорили, ни на что не отвечали; глотали лошадиное мясо или грызли тела умерших товарищей своих. Каждый огонек служил приман-кою. Выползая из кустов и оврагов, они толпились около него, сидели в оцепенении, не заботясь о поддержании ни себя, ни огня — и жизнь их угасала вместе с пламенем, доставлявшим им минутную теплоту.

Много женщин и малых детей, сосавших кровь вместо молока, умирали одинаковою с прочими смертию. Наполеон ввел в Россию целый вооруженный народ.

Последний взгляд на бедствия французов в окрестностях Вильны

Бросим еще в последний раз взор на толпы сих несчастливцев, воспитанных под ясным небом южной Франции или роскошной Италии и ныне разбросанных по снегам русского Севера. Невозможно изобрести достаточных выражений для изображения ужасного состояния сих злополучных жертв честолюбия.

Презренные и брошенные надменным вождем своим в странах, столь удаленных от их отечества, в климате, для них убийственном, между людьми, их ненавидящими, обремененные усталостию, изнуренные голодом, в крови и в ранах, везде шатаются они как тени. Леса, большие дороги и остатки сожженных ими селений наполнены сими бродящими мертвецами. Те, которые еще не вовсе лишились сил, собираются вокруг раскладенных огней и с жадностию терзают мясо издохших лошадей. Другие, обремененные ранами, укрываясь от стужи, ползают по раскаленному пеплу сожженных домов, обжигают нагое тело свое, а нередко и совсем сгорают, бросаясь в огонь в исступлении ума.

Многих видели пожирающих товарищей своих и оспаривающих друг у друга их обгорелые трупы. Вообще все сии разноплеменные толпы кажутся совершенно лишенными ума: вероятно, что чрезмерная усталость и отчаяние повреждают рассудок их. Я описал здесь положение тех только, которых не считаем мы военнопленными; ибо они, и будучи взяты в бою с оружием, сами собою рассыпаются повсюду, отставши от армии своей, которая и вся, по словам очевидцев, совершенно походит на огромную толпу изнуренных и полунагих нищих.

Р. S. Вдобавок к этим статьям посылаю тебе еще истолкование того, о чем ты так часто у меня спрашивал. В этом отрывке в виде разговора ты найдешь объяснение о фланговых и косвенных маршах.

Больше писать некогда: работы много! Прощай!

Разговор о фланговых маршах

В<опрос>. Что значит фланговый марш?

О<твет>. Фланговый марш значит боковое движение, то есть движение войск не прямым, а боковым путем, труднейшим, но кратчайшим.

В<опрос>. Для чего такое движение предпринимается?

О<твет>. Для того, чтоб опередить неприятеля или, по крайней мере, стать у него во фланге (с крыла).

В<опрос>. Когда наиболее употребляется оно?

О<твет>. При преследовании неприятеля.

В<опрос>. Почему стараются стать у неприятеля сбоку?

Стало, это выгоднее?

О<твет>. Несравненно выгоднее, нежели теснить его с тылу, ибо тыл свой прикрывает он обыкновенно арьергардом, который всегда настороже. Напротив, обойдя неприятеля сбоку, можно напасть на армию неожиданно, истребляя обозы, тянущиеся обыкновенно в средине войск; можно отрезать у него арьергард, и вообще выгодно такое нападение потому, что неприятель поражается внезапностию и страх увеличивает число нападающих врасплох.

В<опрос>. Какое отличительное достоинство флангового марша?

О<твет>. Тайна. Отряд, идущий фланговым маршем, должен следовать за неприятелем невидимкою. Иначе неприятель, почуяв сбоку у себя такой отряд, может взять меры; может устроить особый летучий отряд для прикрытия своего фланга — и тогда дело испорчено!

В<опрос>. Где удобнее производить фланговые марши?

О<твет>. В земле ровной, плоской; где мало гор и рек, а много лесов удобнопроходимых.

В<опрос>. Стало, Россия к этому способна?

О<твет>. Более, нежели другие земли.

В<опрос>. Чем более нанесено вреда неприятелю в Отечественной 1812 года войне?

О<твет>. Фланговыми маршами.

В<опрос>. Кто первый употребил фланговый марш?

О<твет>. Кутузов. Он повел сперва армию по Рязанской дороге и вдруг, склонением вправо, очутился на Калужской и заслонил всею армиею врата Малороссии. Он поступил в сем случае как искусный шпажный боец, легко уклоняющийся от смертоносного удара противника.

В<опрос>. Кто потом употребил фланговый марш?

О<твет>. Генерал Милорадович, который из села Георгиевска, что на Медынской дороге, скрытым фланговым маршем достиг дороги Можайской и близ Вязьмы разбил большое неприятельское войско, напав на него нечаянно с флангу в то время, когда оно, отступая, тянулось по большой дороге Смоленской.

В<опрос>. Какие потом деланы были фланговые марши?

О<твет>. Кутузов вознамерился опередить неприятеля и повел армию от Вязьмы прямо на Ельню. Но сие движение сделано только для того, чтоб войска имели лучшее продовольствие в неразоренной стороне; а впрочем, армия была от неприятеля далеко и в бой с ним не вступала.

В<опрос>. Кто ж был в это время сберегателем армии, совершая трудный и искусный фланговый марш между неприятелем и ею от Дорогобужа влево, мимо Смоленска прямо к Красному?

О<твет>. Авангард.

В<опрос>. Какие были успехи этого марша?

О<твет>. Величайшие. Генерал Милорадович 3, 4 и 5 ноября, нападая сбоку, разбивал неприятельские корпуса; а 6-го, став поперек дороги, истребил арьергард французской армии, тридцатитысячный корпус Нея.

NB. После деланы были еще разные фланговые марши в обход неприятеля справа и слева большой дороги до Борисова и Вильны; но они не так важны, как прежние.

III. Обратный путь из Силезии в Россию

Дорожный дневник

<…>

14 <августа>. Брест очень разорен, все представляет в нем вид бедности. Здесь застава. Проезжающих из-за границы и заграницу останавливают для узаконенного обыска. Но, верно, ни один из проезжающих не пожалуется на сверхзаконную строгость или прижимки, которые обыкновенно в таких местах случаются. Директор Брест-Литовской таможни так честен, добр и учтив, что всякий за удовольствие почтет открыть ему не только все чемоданы, но даже сердце свое. Здесь зашли мы в старинный русский монастырь и насладились удовольствием, которого почти целый год не имели, удовольствием молиться в русской церкви. Прискорбно видеть русский монастырь в развалинах среди великолепных католицких костелов.

15 августа. Большая дорога, кажется, плавает в воде: по сторонам ничего более не видишь, как болота и леса. Сторону эту должно прежде осушить, потом населить; а там уже просветить.

Ратно. 18 августа. Я вижу здесь столетние строения, столетние деревья и почти столетних людей, с современными молодости их обычаями. Здесь все точно так, как было пред сим за сто лет: то же провождение времени, те же уборы, обряды; а что всего важнее — те же добродетели. Местечко это принадлежит графине Сосновской, матери княгини Любомирской, которая имеет на Волыни городок Ровно. Графине Сосновской уже около ста лет; но необыкновенный ум и доброта суть отличительнейшие свойства ее по сие время. В других местах имеет она великолепные замки; а здесь, в Ратном, живет сама в старинном доме, совершенно по-старинному. Вероятно, что сей старинный, бесшумный и беззаботный образ жизни причиною и долголетия. Здесь так все привыкли к своим углам, что многие находящиеся в различных должностях у графини живут по 50 лет в одной комнате. Странно и вместе приятно видеть здесь, так сказать, сколок протекшего столетия в то время, как роскошь и нововведения наводняют всю Польшу и Европу. Стол графини украшается всегда старыми винами, а домашнее общество молодыми девушками. Почтеннейшая хозяйка любима всеми у нее в доме и близ живущими. Самые животные привыкли к ее голосу и ласкам. Бедные получают из щедрой руки ее помощь; а разные птицы — пищу. Нет ничего приятнее, как видеть ее в кругу благодетельствуемых ею тварей. Она выходит из комнат — и всех родов собаки, кошки, куры, голуби и прочие птицы и летят, и бегут, и собираются к ней; отворяют конюшню — и молодые игривые жеребята спешат прыжками есть хлеб из рук ее. Она приходит в сад — и кролики, белки и павлины толпятся около нее. Лебеди, послышав голос ее, плывут к берегу, везя на хребтах, между крыл, малых детей своих. Все кормится, дышит и живет ею! В последнюю войну оказывала она различные вспомоществования нашим раненым и отдавала всех лучших своих лошадей под больных.

22 августа. Местечко Любашев. Мы проехали проселком пространство, отделяющее большую дорогу из Дубна в Брест-Литовский от дороги из Волыни в Пинск и далее идущей. Лесистая и крайне болотистая здешняя сторона весьма выгодна для оборонительной войны: с одною пушкою и горстью людей можно защищать надежно большие пространства от превосходнейшего неприятеля. Два больших канала, Огинского и Королевский, могут доставить здешней стороне великие выгоды для внутренней торговли, только должно их несколько прочистить и поисправить.

Здесь-то генерал Тормасов, защитник Волыни, весьма искусно и благоразумно производил свои движения и воинские обороты. Здесь и граф Ламберт славился с летучим отрядом своим, снискав любовь солдат и жителей. По всей здешней стороне водяное сообщение могло б быть в наилучшем состоянии. Любашев на прекрасном месте и может некогда быть прекрасным городком. Отсюда плавают в Пинск и далее. Но тут нет ни хорошей пристани, ни порядочных лодок. Берега реки Припяти заросли осокою, и жители, как будто дикие, вовсе не имеют понятия о выгодах внутренней торговли. Все зависит от владельцев. Поляки, теряясь в романтических мечтах о свободе, забывают существенные пользы свои и своего отечества.

Здесь, в Любашеве, должность ключ-войта занимает добрый престарелый отставной солдат. Как бы хорошо было, если б все такие места отдавались заслуженным и честным воинам!..

25 <августа>. Город Пинск. Нельзя не пожалеть, подумав, чем бы Пинск мог быть и чем он есть теперь. Он бы мог быть прекрасным городом, иметь красивые дома, богатых граждан, трактиры, постоялые дома, магазины и проч., и проч. Все бы это могло быть, потому что Пинск может быть средоточием важной торговли. В окрестностях Пинска льются и сливаются до десяти рек: Пина, Стырь, Щара, Припять, Горень и проч., и проч. Из Кременчуга, Киева и разных мест Волыни можно плыть сюда, а отсюда пробираются даже до Немана и Вислы. Лесистые окрестности Пинска могли бы дарить приднепрские степи лесом; те отдарились бы солью и другими произведениями, а наипаче пшеницею, которую довольно удобно спроваживать отсюда даже в Данциг. Таким образом произведения отдаленных стран обменивались бы в Пинске. Что же он теперь? Простой уездный городок, как и все такого разбора. Однако и теперь приходят сюда по нескольку сот байдаков с солью. Проезжая Пинск, непременно надобно посмотреть русский собор, недавно сделанный из польского костела. Художник, имевший, конечно, самый изящный вкус, прикоснулся к обгорелым развалинам древнего польского костела и — явился прелестный новый фасад. Извне понравится вам прекрасный вид и мастерская отделка; внутри готическая огромность невольно располагает к благоговению — это в полном смысле храм!

26 августа. Сердце обливается кровью и радостию, когда вспомнишь об ужасной сече и счастливейших последствиях Бородинского сражения, ровно за год пред сим ужаснувшего и спасшего Россию. Поля Бородинские останутся вечно памятными для россиян. Приятно мечтать, что сродники и друзья падших на сих полях соорудят на общих могилах их приличный месту и великому подвигу храм. Каждый год 26 августа совершаться будет поминовение героев. Имена их впишутся в памятных книгах, как имена тех, которые пали на Задонском побоище в обширном Куликовом поле. В селе Бородине будет гостиница, которой не проминет ни один из путешественников чуждых стран и нашего Отечества. Каждый остановится там с тем, чтоб, рассмотрев внимательно подробный чертеж великого сражения и прочитав подробное описание оного, идти потом бродить по тем местам, где грудь русская устояла против тысячи громов, где бился Божий меч. Не раз полная луна в прекрасный осенний вечер освещать будет прелестных россиянок, в унылом сетовании осыпающих цветами гробы супругов, братьев и женихов. Приятно мечтать, что все сие так будет. Посмотрим, существенность оправдается ли только или еще превзойдет эти мечты!

28 августа. Несвиж очень порядочный город князя Радзвила. Он имел здесь прекрасный замок, облитый озерами, и великие сокровища. Первая жена его скромная, нежная, страстная Мнишкова была самым необходимым и неоцененным сокровищем для счастия его жизни; но сей любимец счастия не умел пользоваться ни богатствами, ни семейственною жизнию — не умел быть благополучным. Он развелся с добродетельною супругою и, ослепленный мечтами, ринулся во французскую службу. Один Несвиж приносил владельцу своему до 100 000 рублей серебром! Из разных имений привозили к нему целыми возами золото и серебро!

29 <августа>. Местечко Свержень окружено озерами, имеет пристань. Здесь протекает Неман. Неман! Неман! Сколько напоминаний при виде сей реки!

Мы повстречали Московский казачий полк, который сформировал на собственное иждивение граф Дмитриев-Мамонов и сам ведет его к армии. Люди и лошади в этом полку прекрасны! Если б все русские богачи, вместо того чтоб расточать наследие предков в пользу роскоши, моды и иноплеменников, подражали почтенному графу Мамонову, то армия русская непременно удвоилась бы и мертвые частные капиталы сделались полезными общему благу России, Европы и человечества. Скупые богачи, замыкающие доходы свои в сундуках, похищают у общества часть его достояния. Некто сказал: «Богачи должны стоять на коленях пред бедными». Пусть не становятся они на колени; а только помогают им и усердствуют к пользам отечества!..

29 августа. Мы проезжали Минск. Весь город приготовлялся праздновать день тезоименитства государя. Везде расставляли плошки. Прошлого года в этот самый день был я в Москве, и тогда в сей столице Севера царствовало, как говорит знаменитый стихотворец,

Увы! молчанье вкруг глубоко

И меч, висящий над главой!

Минул год — и русские на Эльбе, и Россия торжествует! Минск наполнен пленными французами. Они разгуливают везде по улицам, очень свободно, как домашние. Поляки с ними как братья. Минск окружен лесами. Дорога к Борисову хороша, но крайне единообразна. Военных позиций почти совсем нет или очень мало.

2 сентября, город Борисов. Не узнаешь его! Прекрасное мостовое укрепление, по чертежу известного нашего генерал-инженера Опермана, вдруг возникло у Березины. 1500 пленных французов заняты здесь земляною работою. Нельзя употребить лучше французов! Улицы мостят камнем. Видно, из Борисова хотят сделать хороший город. Дай Бог! У нас так мало хороших городов. Недавно случилось здесь любопытное происшествие.

Русский, немец и француз шли по мосту во время грозы. Ударил гром — русский шел бодро, немец и француз упали. Но первый скоро встал, а последний остался мертв. «Тьфу, пропасть! — говорят французы, — нас и земные и небесные громы поражают!»

В деревне Натче было 200 дворов; теперь нет 200 колов: так обработали ее французы!

Мы проехали чрез местечки: Крупки, Бобр, Толочин, Копыс, где прошлого года переправлялся через Днепр авангард Милорадовича. Потом чрез Дубровну и Ляды приехали наконец в Красное. «Вот место, где разбит был Ней!» — невольно воскликнул я, проехав Красное. Но там нет доселе никакого памятника, свидетельствующего о сем великом подвиге. Даже те места, где похоронено великое множество тел неприятельских, покрыты чуть приметными холмиками. Предки наши были в подобных случаях благоразумнее. Кости татар и поляков, вторгавшихся в Россию, покрыты высокими курганами, которые, предохраняя от заразы, служат и поныне лучшими памятниками геройства россов-победителей. Поля Красенские, Вяземские и Бородинские достойны быть увенчаны памятниками.

Мы повстречали новый немецкий легион, составленный полковником Дебичем из пленных. Прекрасно одетые прекраснейшие люди шли распеваючи сражаться за свободу Европы.

Наши рекруты, идущие из Вятки в армию, также отлично хороши. Любо смотреть на сих белотелых, плотных и свежих людей!

В армию русскую, стоящую на Эльбе, Молдавия посылает сухари; Вятка — рекрут. Области, разделенные тысячами верст расстояния, соединяют силы и способы свои для одной общей цели. Сколь велики средства великого Отечества нашего!

О сколь монарх благополучен,

Коль знает россами владеть!

Он будет в мире славой звучен

И всех сердца в руках иметь!

стихотворец в стихах сих предрек блистательнейшую славу Александра I.

Сентября 10, 1818. Смоленск. Мой друг! Что такое любовь к родине?.. Откуда происходит это сильное, живое и для самих нас непонятное стремление к тому месту, где мы родились? Часто случается, что, лишась виновников бытия своего, потеряв всех милых, всех друзей и даже знакомых, не имея уже никаких причин, никаких предлогов заглядывать на родину, все еще стремимся к ней, как к самому милому другу. Свидание с родиною есть праздник для сердца. Мы это чувствуем; а почему?.. Кто знает и кто возьмется объяснить? Умы людей с давнего времени силятся постигнуть и растолковать причины всех наших ощущений; но труд их напрасен! Как знать причину, почему чувствуешь, когда очень часто не умеешь выразить того, что чувствуешь. Мы несравненно богаче чувством, нежели выражением. Согласись, друг мой, что менее всего знаем мы то, что от колыбели до могилы всегда с нами, всегда в груди нашей: менее всего знаем мы свое собственное сердце. Если б мы знали, отчего, когда, как и почему оно радуется, грустит, умиляется, наслаждается небесным вдохновением добродетели или, по вихрю страстей, стремится в туманную область порока… Если б мы все это знали, то имели бы полное познание о самих себе. Но нет, познание самого себя, говорит древний мудрец всех веков — опыт, труднее всех знаний на свете. Остроумный Вовенарг, которого читал я на сих днях, объяснил многие свойства, способности и действия ума; но сердце все еще становится для нас страною неизвестною.

Тайна, на которой основывается любовь к родине, еще не объяснена. Отчего, думает холодный ум, после прекрасного солнца полуденных стран, после цветущих областей земель чуждых нравятся нам и туманное небо, и лесистая природа, и знойные пески, и вечные снега нашей родины? Отчего такая неизменная привязанность к ней? Не смею утверждать, но предложу догадку. Не основывается ли привязанность на воспоминании детских лет, того счастливого, очаровательного времени бытия нашего, которое ни для кого уже в другой раз в жизни не возвращается. Ничто не сильно заменить сердцу потерю того состояния невинности, в котором находится оно в безмятежном утре дней своих! И часто, среди всех очарований роскоши, утопая в изобилии, вдруг заноет и загрустит оно, видя себя увядающим от зноя страстей и вспомня, в какой свежести процветало прежде. Но, любя воспоминать о блаженном состоянии юности, нельзя не любить и того, что об нем напоминает. А где ж больше окружены мы напоминаниями, как не на своей родине? Там нет ни одного предмета, который бы не был или свидетелем, или товарищем наших игр, забав, надежд, мечтаний и той счастливой беспечности, которою наслаждались мы беспрерывно, доколь нужда, прихоти и страсти не повлекли нас в бури и мятежи света. Так: родина есть друг нашей юности. Она есть единственное вместилище всех неоцененных напоминаний протекшего счастия — и вот почему должна быть она нам всегда любезна! Вот строки, излившиеся тотчас по приезде моем в Смоленск. Причиною их были чувства, пробудившиеся при виде этого города. Завидя издали сквозь вечерние сумерки стены и храмы его, я невольно воскликнул: «Они еще целы!» — и обрадовался им, как давнишним друзьям. Душа наша приемлет иногда великое участие и в неодушевленных предметах. Теперь ночь, прощай! Завтра осмотрю город после всех его страданий, потом загляну в свою хижину; а там уже буду к тебе писать.

Сентября 13. Я видел разорение моей родины, я слышал тяжкие вздохи ее. Повсюду пепел и разрушение! Город весь сквозной; мы без кровель, без окон, без дверей. Пустота пугает; ветер свищет среди обгорелых стен; по ночам кажется, что развалины воют. В деревнях ничего не слыхать, кроме стона и жалоб: а что, спросишь ты, нашел я у себя? — Одно запустение! Так, друг мой, нашествие неприятеля лишило меня всего! Состояние небольшого довольства превратилось в состояние бедности. Но, может быть, еще можно поправить? — Нет! Нива, убитая градом, уже не цветет без особого милосердия неба. Как для нив благотворные дожди, так для разоренных нужна помощь. Но от кого ждать ее? От людей? Ах, чем более узнаем их, тем менее на них надеемся! «Не надейтесь ни на князи, ни на сыны человеческие!» — повторяет печально странник мира, умудренный опытом. Люди все те ж, что и были. Пожары не просветили умов, и злополучие не успело еще смягчить сердец. Прежние страсти и прихоти выползают из пепла и старое свое господство утверждают в новых домах. Роскошь и богатство запевают прежние песни. «Бедность не порок!» — говорят равнодушно светские умники, лежа на богатых диванах. Согласен с ними: однако ж можно не стыдиться, но нельзя не чувствовать суровости ее. Точно так, как зимою ходить без шубы не стыдно, да холодно! Никогда, как теперь, состояние бедных не заслуживало более всеобщего сожаления. Я постараюсь со временем сообщить тебе записку о потерях губернии — и ты, верно, испугаешься, читая ее, как я пугаюсь, видя их.

Сентября 15. Сейчас подтвердился слух, которому я долго не хотел верить. Письма из армии удостоверяют о кончине знаменитого Моро, изображая и некоторые подробности оной. Итак, для чего великий муж сей, из отдаленного уединения своего преплыв необъятное пространство морей, явился на кровавом поприще смятенной Европы? Для чего из безмятежной тишины своей выступил опять в бури и молнии гремящей войны? Для чего?..

Февраля 2, 1814 года. Я давно обещал прислать тебе записку о потерях Смоленской губернии; ты ее получишь теперь вместе с уведомлением в «Русский вестник» об одном несчастном семействе; а таких семейств у нас после войны много. Прочти, говорю я, записку; прочти уведомление и пожалей о бедной, опаленной родине моей. Скоро распрощусь с нею и поспешу опять в армию, уже за Рейн.

Записка

В течение полутора года убыло в Смоленской губернии от войны, мора и голода разного состояния людей мужского пола 100 000 человек.

Обывательских домов сожжено, кроме городских 13 132.

Мельниц разрушено 260.

Лошадей погибло 122 798.

Рогатого скота — 130 395.

Мелкого скота, кроме последнего падежа, — 250 332.

NB. Все сие означено здесь по самому верному и умеренному начислению. Сверх того два рекрутских набора извлекли из каждых 500 душ по 18 лучших молодых людей; да из воинов Земского ополчения в дома не возвратились: 4407 человек.

Уведомление о бедном, от неприятеля разоренном семействе

Уже давно не стало ни единого врага на земле русской: все они легли костьми на ней или выгнаны за пределы ее с бесчестием. Было время незабвенное для истории и потомства, когда Бог вступился наконец за Отечество наше и пролил весь фиял гнева своего на врагов его. Страшен Бог во гневе своем! Я видел гибель нечестивцев!.. Они бежала великими толпами по той самой дороге, по которой некогда наступали грозно в воинском устройстве, с пением и кликами торжественными. Но как изобразить злополучие гонимых небом?

Путь их лежал чрез страны, им неведомые. На земле ничего не представлялось им, кроме необозримых снегов; в небе ничего не видели они, кроме мрачных туч, хладную влагу на главы их просыпающих. На всяком шагу постигал их гнев раздраженного Бога. Страшен был им унылый вид обнаженной природы. Хладные ветры, сливаясь в бури, несли за ними вслед проклятия целого народа. Войска, донцы и крестьяне повсюду наносили им смерть. Но лютые враги и в последние минуты жизни еще помышляли о вреде. Сжимая одною рукою пронзенную грудь, другою зажигали они дома и города. Пожары неугасимо пылали, и след их было опустошение! Истреблены злодеи; но скоро ль загладится причиненное зло? Скоро ль перестанет рыдать бедность на пепле хижин своих и прежнее довольство успокоит по-прежнему? Кто бы ты ни был, проезжающий чрез страны, разоренные неприятелем! Не подумай, видя в городах дома богатых купцов, возрождающиеся из пепла в новой красоте, видя села богатых господ в прежнем блеске, видя радость, пирующую в пышных домах, и смеющиеся лица в веселых обществах: не подумай, чтобы прежний порядок вещей был уже восстановлен. Нет! Загляни в дымную избу поселянина; сойди в глубокий погреб, где местится целое семейство; имей терпение выслушать печальное повествование матери о горестном странствовании ее по лесам; о тех нуждах и бедствиях их, которые угнетали ее с малолетним семейством; взгляни теперь на семейство сие, неуверенное еще в дневном пропитании; взгляни — и сердце твое не вместит в себе живейшего сострадания! Великое несчастна есть бедность. Но рожденные и возросшие в бедности некоторым образом привыкают к ней. Они не знают выгод лучшего состояния и часто довольны бывают своим. Для кого ж ужасна и даже нестерпима бедность? Для тех, которых ввергают в нее превратные случаи и незаслуженное несчастие. Как больно променять порядочный светлый дом на дымную избу; кусок чистого хлеба на черствый сухарь! Должно признаться, что такое положение горестно, и в таком-то положении находится семейство, к которому я осмеливаюсь обращать внимание сострадательных соотечественников наших. Птр Всльвч Т…ий лишился всего своего имущества при нашествии неприятелей. Он живет теперь в крайней бедности в Смоленской губернии в Д…м уезде. Я видел этого бедного отца большого семейства; видел я горестную мать, в простой крестьянской избе, ухаживающую за пятью малолетними и больными детьми! Она теперь беременна и содрогается при мысли, что вскоре еще одним невинным страдальцем должно умножиться семейство ее, и без того едва могущее получить скудную и слезами окропленную пищу. Но в самой нищете, среди шума зимних бурь и вопля болящих детей, подкрепляет ее вера и надежда на сострадательность русских. Вам, чувствительные соотечественники, до которых провидение не допустило бурь военных, вам прежде всех должно оправдать надежду сию. Вы не видели страшной картины — пожара городов, полей сражения; не слыхали воплей разоренного народа и стона умирающих тысяч. Пусть вечно не возмущают чувств ваших подобные явления!.. Но в приятной тишине, вас окружающей, среди удовольствий семейственной жизни, в изобилии и покое вспомните, что есть несчастные, не наслаждающиеся ни одним из сих благ. Вспомните, что есть истинно несчастные страдальцы, требующие необходимой помощи от великодушного сострадания вашего! И когда услышите глас его, не ожесточите сердец ваших! Теперь глас сей слышен в горестном стоне страдальцев!

Генерал-фельдмаршал князь Голенищев-Кутузов Смоленский. Лубок. 1871

И. Иванов. Бегство Наполеона. После 1813

Стихотворения

Военная песнь, написанная во время приближения неприятеля к Смоленской губернии

Раздался звук трубы военной,

Гремит сквозь бури бранный гром:

Народ, развратом воспоенный,

Грозит нам рабством и ярмом!

Текут толпы, корыстью гладны,

Ревут, как звери плотоядны,

Алкая пить в России кровь.

Идут, сердца их — жесткий камень,

В руках вращают меч и пламень

На гибель весей и градов!

В крови омоченны знамена

Багреют в трепетных полях,

Враги нам вьют вериги плена,

Насилье грозно в их полках.

Идут, влекомы жаждой дани, —

О страх! срывают дерзки длани

Со храмов Божьих лепоту!

Идут — и след их пепл и степи!

На старцев возлагают цепи,

Влекут на муки красоту!

Теперь ли нам дремать в покое,

России верные сыны?!

Пойдем, сомкнемся в ратном строе,

Пойдем — и в ужасах войны

Друзьям, отечеству, народу

Отыщем славу и свободу,

Иль все падем в родных полях!

Что лучше: жизнь — где узы плена,

Иль смерть — где росские знамена?

В героях быть или в рабах?

Исчезли мира дни счастливы,

Пылает зарево войны:

Простите, веси, паствы, нивы!

К оружью, дети тишины!

Теперь, сей час же мы, о други!

Скуем в мечи серпы и плуги:

На бой теперь — иль никогда!

Замедлим час — и будет поздно!

Уж близко, близко время грозно:

Для всех равно близка беда!

И всех, мне мнится, клятву внемлю:

Забав и радостей не знать,

Доколе враг святую землю

Престанет кровью обагрять!

Там друг зовет на битву друга,

Жена, рыдая, шлет супруга

И матерь в бой — своих сынов!

Жених не мыслит о невесте,

И громче труб на поле чести

Зовет к отечеству любовь!

Июль 1812

На соединение армии под стенами Смоленска 1812 года 22 июля

Гражда́не, радуйтесь! приспел желанный час!

К нам русски воины пришли великосерды;

Гремит повсюду трубный глас,

Гремит предвестие победы.

О русские полки! вы крепче наших стен,

Которы времени коса уже разбила…

Не дайте, братья! нас, не дайте в тяжкий плен!

Не дайте, чтоб война наш край опламенила!

Наперсники побед! сыны гремящей славы!

Трепещет в радости под вами здесь земля;

Вас ждут смоленские поля:

Да славой превзойдут чрез вас поля Полтавы! —

И днесь, о братия! равно как и тогда,

Как туча, двинется на русской край беда,

Текут от запада злодеи разъяренны,

Как змеи ядом упоенны,

И стон глухой дает под силой их земля;

И в трепетных полях мутятся светлы реки…

Грозят неистовцы нам плен сковать навеки,

И кровью усырить цветущие поля;

Грозятся нашими костьми посеять землю

И долы трупами устлать.

Уже я дикий рев и вопль злодеев внемлю;

Текут стада волков России грудь терзать.

О! как ты сетуешь, Отечество любезно!

О сколь ты, древний край Российский, несчастлив!

Что будет в оно время слезно,

Что будет с вами, жатвы нив?

О старцы древние, седые!

О девы юные, младые!

О жены, льющие потоки горьких слез!

Какой вас жребий ждет? что будет ныне с вами?

Вам мрачен в горести и светлый свод небес!..

Чья грудь заслонит вас? О россы! Бог сил с нами;

И братья, и друзья, усердных россов строи,

Пришли во множестве полночные герои…

.

.

.

О исполнители великих произволов

Мирами правящей судьбы!

Не выдайте смольян навек врагам в рабы!

Постойте на полях под нашими стенами

И удержите меч, носящийся над нами!

Чрез вас, под бурями, спокойство обретем,

Под тению мечей мы жатву соберем;

А если нужны мы — готовы все оставить

И грудь свою врагам, равно как вы, представить!

Днесь вои и вожди, хранимые судьбой,

Мы духом все летим к Творцу за вас с мольбой,

Везде священный звон зовет народ к моленью;

Я внемлю общему во храмах росских пенью:

«О Боже! — все гласят, — карай, рази врагов!»

Се люди дерзкие, лихие,

Как люты аспиды, глухие,

Текут, как воду пить, в России россов кровь! —

В их дланях меч, язык в гортанях изострился.

Огнь брани, лести яд на русской край полился.

Восстань за россов, Бог богов!

И положи в своем совете,

Чтоб сеющих вражду на свете

Смести, как прах с земли, врагов!

Да в бездны мрачные сольется их народ,

Как ток мимо журчащих вод.

За души, за царей, за веру ополчимся;

Под кровом крыл Твоих врагов не убоимся.

Когда в могуществе святыни,

Творец! нисходишь Ты в подлунные пустыни,

Ко трепетным полям склоняются леса,

От взора ярости сгорают небеса,

И ломится земля под тяжкою стопою…

Властитель, правящий судьбою!

Робеет и молчит весь мир перед Тобою,

Трясутся в ужасе престолы и цари;

Громами облака Твой гнев на нас вещают,

И молнии Твои вселенну освещают:

Покрой Российский край, святые алтари!

Узри, как дождь, текущи слезы,

Узри! услышь! спаси! рассей шумящи грозы!

Вступись за Свой народ! лук бранный натяни!

Двинь бури — и врагов с земли своей сгони.

Солдатская песнь, сочиненная и петая во время соединения войск у города Смоленска в июле 1812 года

На голос: Веселяся в чистом поле.

Вспомним, братцы, россов славу

И пойдем врагов разить!

Защитим свою державу:

Лучше смерть — чем в рабстве жить.

Мы вперед, вперед, ребята,

С Богом, верой и штыком!

Вера нам и верность свята:

Победим или умрем!

Под смоленскими стенами,

Здесь, России у дверей,

Стать и биться нам с врагами!..

Не пропустим злых зверей!

Вот рыдают наши жены,

Девы, старцы вопиют,

Что злодеи разъяренны

Меч и пламень к ним несут.

Враг строптивый мещет громы,

Храмов Божьих не щадит;

Топчет нивы, палит домы,

Змеем лютым в Русь летит!

Русь святую разоряет!..

Нет уж сил владеть собой:

Бранный жар в крови пылает,

Сердце просится на бой!

Мы вперед, вперед, ребята,

С Богом, верой и штыком!

Вера нам и верность свята:

Победим или умрем!

Петер фон Гесс. Сражение при Смоленске. 17 августа 1812 года

Картина ночи перед последним боем под стенами Смоленска и прощальная песнь русского воина

Затихал на ратном поле

Битвы грозный шум,

И смоленски древни стены,

Гордых башен ряд

Приоделись мраком ночи:

Бил полночный час!..

Но к покою не склонялся

Храбрых россов стан,

Не дремали мудры вожди,

Думу думали,

Как в страну свою родную

Не пустить врагов.

А враги, враги пируют,

Позабыв, что Бог

С высоты на них наводит

Свой разящий гром.

Разлились, как шумны волны,

Их полки в полях;

Ярко сталь мечей сверкает,

Страшно медь звучит;

И, вздыхая томно, вторит

Древний русский край

Громко ржанье чуждых

коней,

Чуждых воев клик…

Тьмы врагов, кичась, мечтают

Сдвигнуть с места град!..

Затрещал под их стопами

Древних холмов ряд,

И под силой их погнулся

Левый брег Днепра!

Развели они несметны

По горам огни.

Но одни ль огни в их стане?

Села ближние

Запалились их руками, —

Всюду зарев блеск!

И кругом в ночи краснеет

Море огненно…

Загорелась, запылала

Земля русская!

Поднялся пожар высоко —

До небесных звезд,

И с пожаром востекают

Выше звезд мольбы;

Тяжко стонут, воздыхая,

Люди русские.

«Пусть сгорают наши села, —

Говорят в слезах. —

Что нам села? Что нам грады?

Лишь бы край родной

Защитить от лютой доли

В вечном рабстве жить!»

Так гласит народ, а горы

Вторят ратных клик.

И часы проходят ночи:

Близок грозный день!

Показался из-за башен

В дымном облаке

Месяц, весь налитый кровью,

И печальный лик

Углубил в потоке мутном…

И восток небес

Забелел; златой струею

Пролилась заря:

Зарумянились сребристых

Облаков края,

И повеял в поле свежий

Предрассветный ветр,

И огни во стане русском

(Что поставлен был

Вдоль крутой горы Покровской)

Бледно теплятся…

Тут острят, шумя, гусары

Сабли ясные,

И казак — свой длинный дротик;

И пехотный строй

Закрепляет (чтоб не дрогнул)

Троегранный штык…

Гул далеко вторит ржанье

Ретивых коней;

Бьют копытами о землю,

Из ноздрей их дым;

Громко сарпают, и очи

Их огнем горят.

Словно просятся на битву,

Осердясь за то,

Что враги в родных потоках

Водопой мутят!..

Все вещало, что настанет

Скоро день и бой,

И воспел тут воин русский

Песнь прощальную:

Друзья мои, товарищи, сподвижники в боях!

Настанет скоро страшный день, и битва загремит!

Застонет дол и темный бор от сечи роковой,

И ясну зорю утренню, и солнца лик младой

Затмит, поднявшись тучами, над смертным полем дым!

Друзья мои, товарищи, сподвижники в боях!

Настанет скоро страшный день, и битва загремит:

Бог знает, кто останется, друзья, из нас в живых!

Но сладко, сладко в битве пасть за родину свою!

Не славы алчет русский царь, и начал бой не он

Враги, враги вломились к нам с цепями и мечом!

Грозят пленить святую Русь и русских покорить!

Ах! нет, того нельзя стерпеть: скорей могила всем!

Как тяжко жить под чуждыми законами врагов!

Не ясно солнце красное тоскующим в плену,

Не видит звезд и месяца раба слезящий взор!

И самый хлеб постыл ему, и соль ему горька!

Нет, братцы, нет, товарищи, не выдайте врагам

Отечества любезного на рабство и позор!

Пречистая Владычица, хранящая сей град!

Подай нам крепость львиную, да постоим в бою,

Да будет грудь усердная сих древних крепче стен!

Друзья мои, товарищи, сподвижники в боях!

Предчувствие унылое ко мне закралось в грудь!

Уже зари вечерния не видеть мне в сей день!

В сей день в кипящей сече я паду на груду тел,

Потускнут и засыплются песком мои глаза:

Не зреть им побеждающих товарищей моих!

Пронзен, о землю грянусь я — но все лицом к врагам;

Ослабнут руки крепкие, и мой холодный труп

Притопчут кони бурные, и ратный прах, сгустясь,

Подернет лик кровавый мой печальной пеленой…

Друзья мои, товарищи, я смерти не боюсь!..

Когда ж умолкнет грозный бой, найдите вы меня:

По ранам на груди моей легко узнать мой труп!

О други, о товарищи, сподвижники мои!

Штыками вы и саблями близ светлых вод Днепра

Изройте, други верные, могилу для меня;

Насыпьте, други храбрые, на ней высокий холм;

На нем скрижаль и новый крест, и напишите так:

«Здесь храбрый русский воин спит, товарищ наш в боях,

Во всех кровавых сечах он в передних был рядах;

Струилась часто кровь из ран, но ран он не слыхал!

Под тучами картечь и пуль наш друг был смел и бодр.

Струей дунайской раны он кровавы омывал;

По Альпам выше грозных туч с Суворовым всходил

И на гранитах шведских скал острил драгой булат,

Что вырвал из могучих рук кавказского бойца!

Он зрел брега каспийских вод и видел бурный Бельт,

В далеких был краях — и пал за близкий сердцу край,

За родину, за милую, за русский край святой,

Поставя смело грудь в бою за веру и царя!

Он жил и умер, храбрый друг, как истый славянин».

Так пел: Мне будет долго здесь и беспробудно спать;

Когда ж утихнет брань в полях и теплая весна

Пригреет землю хладную и мой могильный холм

Оденется цветочками и травкой молодой, —

Тогда придет любезная подруга юных дней,

И с нею дети милые увидят отчий гроб.

«Не плачьте, — скажет матерь им, — не умер ваш отец

Здесь только прах земной его, а дух на небесах!

Туда пошел он в светлый дом к Небесному Царю

За то, друзья, что верен был царю земному здесь!»

Так, братья, други храбрые, мне сладко умереть

За родину, за милую, за русский край святой!

Между 1812 и 1816

Песнь сторожевого воина пред Бородинскою битвою

Друзья! Мы на брегах Ко́лочи,

Врагов к нам близок стан;

Мы сну не покоряем очи,

Не слышим боли ран!..

Друзья, бодрей! Друзья, смелей!

Не до покоя нам!

Идет злодей, грозит злодей

Москвы златым верхам!

Там в пепле край, вот в Божий храм

С конем вломился враг!

Тут лечь костьми, тут биться нам:

До града предков — шаг!

Славян сыны! Войны сыны!

Не выдадим Москвы!

Спасем мы честь родной страны,

Иль сложим здесь главы!..

Уж гул в полях, уж шум слышней!

День близок роковой…

Заря светлей, огни бледней…

Нас кличет враг на бой!

Идет на нас, к нему пойдем

В широкие поля;

Прими ты нас, когда падем,

Родимая земля!

Тебе, наш край, тебе, наш царь,

Готовы жизнь принесть:

Спасем твой трон, спасем алтарь,

Отечество и честь!

Так воин на брегах Колочи

Друзьям пред боем пел;

И сон не покорял их очи,

И дух в них пламенел!

Между 1812 и 1816

П. Заболотский. Ветеран 1812 года (Андреев). 1836

Раненый воин после Бородинского сражения рассказывает мирным поселянам о нашествии неприятеля и возбуждает в них бодрость сразиться за спасение отечества

«Добрый воин, что с тобой?

Кровь из ран струится!..

Где и с кем кровавый бой?

Кто на Русь стремится?

Счастью кто грозит сих стран

И царю-надежде?

Расскажи… Но кровь из ран

Дай унять нам прежде».

— Ах! счастливым тишиной,

Други! вам безвестно,

Что давно горит войной

Край наш повсеместно!

Лютый враг вломился к нам

С грозными полками:

Гром пред ним, и по стопам

Кровь течет реками!

Всюду ужас, смерть и страх!

Свежие могилы!

Запылал в моих глазах

Родины край милый!

Пусты хижины стоят,

Брошены чертоги,

Громы всех равно разят,

Небеса всем строги!

Ах, я зрел и отчий дом,

В пепел обращенный;

Враг везде бросал свой гром —

В град и в храм священный!

Там — о страшный сердцу час!

Мне легко ль то было? —

На груди моей погас

Взор супруги милой!

Той, кем был мне красен свет,

Нет на свете боле:

Месть врагам! был мой обет,

И летел я в поле.

Где слились Москвы струи

И струи Колочи,

В битвах там прошли три дни

И без сна три ночи.

Жадно кровь пила земля;

Мы не уступали

И широкие поля

Трупами устлали.

И теперь кровавый пар

Над полями дремлет,

И теперь еще пожар

Те поля объемлет…

Но звучит, я слышу, дол:

Вот гремят бойницы!

Ах! то враг к стенам пошел

Древния столицы!

Полетим!! — «Пожди хоть час,

Отдохни доколе…»

— Нет! я слышу трубный глас,

Глас, зовущий в поле!..

Можно ль боль мне помнить ран

И остаться с вами,

Если всем грозит тиран

Рабством и цепями!..

Вон пожар — и дым столпом!!

Даль зажглася битвой:

Сладко пасть в руках с мечом

И в устах с молитвой!

Дети мирной тишины!

Нам ли до покоя?

Всех за честь родной страны

Кличет голос боя!

Будь ты вождь, Бог браней, им

Наш обет: отмщенье! —

Так сказал — и все за ним

Дружно на сраженье!

Между 1812 и 1816

Х. В. Фабер дю Фор. На Бородинском поле 17 сентября 1812 года

Песнь русского воина при виде горящей Москвы

Темнеет бурна ночь, темнеет,

И ветр шумит, и гром ревет;

Москва в пожарах пламенеет,

И русский воин песнь поет:

«Горит, горит царей столица;

Над ней в кровавых тучах гром

И гнева Божьего десница…

И бури огненны кругом.

О Кремль! Твои святые стены

И башни горды на стенах,

Дворцы и храмы позлащенны

Падут, уничиженны, в прах!..

И все, что древность освятила,

По ветрам с дымом улетит!

И град обширный, как могила

Иль дебрь пустынна, замолчит!..

А гордый враг, оставя степи

И груды пепла вкруг Москвы,

Возвысит грозно меч и цепи

И двигнет рать к брегам Невы…

Нет, нет! Не будет пить он воды

Из славных невских берегов:

Восстали рати и народы,

И трон царя стрежет любовь!

Друзья, бодрей! Уж близко мщенье:

Уж вождь, любимец наш седой,

Устроил мудро войск движенье

И в тыл врагам грозит бедой!

А мы, друзья, к Творцу молитвы:

О, дай Всесильный нам Творец,

Чтоб дивной сей народов битвы

Венчали славою конец!»

Вещал — и очи всех подъяты,

С оружьем длани к небесам:

Блеск молний пробежал трикраты

По ясным саблям и штыкам!

Между 1812 и 1816

Сетования русской девы

Ветер тихий, ветер тихий,

Тиховейный сын весны,

Ты зачем так долго медлишь

В милой родине моей?

Напитайся, ветер тихий,

Ароматом здешних мест

И лети, лети в чужбину

Под шатры в военный стан.

Быстротечный, быстротечный,

Сладководный шумный Днепр!

Говорят, свои ты волны

К морю синему несешь…

Что до моря? — Не напоишь

Ты бездонной глубины;

Потеки, река родная,

К другу сердца в чуждый край.

Там на знойном битвы поле

Жаждет воин молодой:

Окропи уста и раны

Сладкой родины водой!..

Месяц светлый, месяц светлый!

Что на бедную глядишь? —

Не осушит луч холодный

Слез горючих на очах…

Ах, спеши туда, где милый,

И златым своим лучом

Заблистай ему светлее,

Поиграй с его мечом!..

Но, увы! напрасно дева

О любезном слезы льет:

Он давно за Рейном шумным

Беспробудным сном почил!

Воин храбрый, воин храбрый,

Не видать тебе луны,

Ни красы родного солнца,

Ни полей родной страны…

О тебе дойдет лишь слава

В милый сердцу русский край,

Что на битвах ты, как русский,

Храбр и страшен был врагам.

Много пало, много пало

Там, в зареинских полях;

Но блажен, кто умер славно:

Он бессмертен будет век!..

Между 1812 и 1816

Прощание

Покажись, луна златая,

И пролей свой свет:

Здесь невеста молодая

Друга сердца ждет!

«Милый, — молвит, — обещался

Побывать ко мне, —

Чу! в долине шум раздался:

Скачет на коне.

Знать, то он, моя то радость!

Близок счастья час!

В сердце льется, льется сладость…

Слышу дружний глас!

Он ли то, мой обрученной,

Кем душа живет?

Нет, не он, — в броне военной

Кто-то строй ведет.

Что ж ты, сердце, так застыло

В пламенной груди?

Ах! то он, то друг мой милый!

Милый, погоди!

Погоди! Ужель за славой

Под грозу мечей

Ты летишь на бой кровавый,

Свет моих очей?»

— Нет! не славы тщетной виды

Нас влекут в поля:

Терпит смертные обиды

Русская земля!

Время грозное военно:

Всюду звук громов;

Все, что в мире нам священно,

Гибнет от врагов.

Нет, теперь зажечь не можно

Брачные свечи:

Мне туда стремиться должно,

Где звенят мечи!

Там с врагом мы крови чашу

Будем братски пить,

И вражду там станет нашу

Бог и меч судить!

Может, бледный труп прикроет

Черный вран крылом,

Иль могилу мне изроет

Верный друг мечом.

Все равно — мне наслажденьем

Больше жизнь не льстит,

Коль отчизне покореньем

Дерзкий враг грозит.

Если ж спор счастливой битвой

Скоро мы решим, —

Жди меня, мой друг, с молитвой:

Буду век твоим!

Между 1812 и 1816

Н. Матвеев. Вдова генерала Тучкова на Бородинском поле

Авангардная песнь

На голос: В чистом поле под шатрами.

Скоро зов послышим к бою

И пойдем опять вперед;

Милорадович с собою

Нас к победам поведет!

Над дунайскими брегами

Слава дел его гремит;

Где ни встретится с врагами,

Вступит в бой — врагов разит.

Вязьма, Красный, Ней разбитый

Будут век греметь у нас;

Лавром меч его обвитый

Бухарест от бедствий спас.

Чтоб лететь в огни, в сраженье,

И стяжать побед венец,

Дай одно лишь мановенье,

Вождь полков и вождь сердец!

Друг солдат! служить с тобою

Все желанием горят;

И, к трудам готовясь, к бою,

Общим гласом говорят:

«Милорадович где с нами,

Лавр повсюду там цветет;

С верой, с ним и со штыками

Русский строй весь свет пройдет!..»

Авангардная песнь

Друзья! Враги грозят нам боем,

Уж села ближние в огне,

Уж Милорадович пред строем

Летает вихрем на коне.

Идем, идем, друзья, на бой!

Герой! нам смерть сладка с тобой.

Зарделся блеск зари в лазури;

Как миг, исчезла ночи тень!

Гремит предвестник бранной бури,

Мы будем биться целый день.

Идем, идем, друзья, на бой!

Герой! нам смерть сладка с тобой.

Друзья! Не ново нам с зарями

Бесстрашно в жаркий бой ходить,

Стоять весь день богатырями

И кровь врагов, как воду, лить!

Идем, идем, друзья, на бой!

Герой! нам смерть сладка с тобой.

Пыль вьется, двинет враг с полками,

Но с нами вождь сердец — герой!

Он биться нам велит штыками,

Штыками крепок русский строй!

Идем, идем, друзья, на бой!

Герой! нам смерть сладка с тобой.

Здесь Милорадович пред строем,

Над нами Бог, победа с ним;

Друзья, мы вихрем за героем

Вперед… умрем иль победим!

Идем, идем, друзья, на бой!

Герой! нам смерть сладка с тобой.

Хор:

Идем, идем, друзья, на бой!

Герой! нам смерть сладка с тобой.

Между 1812 и 1816

Граф Михаил Андреевич Милорадович. Литография

Приветствие Тихому Дону старого казака Грома Булатова, возвратившегося в станицу отцов своих после побед, одержанных на святой Руси в славной Отечественной войне 1812 года

Здравствуй, тихой Дон, священный!

Дом мой! Родина моя!

Смолкнул гром в Руси военный

И опять лечу к вам я!

Чтоб принудить, нету силы, —

Жить меня в других странах;

С колыбели до могилы

Рай донцов на сих брегах.

Нет! Врагов мы не пустили

Посмотреть на синий Дон!

За Москву мы им отмстили,

За царя, за свой закон!..

Скорбно все в России было,

Гром и бури вкруг Москвы;

Все в пожарах, все уныло!..

«Где же, дети Дона, вы?

Что в полях вас русских мало?» —

«Бремя лет, седин и ран

На Дону вас задержало!» —

Так гласит наш атаман!

«Все сюда! Россия страждет…»

Всполохнулся тихой Дон;

Всякой воин биться жаждет

За царя, за свой закон!

Скоро мы коней седлаем,

Богу вверив чад и жен,

И тебя мы оставляем,

Друг народа! Тихой Дон!

Скоро, бодро мы явились

Там, где надо быть полкам;

Все смотрели и дивились

Старым храбрым казакам.

Лишь пришли, тотчас с Платовым

Все пустились за врагом;

Вождь-отец с уменьем новым

Всюду смерть бросал и гром!

Враг дрожал — свои дивились,

Царь к нам ласково писал;

Мы вождем своим гордились,

Графом царь его назвал.

Титлом, славой днесь сияет,

И полезен он вдвойне:

На Дону покой вселяет,

Громы мещет на войне.

С королями и царями

Стал знаком наш вождь Платов;

Чрез него и за морями

Славят имя казаков!

И в потомстве не забудут

Дона тихие реки,

Вечно в мире славны будут

Дон, Платов и казаки!

В Шлезии 1813 года

Н. Самокиш. Казак на плацу. Конец XIX века

Графу М. А. Милорадовичу в день именин его 8 ноября 1818 года (при подарке чаши)

Герой, прославленный войною,

Но в мире и войне равно любимый мною,

Прими мой скудный дар и с ним

Мои усердные желанья:

Да будет жребием твоим

Признательность граждан, народа восклицанья,

За твой правдивый суд, за славные дела

Да пробежит о них из края в край хвала.

Но счастье не в молве — под шумом громкой славы.

Бесценный мир души и тихие забавы

И нектар сладостный надежды пей

Из чаши сей.

Давно ли Красного поля

В сей день под сечею горели,

И оснеженная краснелася земля,

Непобедимые бледнели?

Давно ль сыны чужой земли,

В слезах твои лобзая длани,

Баярдом Севера тебя назвали?..

О чудных прошлых днях священной россам брани,

Герой, воспоминанья пей

Из чаши сей.

Но не одним мечом в гремящих битвах славный,

Ты доблестен на поприще ином:

И Задунайскому в делах правленья равный,

Неумолимо мещешь гром

На злобных и душой коварных.

С такой же быстротой, как в поле, гнал врагов,

Успел ты граждан благородных

Найти усердие и чистую любовь!..

Ты принял в бедности сердечное участье,

И с правосудием даруешь людям счастье…

Но радость всем даря, почто ж печален сам?

Чего недостает еще тебе к блаженству?

Дивимся вкуса совершенству,

Идут в твой дом, как в некий храм!..

Есть много почестей и славы.

Истощены тебе дары,

И всякий день тебя забавы

Зовут на новые пиры,

А горесть дух твой утесняет.

Какой тебя тревожит рок?

Увы, ничто не утешает,

Кто в мире сердцем одинок!

Но успокой души волненье,

И грусти тайной утоленье

С любовью счастливой не пей

Из чашки сей.

1818

Тост в память донского героя

О други! Плато́ва могила сокрыла,

И в день сей протек уже год

С тех пор, как не стало донского светила, —

И грустен придонский народ…

Он храбро с донцами в кровавую сечу —

И громы и гибель враждебным полкам!..

И весело в битве к победе навстречу

Скакал по гремящим полям!

Пред ним трепетали дунайские воды

И берег Секваны дрожал;

Донцам и Платову дивились народы,

И мир его славным назвал!

Но, други, Платова могила сокрыла,

И в день сей протек уже год

С тех пор, как не стало донского светила, —

И грустен придонский народ…

И грусть по герое мы чувствуя нову

В день, памятный нашим сердцам,

Напеним фиялы: бессмертье Платову

И честь знаменитым донцам!

Общий голос:

…Бессмертье Платову!

И честь знаменитым донцам!

3 января 1819

Суворовский генерал[74]

Италия!.. Суворов… и герои…

Горят на Требии кровопролитны бои!

И там, где Аннибал водил на Рим полки

Из африканской Карфагены,

С нагайкой и с копьем донские казаки

И с берегов далекой Лены

Воюют меткие сибирские стрелки:

Все Павла Первого солдаты,

Идут — и бьют французов в гроб…

Кого поцеловал Суворов в лоб?

И говорит: «Ты мой крылатый!»

Гористо!.. ночь темна и не видать ни зги:

Везде беда сам-друг с преградой,

Скользят над пропастью неверные шаги

И старых гренадер с отрядом

Кто этот воин молодой?..

.

Светает!.. ясно в вышине!

И вот река и мост в огне,

И за рекой французски рати…

Но он, охотник наш до смелых предприятий,

Чрез мост, сквозь пламя, — на коне!

За ним и апшеронцы следом.

Вперед!.. Но враг внизу, а тут стеной гора,

И на спину весь полк! и вниз летит — ура!

И возвращается к Суворову с победой…

.

Валахия… и славные дела!

В монастырях звонят в колокола:

Купцы, и греки, и бояры

Везут в ущелья гор пожитки и товары…

Луна бежит на христианский крест!

Не полагаются на городские стены

Боятся турок и измены:

Я узнаю тебя, смятенный Бухарест!..

Не плачь, прекрасная девица,

Богатого бояра дочь!

Еще в Дунай не погрузится ночь,

А уж твоя воспразднует столица…

И вот он здесь, сам вождь передовой!

И турок бесится — и стыд скрывает свой…

На чьей груди нет больше места?

Что ж дать ему? — Сказать: «Спаситель Бухареста!»

.

Под Красным городом краснеются поля:

Французской кровию намокнула земля…

Что там чуть видится, как детские игрушки?..

«Они!.. Бей сбор!.. вставай!.. Мерлин, где ваши пушки?

Конвой назад, вперед стрелки!

Ребята павловцы! вон видите ль колонну?

Я вам ее дарю… Вперед! — в штыки!..»

Уж Ней не доведет полков к Наполеону.

Напрасно по лесам послал искать дорог…

Все тут легли… и тут их тлели кости!

Зачем вы к нам пришли, непрошенные гости?

Лиха у нас зима! велик наш русский Бог!

Но кто средь натиска и крепкого удара

В жару войны не ведал мести жара?

Кто и врагов от гибели берег,

Кому француз дал прозвище Баярда?..

Се Милорадович, друг жизни боевой,

Гроза врагов… и благодетель мой!

1825

Ответ графа Остермана

Под Витебском, в 12-м году,

Когда француз на всем ходу,

Послушный во́ждю-великану,

Остановился… бой кипит, кипит…

И от полков передовых летит

Гонец усталый к Остерману:

«Французы ломятся… их сомкнутая рать

Идет стеной… все гибнет… нас немного:

Что делать, граф?..» И граф: «Что делать? — вскрикнул строго, —

Стоять и умирать!..»

1826

Д. Доу. Портрет Александра Ивановича Остермана-Толстого. 1825

Смерть Фигнера

Опыт народной поэзии

I

Уж солнце скрылось за леса.

Пойдем и сядем здесь, любезный…евич!

Ты закрути свои два длинные уса!

И ты, как сказочный Иван-царевич,

Слыхал, видал большие чудеса!..

Но я один и вижу, как в картине,

Живой, картинный твой рассказ,

Как бились вы насмерть над Эльбой на плотине,

Где Фигнер-партизан, как молния, угас…

О, Фигнер был великий воин,

И не простой… он был колдун!..

При нем француз был вечно беспокоен…

Как невидимка, как летун,

Везде неузнанный лазутчик,

То вдруг французам он попутчик,

То гость у них: как немец, как поляк;

Он едет вечером к французам на бивак

И карты козыряет с ними,

Поет и пьет… и распростился он,

Как будто с братьями родными…

Но у́сталых в пиру еще обдержит сон,

А он, тишком с своей командой зоркой,

Прокравшись из леса под горкой,

Как тут!.. «Пардон!» Им нет пардона:

И, не истратив ни патрона,

Берет две трети эскадрона…

И вот опять на месте стал,

Как будто и не он!..

.

.

II

Он широко шагал!

И часто, после шибкой драки,

Его летучие биваки

Сияли где-нибудь в глуши:

В болоте топком, в чаще леса,

На гребне дикого утеса…

И вот Орловский сам картину с них пиши!

Храпят у коновязи кони,

Звенят над кормом удила.

«Никто не смей снимать седла!

Кругом француз!.. Мы тут как рыба в тоне;

Дремли без сна и будь готов!»

Так он приказывал… И, лежа вкруг котлов,

Курят табак усатые гусары,

И зорко вдаль глядит казак…

И он своим рассказывает так:

«Я бился с турком, мне знакомы янычары;

Тогда служил я с пушкою пешком.

— Готовы лестницы? — сказал Каменской.

А было то под грозным Рущуком. —

Но ров не вымеряй… Тут с хитростию женской

Потребно мужество… И кто из удальцов.

Украдкой проползет и вымеряет ров? —

Он все сказал. И я пустился…

Темнело в поле и в садах,

Муллы сзывали на молитву,

И турки, говоря про битву,

Табак курили на валах…

Фитиль над пушкою дымился,

Дремал усталый часовой…

Я подошел… перекрестился…

И лот на снуре весовой

Тихонько с берега скатился…

Я вымерил и возвратился.

И храбрый русский генерал

Спасибо русское за подвиг мне сказал,

И я в душе ношу спасибо это.

Хозяин мудрый правит светом:

Товарищи, наш Бог велик!

Он от погибели спасает неминучей».

Так он рассказывал… и красный луч зари

Уже проглядывал вдали за синей тучей…

Тогда в Саксонии вели войну цари,

И против них Наполеон могучий,

Как темная гроза, над Эльбою стоял,

И в перемирие он битвы замышлял…

III

…Чу, кто там проскакал

Близ городка красивого Дессау?

Конечно, к Верлицу? Да, Верлиц — сад на славу!

Я сам в нем был, и он меня пленял…

«Смотрите, и не пьян, а по колено море:

Вот партизан прямой! В груди заслышав горе,

В веселый сад он мчится погулять!

А может, и не в сад… Как знать?

Уж перемирию конец… опять тревоги:

Французской конницей заставлены дороги,

В саксонских городах везде француз!..

Наш партизан лихой! Уж подлинно не трус.

И он без устали… всю ночь считает звезды!

Сам поверяет цепь и ставит сам разъезды…

При нем никто не смей зевать!»

Но кто взмутил песок зыбучий?

Что там синеется? Как издали узнать?..

Быть может, лес, быть может, тучи…

Ах, нет, то к Верлицу валит французов рать…

IV

«Бей сбор! Муштучь! Труби! Вся партия к походу!

Француз объехал нас дугой

И жмет к реке. Друзья, назад нам — прямо в воду!

Вперед — на штык, на смертный бой!

Но я, друзья, за вас в надежде,

Что слово смерть не испугает вас:

Не все ль равно, что годом прежде,

Что позже десятью возьмет могила нас!..

Слушай! стоять! не суетиться!

Патрон и мужество беречь!

Стрелкам по соснам разместиться:

Ни слова… ни дохнуть, в тиши стеречь!

Драгуны могут, спешась, лечь…

А вы, мои залетные гусары,

Бодри коней и сноровляй удары!

Ни вы меня, ни я друзей не выдавал!

Дай сабле поцелуй, и бьемся наповал!»

V

Шумит… вдали песок дымится:

Француз сквозь частый бор проник.

Палят!.. Вот конница и пеших крик;

Уланы польские… и все на нас валится,

Как лес!.. «Молись — и на коня!

Сюда, на узкую плотину:

Одна сменяй другую половину.

И все смотрите на меня!..

Уж я с женой в душе простился,

Сказал последний мой завет:

Я знал, когда на свет родился,

Что ведь должно ж оставить свет…»

Сказал… пошел… и закипело…

VI

Ну……евич! Это дело

Из самых славных русских дел…

Уж бой давно, давно горел:

Дрались в лесу и на поречье,

Постлался трупом узкий путь,

И русская трещала грудь.

Никто не думал об увечье:

Прочь руку — сабля уж в другой!

Ни фершалов, ни перевязки!..

Признаться, разве только сказки

Расскажут о борьбе такой…

VII

«Но где ж союзники? Ко времени б и месту

Теперь им быть!.. На них надежда уж плоха!

Дерись… година нам лиха!»

Так два отчаянных, влюбленных жениха

До смерти режутся за милую невесту…

Что зашумел громчее лес?

Еще звончей и ближе топот…

Берут французы перевес!

У наших слышен тайный ропот…

То не боязнь, но злей… то шепот:

«Что не видать его в огне?»

Доселе, в бурке, на коне,

Он все был тут, в глазах маячил,

Он сам, он первый рубку начал…

VIII

Взошла, как и всегда, луна

И в ясной Эльбе потонула;

Какая мертвая, глухая тишина!..

Но разве днем не эта сторона

Кипела адом? Да! И вот уснула!

И враг и друг — в непробудимый сон!..

О берег, берег Эльбы дальной!

Что мне сказать жене печальной?

Где он, герой? Куда ж девался он?

Никто не знает, неизвестно!

Его искали повсеместно:

На поле битвы, по лесам;

Но он остался в ненайденных,

Ни между тел, ни между пленных.

Его безвестен жребий нам!..

Лишь ты, любезный…..евич,

Порою, вспомянув о нем,

Мне говоришь: «Он был прямым богатырем

И чудом… как Бова, Додонский королевич!..»

Ты помнишь, как тебе твердил я: «Говори

(Как вместе мы запрошлым жили летом),

Рассказывай мне, друг, о человеке этом:

Я рад прослушать до зари!»

И проводили мы в рассказах дни и ночи.

Тогда каким огнем твои пылали очи!

Летели мимо нас вечерние часы,

Слеза в очах твоих светилась

И тихо из очей катилась

На длинные усы!..

1826

Партизан Сеславин

Он в юности своей весь отдался наукам,

Дышал мечтой о жизни боевой;

И чтением он ум обогащая свой,

И душу приучал к волшебным славы звукам…

Но вдруг… Двенадцатый, с его войною, год!

Пожар! Отечество горит — и весь народ

К оружью от сохи… И косы на защиту…

Кто там на дереве сидит

И, пепельной золой покрыту,

Москву святую сторожит?

Кто так искусно нам дает правдивы вести?

Он храбр и прям, как меч! Ни трусости, ни лести!..

Вот Вильна, польский град, французами кипит!

Двадцатиградусный мороз трещит!

И русские сердца трещат от правой мести!

Кто ж воин сей с отвагою такой,

В крови, с подвязанной рукой,

С дружиной ломится в вороты?

Вот груды золота в разбитых сундуках:

Пусть гинет золото в снегах,

Ему важнее есть заботы,

Чтоб славу скользкую держать в своих руках…

Героям древности он благородством равен,

Душой прямой россияни́н,

О нем вещал бы нам и предок-славянин:

«Се — славен!»

1827

Партизан Давыдов

Усач. Умом, пером остер он, как француз,

Но саблею французам страшен,

Он не дает топтать врагам нежатых пашен

И, закрутив гусарский ус,

Вот потонул в густых лесах с отрядом —

И след простыл!.. То невидимкой он, то рядом,

То, вынырнув опять, следо?м

Идет за шумными французскими полками

И ловит их, как рыб, без невода, руками.

Его постель — земля, а лес дремучий — дом!

И часто он, с толпой башкир и с казаками,

И с кучей мужиков, и конных русских баб,

В мужицком армяке, хотя душой не раб,

Как вихорь, как пожар, на пушки, на обозы,

И в ночь, как домовой, тревожит вражий стан.

Но милым он дарит, в своих куплетах, розы.

Давыдов! Это ты, поэт и партизан!..

1827

Достопамятные поцелуи

Француз жестоко напирал,

А наши не давали поля;

Уже близка была постыдная неволя;

Уж город Дрогобуж пылал.

На благочестие грозилося бесчестье…

Церквам и утвари готовился позор;

К нам злей татарина француз вломился в двор —

И русский дворянин, отдав огню поместье,

Мужик избу; и все — пока пройдет гроза, —

Пошли скитальцами, куда глядят глаза…

И мещанин — я видел в Дрогобуже —

Жену с грудным вперед услал,

Иконы древние волнам Днепра отдал;

И, в новом домике своем, бедняк, он тужит:

«О, по грехам нас наказует Бог!

Он уражен безверьем и лукавством…

И вот злодей идет с своим самоуправством».

И с словом сим, скропя слезами свой порог,

Бедняк, припав, целует

И пол и каждую ступень крыльца…

Но вот палят! Француз дерется и штурмует!

И изгнанник, моля о помощи Творца,

Бежит искать жену и дряхлого отца.

1827

Черта при сдаче Москвы

Гремит уж день, гремит другой, все громче

И с каждым разом днем слышней и ближе, ближе

Незримая гроза! — Вдали дымится…

Не видно черных туч, на небе тихо,

И ветр к сырой земле дубрав не клонит,

А некий шум и гул в лесах все ходит

И что-то в глубине долин вздыхает…

Везде бледнеет жизнь, и смерть и страхи

Скитаются кругом Москвы священной.

И вот гонец гонца опережает!

Кутузов сам с своею сединой

Является в столице опустелой,

Народ хотел ему вскричать ура!

Но замер глас в устах оцепенелых —

И возгласилося одно увы![75]

1827

<Две сцены>

<I.> Канун 6 августа 1812 года

Деревенский мальчик и его дедушка.

М а л ь ч и к (выходя из леса)

Где, дедушка! так небо горит, краснеется, как кровь?

Д е д

Там бьются, там Смоленск!

М а л ь ч и к

Горит!.. А нивы с хлебом

Куда ж девалися?

Д е д

Дитя! Толпы врагов,

Толпы французов их пожгли, измяли:

Они, как вихорь набежали

Оттоле, из-за польских рек,

Как саранча: от них зерна не стало;

В ручьях воды для конницы их мало!..

Везде огонь! настал последний век!

М а л ь ч и к

Но кто ж стоит за город наш родимый?

Д е д

Вчера у Красного с несметной силой враг

На Неверовского налег… неустрашимый

Чуть шел, торгуяся за каждый шаг;

И встрел врагов Оленин со стрелками.

Хитрец хотел схватить наш град руками:

Но скоро Дохтуров от Рудни подоспел,

И князь Багратион привел большие войски,

И с табором казачьим налетел

Боец Платов; и у ворот Покровских

И у Молоховских уж дан отпор врагам:

Я видел, разъезжал Барклай и Коновницын;

Чу! Вот опять палят: вот молния с бойницы!..

М а л ь ч и к

А Превятая где ж?

Д е д

Звонят в колокола:

Знать, понесли Ее икону:

Пречистая! спаси наш край от зла

И вымоли нам, грешным, оборону!

М а л ь ч и к

О! сколько плача и тревог!

Ах, дедушка, что будет с нами?

Что с ними, с страшными врагами?

Д е д

Молись! Их покарает Бог!

<II.> 5 ноября 1812 года

Утро. Мальчик (вооруженный) и дед.

М а л ь ч и к

Знобит! сильней вчерашнего мороз!

Но мы вчера разведались с французом!

Мы заманили их в засаду — и обоз

Растормошили весь с богатым грузом.

Д е д

А пленников куда девали вы?

М а л ь ч и к

Куда? Один пробит, другой без головы.

А как они прощения просили:

Иной рыдал, тот с криком руки вверх!..

Однако ж наши всех

Кого зарезали, кого долбней добили!

Д е д

А на Хмости?

М а л ь ч и к

Я слышал, вся река

Загружена обозом и конями…

Д е д

А ведь она довольно глубока!..

М а л ь ч и к (оборачиваясь)

Что это, дедушка, там на горе, над нами,

Бредут, шатаются два словно мертвеца.

На них живого нет лица,

Трясутся, в рубище, грызут конину!

Д е д

Так вся их армия… из ней же половину

Оставили волкам и вранам на расклев…

М а л ь ч и к

Так вот несметное соборище врагов!

Как страшно шли они на нас с грозою!

Недоставало им больших дорог:

Теперь их будто кто погнал лозою…

Ах, дедушка!..

Д е д

Молись: их покарал уж Бог!..

1827

Подвиг Сипягина

Кто сей и в правилах и в нраве твердый,

Холодный за пером, запальчивый в войне,

Летит в огонь и дым горящей Бишефсверды

Под буркой, на донском коне?..

Узка дорога, две колонны

Французские стоят,

И смельчака, без обороны,

Схватить живьем хотят…

Но он, перекрестясь, с огнем своей отваги,

Сквозь град картечь, сквозь пулей дождь

Махнул — и невредим!.. Кто ж он, сей вождь?..

Он, по пословице, своей храбрее шпаги:

Я узнаю тебя — Сипягин!

1827

Д. Доу. Портрет Николая Мартьяновича Сипягина

Раненый воин у подмосковных поселян

Отрывок

Уж третий день гремит все боле,

Все ближе день за днем;

И с каждым часом все слышнее

Тревога и гроза.

Дымится даль, долины стонут,

Кругом трепещет жизнь,

И все тоской и страхом полно

У древних стен Москвы.

В лесах, в стране уединенной,

Давно забывший мир,

Отшельник древний слышит бурю

И смотрит в небеса.

К нему, оставя плуг и косу,

Стеклись толпы селян,

И мнят, в очах святого мужа

Свой жребий прочитать.

«Отколь предвестные явленья —

Невидимой грозы:

Под небом ясно, в поле тихо,

А гром кругом гремит?

Молвы и страх по селам ходят,

Забыт и хлеб и сон;

И смотрят все, как страшно рдеет

Край неба по ночам».

Так старцу мирные вещают,

И всяк спешит открыть,

Что небо, и земля, и души

Полны предвестьем бед:

«Уж третью ночь». — «Мы сами слышим». —

«В лесах унылый вой,

И псы не спят по ближним селам,

И в трепете стада.

В лесу густом лучи сверкают,

Как длинный ряд свечей:

То волки гладные, скликаясь,

Все на полночь идут»[76]. —

«Им вслед орлы и жадных вранов

Стада из дальних стран,

Как будто чуя глас призывный

На некий сытый пир». —

«Скажи нам, муж угодный небу!

Какой оно бедой

Спокойным угрожает селам

И жатвам наших нив? —

Ужель столпы, явленья ночи,

Горящи в небесах,

Сойдут пожарами на землю

И нас в грехах пожгут?

Ужель…» И речи не скончали,

А в чаще вдруг мелькнул

Коня ведущий ратник юный

С пониклою главой.

И вот он, в думу погруженный,

Ему подпора меч!

И добрый конь с тяжелой язвой

Чуть идет — следом кровь.

Померкла сталь на ратном шлеме,

Стальной нагрудник смят;

И меч лучи свои утратил,

И рана на челе.

И капли слез и алой крови

На лилиях ланит.

Осанистый, согбен печалью

Как вихрем клен младой. —

Все говорило, что из сечи

Исторгшись роковой,

Искал убежища сей витязь. —

Отшельника узрев,

Он стал и, взор возведши к небу:

«Хвала тебе Творец!

Я в сей дичи умру спокойно!»

И, к старцу обратясь:

«Прими меня, пустынный житель!

Под свой смиренный кров.

Прими — я видел спор народов:

Я был в Бородине.

Прочь, прочь ужасные виденья

Пожаров и убийств:

Увы! Родных и ближних гибель

Легко ли пережить?» —

Сказал и, бледный, поникает

Без чувств на мягкий луг,

И жизни ход едва приметен

В биенье томных жил.

Но старец, умудренный в тайнах,

Недуги врачевать,

Умел сбирать в пустыне травы

С молитвой в должный час.

И ранний цвет полей воскресших,

Сокровище весны,

И сок растений запоздалых

До дней осенних бурь.

И вот, сосуд уже наполнен

Целительным питьем;

И только лишь края сосуда

Коснулись бледных уст,

Мгновенно воин пробудился

И скоро — жизни весть —

В ланитах выглянул румянец;

Заискрилось в очах.

И, сном и пищей подкрепленный,

Когда уж день погас,

И в поле молчаливо стало,

Моленьем поселян

И старцем преклонен, — садится

Гость юный у костра

И начал краткой, беглой речью

О битвах свой рассказ.

Хотел он мирным поселянам,

Чтоб местью их зажечь,

Пересказать, как начиналась

Великая борьба,

Как рати двадцати народов

С могучим их вождем

Вошли — и вспыхнул бой за боем

За честь, — на жизнь и смерть! —

«Еще с явленьем дней весенних, —

Так воин говорил, —

На западном краю России

Послышалась гроза.

Высоко поднялося пламя

И, в дым облечено,

Еще как будто колебалось,

Все больше становясь.

Враги сдвигалися, как тучи,

Готовя смерь и гром;

Но россы, как орлов станицы,

Туда с весельем слух,

Где в мраке рокотали громы,

И быстро смелый взор

На блески молний в грозных тучах:

Сердца просились в бой!

Но не дал боя царь наш мудрый,

А подал тайный знак —

И рати в отступ: враг забылся

И думал: мы бежим!

Но мы бежали, поражая,

И у Смоленских стен,

Узнал француз, как стоек русский!

Тут был — к Москве порог.

И он переступил, и нагло

Ломился к нам на двор!

Уж Русь отхвачена по Вязьму

И Гжатск, — Бородино.

Бородино есть на Колоче[77]

И Войня, Стонец там;

И встарь там, видно, колотились,

Была война, был стон!

И мы там… чу! палят! уж близко!

Друзья! Француз в глазах!

Прочь плуг и косу! Серп — на пику!

Сам на конь — и на бой!..»

1828

К XII-му году

Дванадесятый год! Могу ль тебя забыть!

Огнем и кровию написана картина

Войны за право: быть или не быть!

Бородино, великих дел долина,

На памятных листах времен блистаешь ты:

Твой воздух — дым, твой лес — из стали

Был в страшный день. Там пышно расцветали

Геройских подвигов цветы

Вождя, пленителя могущей Эривани,

Который собрал лавр и золотые дани,

Восток Полночи покоря,

Молебен пел под тенью Арарата,

И знамя русского царя

Возвеял на челе священного Эвфрата.

1829

1812 год

(Отрывок из рассказа) Посвящено людям XII-го года

Дошла ль в пустыни ваши весть,

Как Русь боролась с Исполином?

Старик-отец вел распри с сыном:

Кому скорей на славну месть

Идти? — И, жребьем недовольны,

Хватая пику и топор,

Бежали оба в полк напольный;

Или в борах, в трущобах гор

С пришельцем бешено сражались.

От запада к нам бури мчались;

Великий вождь Наполеон

К нам двадцать вел с собой народов.

В минувшем нет таких походов:

Восстал от моря к морю стон

От топа конных, пеших строев;

Их длинная, густая рать

Всю Русь хотела затоптать;

Но снежная страна героев

Высоко подняла чело

В заре огнистой прежних боев:

Кипело каждое село

Толпами воинов брадатых:

«Куда ты, нехристь?.. Нас не тронь!»

Все во?пили, спустя огонь

Съедать и грады, и палаты,

И созиданья древних лет.

Тогда померкнул дневный свет

От курева пожаров рьяных,

И в небесах, в лучах багряных,

Всплыла погибель; мнилось, кровь

С них капала… И, хитрый воин,

Он скликнул вдруг своих орлов

И грянул на Смоленск… Достоин

Похвал и песней этот бой:

Мы заслоняли тут собой

Порог Москвы — в Россию двери;

Тут русские дрались как звери,

Как ангелы! — Своих голов

Мы не щадили за икону

Владычицы. Внимая звону

Душе родных колоколов,

В пожаре тающих, мы прямо

В огонь метались, и упрямо

Стояли под дождем гранат,

Под визгом ядер: все стонало,

Гремело, рушилось, пылало;

Казалось, выхлынул весь ад:

Дома и храмы догорали,

Калились камни… И трещали

Порою волосы у нас

От зноя!.. Но сломил он нас:

Он был сильней!.. Смоленск курился,

Мы дали тыл. Ток слез из глаз

На пепел родины скатился…

Великих жертв великий час,

России славные годины:

Везде врагу лихой отпор;

Коса, дреколье и топор

Громили чуждые дружины.

Огонь свой праздник пировал:

Рекой шумел по зрелым жатвам,

На селы змеем налетал.

Наш Бог внимал мольбам и клятвам,

Но враг еще… одолевал!..

На Бородинские вершины

Седой орел с детьми засел,

И там схватились исполины,

И воздух рделся и горел.

Кто вам опишет эту сечу,

Тот гром орудий, стон долин? —

Со всей Европой эту встречу

Мог русский выдержать один!

И он не отстоял отчизны,

Но поле битвы отстоял,

И весь в крови, — без укоризны —

К Москве священной отступал!

Москва пустела, сиротела,

Везли богатства за Оку;

И вспыхнул Кремль, — Москва горела

И нагнала на Русь тоску.

Но стихли вдруг враги и грозы —

Переменилася игра:

К нам мчался Дон, к нам шли морозы —

У них упала с глаз кора!

Необозримое пространство

И тысячи пустынных верст

Смирили их порыв и чванство,

И показался Божий перст.

О, как душа заговорила!

Народность наша поднялась:

И страшная России сила

Проснулась, взвихрилась, взвилась:

То конь степной, когда, с натуги,

На бурном треснули подпруги,

В зубах хрустели удила,

И всадник выбит из седла!

Живая молния, он, вольный, —

Над мордой дым, в глазах огонь —

Летит в свой океан напольный;

Он весь гроза — его не тронь!..

Не трогать было вам народа,

Чужеязычны наглецы!

Кому не дорога свобода?..

И наши смурые жнецы,

Дав селам весть и Богу клятву,

На страшную пустились жатву…

Они — как месть страны родной —

У вас, непризванные гости.

Под броней медной и стальной

Дощупались, где ваши кости!

Беда грабителям! — Беда

Их конным вьюкам, тучным ношам:

Кулак, топор и борода

Пошли следить по их порошам…

И чей там меч, чей конь и штык

И шлем покинут волосатый?

Чей там прощальный с жизнью клик?

Над кем наш Геркулес брадатый —

Свиреп, могуч, лукав и дик —

Стоит с увесистой дубиной?..

Скелеты страшною дружиной,

Шатаяся, бредут с трудом,

Без славы, без одежд, без хлеба,

Под оловянной высью неба,

В железном воздухе седом!

Питомцы берегов Лоары

И дети виноградных стран

Тут осушили чашу кары:

Клевал им очи русский вран

На берегах Москвы и Нары;

И русский волк и русский пес

Остатки плоти их разнес. —

И вновь раздвинулась Россия!

Пред ней неслись разгром и плен

И Дона полчища лихие…

И галл и двадесять племен

От взорванных Кремлевских стен,

Отхлынув бурною рекою,

Помчались по своим следам!..

И с оснеженной головою

Кутузов вел нас по снегам;

И все опять по Неман с бою

Он взял — и сдал Россию нам

Прославленной, неразделенной.

И минул год — год незабвенный!

Наш Александр Благословенный

Перед Парижем уж стоял

И за Москву ему прощал!

1839

Л. Ругендас. Пожар Москвы 15 сентября 1812 года. Первая половина XIX века

Славное погребение

Битва на поле гремела — битвы такой не бывало:

День и взошел и погас в туче нависнувшей дыма;

Медные пушки, дрожа, раскалялись от выстрелов частых,

Стоном стонала земля; от пальбы же ружейной весь воздух

Бурей сдавался сплошной… Там, по холмам Бородинским,

Юноша нес на плечах тело, пробитое пулей:

Свежая кровь по мундиру алой тянулась дорожкой.

— Друг! ты куда же несешь благородную ношу? — В ответ он:

— Братцы! товарищ убит! Я местечка ищу для могилы, —

Видите ль, взад и вперед колесистые бегают пушки,

Кони копытом клеймят поле; боюсь я: собрата

Конница ль, пушки ль сомнут… не доищешься после и членов!

Грустно подумать и то, что, как поле затихнет от битвы,

Жадный орел налетит — расклевать его ясные очи,

Очи, в которые мать и сестра так любили глядеться!..

Вот почему я квартиры тихой ищу постояльцу!

— Ладно! — сказали сквозь слез усачи-гренадеры и стали,

Крест сотворивши, копать, на сторонке, могилу штыками…

Только что кончили труд, закипела беда за бедою:

Буря за бурей пошла… и метелью и градом картечи,

Черепом бомб и гранат занесло, завалило могилу!..

1841

Наполеон в русской избе

Обманутый своею целью,

Не сбывшейся в минувшем, видя сон,

Один под русскою метелью

Сидит в избе Наполеон!

И сколько дум, и сколько предприятий

Кружились смутно пред вождем,

Когда в снегах, среди разбитых ратей

Сидел пред русским он огнем:

Печь нашу сделали камином,

Кругом все был наш снег да мрак,

Наш ветер выл над исполином,

И гикал в поле наш казак!

И вот как думал он о ратях, об отчизне,

К нему явилась <?> мысль одна:

«Как скользок и лукав путь жизни,

И как нам слава неверна!»

2 апреля 1854

И. Теребенев. Наполеонова пляска. 1813

И. Теребенев. Французские мародеры, испугавшиеся козы. 1813

Письма к другу

Часть I

Письмо первое

К другу

Исполняю желание твое, любезный друг! Вот разные статьи и отрывки мои, напечатанные в разных повреме́нных изданиях. Я собрал, однако ж, только те, которые имели счастие обратить на себя особенное внимание просвещенных читателей; прочие могут покойно дремать в глубоком мраке забвения! Но прежде отсылки статей сих к тебе я их пересмотрю: убавлю, добавлю и, сколько время и обстоятельства дозволят, обработаю. Я постараюсь притом рассказать тебе, по какому случаю, когда и где написана какая статья, и вот что, как я думаю, наполня промежутки, составит некоторую связь между разными отрывками. Вот один из важнейших по содержанию своему: «О необходимости иметь историю Отечественной 1812 года войны», — начнем с него.

Частые разговоры о войне Отечественной, о славе имени и оружия русского, о духе народа, о мужестве войск были поводом к рассуждениям о необходимости истории. О подвигах, совершенных за Днепром и Окою, рассуждали мы на берегах Эльбы и Рейна! Слава России гремела в устах чуждых народов, звуки похвал их отзывались в сердцах наших, но долго ль существует слава дел, не запечатленных на скрижалях истории? При общем согласии в необходимости оной были, однако, разные толки, как писать ее.

После рассуждений с просвещенными товарищами размышлял я и сам с собою о важном предмете сем. Много счастливых мыслей приходило мне в часы трудных переходов и при кратковременном отдыхе у полевых огней. Из многих удержал я в памяти только некоторые и, пользуясь быстро мелькавшими минутами досуга, изливал их по временам на бумагу. Вот каким образом составилось рассуждение, которое здесь помещаю.

О необходимости иметь историю Отечественной войны 1812 года

Начало отрывка сего написано было еще в Силезии до перемирия; окончание же в Москве после всеобщего мира.

Скоро, может быть, умолкнут громы брани, обсохнут поля от пролитой крови, истлеют тысячи трупов. Пожженные области начнут возникать из пепла, и раны страждущего человечества уврачуются благодатным целением мира. Война сия пройдет мимо, как гневная туча, метавшая молнии на мирные села. Скоро исчезнет ужас, но вслед за ним пробудится любопытство. Люди захотят узнать все подробности сей единственной брани народов. Всякий мыслящий ум пожелает иметь средства составить полную картину всех необычайных происшествий, мелькавших с блеском молний в густом мраке всего великого периода[78]. Современники, может быть, и будут довольствоваться одними только изустными преданиями и простыми записками; но потомки с громким ропотом на беспечность нашу потребуют истории… «Дайте нам, — скажут они, — ясное понятие о том времени, когда грозные тучи ходили в небесах Европы, когда повсюду гремело оружие и звучали цепи; когда кровь и слезы обливали смятенную землю; когда тряслись престолы и трепетали цари!» Так будут говорить вообще все народы Европы. Но русские захотят особенно иметь живое изображение того времени, когда внезапный гром войны пробудил дух великого народа; когда народ сей, предпочитая всем благам в мире честь и свободу, с благородным равнодушием смотрел на разорение областей, на пожары городов своих и с беспримерным мужеством пожинал лавры на пепле и снегах своего Отечества. Ужели незабвенные подвиги государя, вождей и народа в сей священной войне умрут для потомства. Нет! Перо истории должно во всей целости передать их бессмертию.

Одна история торжествует над тленностью и разрушением.

Поникает величие держав; меркнет блеск славы; молва звучит и затихает. Роды и поколения людей преходят, как тени, по краткому пути жизни. Что ж остается за ними в мире? — Дела!

Кто хранит их для позднейших столетий? История! О ты, могущая противница времен и случаев, вмещая деяния всех народов и бытия всех веков, история! уготовь лучшие из скрижалей твоих для изображения славы моего Отечества и подвигов народа русского! — Смотри, какую пламенную душу показал народ сей, рожденный в хладных пределах севера.

Опаленная молниями войны, утомленная трудами, покрытая ранами Европа видимо колебалась над бездной гибели и рабства.

Изнеженный потомок древних римлян уже не напевал более песен свободы под ясным небом своей Италии. Стоны рабства раздавались в лавровых лесах ее. Угнетенный германец уныло смотрел на расцветание полей, на красоту градов своих. Он вспоминал о счастии прежней свободы, как вспоминает сирота о ласках нежной матери, уже давно в земле почившей. Один испанец тонул в крови и бился еще на дымящихся развалинах городов под страшным заревом пожаров, опламенивших отечество его. — «Что ж сделает русский?» — думали иноплеменники. А русский, послышав шум от запада текущей бури, восстал и ополчился всею крепостию своих сил.

Было на мыслях у врагов наших и то, что русский сдаст им Отечество свое без бою, но не сбылись мечты сии на деле. Сейто обман обнаружит пред светом история. Громко посмеется она дерзким расчетам и мечтам врагов наших и достойно похвалит побуждения, двигавшие волею и сердцами россиян. Все побуждения сии благородны и священны. Русский ополчался за снега свои: под ними почивают прахи отцов его. Он защищал свои леса; он привык считать их своею колыбелью, украшением своей родины; под мрачною тению сих лесов покойно и весело прожили предки его. Русский с восхищением дышал студеным воздухом зимы и с веселым сердцем встречал лютейшие морозы; ибо морозы сии, ополчаясь вместе с ним за землю его, познобили врагов ее. Русский сражался и умирал у преддверия древних храмов: он не выдал на поругание святыни, которую почитает и хранит более самой жизни. Иноземцы с униженною покорностию отпирали богатые замки и приветствовали в роскошных палатах вооруженных грабителей Европы; русский бился до смерти на пороге дымной хижины своей. Вот чего не предчувствовали иноземцы, чего не ожидали враги наши! Вот разность в деяниях, происходящая от разности во нравах! О народ мужественный, народ знаменитый! Сохрани навеки сию чистоту во нравах, сие величие в духе, сию жаркую любовь ко хладной родине своей: будь вечно русским, как был и будешь в народах первым! Пройдут века и не умалят славы твоей, и поздние цари возгордятся твоею преданностию, похвалятся твоею верностию и, при новом ополчении народов всей земли, обопрутся на твердость твою, как на стену, ничем необоримую! Но да не утратится ни единая черта из великих подвигов твоих! Я трепещу в приятном восторге, воображая, сколь прекрасны дела твои и в какое восхищение приведены будут поздние потомки описанием оных! — Так! Нам необходима история Отечественной войны.

Чем более о сем думаю, тем более утверждаюсь в мысли моей.

Но сочинитель истории сей должен иметь все способности и все способы, приличные великому предприятию, изобразить потомству столь беспримерную борьбу свободы с насилием, веры с безверием, добродетели с пороком. Сочинитель истории Отечественной войны не станет углубляться в сокровенность задолго предшествовавших ей обстоятельств. Деяния современные взвешиваются потомством. Современник, невольно покоренный собственным и чуждым страстям, колеблясь между страхом и надеждою, не может быть беспристрастным судиею. Одно время поднимет завесу непроницаемости, за которою таились все действия, предприятия и намерения дворов европейских. Происшествия спеют и только в полной зрелости своей очевидны становятся. Люди поздних столетий яснее нас будут видеть наше время[79]. Они увидят страсти государей и министров, их мнения, надежды, сношения одного с другим и роковую связь всех вместе с тем, который железною десницею по дерзкой воле страстей своих управлял ими и судьбами их народов. Важнейшие из предшествовавших войне обстоятельств представит нам сочинитель в отдаленной картине. Там, например, на левом берегу Немана покажет он издали грозного вождя вооруженных народов, сего сына счастия, сие страшное орудие непостижимых судеб, гордо опершегося на целый миллион воспитанных войною. Он покажет, как сей черный дух, заслонясь темным облаком тайны, исполинские замыслы на пагубу Отечества нашего в дерзком уме своем вращает. Подробнейшие описания начнутся со дня вторжения. Не распространяясь о том, какие должен иметь сочинитель способы, скажем только, кто он должен быть. Сочинитель истории (1812 г.) должен быть: воин, самовидец и, всего более, должен быть он русский. Сии-то три предложения следует доказать. Постараемся[80].

Он должен быть воин, сказал я потому, что будет писать историю войны. Это очень естественно. Притом, как воин, будет он с тем же бесстрашием, с каким встречал тысячи смертей в боях, говорить истину потомству. Лесть, сия жительница позлащенных чертогов, страшится гремящих бранию полей. Воин не имеет времени свыкнуться с нею.

Сочинитель должен быть самовидец. Один только историк-самовидец может описать каждое воинское действие столь живыми красками, так справедливо и так обстоятельно, чтоб читатель видел ясно, как пред собственными глазами, стройный ряд предшествовавших обстоятельств каждого сражения, видел бы самое сражение, так сказать, пылающее на бумаге, со всеми отличительными и только ему одному свойственными обстоятельствами, и видел бы потом родившиеся из оного последствия, протягающиеся в виде неразрывной цепи от события к событию. Сочинитель постарается возвести до высшей степени любопытство читателя, приучить его участвовать во всех происшествиях, как в собственных делах, и тесно сдружить с описанием своим. Но как успеть в сем?

Описывать происшествия точно в таком порядке, как их видел, соблюдая в ходе всех дел самую точную постепенность, а в объяснении простоту и истину. Историк должен быть вернейшим живописцем своего времени. Но при описании происшествий надлежит быть и жизнеописанию людей, наиболее участвовавших в оных. Само беспристрастие должно водить в сем случае пером историка-живописца. Однако чем беспристрастнее и вернее таковые изображения, тем тщательнее сокрывают их от современников, а блюдут для потомков. Нет человека без слабостей, а слабости, обнаруженные прежде времени, возбуждают слишком громкий ропот страстей и вопли предрассудков. Одному только позднему потомству может вверить историк тайные наблюдения свои над современными ему людьми, и потомство приведет уже в истинную меру достоинства и заслуги тех, которые окружены будучи блеском богатств и честей и шумом льстивой молвы, никогда не являются в настоящем виде толпе предубежденных. Так, ведайте все гордо стоящие на высотах общественных отличий! Ведайте, что прилежный взор невидимого, безвестного вам наблюдателя стережет все малейшие поступки ваши. Он следует за вами в пламенные вихри браней и сопровождает вас в тишине домашней жизни вашей. Он постигает тайны совещаний и проникает во глубину сердец. Ни одно из мудрых распоряжений, но зато и ни одна из ошибок не ускользнет от проницательности его. Ваши благородные порывы и мелкие страсти у него на верном счету. Не дремлет взор наблюдателя, но глубокая тайна скрывает до времени наблюдения его. Исполненный чести и благородства историк (таков он должен быть), свято уважая спокойствие общества и каждого лица, не захочет поссорить вас с современниками. Когда ж смерть отнимет вас у отечества, когда все современное вам поколение превратится в глыбы земли, когда уже некому будет ни краснеть, ни заступаться за вас, когда и сам неусыпный страж поступков ваших истлеет в скромной могиле своей, тогда новые, ни лестью, ни порицанием не ослепленные люди, развернув таинственный свиток, заключающий все малейшие оттенки добродетелей и пороков ваших, узнают то, чего не ведали мы, и тогда только каждому из вас назначится приличное и никогда уже неизменное место в бытописаниях времен. Но, соблюдая многие страницы истории своей для потомства, какие ж позволит историк прочесть современникам? Те, в которых заключается общее и самое верное изображение всех важнейших событий, из которых всякий из нас какое-нибудь в особенности заметил, но которые один только он вполне и совокупно представить может. Для верности сей общей картины необходимо умение ловить и беречь подробности; они-то, как ртуть, скользят в ту минуту, когда их хватаешь. Догадливый историк знает, о каких подробностях я намекаю. Одна свеча, на месте поставленная, освещает целую комнату; одна черта, счастливо замеченная и удачно помещенная, проясняет целое происшествие. Накануне сражения сочинитель, обойдя стан свой, должен сводить читателя и в стан неприятельский, показать ему положение войск и расположение духа их. Оба они должны прилежно вслушиваться, что говорят простые воины у полевых огней, что шепчут генералы в шатрах своих и какие речи раздаются в темноте ночной или на утренней заре пред боем из уст главных предводителей войск. Тогда видно будет, прозорливое ль благоразумие или слепое счастие, дерзкая ль самонадеянность или кроткая вера и надежда в военных советах председят и решительною волею вождей управляют. А более всего должен быть он русским[81]. Так сказал я выше и смею утверждать, что историк Отечественной войны должен быть русский по рождению, поступкам, воспитанию, делам и душе. Чужеземец со всею доброю волею не может так хорошо знать историю русскую, так упоиться духом великих предков россиян, так дорого ценить знаменитые деяния протекших и так живо чувствовать обиды и восхищаться славою времен настоящих!

Чужеземец невольно будет уклоняться к тому, с чем знакомился с самых ранних лет, к истории римлян, греков и своего отечества. Он невольно не отдаст должной справедливости победителям Мамая, завоевателям Казани, воеводам и боярам Русской земли, которые жили и умерли на бессменной страже своего Отечества. Говоря о величии России, иноземец, родившийся в каком-либо из тесных царств Европы, невольно будет прилагать ко всему свой уменьшенный размер. Невольно не вспомнит он, на сколь великом пространстве шара земного опочивает могущественная Россия. Вся угрюмость севера и все прелести юга заключены в пределах ее. Обширные моря на ее великом протяжении кажутся озерами. Ее столицы суть области; ее области — царства!.. Русский историк, описав, как должно, войну 1812 года, преисполнит чуждые народы благоговейным почтением к великому Отечеству нашему, показав, как оно, заслонясь сынами своими, удержало место свое на лице земном в те дни ужаса и разрушений, когда все бури брани и все оружие Европы стремилось столкнуть его в небытие. Тогда исчезнут, конечно, все полубаснословные рассказы, впрочем, во многих отношениях достойного уважения Лабома, ниспровергнутся кривые толки Саразеня и сами собою уничтожатся некоторые несправедливые о нас понятия Вентурины. Сей последний, писавши, равно как и два первых, о войне 1812 года, хотя и отдает полную справедливость мужеству русских, но по какому-то странному предубеждению довольно ясно намекает, что они не имели должного понятия ни о славе и свободе отечества, ни о святости прав народных, а сражались по слепому порыву, как дикие за свои юрты! Подобным заключениям и толкам иноземцев, конечно, не будет конца, доколе русский не покажет свету величия и славы своего Отечества в верной и блистательной картине исторической. «Всякий писатель российской истории, — говорит Великая Екатерина в письме к его прев<осходительству> Н. С. Мордвинову, — должен иметь одну цель, одно намерение, один общий подвиг, чтоб представить величие и славу Россию». — Кто ж лучше русского историка изобразит нам, как Россия, посыпанная пеплом истлевших городов, среди разбитых стен и дымящихся развалин, восстала в чудесной необоримости своих сил? Кто лучше изобразит пробуждение народного духа, дремавшего под покровом двух мирных столетий, и представит, как русский народ облекался в крепость свою, пламенея усердием к царю и Отечеству? Каких пожертвований не сделано было? Курились города, исчезали села, пустели чертоги, посохи превращались в копья, серпы и косы в мечи. И, наконец, кто лучше русского, испытавшего столько превратностей в столь короткое время, признает священный промысл существа вседвижущего и всем управляющего во вселенной своей? Русский историк не опустит ни одной черты касательно свойств народа и духа времени. Он не просмотрит ни предвещаний, ни признаков, ни самых догадок о случившихся несчастиях. И тогда-то в описании его увидим мы как наяву и будто в сию самую минуту, как постепенно унывает Отечество наше, как слышатся отдаленные стоны громов находящей тучи, как дивные знамения в небесах являются, как растекается тайный шепот предчувствия о будущем великом горе и цепенеют сердца людей среди мнимого спокойствия.

То же перо, которое опишет начало наших бедствий, изобразит и счастливейшее заключение кровавого позорища, когда Бог наш вступился за обиды земли своей, за разоренные храмы, за опозоренные алтари. Тогда увидим мы ясно в сей новой и необычайной картине неслыханное бегство тьмачисленных врагов по оледенелым пустыням; увидим, как гневное небо дышит на них бурями и всеми видимая десница Всевышнего ужасным мечом своим пожинает тысячи буйных глав.

Мы увидим наконец победоносные воинства наши, сквозь чащу дремучих лесов, сквозь тесноту диких ущелий, среди истлевших селений и догорающих городов, по снегам и трупам враждебных тысяч достигающие берегов Немана. Там-то небесный меч Бога-мстителя преходит в десницу помазанника Его, государя скромного и великодушного, Александра I, да расторгнет им тяжкий плен окованной Европы.

Таким образом, определили мы, кажется, главные черты, которыми должны ограничиваться обязанности сочинителя и расположение его сочинения. Сего требовал ум. Но теперь сердце подает голос свой. «Ты русский! — говорит оно историку. — Ты должен сделать, чтобы писания твои услаждали и приводили в восторг все сердца твоих соотчичей»[82].

Как же успеть в сем? Русское сердце знает о том. Русский историк! Ты видел великое торжество любви к Отечеству, видел ты древних старцев, стонавших под бременем лет и недугов, вдруг оживотворенных и подъявших меч защиты! Не видал ли ты нежных матерей, отторгавших от сердца своего ни опытом еще, ни силами незрелых единородных сынов своих и посылавших оных, как обреченные жертвы Отечеству, в пламенеющие бури браней на тяжкую истому и неслыханные труды? Не сих ли самых юношей видел ты летевших в кровавую сечу с неустрашимостию мужей и увядавших на прекрасной заре дней своих в гремящих бурях войны? Кому утешать сетующих отцов, неутешных матерей, рыдающих жен и невест? Тебе, русский историк, предлежит священный подвиг сей: ты должен оживотворить для потомства тех, которые пострадали смертию за Отечество! Твоя история должна вмещать в себе подвиги великих и малых, как ясное зерцало вод величественные древа и скромные кустарники, на брегах его растущие, равно в себе изображает. Да будет книга твоя памятною книгою усопших на полях битв. Возьми в пример летописателей прежних веков. Не все ли деяния отечественных героев передавали они, как святыню, позднейшему потомству? Так! Вы не умерли, мужи, падшие на полях Задонских; не исчезла память ваша, витязи, окропившие кровию своею пустыни Аркские! Великие тени ваши не сетуют о забвении: вы живете в сердцах истинных россиян!..

Но скажут: как поместить все мелкие черты, все частные подвиги в истории, имеющей в виду столько великих происшествий, касающихся судьбы царств и народов? Поучитесь сему у Иоанна Миллера. Описывая важнейшие события в истории своего народа, чудесные превратности в судьбах его и рисуя величественные картины швейцарской природы, он не забывает упомянуть, кто именно был первый житель какой долины, кто провел первую борозду на скатах холмов ее и кто развел в ней виноградные лозы. Самый пламенный юноша не может описывать с таким страстным жаром прелестей невесты своей, как Миллер описывал свое отечество. И вот как должно писать отечественную историю! Так напишется история единственной 1812 г<ода> войны.

В сем уверяюсь и с удовольствием смотрю в будущее. Уже я вижу, как проясняется сердце скорбной матери, вижу, как за слезами горести светится в очах ее удовольствие. Она раскрывает книгу и находит имя и подвиг своего сына, до смерти пострадавшего за Отечество. Какое услаждение для благородной души! Ей кажется, что смерть отреклась от прав своих, что раскрывается могила храброго и утешенная тень друга и любимца ее приветствует ее из блеска нового бытия. Вот награда сердечных потерь отцов, супруг и матерей! А награда историка — благодарные слезы их! Утешьтесь, тени падших на полях Бородинских, в битвах под стенами Смоленска, на берегах Двины, при Тарутине, Малом Ярославце, Вязьме и Красном! Вы, погребенные в дремучих лесах польских, и вы, опочившие под чуждыми снегами в пределах дальных стран! Скоро, скоро пробудит вас глас повествователя, и вы оживете в истории Отечественной войны. Но будь справедлив, историк, справедливость есть лучшее украшение повествований. Будь справедлив, не забудь еще и о тех страдальцах, которые, принеся все на алтарь Отечества, бежали от мест своего рождения, от гробов отцов своих! Ты видел, как грустно было им расставаться с пределами родины своей; ты видел, как они, прощаясь с домами, где восприяли жизнь, лобызали, как друзей, и самые бездушные вещи, освященные прикосновением их предков. Ты видел, с каким бескорыстием, оставя богатые села, все недвижимые имущества и древние заведения, взяв только домашние иконы и грудных младенцев, с сердцем, исполненным грусти, среди шума военных бурь и воплей народа, скитались они из края в край смятенной России. Многие сожигали собственные жилища, чтобы не дать в них гнездиться злодеям. И всякий лучше хотел быть изгнанником, нежели остаться заложником[83]. Кто исчислит пользы от сей великодушной решимости дворян? Не забудь их, историк, и утешь претерпевших великие потери, но предпочитающих всем сокровищам в мире спасенную ими честь! Не забудь и тех добродушных сынов России, которые, в скромной простоте своей менее всех казавшись опасными врагам, нанесли им, однако ж, незабвенный вред. Сии мирные сыны природы от тишины родных полей, от пения птиц домашних лесов внезапно переступили в шум битв и свист смертей. Оратаи и пастыри сделались воинами. Оросив слезами жен и детей, оградя грудь свою крестом, беспечно и бодро шли они распивать смертную чашу с врагами, небывалыми на Русской земле. Они бились за веру и царя, и устояли в вере и верности. Видели они потом страны иноземные, странствовали по цветущим полям Германии и пировали победы в пределах Франции. Но среди роскошной природы, в благоухающих долинах и зеленеющих садах не утешались они сиянием чужого солнца и грустно воздыхали о снежной родине своей. — Не забудь их, историк! — Напрасно клевета легкомысленных иноплеменников силится уверить свет, будто русские управляются одним страхом или корыстию, будто слава не есть их единственная цель. Истина, водившая пером древних летописателей наших, явно опровергает клеветы сии. Народ русский, потомок славян, привык жить славою и для славы. Нужны ль примеры? — Им нет числа! — Там, в отдаленной древности, слышим воевод царя Иоанна Васильевича, говорящих друг другу задушевную речь: «Не бессмертными созданы мы от Бога. Рано или поздно умрем. Но не стократно ли предпочтительнее славная смерть безвестной жизни? Пойдем, постраждем смертию за Отечество! Отдадим временное бытие за право жить вечно в памятных книгах»[84]. И во дни наши, в чудесном походе величайшего из полководцев чрез горы Альпийские, когда воинство наше среди всех ужасов природы, под вечным шумом падающих рек, под гремящим разрушением снежных громад, среди зияющих бездн, терпя истому, голод и нужду, сражалось с препятствиями и врагами, слышим мы последние слова борющегося с смертию юноши к будущему историку его времени: не забудь меня в реляции![85] Он сказал и чрез две минуты умер. — Сколько подобных сему завещаний сделано усердными россиянами, падшими в 1812 году!.. Историк, ты их душеприказчик: исполни последнюю волю героев бывших, и тогда история твоя родит героев времен будущих.

В заключение, кажется, должно сказать что-нибудь и о слоге. Слог в описании событий 1812 года должен быть исполнен важности, силы и ясности. Более всего дорожить надобно собственноручными писаниями и изречениями действовавших лиц в сей войне. Позднему потомку приятно будет видеть всех их вместе, так сказать, в общей беседе и слышать их разговаривающих между собою языком, обстоятельствам и времени их приличным. Слог грека Фукидида, римлянина Тацита и нового Тацита — Иоанна Миллера без сомнения послужит образцом. Но отнюдь не должно упускать из виду и древнего славянина Нестора, которого рукою водила сама истина: должно напоить перо и сердце свое умом и духом драгоценнейших остатков древних рукописей наших. Я уверен, что никто из благомыслящих читателей не подумает, чтоб рассуждение мое об истории выдавал я за образец слога, каким писать ее должно[86]. Ясно видно, что слог повествовательный весьма отличен от того, каким написано рассуждение, имеющее более вид речи, как бы в присутствии некоего собрания слушателей, от избытка сердечных чувств произнесенной.

Одно прилежное чтение великих писателей научает слогу, одно искусное подражание древним придает совершенство сочинениям новейших времен. Тацит описывает войны Германские, мы читаем его спустя несколько веков и забываем о месте и времени. Мы видим мрачные области древней Германии и преселяемся на дикие брега Визургиса и Рейна. Читая о подвигах римлян, невольно сами становимся римлянами. С великим трудом вместе с ними идем по длинным мостам, продираясь сквозь чащу дремучих лесов. Нас застигает бурная ночь, окружают неприятели. Брега вод и холмы унизаны множеством пылающих костров, мы слышим шум и бряцанье оружия, дикие крики и песни варваров: боимся, надеемся и верим гаданиям, снам и предчувствиям. В глазах наших начинается бой. Длинные копья торчат из болот: сила стремит, проворство отражает их: первою обладают варвары, второе принадлежит римлянам. Болота зыблются, мосты гремят, кони и всадники падают с шумом, и треск оружия растекается далеко по необъятному пространству пустынных лесов. В пылу самого боя является Арминий, велик, могущ и дикообразен. Мы слышим громкий и сиповатый голос его и видим чудесные усилия храбрости. Но сражение проиграно, варвары рассеяны, и непоколебимейший из вождей их, намазав лицо кровью, чтоб не быть узнанным, бежит лечить раны и острить оружие во мраке неприступных вертепов для нового боя. Напротив того, благородный германин, привлекая победу к знаменам своим, скидает шлем, чтоб воины лучше видели бодрость и мужество на челе его! Прочитав Тита Ливия, кто не подумает, что он сам был очевидцем того несчастного случая, когда Понтий, полководец Самнитский, завлек и замкнул войско римское в ущелия Кавдийских утесов? А прочитав Фукидида, я точно могу быть уверен и других уверить, что находился лично в морском сражении афинян с сиракузцами при берегах Сицилии. Я могу рассказать все подробности, описать все обстоятельства. Я знаю, что затмение луны, устрашив суеверного Ниния, заставило его простоять трижды девять дней[87] на месте и опоздать отступлением, которое могло спасти флот и войско. Я могу пересказать от слова до слова все речи Никия и других военачальников; могу описать, как началось и продолжалось сражение, как, когда и какие именно расходились и сцеплялись корабли и что между тем происходило на берегу:

какие чувства изображались на лицах и какие таились в сердцах зрителей — и ко всему оному могу исчислить ошибки вождей и описать последствия оных. Вот что можно узнать из нескольких страниц Фукидида и вот как писали и как умели сохранять и малейшие подробности великие историки! Русский историк, подражай им! Но чтоб не затмить мыслей и чувств прямо русских выражениями чужеземными, историк наш постарается изгнать из писаний своих все слова и даже обороты речи, заимствованные из чуждых наречий. Он не потерпит, чтобы слог его испещрен был полурусскими или вовсе для русских непонятными словами, как то обыкновенно бывает в слоге ведомостей и военных известий. Но спрашивают:

где набрать довольно слов, наименований и выражений, объясняющих все разделения строев, все обороты, построения и движения войск и проч. и проч. — Отвечаем: разве предки наши, славяне и русские, не воевали, разве и прежде не было строев и движений? Нет, говорит история: были войны кровавые, были походы дальние; и прежде умели русские сражаться и побеждать: для новейших построений и оборотов воинских можно и должно сочинить новые наименования[88]. Степенные книги, синопсисы, некоторые книги славянские, разные предания и летописи суть источники, из которых писатель, знающий основательно язык свой, почерпнет речения для составления Русского военного словаря. Таковая книга была бы подарком для отечественной словесности. — Так! Слог истории, о которой мы говорим, должен быть чист, ясен и понятен не для одних ученых, не для одних военных; но для людей всякого состояния, ибо все состояния участвовали в славе войны и в свободе Отечества. Война 1812 года неоспоримо назваться может священною. В ней заключаются примеры всех гражданских и воинских добродетелей.

Итак, да будет история сей войны чистейшим приношением небесам, лучшим похвальным словом героям, наставницею полководцев, училищем народов и царей. Да узрит в ней любопытный взор отдаленного потомства, как в ясном зеркале, весь ряд чудесных событий, все величие России и лучезарное имя того, которого великому благоразумию и необычайной твердости обязаны народы успехом сей единственной брани, да узрит Александра Первого в полной славе его!

Письмо второе

К другу

В конце рассуждения моего об истории упомянул я о необходимости изгнать из русского, особенно исторического, слога все иностранные слова и выражения. Я сказал, между прочим, что Русский военный словарь, объясняющий все так называемые технические термины (которые вовсе для незнающих иностранных языков непонятны), был бы дорогим подарком для словесности отечественной. Один из наших генералов, умеющий мыслить и чувствовать по-русски, предпринял составить со временем столь необходимый особенно для военно-исторических писаний словарь. Известясь о намерении его, я изложил мысли мои о сем предмете в особом к нему письме.

Издатель одного из наших журналов[89], назвав меня ревностнейшим русского языка поборником (за что я его от всего сердца благодарю), вдруг, по непонятному для меня побуждению, сделался ревностнейшим защитником чужестранных речений и, будучи русским, грудью стал за непонятные для русских слова. «Как аукнется, так откликнется!» — говорит пословица; а следуя сей пословице, надлежало бы и мне в свою очередь при рассмотрении возражений наговорить множество колких слов, дать полный разгул остроумию и проч. и проч., но зная, что порицать гораздо легче, чем писать, и что остроумие не есть благоразумие, я не дам воли первому и удержу себя в пределах последнего. Два кремня, посредством взаимного ударения, производят искру, доставляющую свет: таков должен быть и всякий ученый спор. Пример такого полезного спора показали нам недавно два почтенных состязателя, говоря умно и прекрасно в защиту и против экзаметров, употребляемых переводчиком «Илиады». Забывать всякую личность и помнить только общую пользу — вот, по мнению моему, единственная цель, к которой приятно и должно стремиться всем истинным друзьям просвещения! — Прочтем теперь мое письмо, потом возражения издателя и посудим о том и другом со всевозможным беспристрастием.

Письмо к генералу Н. Н. о переводе воинских выражений на русский язык

К душевному удовольствию всех, истинно любящих Отечество, известным сделалось, что в<аше> п<ревосходительство> намереваетесь изгнать из воинского слога нашего все иностранные слова и выражения и подарить словесность нашу важною и полезною книгою: Словарем воинских речений.

Конечно, время уже присоединиться и воинам к мирным защитникам отечественного слова, дабы общими силами освободить язык наш, столь же сильный и величественный, как и самый народ русский, от нашествия иноплеменных наречий. Во все времена и у всех почти народов слава языка следовала за славою оружия, гремя и возрастая вместе с нею.

Но где во вселенной не говорят теперь о России и где говорят языком ее?.. Имя Отечества нашего сияет славою немерцающею, а язык его безмолвствует!

Уже нет врагов на Русской земле!.. Уже истлели кости грозных тысяч, устлавших трупами своими поля от Оки и до Немана: мы свободны, мы русские, а говорим не по-русски!..

Начнем писать — и описания единственных в бытиях мира подвигов пестрим, засоряем словами, вовсе для русских не понятными.

Издание предприемлемого в<ашим> п<ревосходительством> воинского словаря нанесет, конечно, последний удар уже из всех пределов российской словесности вытесняемой толпе чужеземных речений.

Я вижу шумную толпу сию, уподобляющуюся в пестроте тем безобразным сонмищам, которых мразное дыхание снежных бурь и громы оружия российского, разя и стыдя, изгоняли из царства своего.

Уже знатная часть чужеязычного наброда в бесприютном шатании своем не знает, где найти покров. В каком постыдном пресмыкании видим мы теперь сих гордых нашельцев на Русский край!.. То взводят они очи на чертоги, в которых многие лета пировали господство свое, то вспоминают о неизъяснимой приятности, которою украшались в прелестных устах цветущих красотою русских дев; то, собрав последние силы и призвав на помощь иноплеменное воспитание, хотят продраться, войти и втиснуться опять в священные пределы языка нашего. Но бодрый оного страж, громом Отечественной войны пробужденный и славою ее увенчанный, дух русский стоит на праге с мечом. Он всеми средствами действует вдруг: иных ослепляет блеском здравого рассудка, других поражает перуном справедливого порицания, и многие издыхают на остриях колких насмешек его. Таково теперь положение чужеземных бродяг в прекрасных областях словесности русской…

Однако многие из множества имеют еще дерзкие надежды найти себе приют и углубиться корнем в цветущем вертограде слова нашего.

Надежды их ободряются теми иностранными речениями, которые, пользуясь военною суетою, закрались, засели и укрепились в большей половине писаний о славе и победах россиян.

«Как! — говорят сии темные объяснители блистательных подвигов наших, — могут ли русские обойтись без нас?.. Умели ль они воевать по правилам ратного дела!.. Имели ль понятие о порядке строев?.. Разумели ль искусство воинских движений!» История русская, полная дивных повествований о походах дальних, о битвах кровавых, смеется кривым толкованиям сим. Древние летописи, степенные книги, синопсисы и хронографы, раскрываясь, показывают нам слова и выражения, которыми за три и четыре пред сим века описывали военные дела.

Но для лучшего объяснения сказанного мною позвольте мне в<ашему> п<ревосходительству> представить образчик нынешнего полуиностранного слога воинских описаний и сделать потом с оного перевод. Не касаясь новейших происшествий, я отхожу нарочно за 400 лет назад, выбираю некоторые обстоятельства из предшествовавших великому побоищу Задонскому и военные предприятия и подвиги древних славянороссов описываю новым наречием полуфранцузским.

Вот пример:

«Димитрий, князь Московский, делая специальные ревии каждому корпусу и генеральный смотр всей под командою его состоящей армии, рекомендует служащим под ним[90] князьям и воеводам организировать массы свои накануне великой Задонской баталии».

Эскиз реляции такого же штиля:

«В 6 часов пополудни неприятель учинил форсированную рекогносцировку на аванпосты россиян. Разъезжавшие впереди обсервационные деташаменты, также патрули, ведеты и пикеты русские, не рискуя выжидать сильнейшего шока неприятеля, в тот же момент свернулись в колонны и, ведая опасность эксантрической ретирады, маневрируя с большим искусством, под стрелами тиральеров, ретировались (в ордер баталии ан эшекье) к стороне Дона[91], где все массы русские в твердой центральной позиции консантрированы были. Но вскоре открылось, что неприятель, не предпринимая ничего похожего на формальную атаку, сделал только фальшивую демонстрацию для удобнейшего обрекогносцирования позиции, занимаемой россиянами. Отважные партизаны татарские сближались на выстрел к фрунту. Но увидя длинные линии биваков и великое множество густых и тяжелых масс, проворно ускакали назад, дабы подробно рапортовать о всем главнокомандующего[92] всею кавалериею и инфантериею татарскою великого мурзу Челубея для официального о том донесения его величеству царю татарских орд Мамаю.

Тогда Мамай, сей обширный гений[93], имевший репутацию великого генерала в офансивной и дефансивной войне, в искусном вождении великих операций, равно как[94] в составлении блистательных стратегических планов кампаний и в изобретении маневров и эволюций тактических, — сей самый[95] Мамай, увидя вещи в истинном свете[96], возымел совсем иную идею о характере и талантах полководца русского.

Димитрий же, со своей стороны[97], осмотрев внимательно фланги и центр своего фрунта и сформировав (по генеральной диспозиции) аван- и арьергард, обеспечив себя секурсом, сгустя резервные батальоны в массы, также деташировав разные партии для разных секретных экспедиций, отнял сим у неприятеля все возможные оказии турнировать, анфилировать или дебордировать деплоированные линии фрунта его; а в то же самое время, чувствуя весь авантаж занятой им позиции, решился стать на ней твердою ногою[98] и, не переменяя дирекции, нажидать на себя атаки неприятельской».

Не точно ли или не почти ли так пишут у нас теперь военные донесения и проч. А как писать иначе? — скажут защитники чужесловия. Осмеливаюсь представить опыт и, если вам угодно, очень слабый опыт перевода с полурусского на настоящий русский.

По-русски:

«Димитрий, князь Московский, осматривая каждое ополчение порознь и все рати вместе, увещевает князей и воевод, пришедших служить под знаменами Отечества, содержать полки и дружины свои в стройном порядке и сражаться всем вместе и заодно».

Военное донесение:

«В 6 часов пополудни неприятель в превосходных силах напал на передовые караулы россиян. Разъезжавшие для наблюдения отряды, сторожевые цепи и прочие находящиеся впереди небольшие от деления войск русских, не ожидая сильнейшего натиску, сомкнулись в общий строй и, употребляя разные воинские обороты с большим искусством и ловкостию, уклонились к Дону, близ которого все российские ополчения, на выгоднейших местах, расположены были. Но вскоре увидели, что неприятель, не предпринимая ничего похожего на открытое нападение, сделал только ложный поиск для удобнейшего обозрения занимаемой россиянами страны. Отважные наездники татарские гнались до самых полков русских, но. увидя пространный стан и великое воинство, в одном месте сгущенное, быстро обратились назад, дабы донести подробно о всем виденном ими начальникам конницы и пехоты, а чрез них и самому царю татарских орд Мамаю.

Тогда Мамай, почитавшийся человеком великого ума и приобретший славу знаменитого полководца как в оборонительной и наступательной войне, так в управлении большими движениями войск, в составлении искусных предначертаний и в изобретении различных оборотов воинских, сей Мамай, получив справедливые известия о превосходном ополчении россиян, возымел совсем другие мысли о качествах и достоинстве полководца русского.

Димитрий же, осмотрев внимательно оба крыла и средину своего воинства, учредя передовое войско и сторожевой полк (арьергард), совокупил все запасные дружины вместе и разослал разные отряды по разным сторонам для скрытных наблюдений, чтоб совершенно отнять у неприятеля возможность окружить или обойти распространенные его строи. Сам же, между тем, видя себя на крепком и выгодном месте, решился, возложа упование на Бога, стоять на оном неуступно и, встретя неприятеля грудью, биться до смерти за честь и свободу Русской земли».

Вот перевод. Он, конечно, весьма несовершенен, но, по крайней мере, в нем нет уже ничего для русских непонятного. Восемь французских оборотов, или галлицизмов, и несколько десятков иностранных слов изгнаны из строк, которыми было завладели. Счастливы будем мы все, если вместе с словами успеем изгнать и дух того народа, который, неся меч и цепи, опламенил и окровавил священную землю Отечества нашего!

Но уже занимается заря свободы словесности и нравственности нашей.

Скоро услышат верные сыны России, что выступил, ушел, вырвался, убежал, как лютый Катилина из древних стен Рима, сей заражавший нас пагубой дух! — Сим оканчивается мое письмо.

Теперь посмотрим, что говорит о намерении и переводе моем г-н издатель[99]. Рассуждая о первом, он удостоверен, что сего и в целый век сделать невозможно. Не в век, так в два, только б сделать! Насаждая юные ветви, которые со временем должны быть величественными древами, всякий, кто имеет чувствительную душу, с удовольствием повторит с прекрасным поэтом: «Не нам, так детям пригодится!» Впрочем, это еще весьма большому сомнению подвержено, точно ль нужно столь много времени, чтоб очистить воинский слог наш от иностранных речений. Мы имеем пред собою свежие примеры противного: давно ль говорили у нас: триангул, сирконференция, конференция, експеримент, елемент, фермантация, проблема, стратагема и проч. и проч.? Теперь говорят: треугольник, окружность, совещание, опыт, стихия, брожение, задача, военная хитрость и проч. и проч.[100]

«Сильное желание ускорять во всем успех!» — так говорят восточные мудрецы. Послушаем их, и чем усерднее будет желание наше, тем вернее успех. — Когда реки после весенних разливов, в которых утопали окрестности, вступают опять в берега свои, жители ближних сел усердно сходятся очищать с полей и нив нанесенный разливом сор: уже нет врагов, нашедших на нас, подобно бурным водам, но во нравах и словесности остался от них сор, который надлежит истребить, дабы гниением своим не произвел он заразы.

«Но, — говорит издатель, — когда сие сбудется (что слог наш от иностранных речей очистится), тогда язык русский будет еще более дик, нежели ныне при помощи слов иностранных». — «Отчего русский язык одичает, когда в нем останутся одни только русские слова? — Этого, признаюсь, я не понимаю!..» — «Какой из иностранных языков мог обойтись в технических выражениях без пособия языка чужестранного?» — так говорит издатель. Но где ж, скажем и мы в свою очередь, где так слепо и без всякого разбору, как у нас, принимают все иностранные слова[101] и часто даже те, которые нетерпимы и в собственных наречиях своих?

Рассматривая предложенный мною образец перевода с полуфранцузского на чистый русский язык, издатель говорит: «Делать генеральный смотр всей армии г-н Глинка выражает так: осматривать все рати вместе». Я сказал все рати, применяясь ко временам Димитрия Донского[102]. Ныне можно сказать: общий смотр войск; тогда и слово генеральный, по желанию г. издателя, в точности выражено будет. Сделать форсированную рекогносцировку перевел я: напасть в превосходных силах. Издатель восклицает: совсем не то! Пусть и не то, да понятно! А многие ль поймут, что такое форсированная рекогносцировка! — Выражение сие в собственном языке своем новоприбылое: оно современно словам centralisation, démoralisation, fusilliades, mitraillades и прочим, которые, по словам одного из лучших нынешних фр<анцузских> писателей Прата, приличны только революционному лексикону.

Ужли мы все сии слова должны оставить без перевода и писать только русскими буквами: сантрализация, деморализация, фюзильяд, митральяд и проч. и проч.

Притом же reconnoissance forcée и на французском языке не из самых правильных выражений, ибо forcée (вынужденное) относится более к обозрению (à la reconnoissance), нежели к неприятелю, тогда как всякий разумеющий военное дело знает, что не обозрение бывает чем-либо вынуждаемо (forcée)[103], а неприятель вынуждаем бывает дозволить себя обозреть: C' est l' ennemi, qui est force´ de se laisser reconnoitre[104]. Но чем же можно принудить неприятеля к таковому дозволению? Нападением на него в значительных силах: вот что и оправдывает перевод мой. Далее: издателю не нравится, что я вместо ведеты и пикеты сказал: находящиеся впереди небольшие отделения войск. Всякая вещь, говорит он, должна иметь свое имя, — против этого ни слова! Ве-деты и пикеты, вероятно, и будут названы по-русски в новом военном словаре. Я согласен с г-ном издателем, что, поверяя одну речь другою, не совсем ловко говорить: дежурный генерал объехал все небольшие отделения войск вместо: объехал ведеты и пикеты; но ничуть не странно сказать: генерал объехал передовые или отводные караулы, обозрел притины, осмотрел конных и пеших часовых или просто передовую цепь. А все это будет сказано по-русски, следовательно, понятно для всякого! Издатель говорит: «Свернуться в колонну переведено: сомкнуться в общий строй». Что ж тут худого! Он продолжает: Стало быть, надобно говорить: неприятель нападал общими густыми строями? (Вместо густыми колоннами.) Не именно так, но есть случаи, когда можно сказать: «Видя, что ничего не выиграет тут густым строем (колоннами), неприятель начал действовать врассыпную». В этой речи ничего не будет странного.

Военное искусство и построение колонн было известно гораздо прежде, нежели существовал и язык и народ французский: первое преподавалось еще в академиях Афинских, а последнее употребляемо было спартанами и имело свое имя на языках древних. Сие воинское построение с тех только пор получило название colonne, когда вошло во Францию: следственно, с переходом в Россию должно быть оно названо по-русски. — «Князь же Великий Димитрий отпусти брата своего Владимира дорогою на Брашево, а князей Белозерских деревенскою дорогою, сам же пойде на Котель дорогою». Вот как, по сказанию одного из древних летописцев, выступили русские из Москвы к Коломне, идя сражаться с Мамаем к Дону. Они шли тремя разными путями к одной цели (так ходят и теперь); шли они толпами, но толпами, конечно, правильными: стало быть, колоннами! Отыщите, как называли они тогда сии толпы или густые построения своего строя, и тогда у вас будет чем заменить нерусское слово — колонна (colonne). Донские войска и теперь называют колонну кучею; они говорят: стройся в густую или редкую кучу. Фрунт называют они лавою, а каре клеткою. Я отнюдь не говорю, чтобы перенимать от них сии слова, но не худо бы подражать похвальному старанию их не иметь чужестранных выражений в наречии своем. — Формальная атака переведено: открытое нападение. Издатель ставит тут удивительный знак (!). Чему ж тут удивляться?

Нападение может быть и скрытое; формальная атака значит противное сему, а потому ей и приличнее первое выражение. — Фальшивая демонстрация в переводе: ложный поиск. Как же иначе? Но перевод этого выражения не нравится издателю: он непременно хочет, чтоб мы говорили: фальшивая демонстрация; говорить совсем не диво, да многие ль понимать нас будут[105]. — Официальное донесение — не мог выразить никак! — восклицает издатель, а мне кажется, если б только захотел, то, конечно б, мог; я бы сказал: достовернейшее донесение; сказал бы, может быть, и еще лучше. Но я переводил не слово в слово, и совсем не с таким тщанием, как предполагает издатель, а просто, наскоро: потому что занимался сим делом урывком от других, по службе моей важнейших дел. Да пусть бы себе и не мог выразить: какая ж в том беда! Один открыл путь, другой достигнет цели. Не искусство и ученость, но только усердие к общей пользе хотел я показать: в первых двух готов уступить всякому, в последнем — никому! Усердный русский ратник, истребив во время нашествия столько французов, сколько силы и способы ему дозволяли, вопиет к соотечественникам: «Искорените и последних! изгоните всех врагов из Русской земли: они разоряют и позорят Отечество наше!..» Так он взывает, и кто станет упрекать его за усердное воззвание сие? — точно то же сделал и я. — Я сделал что мог: представил странность и неуместность французских слов в военном русском слоге, истребил несколько галлицизмов, одним словом: я начал, а довершить предоставляю всякому, кто истинно любит Отечество и богатое красотами слово свое. — Г-н издатель исповедует, как он говорит, во всем правила свободной системы. Он хвалит терпимость: кто же и не похвалит ее? Кому не мила свобода?

Но можно ль, в угождение правилам свободной системы, быть в неволе и, в угождение терпимости, терпеть над собою господство?[106] Нет! Русские не потерпели ига татарского; не потерпели нашествия галлов и двадесяти языков; они, конечно, не потерпят и владычества чуждых речений в священных пределах словесности своей!..

<…>

Часть III

Письмо первое

Прочитав (во 2 части), что героическая смерть Энгельгардта, Шубина и прочих будет перлою в истории 1812 года, ты говоришь: «В таком случае не должно говорить глухо о прочих, а называть по имени тех, которых имена драгоценны для историка и потомства. Страдальцы за Отечество, — продолжаешь ты, — должны жить в сердцах сограждан своих: память и могила их священны Отечеству». Ты совершенно прав, а я, чтоб не быть совсем виноватым, сообщаю тебе краткое описание о благородном подвиге и смерти Ивана Анисимовича Голенки. Будучи беден и одинок, он жил и умер как истинный русский, то есть как благородный и честный человек!..

Подвиг Ивана Анисимовича Голенки

Без родных, без состояния, но имея все те качества, которые привлекают приязнь и дружбу, Иван Анисимович Голенка до нашествия французов жил как друг в доме одного смоленского помещика. Его уже нет в живых; он умер как истинный россиянин во дни всеобщего злополучия. По приключившейся ему болезни не мог он уехать вместе с хозяевами дома. Чрез несколько времени, когда получил некоторое облегчение, первое старание его было о том, чтоб сберечь по возможности имущество своего друга. Толпы своевольных крестьян набежали было на дом с тем, чтоб разграбить оный; Голенка силою простых, но убедительных увещеваний умел их остановить. С тех пор среди всеобщих пожаров жил он довольно спокойно в глубоком уединении под защитою лесов. Уже начинал он надеяться, что успеет сберечь собственность своего друга и что доживет до той сладостной минуты, в которую после всех мятежей и превратностей заключит его в объятия свои.

Вдруг в один день наскакала толпа неукротимых злодеев. Французы, ворвавшись в дом, вломились в дверь и нашли Голенку очень покойного, сидящего у стола за книгою. «Дай нам ключи и деньги!» — закричали злодеи. «Я здесь гость, а не хозяин, — отвечал Голенка, не вставая с места. — Хотите ль быть также добрыми гостями?.. Я предложу вам все, что имею. Хотите ль бесчинствовать? Можете: вы сильнее!» Он говорил это самым чистым французским языком. Какая находка для злодеев!.. Они обрадовались и приступили с лестью склонять его к себе в переводчики. «Никакие сокровища не склонят меня к сему, — отвечал Голенка. — Все способности и познания свои привык употреблять я к пользе отечества моего: никакая сила не принудит обратить их во зло ему». Раздраженные сими словами, враги грозят пистолетом. «Стреляйте! — говорит Голенка, приподняв рукою густые волосы свои. — Вот вам и цель!» — прибавил он, указывая на лоб. Злодеи не имели духу отнять у него в то же мгновение жизнь, но, обременив тяжкими ударами, повлекли в соседний дом, где сей несчастный после двухнедельного страдания умер как истинный христианин и верный сын Отечества.

Письмо второе

Я послал тебе Родомысла, одно из превосходнейших художественных произведений нашего времени и тем драгоценнейшее для нас, что отличный художник, творец оного, есть русский! Будучи несравненно лучшим меня знатоком в художествах, ты, однако ж, совершенно одобрил мой вкус и согласился с мыслями моими. Сердечно рад, что и этот случай оправдал то, о чем я тебе так часто говаривал, доказав, что довольно одной любви к изящному, чтоб, не будучи художником, отличать всегда прекрасное от посредственного. Я смотрел на Родомысла глазами любителя, а не знатока художеств и восхищался красотою изобретения и отделки. Щит более всего обратил на себя внимание и удивление! На нем представлен в иносказательном виде Лейпцигский бой. Город Лейпциг, как обыкновенно, в виде женщины. Борцы и воины изображены чудесно!.. В этой едва приметной для глаз картине столько жизни и движения, что, кажется, тут в самом деле махают мечами, устремляют копья и пущают стрелы… Все члены так правильны, все мускулы так чисто отделаны!.. В едва приметных людях (по чрезвычайной малости размера) приметны напряженные жилы и, что еще удивительнее, видны страсти в движениях и на лицах!.. Одни с мужеством наступают; другие с ужасом уклоняются; радость озаряет чело победителей; все ужасы смерти видны на лицах поверженных под копытами бурных коней.

Ф. Толстой

Медаль в память Родомысла

Вот что видел я в Родомысле как простой любитель прекрасного, а ты как знаток нашел в нем еще множество других красот — тем лучше!.. Скоро увидишь ты новые произведения того же художника. Граф Фед<ор> Пет<рович> Толстой, сделавший имя свое известным во всей Европе изданием в свет Родомысла, предпринял важное намерение обессмертить себя и великие события последних походов в прекрасных, подобных Родомыслу, медалях. Я видел рисунки оных и сделал наскоро описания, которые тебе препровождаю. — Имея живое, пламенное воображение, ты и по несовершенным описаниям сим постигнешь совершенство подлинников. Порадуемся, любезный друг, что изящные художества в таком блеске начинают появляться в отечестве нашем!.. Да! У нас много есть отличных художников, из которых одни познакомили уже себя с Европою, а другие ожидают еще ободрения и известности, будучи в полной мере достойны оных[107].

Описание медалей

№ 1. Народное ополчение (в 1812 году)

Необычайная война угрожала России в 1812 году. Наполеон Бонапарт, возведенный счастием на высшую степень могущества и славы, управлял судьбами народов и волею государей Запада. Он воздвиг небывалое доселе в Европе ополчение, из полумиллиона состоящее. Войска 20 народов следовали под знаменами его. Война, как темная туча, востекая от запада, несла громы и молнии свои в священные пределы царства Русского. Все народы Европы прорекали погибель России. Но при восставшей буре военной, когда берега Немана уже пылали, среди пожаров и опустошения областей, раздался голос, знакомый русским сердцам: «Народ русский! Храброе потомство славян! Ты неоднократно сокрушал зубы Львов и Тигров! Соединитесь все: со крестом в сердце и с оружием в руках: никакие силы человеческие вас не одолеют!..» От Немана до Волги, от моря до моря и по всем краям Русской земли повторяется глас Отечества во гласе Александра I. Миллионы восстают и ополчаются. Оставляют грады, селы и сокровища, прося оружия и боя. Все души сливаются в одну; весь народ становится огромною ратию. Россия не успевает раздавать мечей и копий. Дворянин, купец и поселянин, друг пред другом теснясь к алтарю Отечества и жадно простирая руки, просят и требуют — мечей. (Сие изображает картина.) Жены, старцы и отроки повергают у подножия алтаря злато и сокровища (изобр<ажение> барельефа). Мужи русские, по славному примеру предков, готовы заложить жен и детей, чтоб искупить свободу Отечества!

Ф. Толстой

Народное ополчение (в России)

№ 2. Битва Бородинская

Давно, а может быть, и никогда еще не видала Европа столь многочисленного войска, какое привел Наполеон, и столь ужасной битвы, какая происходила 26 августа при селе Бородине. Более 300 000 воинов сражались на самом тесном пространстве. 2000 орудий гремели беспрерывно. Огнем и дымом покрыты были укрепленные холмы; воздух наполнен громом; небо пылало, и с тяжким стоном колебалась земля. Но русский пребыл непоколебим. Неприятель втрое сильнее. Трое стремятся на одного, и один стоит противу трех!.. Одного поверг, с двумя еще сражается (изобр<ажение> картин<ы>), наконец тройственная сила отражена, и росс не побежден! Цвет воинов Европы исчезает в битве сей, и тут-то узнает надменный разоритель царств, что вождь и войско русское достойны России. Потеряв 42 генералов, 1500 офицеров и до 50 000 лучших солдат, Наполеон восчувствовал, что никогда не выйдет победителем из земли, населенной столь мужественным народом.

Ф. Толстой

Битва при Бородине

№ 3. Освобождение Москвы (в 1812 году)

Армия Российская, преисполненная великих надежд и ожиданий, занимала укрепленные высоты Тарутина. Неприятель не смел отважиться на открытое нападение. 50 000 под предводительством короля неаполитанского Мюрата составляли передовое войско. Главнокомандующий российских армий светлейший кн. Кутузов, сделав приличные великой мудрости и опытности своей распоряжения, поручил г<енералу> кавалерии Бенингсену напасть и разбить Мюрата. Поручение исполнено. Неприятель разбит, и освобождение Москвы было непосредственным следствием победы сей. Русский с надеждою на Бога пришел и вырвал из рук нечестивых столицу и матерь священных градов России. Освобожденная пленница, стоя на пепле дымящихся развалин и сложив крестообразно руки на грудь, подъемлет восхищенные очи к небесам. Левая рука Победителя поддерживает ее, еще колеблющуюся, еще не уверенную в бытии своем. С сердечным умилением смотрит он на раны и страдания освобожденной и мощной десницею рассекает мечом оковы ее. Усердный русский воин снимает их. Москва свободна и счастлива. Оружие и бури гонят тьмочисленных врагов из священных пределов царства Русского.

Ф. Толстой

Освобождение Москвы

№ 4. Бой при Малом Ярославце

Наполеон, оставя Москву, горел желанием вломиться во врата Малороссии. Кутузов заступает ему путь у Малого Ярославца. 11 октября г<енерал> Докторов вступает в бой. Неприятель вдвое сильнее. Двое стремятся на одного. Необходимость ворваться в лучший край России придает обоим дерзость и силу. Но русский на грудах пораженных врагов стоит неколебим, с надеждою на Бога и с уверенностию в успехе. Меч вражий преломляется об русский меч. Один из противников еще мечтает о бое; другой, терзаемый всеми ужасами предчувствия великих бед, бежит!.. Следствием победы при Малом Ярославце было в самом деле бегство неприятеля.

Ф. Толстой

Бой при Малом Ярославце

№ 5. Тридневный бой при Красном

Совершив искуснейший косвенный поход от Дорогобужа мимо Смоленска к Красному, русские опередили бегущего неприятеля и стали у него с крыла. — 3-го и 4-го числа (ноября) г<енерал> Милорадович сражался с проходившим мимо него неприятелем.

Ф. Толстой

Бой при Красном

5-го, в присутствии самого кн. светлейшего, сражались русские с маршалом Даву; а 6-го, заступя дорогу, полонили и побили они 30-тысячное войско маршала Нея. — На полях Красненских явился русский карателем врагов. Мечом обоюдоизощренным разит он бегущих и наступающих. Потеряв знамена, пушки и драгоценнейшее из сокровищ своих — жезл, Даву бежит, прикрываясь щитом. Войска Нея пали: одни костьми на поле; другие пред победителем на колена!.. Русский, ступая исполинскими шагами чрез груды тел по широкому полю победы, правою рукою наносит смерть, а в левой держит пук исторженных у побежденных мечей. Погибель дерзким; пощада покорным — вот свойства великодушного победителя — свойства русского!.. 50 пушек, множество знамен и 27 000 побитых или взятых в плен были трофеями победителей!

№ 6. Поражение при реке Березине

Ф. Толстой

Сражение при Березине

Река Березина долженствовала быть гробом Наполеона и всей его армии. Неведомые судьбы Вышнего дозволили ему спастись. Жестокая стужа и снежные вихри застигли толпы бежавших среди мрачных лесов, на болотистых берегах Березины. Ядра и картечи встретили их с противной стороны. Переправа бедственна! Вода, железо, голод и стужа губят их тысячами! Во мгле, смятении и беспорядке, на грудах тел и оружия, среди поверженных коней и колесниц, попирая раздранные знамена и рассеянные трофеи врагов, русский стоит с ясною совестию, с радостным лицом и, указывая на гибель и позор супостатов своих, он гласит народам и векам: «Так погибают враги моего Отечества!»

№ 7. Бегство Наполеона за Неман

От развалин Москвы до берегов Немана победа не оставляла русских. Страх и отчаяние сопровождали Наполеона. Погубя войско, честь и знамена и потеряв и шлем, и щит, и меч, он бежит, никем не гонимый, и с скрежетом озираясь назад, видит событие священных глаголов вдохновенного песнопевца:

«Един поженет тысячу и два тьму!» — Бури, веющие на западе, несут за ним тучи дыма пожженных градов и воют во слух ему проклятием народов.

№ 8. Первый шаг Александра за пределы России

Ф. Толстой

Бегство Наполеона за Неман

Уже нет ни единого неприятельского воина на Русской земле. Они легли костьми на ней. Александр готов положить оружие; но Европа молит его о защите. Стоны чуждых народов вызывают спасителя из пределов родного царства. На борзом коне, попирающем шипящих змей зависти и злости, с оком Провидения на щите, облечен силою, опоясан мечом, сопровождаемый мудростию и победой, он летит за черту древнего рубежа — и слава вслед не поспевает!..

Ф. Толстой

Первый шаг Александра за пределы России

№ 9. Освобождение Берлина

Русский, спаситель Отечества своего, пролетев с быстротою орла великое пространство от Волги и Оки, достигает берегов Шпреи, вступает в бой и разит врагов. Спасенная столица Пруссии, с ужасом взирая на страшного мучителя своего, и с любовию припадает к сердцу избавителя. Русский одною рукою поддерживает ищущую покрова его, а другою готов разразить противника своего в прах!

Ф. Толстой. Освобождение Берлина

№ 10. Тройственный союз

Три сильнейших монарха Европы, вняв гласу самого Бога, во гласе народов своих, заключают Тройственный союз. Император австрийский простирает длань вечной дружбы к двум уже давно сомкнутым десницам Александра I и Фридерика Вильгельма III. Всевышний благословил союз трех венценосцев, и слава увенчала их победами.

Ф. Толстой

Тройственный союз

№ 11. Кацбахский бой

Следствием Тройственного союза было возобновление военных действий (в августе 1813). Наполеон утвердился в Дрездене. Главная армия союзников обошла его по Богемским горам. Блюхер был стражем Силезии. Наполеон велел мар<шалу> Магдональду напасть и подавить его превосходством сил.

Ф. Толстой

Кацбахский бой

14 августа под шумом ужасной бури, при страшном проливном дожде загорелся бой на высотах Кацбахских. Русский и пруссак, первый в одежде славянина, другой в броне древнего германского рыцаря, сочетав сердца и знамена, дружно пошли на бой. Мощными дланями разят они врагов мечами и по трупам их идут к победе. Изгнание французов из Силезии, 100 пушек и великое число плененных были плодами сей победы.

№ 12. Бой при Кульме

Один из кровопролитнейших боев (в течение последней войны) был бой при Кульме. Наполеон послал отважнейшего из полководцев своих Вандама прокрасться, войти или вломиться во врата Австрии (при Теплице), чтоб внести все ужасы войны в самую средину державы сей. По счастию, часть российской гвардии оставалась при Теплице. Граф Остерман, открыв себе путь сквозь толпы неприятельские штыками, успел привести другую часть оной. Французы остановились, и бой начинается. Русский нападает храбро; француз защищается отчаянно. Борьба упорна; победа колеблется… Наконец русский сделал последний натиск и сломил!.. Враг повержен. Победитель, с напряжением всех сил, исторгает меч у противника. С отчаянием и тяжким стоном уступает его побежденный. Генерал Вандам взят в плен, и все почти войско его побито или пленено.

Ф. Толстой

Бой при Кульме

№ 13. Битва при Лейпциге

После многих частных боев союзные монархи готовились к общей великой битве. Вожди и войска разных народов с разных сторон сближались к одной цели. 4, 5 и 6 октября бились народы за свободу Германии на Лейпцигских полях. Более 400 000 войск решали битву сию. Наконец правота восторжествовала. Наполеон бежит, Лейпциг взят; победа совершенна. Смертная мгла подернула лица устлавших собою поля. Сокрушенное оружие, растерзанные члены, отторгнутые руки с мечами и главы со шлемами рассеяны повсюду. Все пало пред мужеством росса. Один он осанист и тверд, как кедр среди падших под бурею лесов, стоит неколебим, призывая народы под сень своего щита. Двуглавый орел, паривший в подзвездных странах, слетает на щит победителя. Меч опущен, громы потухли, и удивленный мир ожидает тишины и свободы.

Ф. Толстой

Битва при Лейпциге

№ 14. Освобождение Амстердама

Ф. Толстой

Освобождение Амстердама

Ни одна из бывших войн не имела такой благородной цели, как война 1812 и 1813 годов, ибо цель ее была свобода народов!.. Велики и блистательны подвиги росса. Все добродетели древних рыцарей украшали его. Проливая кровь притеснителей, он отирал слезы притесненных и везде, где только слышался стон слабого, являлся защитником его. Уже столица Пруссии исторгнута из кровавых рук врагов. Другая столица, столица Голландии, умоляла о помощи. Русский является в ней (22 ноября 1813 года), и враг упадает. Обезоруженный, молит он о помиловании. Удар победоносного меча прицелен на чело злодея… Столица Голландии, в виде прекрасной жены, как горлица, исторгшись из хищных когтей коршуна, ищет убежища под верною сению русского щита. Упав на колена, не теряет она еще своей важности. Правая рука обнимает стройный стан победителя, в левой держит она ключи и с неизъяснимым чувством любви и благодарности взирает на возвышенное чело спасителя, отторгнувшего змея от сердца ее.

№ 15. Переход за Рейн

Незримый перст Провидения указал русскому путь к пределам отдаленнейших стран. Преоборая неисчислимые препятствия, сквозь ущелия диких гор и чащу дремучих лесов, перейдя пески и реки, сквозь пламенные бури браней, по тлеющим развалинам градов и сел достиг он наконец пределов Франции. 10 октября 1812 года оставил он Оку, а 10 декабря 1813 стоял уже на Рейне!!! Ни противника, ни спорника не встретил он на брегах сей реки и с очами, поднятыми к небу, и с мечом в простертой деснице заносит правую ногу на левый берег Рейна, представленного в баснословном изображении текущей из урны реки.

Ф. Толстой

Переход за Рейн

№ 16. Сражение при Бриене

Город Бриен, колыбель наполеононой славы, был свидетелем первого сражения по переходе за Рейн. Блюхер начал бой, русские подкрепили его. В виду того города, где провел лучшие, еще не обагренные кровию лета своей юности, Наполеон сражается отчаянно. Но, не стерпя ударов победителя, упадает и, заслонив воспитавшим его градом бегство свое, предает оный огню и разрушению!.. Бриена воспоила дракона, который, сея зло и ужасы, в губительном полете по свету и самой своей питательницы не пожалел в роковой час гибели для минутной защиты. (Мысль сия изображена на щите.)

Ф. Толстой Сражение при Бриене

№ 17. Бой при Фер-Шампенуазе

Главные армии союзников шли к Парижу и встретили неприятеля при Фер-Шампенуазе. Конница русская вступила в бой. Поля задрожали под копытами коней. Что может сопротивляться героям? — Повержены и пронзены враги! Русский топчет их бурным конем и дробит щиты громоносным копием своим. Предчувствие блистательнейшего конца родит улыбку на устах его при виде бессильной злобы поверженных во прах. Бой сей открыл путь к Парижу.

Ф. Толстой

Бой при Фер-Шампенуазе

№ 18 Покорение Парижа

18 марта пребудет днем вечно незабвенным в летописях отечества нашего. Русский одержал победу под стенами Парижа. Уже войска Мармонта и Мортье разбиты; вышедшие из Парижа толпы рассеяны; груды тел устлали подножия Монмартра и Бельвиля; пушки взлетели на высоты сии, и перуны разрушения готовы ниспасть на столицу. Но русский, забыв пожар Москвы и разорение России, принес пощаду, а не месть. Столица Франции в виде смятенной жены, повергшись на колена, с чувством глубочайшей покорности и живейшего раскаяния просит, умоляет о пощаде. — Глас ее есть глас целого народа, русский внемлет гласу сему и с ветвию лилий дарует ей мир и спокойствие миру.

Ф. Толстой

Покорение Парижа

Очерки Бородинского сражения

Воспоминания о 1812 годе

Часть первая

Бородино

Смоленск сгорел, Смоленск уступлен неприятелю. Русские сразились еще на Волутиной горе и потом отступали, как парфы, поражая своих преследователей. Это отступление в течение 17 дней сопровождалось беспрерывными боями. Не было ни одного хотя немного выгодного места, переправы, оврага, леса, которого не ознаменовали боем. Часто такие бои, завязываясь нечаянно, продолжались по целым часам. И между тем как войско дралось, народ перекочевывал все далее в глубь России. Россия сжималась, сосредоточивалась, дралась и горела. Грустно было смотреть на наши дни, окуренные дымом, на наши ночи, окрашенные заревом пожаров. С каждым днем и для самых отдаленных мест от полей битв более и более ощутительно становилось присутствие чего-то чуждого, чего-то постороннего, не нашего. И по мере как этот чуждый неприязненный быт в виде страшной занозы вдвигался в здоровое тело России, части, до того спокойные, воспалялись, вывихнутые члены болели и все становилось не на своем месте. Чем далее вторгались силы неприятельские, тем сообщения внутренние делались длиннее, города разъединеннее; ибо надлежало производить огромные объезды, чтобы не попасть в руки неприятелю: от этого торговля теряла свое общее направление, промышленность становилась местною, стесненною, ход ежедневных занятий и дела гражданской жизни цепенели. Во многих присутственных местах закрыты были двери. Одни только церкви во все часы дня и ночи стояли отворены и полны народом, который молился, плакал и вооружался. Около этого времени сделалось известным ответное письмо митрополита Платона императору Александру. Копии с него долго ходили по рукам. Любопытно заметить, что первосвященник наш, проникнутый, без сомнения, вдохновением свыше, почти предрек судьбу Наполеона и полчищ его еще прежде перехода неприятельского за Днепр. Он писал: «Покусится враг простереть оружие свое за Днепр, и этот фараон погрязнет здесь с полчищем своим, яко в Чермном море. Он пришел к берегам Двины и Днепра провести третью новую реку: реку крови человеческой!»

И в самом деле, кровь и пожары дымились на длинном пути вторжения. Французы в полном смысле шли по пеплу наших сел, которых жители исчезали пред ними, как тени ночные. Обозы, длинные, пестрые, напоминавшие восточные караваны, избирали для себя пути, параллельные большой столбовой дороге, и тянулись часто в виду обеих армий. Дорогобуж, Вязьма и Гжать уступлены без боя. Если огни в полях, курение дыма и шум от шествия ратей недостаточны были навеять на людей той годины важные и таинственные мысли о временах апокалипсических, то всеобщее переставление лиц и вещей — переставление гражданского мира — должно было непременно к тому способствовать. Неаполь, Италия и Польша очутились среди России! Люди, которых колыбель освещалась заревом Везувия, которые читали великую судьбу Рима на древних его развалинах, и, наконец, более сродственные нам люди с берегов Вислы, Варты и Немана шли, тянулись по нашей столбовой дороге в Москву, ночевали в наших русских избах, грелись нашими объемистыми русскими печами, из которых так искусно и проворно умели делать камины для Наполеона, превращая избу, часто курную, в кабинет императорский, наскоро прибранный. И в этом кабинете, у этого скородельного камина (особливо в эпоху возвратного пути из Москвы) сиживал он, предводитель народов, с видом спокойным, но с челом поникшим, упершись концами ног в испод камина, в шубе, покрытой зеленым бархатом, подбитой соболем. Так сиживал он перед красным огнем из березовых и смольчатых русских дров, этот незваный гость, скрестя руки на грудь, без дела, но не без дум! Стальные рощи штыков вырастали около места его постоя, рати облегали бивак императорский, и рати мыслей громоздились в голове его! Было время, когда князь Экмюльский помещался в селе Покровском: какое стечение имен Экмюля с Покровским! — Всеобщее перемещение мест, сближение отдаленностей не показывало ли какого-то смешения языков, какого-то особенного времени.

Солдаты наши желали, просили боя! Подходя к Смоленску, они кричали: «Мы видим бороды наших отцов! пора драться!» Узнав о счастливом соединении всех корпусов, они объяснялись по-своему: вытягивая руку и разгибая ладонь с разделенными пальцами, «прежде мы были так! (т<о> е<сть> корпуса в армии, как пальцы на руке, были разделены) теперь мы, — говорили они, сжимая пальцы и свертывая ладонь в кулак, — вот так! так пора же (замахиваясь дюжим кулаком), так пора же дать французу раза: вот этак!» — Это сравнение разных эпох нашей армии с распростертою рукою и свернутым кулаком было очень по-русски, по крайней мере очень по-солдатски и весьма у места.

Мудрая воздержность Барклая де Толли не могла быть оценена в то время. Его война отступательная была, собственно, — война завлекательная. Но общий голос армии требовал иного. Этот голос, мужественный, громкий, встретился с другим, еще более громким, более возвышенным, с голосом России. Народ видел наши войска, стройные, могучие, видел вооружение огромное, государя твердого, готового всем жертвовать за целость, за честь своей империи, видел все это — и втайне чувствовал, что (хотя было все) недоставало еще кого-то — недоставало полководца русского. Зато переезд Кутузова из С<анкт>-Петербурга к армии походил на какое-то торжественное шествие.

Предания того времени передают нам великую пиитическую повесть о беспредельном сочувствии, пробужденном в народе высочайшим назначением Михаила Ларионовича в звание главноначальствующего армии. Жители городов, оставляя все дела расчета и торга, выходили на большую дорогу, где мчалась безостановочно почтовая карета, которой все малейшие приметы заранее известны были всякому. Почетнейшие граждане выносили хлеб-соль; духовенство напутствовало предводителя армий молитвами; окольные монастыри высылали к нему на дорогу иноков с иконами и благословениями от святых угодников; а народ, не находя другого средства к выражению своих простых душевных порывов, прибегал к старому, радушному обычаю — отпрягал лошадей и вез карету на себе. Жители деревень, оставляя сельские работы (ибо это была пора косы и серпа), сторожили так же под дорогою, чтобы взглянуть, поклониться и в избытке усердия поцеловать горячий след, оставленный колесом путешественника.

Самовидцы рассказывали мне, что матери издалека бежали с грудными младенцами, становились на колени и, между тем как старцы кланялись седыми головами в землю, они с безотчетным воплем подымали младенцев своих вверх, как будто поручая их защите верховного воеводы! С такою огромною в него верою, окруженный славою прежних походов, прибыл Кутузов к армии. После этого нисколько не удивительно, что начетчики церковных книг и грамотеи, особливо в низшем слое народа, делали различные применения к обстоятельствам того времени, переводили буквы имени Наполеона в цифры и выводили заключения, утешительные для России. Иногда следствием их выкладок, довольно затейливых, бывали слова: «Солнце познает запад свой!» Это относили к народам нашествия и Наполеону; иногда делали толкования на слова: «В те дни восстанет князь Михаил и ополчится за людей своих! (на Гога и Магога) и проч.». Можете вообразить, какую народность, какую огромную нравственную силу давало все это в то время новому главнокомандующему! Зато как приехал (под Царево-Займище), тотчас обещал он сражение. Все ожило и жило этим великим обетом; и, наконец, 22 августа занята знаменитая позиция Бородинская. Мы опишем ее.

Наша боевая линия стала на правом берегу Колочи, лицом к Колоцкому монастырю, к стороне Смоленска; правым крылом к Москве-реке, которая в виде ленты извивается у подножия высот бородинских. Перед лицевою стороною (перед фронтом) линии, особенно перед фронтом центра и правым крылом, бежала речка Колоча в реку Москву, составляя с нею угол в полуверсте от высот бородинских. В Колочу впадают: речка Войня, ручьи — Стонец, Огник и другие безыменные. Все эти речки и ручьи имеют берега довольно высокие, и если прибавить к тому много рытвин, оврагов, по большей части лесистых, и разных весенних обрывов, промоин, то понятно будет, отчего позиция бородинская на подробном плане ее кажется бугристою, разрезанною, изрытою. Леса обложили края, частые кустарники и перелески шершавятся по всему лицевому протяжению, и две больших (старая и новая Московские) дороги перерезают позицию, как два обруча, по направлению от Смоленска к Москве. Дорога Смоленская была так же дорога во Францию, по которой пришла к нам вооруженная Европа, как будто сдвинувшись с вековых оснований своих.

Сказав, что высоты правого русского фланга были лесистые, мы добавим, что они были и утесистые, а потому и составляли оборону прочную. Левое крыло наше также довольно щедро защищено природою, если принять в этом смысле общее протяжение высот бородинских, на которых простиралось оно, впоследствии загнутое до деревни Семеновской. Впереди этого (левого) крыла тянулись и перепутывались глубокие рвы и овраги, опушенные и закрытые частыми кустарниками. Сверх того позиция русская, как мы сказали, прикрыта была Колочею, Войнею, Огником и ручьями Стонцем и Семеновским.

Искусство поспешило придать то, чего недодала природа для защиты линии. Густой лес на правом фланге, сходивший с вершин до подножия холмов к стороне реки Москвы, был осмотрен, занят, перегорожен засеками и по местам вооружен укреплениями. В этом лесе сделаны три флеши. На лесистое и утесистое местоположение правого фланга можно было опереться надежно. В центре отличался высокий кругляк, может быть, древний насыпной курган. Через него перегибается большая Смоленская (в Москву) дорога. Это округленное возвышение носит название Горки и находится в деревне того же имени. На этом-то кругляке устроили батарею из пушек огромного калибра и заслонили ее еще другою, более скрытою, из 12 пушек, которую поставили в 200 саженях насупротив Бородина, на расклоне высот правого берега Колочи. Идя с правого крыла к левому, вдоль по линии, в средине расстояния от Горок к Семеновскому, вы встретите высокий бугор, далеко повелевающий окрестностями. Этот бугор пришелся на самой важной точке, почти у замка левого крыла с центром. Этим воспользовались, и высота, господствовавшая над другими, увенчана большим окопом с бастионами. Иные называли его большим редутом, другие, и, кажется, правильнее, люнетом. Но солдаты между собою называли это укрепление Раевскою батареею, потому, что корпус его был пристроен к этому люнету и потому, что они любили храброго генерала, о котором так много было рассказов в то время! Из уст в уста переходила повесть о подвиге его под Дашковкою, как он, взяв двух, еще невзрослых сыновей за руки, повел их знакомить с пулями — туда, где всех троих с головы до ног окатило свинцовым дождем!

По всему видно стало, что неприятель направит сильнейшие нападения свои на наше левое крыло: для того-то и обратили все внимание на эту часть линии.

У деревни Семеновской нашлась также выгодная высота; на расклоне ее построили три реданта: их называли и флешами. Эти окопы должны были обстреливать окрестное пространство и поддерживать войска, которые, в свою очередь, поддерживали стрелков, насыпанных в лесах и перелесках перед фронтом и левым крылом нашей линии. Деревня Семеновская впоследствии разорена. Так устроена, вооружена была наша боевая линия в трех основных пунктах своих. Но кипящая отвага, с которою французы привыкли кидаться вперед в их порывистых наступах, требовала еще большей предусмотрительности, большей осторожности. Чтоб удержать неприятеля в почтительном расстоянии от нашего левого крыла, куда он нацеливал все удары, насыпали большой редут на большом и высоком холме, почти на два пушечных выстрела впереди главной линии к левой ее оконечности. Этот редут, стоявший исполином на отводной страже, устроен был саженях во ста за деревнею Шевардино и назывался Шевардинским. Если пожелаете объяснить себе сделанное здесь описание взглядом на плане, то прежде всего отметьте карандашом село Бородино, принадлежавшее тогда Давыдовым, в 10 верстах от Колоцкого монастыря, на 11-й не доходя Можайска, в 111-ти от Москвы. Теперь имеет оно счастие принадлежать порфирородному владельцу — государю цесаревичу. За Бородиным, правее от кургана Горецкого, приищите и подчеркните на большой Московской дороге селение Татариново: там была главная квартира Кутузова. Заметьте там же деревню Князьково. Окружив потом внимательным взглядом наше правое крыло, вы встретите Старое, Малое, Беззубово, Логиново, Новое, Захарьино и, наконец, в лесу, где были окопы, Маслово.

Заметьте пока эти селения и перенеситесь по линии к левому нашему крылу. Здесь встретите вы (после Бородина) другую, также роковую точку, деревню Семеновскую. За нею, ближе к Татаринову, заметите Псарево с прилежащим к нему лесом. Там стоял наш главный артиллерийский резерв. Насупротив Семеновского приметьте деревни Алексеевку, Фомкино, Доронино и, наконец, Шевардино, знаменитое битвою за редут его имени. Левее от этой купы деревень найдете вы Валуево: тут стоял Наполеон. Деревни Ратово и Головино принадлежат к той же категории. Потом перенеситесь к Ельне, следуйте по лесной дороге и в одном месте чрез болото к деревне Утице: это путь Понятовского, остановившегося сперва при деревне Рыкачеве и оттуда следовавшего по так называемой старой Смоленской дороге, которая из Царева-Займища идет чрез Ельню в Можайск. За Можайском связываются обе дороги: старая и новая Смоленская. Туда намеревался Кутузов перевести войско, если б французы стали решительно обходить наше левое крыло. Наполеон угадывал это и хотел разбить нас там, где застал. Поэтому-то не послушался он и Даву, советовавшего послать заранее два корпуса в обход по старой Смоленской дороге. Отметки деревень, на которые я вам указал, будут вам полезны при чтении описания битвы Бородинской в составленных мною очерках.

Картина позиции

Описав позицию нашу в историческом смысле, взглянем на нее как на картину, издали почти неподвижную, грозно воинственную, вблизи живую, движущуюся. Взглянем, разумеется, более мысленными глазами, ибо обыкновенное зрение, даже вооруженное трубою, не может обнять всей позиции; взглянем на этот город, мгновенно возникший на месте жатв и селений: его домы — шалаши из ветвей и соломы; его длинные улицы протянуты между длинными стальными заборами из ружей и штыков; его площади уставлены молчаливо-грозною артиллериею. Ночью он весь, кажется, слит из стали и огней, потому что огни биваков, повсеместно разведенные, отражаются на стволах ружей, на гранях и лезвиях штыков.

Поставьте себя на одной из высот, не входя в Бородино, где-нибудь на большой Смоленской дороге, лицом к Москве, и посмотрите, что делается за Бородиным, за Колочею, за Войнею, за этими ручьями с именем и без имени, за этими оврагами, крутизнами и ямищами. Примечаете ли вы, что поле Бородинское — теперь поле достопамятное — силится рассказать вам какую-то легенду заветную, давнее предание?

О каком-то великом событии сохранило оно память в именах урочищ своих. Войня, Колоча, Огник, Стонец, не ясно ли говорят вам, что и прежде здесь люди воевали, колотились, палили и стонали? Но когда ж было это прежде? Сколько столетий наслоилось над этим событием? Может быть (и вероятно), что оно современно той отдаленной эпохе, когда курганы Горецкий, Шевардинский и другие, встречаемые в каком-то симметрическом порядке в этих окрестностях, были холмами священными, на которых совершались тризны. Народы, утомленные видом зачахшей гражданственности, ведомые тайным влечением судьбы, покорно следовали за путеводною звездою и текли с дальнего Востока — колыбели рода человеческого — с семенами жизни на девственную почву нашего севера, тогда еще пустынного, задернутого завесою неизвестности. На путях их великого шествия остались городища и курганы, на которых возжигали огни и сожигали жертвы. Но когда ж все это было? Человек моложе истории, история моложе событий этого разряда!

Обратимся к нашей позиции. Прежде всего встретите вы большой, высокий кругляк, называемый Горкою. С этого кругляка — кургана Горецкого — одного из роковых холмов бородинских, вся позиция видна как на ладони! Наша линия шла справа от села Нового за деревню Семеновское. Позиция неприятельская тянулась от села Беззубова за Шевардино. На этом кургане, о котором мы начали говорить, вы видите — мелькает деревенька Горки, удостоившаяся даже на несколько часов быть главною квартирою армии и самого Кутузова. Но вы скоро ее не увидите:

война все сносит и перемещает. Вот уже взвозят на курган артиллерию: это не так легко, потому что здесь стараются сосредоточить орудия огромного калибра. По мере как военный быт покрывает своими принадлежностями высоту Горки, солдаты, вы видите, раскрывают крестьянские лачуги и растаскивают бревна. Это точно работа муравьев! Толпа разномундирных кишит, шевелится, торопится; всякий унес, что попало, и деревни не стало! Все пошло в огонь на биваки.

Я забыл сказать, что вы приглашены посмотреть на нашу бородинскую позицию 23 августа. Но ее заняли 22-го. Точно так! Я расскажу вам об этом дне. 22 августа 1812 года армия русская увидела высоты бородинские, и много голосов раздалось в войске: «Здесь остановимся! Здесь будем драться!» Заключение неошибочное! Оно внушено видом высот и стечением речек, ручьев и оврагов у подножия цепи возвышенностей. Тогда же промчалась молва в войске, что Кутузов нарочно посылал вперед Бенигсена отыскать крепкое место, где бы можно было стать и отстоять Москву. Бенигсен, как говорили, избрал Бородино, и Кутузов остался доволен его выбором. Около 10 часов утра (22 августа) передовые полки и на челе их Михайло Ларионович с своим штабом прошли Бородино, приостановились на минуту в деревеньке Горки, и главный штаб пошел далее. На большой Московской дороге есть сельцо Татариново. Там стоял уже пустырем сельский господский дом: там поместили Кутузова; Барклай, Бенигсен, принц Виртембергский и другие генералы, люди, имевшие поместья и палаты, разместились в окружных деревеньках и домах, кто как смог, кому где случилось.

Генерал Бенигсен и полковник Толь, большой знаток своего дела, тотчас пустились помогать природе искусством, укреплять позицию. По доверенности, которою пользовался от высшего начальства и по внутреннему своему достоинству, полковник Толь был далеко выше своего чина. В то время, о котором мы говорим, он пользовался двумя славами: славою храброго офицера и ученого военного человека.

23-го, на другой день, пришло из Москвы 12 000 москов<ского> ополчения. Их привел граф Марков. На этом войске было две коренных принадлежности Руси: борода и серый кафтан; третья и важнейшая принадлежность Руси христианской был крест. Он блистал на шапке ратников. С офицерами пришли русские кибитки, повозки и роспуски с колокольчиками, заводские лошади, крепостные слуги. В другое время можно бы подумать, что это помещики, съехавшиеся дружною толпою, с конюхами и доезжачими, в отъезжее поле на дальнее полеванье. Но тут предстояло другого рода поле! Отпустив далее в глубь России жен и детей, сестер и невест, дворянство русское, покинув дедовские поместья и собрав своих домочадцев, село на коней и выехало в поле, которое должно было сделаться полем крови, жатвою смерти! <…>

Любовь к отечеству <…> вызвала мирных поселян на священное ратование. Нельзя было смотреть без чувства на такой избыток доброй воли. Появление этих войск перенесло нас далеко в старые годы. Один офицер, которого записки остались ненапечатанными, говорит: «Казалось, что царь Алексей Михайлович прислал нам в секурс свое войско!» В числе молодых людей, воспитанников Московского университета, чиновников присутственных мест и дворян, детей первых сановников России, пришел в стан русских воинов молодой певец, который спел нам песнь, песнь великую, святую, песнь, которая с быстротою струи электрической перелетала из уст в уста, из сердца в сердце; песнь, которую лелеяли, которою так тешились, любовались, гордились люди XII года! Этот певец в стане русских был наш Кернер, В. А. Жуковский. Кто не знает его песни, в которой отразилась высокая поэзия Бородинского поля? Но обратимся к обозрению нашей позиции. Помните, что мы смотрим на нее 23 августа 1812 года.

Вид позиции (23 августа)

Видите ли вы правый фланг нашей армии? Как он высоко поднят над долиною! Цепь холмов служит ему основанием. Частый лес в виде зеленого ковра накинут на эти холмы и свешивается вниз до самого их подножия, где серебрится Москва. Этот лес, перегороженный засеками, таит в себе укрепления. Высок и крут наш правый берег, и везде, до деревушки Горки, повелевает противным, принизистым. Фронт наш прикрыт (если можно это счесть за прикрытие) речкою Колочею. Но мы, по какому-то предчувствию, любопытствуем обозреть скорее левое крыло. Видите ли вы эту массу дерев, которые огромным зеленым султаном колышутся за нашим левым флангом? Это густой лес, торчащий на рассеянных холмах и спускающийся в низину. Под тенью этого леса виднеются в правильных линиях еще свежие насыпи: это вырастающие ретраншементы!

В средине нашей боевой линии заметны и важны два пункта: Горки и деревня Семеновская. Между ними тянется отлогая высота с легким скатом к речке Колоче. Видите ли, как начинают рисоваться бастионы на гребне этой высоты? Это большой люнет (батарея Раевского), оспариваемый с такою славою. Вот и еще окопы! За ручьем, перед деревнею Семеновскою, уже выросли из земли укрепления, наскоро сработанные: это три реданта (или флеши). Защита их поручена графу Воронцову с его сводными гренадерами и 27-й дивизией. Знатоки находят недостатки в этих скороспелых окопах; находят, что они открывают тыл свой французским атакам от ручья и слишком подвержены сосредоточенному огню неприятельской артиллерии с окольных высот. Но стойкая русская храбрость все дополнит, исправит! Следуя глазами за протяжением главной линии к левой стороне, вы упираетесь на левом фланге в болото, покрытое частым лесом. Тут расположена деревня Утица. Через нее от села Ельни идет на Можайск старая Смоленская дорога, уже давно оставленная.

После взгляда на позицию, как она была 23 августа, вам понятнее будет рассказ о событиях этого дня. 23 августа французы сделали сильное движение вперед с места своего расположения от почтовой станции Гриднева. Впереди конницы неприятельской, еще многочисленной, грозной, блестящей, на статном крутом коне, рисовался лучший наездник французской армии. По наряду его, живописно-фантастическому, узнавали в нем короля Неаполитанского. Глубокий ров за станцией Гриднево приостановил его на минуту. За этим рвом стоял сильный арьергард русский. Для совершенной противоположности щегольскому наряду Мюрата, разъезжал за оврагом перед рядами русских на скромной лошадке скромный военачальник. На нем была простая серая шинель, довольно истертая, небрежно подпоясанная шарфом, а из-под форменной шляпы виднелся спальный колпак.

Его лицо спокойное и лета, давно преступившие за черту средних, показывали человека холодного. Но под этою мнимою холодностию таилось много жизни и теплоты. Много было храбрости под истертой серою шинелью и ума, ума здравого, дельного, распорядительного — под запыленным спальным колпаком. Это был генерал Коновницын, истый представитель тех коренных русских, которые с виду кажутся простаками, а на деле являются героями. Тут (за Гридневым) завязался сильный бой. С обеих сторон дрались превосходно. Удержанные с фронта, французы пролились рекою влево. Мюрат далеко объехал наш правый фланг и думал торжествовать победу. Уже фантастические одежды его развевались у нас в тылу; но генерал в колпаке смотрел на это как на шалость запальчивого наездника и не смутился нимало. Наши загнули фланг, немного отступили и выстояли спокойно. Ночь развязала драку. Пользуясь темнотою, Коновницын отвел свои войска к стенам Колоцкого монастыря, а французы засветили огни там же, где были: Наполеон у Гриднева, Мюрат в Лососне.

24 августа

Армия готовилась к бою. Главнокомандующий переехал (ближе к линии) в Горки. День был прекрасный, и с десяти часов утра на ясной дали закудрявились легкие облака дыма и послышалась канонада, которая все более и более приближалась. Французы, сделав большое движение вперед, подошли под Колоцкий. Коновницын их встретил. Было уже около 4 часов пополудни. Схватились горячо, боролись ровно. Храбро рубились изюмцы и вконец изрубили три неприятельских эскадрона. Но бой не мог долее продолжаться в этом положении. Дело шло не о простой авангардной сшибке. Тут были виды высшей тактики. Вице-король обходил наш правый фланг. Король напирал с лица, вице-король вился с фланга, французы то рекою по большой дороге, то отдельными ручьями, просачиваясь между пригорками и частыми перелесками, лились влево за большою дорогою к подножию высот бородинских. Коновницыну нельзя было оставаться долее на поле. Он прислонил свои войска к защитам Бородинским и ввел их в линию.

Приближение французской армии к Бородину

С вершин укрепленных и неукрепленных высот бородинских солдаты как простые зрители (я говорю о правом крыле, где сам находился) и офицеры увидели наконец приближение всей французской армии. Три огромных клуба пыли, пронзенные лучами склонявшегося солнца, светлели в воздухе, три стальных реки текли почти в ровном между собою расстоянии.

На полянах пестрели люди; над перелесками, немного превышавшими рост человека, сверкала железная щетина штыков.

Русское солнце играло на гранях иноземной стали. Все это шло скоро, но мерно. Три линии изредка и только слегка изламывались, уступая неровностям местоположения. Одна артиллерия, казалось, своевольно разгуливала. Пушки переезжали то вправо, то влево, избирая для себя удобнейшие пути и дороги. Французы подступали к Бородину тремя колоннами. Понятовский с своими поляками тянулся вправо по старой Смоленской дороге на Ельню; Наполеон — посредине, прямо на Бородино: за ним следовала большая часть армии; вице-король Италиянский держал левее от большой дороги, к деревне Большим Садам.

Когда все силы неприятельской армии выяснились, заревел редут Шевардинский, ожили овраги и кустарники на правом берегу Колочи и пули засновали с свистом в уровень человека, ядра и гранаты стали описывать дуги над головами наступающей армии. Это русское укрепление, это русские стрелки, которыми насыпаны были перелески и деревни Алексинки, Фомкино и Доронино; это они встретили неприятеля, тянувшегося по большой дороге.

С прискорбием видя напрасную потерю людей, Наполеон приказал Мюрату перейти с конницею Колочу и присоединить к себе дивизию Кампана из 1 корпуса. Этим войскам предоставлена была участь редута Шевардинского. Дивизия Кампана еще наперед (в 2 часа пополудни) захватила деревню Фомкино и теперь, по первому знаку, живо пошла по направлению к редуту.

Князь Горчаков приготовился встретить напор первого на-ступа. Он расставил полки 27-й дивизии позади редута, растянув их в линию. Фланги этой линии прикрыты: правый драгунами и конною артиллериею, левый кирасирскою дивизиею в сгущенных полковых колоннах. При этих массах кирасир было немного гусар и несколько орудий конной артиллерии. На самом же Шевардинском редуте поставлены пушки большого калибра для выстрелов дальних. В Доронине, в лесах и кустарниках, наполняющих окрестность до самой дороги в Ельню, сидели стрелки, подкрепляемые легкою конницею. В таком виде были дела с обеих сторон. Но пока начнется знаменитый штурм редута Шевардинского, я опишу одну замечательную сцену.

Перед центром правого крыла большой русской линии, у подножия вооруженных высот, немного левее (если смотреть от Москвы) от села Бородина разъезжал кто-то на маленькой бодрой лошадке (небольшом гнедом клепере); из-под фуражки его, сплюснутой на голове, выливались пряди белых волос. Шарф повешен по-старинному, чрез плечо, на мундирном сюртуке. Ездок был среднего роста, построение тела имел коренное русское: он был дюж, широк в плечах и в это время довольно дороден, особливо в ногах заметен был какой-то отек. За ним ездили два донца, из которых один возил скамеечку. Прибежав дробною рысью на то место, которое мы указали, генерал (это показывали его эполеты), вероятно, только что окончивший объезд линий, потому что клепер его еще дымился, этот генерал начал сходить с лошади.

С каким-то болезненным усилием ступил он сперва на скамеечку, которую проворно подставил ему донец, потом на ней же уселся лицом к Шевардину. Солнце, склонявшееся на вторую половину пути, обдало его своими лучами, и я увидел Михаила Ларионовича Кутузова, нашего нового главнокомандующего. Правый глаз его был несколько прищурен. Всматриваясь внимательнее, вы бы легко заметили, что в нем уже погасла живая точка света. Это следствие раны ужасной, неслыханной, о которой в свое время говорили все врачи Европы. Турецкая пуля, ударив близ виска, искосила ось глазную и оставила генерала (одного из прозорливейших полководцев) полузрячим. <…> Говоря о нравственных его свойствах, должно сознаться, что он имел обширный ум и отличное образование.

Будучи в одно время директором 1-го кадетского корпуса и присутствуя на экзамене, он развил такое богатство разнообразных познаний, что все профессора и учителя пришли в изумление. В кругу своих он был веселонравен, шутлив даже при самых затруднительных обстоятельствах. К числу прочих талантов его неоспоримо принадлежало искусство говорить. Он рассказывал с таким пленительным мастерством, особливо оживленный присутствием прекрасного пола, что слушатели всякий раз между собою говорили:

«Можно ли быть любезнее его?» Зная это, я часто всматривался в лицо его, отыскивая, которая бы из черт этого лица могла оправдывать всеобщую молву (распущенную великим Суворовым), молву о его необыкновенной хитрости. Но посмотрим теперь на него, сидящего на поле Бородинском. Он все еще сидел на своей скамеечке с нагайкою в правой руке, то помахивая ею, то концом ее чертя что-то на песке, а между тем дума полная, высокая сияла на лице его. Если б не легкое механическое движение правой руки, его можно бы почесть за изваяние из бронзы: так был он неподвижен, так углублен в свои мысли, лучше сказать, в одну мысль. Бой, начатый передовыми стрелками левого крыла, притих. С минуту продолжалось молчание по всей линии. Вдруг вздохнуло опять на левом крыле, и этот вздох огласил окрестности.

Еще… еще… и все зарокотало… Это началась тяжба за редут Шевардинский; адвокаты с обеих сторон говорили свои гремящие речи и менялись доказательствами. Кутузов сделался весь внимание. Я видел, как он протягивал вперед голову и вслушивался, вслушивался, иногда наклоняя левое ухо к земле, как будто желая угадать — подается пальба или отступает. Но вот во всю конскую прыть прискакал адъютант, сказал слово о Багратионе, другое о французах, и Михайло Ларионович, вспрыгнув с места с легкостию молодого человека, закричал: «Лошадь!» — сел, почти не опираясь на скамеечку, и, пока подбирал поводья, уже мчался вдоль по линии на левое крыло. Скоро огромный клуб свившегося над окрестностию дыма поглотил главнокомандующего с его великою думою, в которой развивались уже семена предстоящего сражения. Солдаты-зрители, стоявшие группами на скате вершин, говорили: «Вот сам Кутузов поехал на левое крыло!»

Взятие редута

Сначала наступавшие и оборонители разменивались только дальними выстрелами. Но в 4 часа за полдень дивизия Кампана, подкрепясь конницею, кинулась на Доронино и в лес, его окружавший. В это же время и Понятовский, как будто заводя крыло невода справа, выказался с своими из деревни Ельни, вспугнул рои стрелков наших и погнал их, тесня своим наступом из леса в лес, из перелеска в перелесок, отбрасывая все пешее на русскую конницу, которая на первых порах сильно поддержала товарищей.

Полковник Эмануель (впоследствии славный генерал) два раза с Киевским драгунским полком налетал на поляков, когда они выказывались из-за кустарников, и Новороссийский полк ходил славно в атаку. Полковник князь Кудашев с кирасирами (синие и желтые воротники) сделал также две блистательных атаки и отбил у французов шесть пушек.

Но все эти великодушные усилия не могли устоять и не устояли против превосходных сил наступающих.

Генерал Кампан стал, наконец, в виду редута, который грозно рисовался в вечереющем воздухе. Он выслал 61-й полк с приказанием: взять редут штурмом! Полк двинулся баталионными колоннами под покровительством своей огромной батареи, при жестоком огне передовых стрелков, которые, захватив ближнее возвышение, палили прямо в амбразуры нашего укрепления. Русские с высоты редута увидели сперва вдалеке три черных точки. Эти точки, головы колонн, близились, близились и росли; наконец они стали в прямую линию. Ясно различили три колонны, и первая, удвоя шаг, пошла на редут. Редут замолчал; но орудия нацелены, ружья наклонены, и дула уставлены прямо в глаза наступающим.

Французы идут, подходят, всходят и почти сталкиваются с нацеленными в них дулами. Вспыхнул залп, блеснул ряд молний, не стало передних… задние взошли на редут.

Но не успел еще рассеяться дым, как русские явились на новый спор. Штык и отвага показали чудеса, но превосходство взяло верх. Редут оставался за французами.

Уже было 8 часов вечера. Полуосенние сумерки сизели на поле, по низинам закурились белые туманы, и красные вспышки огнестрельных орудий сверкали в полусумраке, как огни потешные. В это время князь Багратион, схватя вторую гренадерскую дивизию, выехал сам на бой и велел отнять редут. Две неприятельские колонны хотели обойти гренадер, но жестоко смяты Малороссийскими и Глуховскими кирасирами, которые отняли у них пушки. С другой стороны Харьковские и Черниговские драгуны также изрубили две атакующие колонны. При этих удачах гренадеры вбежали на редут и искололи целый батальон 61-го полка. Но Кутузов, зная, что надобно делать, велел покинуть редут неприятеля. Тогда было уже 10 часов вечера.

25 августа

Армия французская, до сих пор подвижная, переходная, начала устанавливаться на прочную стоянку. По всему, и по самому расположению войск, можно было предчувствовать, предугадать, а наконец решительно заключить, что главное нападение произведено будет правым французским на левое крыло наше. И вот как установилась французская армия: а) король Неаполитанский с своими четырьмя корпусами (масса ужасная!) кавалерии стал в перелеске по правую сторону (глядя к Москве) оставленного (т<о> е<сть> Шевардинского) редута; b) дивизии Кампана, Десекса и Фрияна из корпуса Давуста, расположенные при деревнях: Фомкино, Алексинке и Доронине, на том самом поле, где дрались накануне; с) дивизии Жерара и Морана из Давустова же корпуса остались на левом берегу Колочи перед деревнею Валуево; d) вице-король Италиянский (образовавший с своими левый фланг французской армии) с италиянскою гвардией и дивизиями Дельзона и Бруссье да с кавалериею генерала Гиона установился слева от большой дороги, лицом к лицу с селом Бородиным, имея свою кавалерию за ручьем Войнею.

Третья часть войск французских (corps de bataille)[108] расположилась так: а) императорская гвардия зажгла биваки между Валуевым и Ратовым; b) позади этой гвардии, на большой Смоленской, или Московской, дороге к стороне деревни Головино расположились корпуса Нея и Жюно. с) князь Понятовский с своим корпусом стал за большим лесом на правом берегу Колочи перед деревнею Рогачево. Наполеон почтил личным квартированием своим Валуево. Целый день слегка перестреливались за воду и водопои.

Движение французов вправо накануне Бородинского сражения

Накануне, т<о> е<сть> к вечеру 25-го, на всей французской линии последовала общая перестановка войск: полки передернуты как на снурках. С колокольни села Бородина ясно можно было видеть, как линия французская по местам то сгущалась, то разреживалась, и все густоты сливались вправо, к старой Смоленской дороге. Зрелище единственное! Поля, с которых не успели еще снять посева, облиты были слегка волновавшимся золотым морем жатвы и окрашены косвенными лучами понижавшегося солнца. Это золотое море прорезывалось стальною рекою штыков и ружей, которые зеркально сверкали на вечернем солнце. За ростом и густотою жатв людей почти не видно было. Двигалось одно железо.

Король Неаполитанский остался там же, где и был, с своими тремя корпусами. Князь Понятовский, предназначенный к обходу своего русского крыла, стал за Мюратом.

Маршал Даву, долженствовавший бить по оконечности нашего левого крыла, поставил дивизии Кампана, Десекса и Фрияна между Шевардиным и лесом, который тянется до самой Утицы.

Маршалу Нею предоставлено было пробивать русскую линию в промежутки между левым крылом и центром. У Нея для этого был корпус свой и Жюно. Ней построился между Шевардиным и Алексинским, вытянув 3-й корпус в первой, а 8-й во второй линии.

Вице-король Италиянский с своими образовал левое французское и должен был бить правое крыло наше. При нем были корпуса: его собственный, кавалерийский Груши и дивизии Жерара и Морана из 1-го корпуса. Они назначены противустоять (contenir) центру к правому крылу русскому и составлять левое крыло армии французской. Все эти силы расположились было на левом берегу Колочи.

Русские боялись за свое, а французы за свое левое крыло. И те и другие прикрылись окопами. По расчетам тактики и от напоров правого французского крыла левое русское несколько загнулось и тем усилилось. Дивизия Мора-на, а за нею Жерара расположились на большой дороге. Груши стал сзади. Левее и самой дивизии Жерара поставлена дивизия Бруссье, за нею италиянская гвардия в резерве.

Но было войско еще левее — это дивизия генерала Дель-зона: она составляла последнее перо левого французского крыла. Ее подкрепляла дивизия легкой кавалерии Орнано.

Гвардия Наполеонова тоже перешла Колочу и стала правее Фомкина.

Расположение русской армии

Усиление правого французского крыла заставило усилить левое русское, которое легко могло быть обойдено по старой Смоленской дороге. Кутузов распорядился: на левом крыле у нас поставлен стойкий Тучков с его отдельным корпусом и 7000 Московского (приведенного Марковым) ополчения. Туда же наряжен Карпов с шестью полками донцов.

Тучков построил свой корпус за деревнею Утицею в четыре линии. Дивизия Коновницына стояла в двух первых; дивизия гренадерская (графа Строганова) в двух задних.

Сильная цепь из 20-го, 21-го, 11-го и 41-го егерских полков, протянутая по перелескам, запирала ворота (промежуток шириною с версту) между корпусом Тучкова и левым концом главной позиции.

На этом левом конце была деревня Семеновское. Перед нею, как мы видели, насыпаны реданты. Этот пункт защищали сводные гренадеры графа Воронцова, и за ними, во 2-й линии, стояла дивизия храброго Неверовского.

Тут были четыре стены. Гренадеры принца Карла Мекленбургского поставлены в две линии от края Семеновского до самой большой батареи. Этих гренадер поддерживала кавалерия в две линии. Потом корпус графа Сиверса.

И вся эта левая половина, состоя из второй западной армии, была под главным начальством Багратиона.

Центр наш составлен из корпуса генерала Дохтурова. Он стоял против самого Бородина, примыкая своим левым к правому флангу 7-го корпуса, а правым к батарее близ Горецкого кургана, и Дохтуров стоял в две линии пехотных, которые поддерживались двумя же кавалерии (3-го кавалерийского корпуса) и составляли тоже четыре живые стены!

К правой руке Дохтурова (смотря к Смоленску) примыкал левым локтем корпус Остермана опять в две линии и лицом к Колочи. За ним, все в две линии, кавалерия Корфа; корпус Багговута составлял оконечность правого крыла русского. Этим крылом начальствовал Милорадович, а первою половиною всей линии (1-ю армиею) Барклай.

1-й корпус кавалерии установлен за пехотою правого фланга армии нашей.

Тут же и Платов с 9<-ю> Донскими полками. Другие донцы рыскали по течению Колочи до слияния ее с Москвою, оберегая всю ту сторону к Старому и Малому Беззубову.

Итак, вся русская армия расположена была в четыре стены; за двумя пехоты две кавалерии.

Главный же резерв находился за центром боевой линии и состоял из целого 5-го гвардейского корпуса под начальством Лаврова. Этот резерв имел три линии: две передние пехота, задняя кирасиры.

Пять рот конной артиллерии сберегались в резерве за 4-м корпусом кавалерии. Большой резерв артиллерийский стоял перед деревнею Псарево.

Защита линии

Сильные батареи, хотя наскоро сложенные, прикрывали фронт наш, особливо левое крыло. Все егерские полки, огородясь, где можно, засеками, залегли по кустарникам, засели по деревням, захватили дефилеи. Пехота наша в день битвы построилась в баталионные колонны, но кавалерия поддерживала ее развернутым строем. Главная квартира перенесена опять в Татариново.

Армии русской считалось в день битвы Бородинской до 113 500, кроме ополчений. Пушек у нас было 640. У французов же войск до 188 000 и пушек 1000.

Канун Бородина

Недели за три перед кануном великой битвы Бородинской сражались за обладание Смоленска. Осаждающие зажгли город.

Пожар, распространяясь все более и более, охватил башни, дома, целые улицы. Наконец запылали и церкви с их колокольнями. Огненная буря, с треском и шумом, разливалась в воздухе, раскаляя его. У защитников Смоленска в тесных переулках под длинными космами огня не раз волоса на голове трещали; колокола звонили без звонарей и таяли. В это время огня и гибели раздался голос: «Спасайте икону Смоленской Богородицы!»

Этот голос скоро сделался всеобщим кличем и навел начальство на распоряжение к спасению иконы. С тех пор Пресвятая Владычица последовала за войском, внимая молитвам готовящихся на славную смерть или умирающих. Русские заняли обратно Смоленск, внесли икону в прежнее место, стали служить молебен, и, когда дошло до слов: «Пребысть же Мариам яко три месяцы и возвратися в дом свой», — присутствовавшие перешептывались: было ровно три месяца, как икона вынесена из церкви над вратами в Смоленске и ровно через три месяца возвратилась в дом свой.

Теперь, накануне великого дня Бородинского, главнокомандующий велел пронести ее по всей линии. Это живо напоминало приуготовление к битве Куликовской. Духовенство шло в ризах, кадила дымились, свечи теплились, воздух оглашался пением, и святая икона шествовала… Сама собою, по влечению сердца, стотысячная армия падала на колени и припадала челом к земле, которую готова была упоить до сытости своею кровью. Везде творилось крестное знамение, по местам слышалось рыдание. Главнокомандующий, окруженный штабом, встретил икону и поклонился ей до земли. Когда кончилось молебствие, несколько голов поднялись кверху и послышалось: «Орел парит!» Главнокомандующий взглянул вверх, увидел плавающего в воздухе орла и тотчас обнажил свою седую голову. Ближайшие к нему закричали ура! — и этот крик повторился всем войском.

Орел продолжал плавать; семидесятилетний вождь, принимая доброе предвестие, стоял с обнаженною головою. Это была картина единственная! Михаил Кутузов, главный повелитель всех воинских сил империи, являлся тут во всей красе военачальника. В простреленной голове его был ум, созревавший в течение 70 лет; в его уме была опытность, постигшая все тайны политической жизни гражданских обществ и народов. Над ним парил орел, сто тысяч русских кричали: ура! — а судьба завтрашнего дня укладывала жребии в таинственную урну свою…

После дня, слегка пасмурного, и вечера, окропленного холодноватым дождем, после жаркой целодневной перестрелки за право пить воду в Колочи настал темный холодный вечер, настал канун битвы Бородинской. Из всех явлений 1812 года канун Бородина сохранился, конечно, у многих в памяти. Все ожидали боя решительного. Офицеры надели с вечера чистое белье; солдаты, сберегавшие про случай по белой рубашке, сделали то же. Эти приготовления были не на пир! Бледно и вяло горели огни на нашей линии, темна и сыра была с вечера ночь на 26 августа; но ярко и роскошно чужими дровами освещал себя неприятель.

Удвоенные костры, уставленные в несколько линий, пылали до самого Колоцкого монастыря. Эти не наши огни, стоя огненными полками, сквозили сквозь чащи лесов и кустарников, румянили наше небо и бросали какой-то кровавый отблеск на окрестности ямистые, темные.

Рокот барабанов, резкие звуки труб, музыка, песни и крики несвязные (приветный клик войска Наполеону) слышались у французов. Священное молчание царствовало на нашей линии.

Я слышал, как квартиргеры громко сзывали к порции: «Водку привезли; кто хочет, ребята! Ступай к чарке!» Никто не шелохнулся. По местам вырывался глубокий вздох и слышались слова:

«Спасибо за честь! Не к тому изготовились: не такой завтра день!»

И с этим многие старики, освещенные догорающими огнями, творили крестное знамение и приговаривали: «Мать Пресвятая Богородица! помоги постоять нам за землю свою!» К утру сон пролетел над полками. Я уснул, как теперь помню, когда огни один за другим уже снимались, а заря начинала заниматься. Скоро как будто кто толкнул меня в бок. Мнимый толчок, вероятно, был произведен сотрясением воздуха. Я вскочил на ноги и чуть было не упал опять с ног от внезапного шума и грохота. В рассветном воздухе шумела буря. Ядра, раскрывая и срывая наши шалаши, визжали пролетными вихрями над головами. Гранаты лопались. В пять минут сражение было уже в полном разгаре. Многие, вскочив от сна ночного, падали в сон вечный. Взрытая выстрелами земля, всклоченная солома, дым и вспышки огня рябили в глазах. Это вице-король Италиянский повел свою знаменитую атаку на Бородино. Таков был канун и начало великой битвы у нас. У французов было иначе.

Рекогносцирование

Обстоятельные обозрения линий происходили 25 числа. Кутузов уже не в первый раз объехал свою армию. Он взглянул на укрепления при деревне Семеновской и внимательно обозревал левое крыло наше. Оно уперто было в большой лес и прикрыто высоко торчащим курганом с 25 пушками. Еще на двух пригорках наброшены венцами укрепления. На центре все мосты разорены, все переправы испорчены, против известных бродов выставлены пушки. Правый фланг, как мы уже сказали, лесистый, дебристый, искрещен засеками, снабжен большими окопами. В общем объеме русские занимали все гребни высот за Колочею, в виде пространного полукруга. Главные наши вооружения были следующие: ретраншемент и флеши в лесу на правом фланге; батарея на кургане Горецком; другая недалеко от этой, тоже на круглом холме, называвшаяся батареею Дохтурова, 3-й большой люнет с бастионами — его называли батареею Раевского; четыре окопа (флеши или реданты) при Семеновском.

С центральной батареи нашей смотрели в трубу и вдруг засуетились. «Это он! это он!» — закричало несколько голосов. В самом деле, вооруженный глаз мог увидеть человека, которого портрет знаком был всякому. Он выезжал из лесу, от деревни Логиновой, сам-друг с товарищем и направлялся к нашим линиям.

Несколько удачных выстрелов с батареи дали почувствовать ему, что он открыт. Это был Наполеон! Рассказывая о рекогносцировках, лично им самим произведенных, мы обратимся немного назад. 24 августа по взятии Шевардинского редута Наполеон пожелал видеть пленных. Пленных не нашлось. Император прогневался. Генерал Коленкур (брат герцога Виченцского) сказал при этом: «Русских скорее можно в землю втоптать, нежели в плен взять!» — «Ну, ладно! — возразил Наполеон, — так послезавтра (26 августа) мы всех их втопчем в землю».

25-го выехав, как мы уже заметили, на рекогносцировку, Наполеон взъехал на высоты, где стояли войска вице-короля Италиянского. Эти высоты отделялись от Бородина только мелкою речкою Войнею. Наполеон отдал разные приказания на счет искусственного укрепления серединного пункта, на котором, как на оси, должен был совершиться великий поворот всей французской армии. Хозяйничая, как дома, Наполеон давал разные приказания и хвалил выбор места, где генерал Дантуарт поставил батарею в 60 орудий для обстреливания большого редута русского.

На предложение, не лучше ли сейчас занять Бородино, император возразил живо: «Сохрани меня Бог! Русские так спокойно опираются на этот пункт! Овладей им, они всполошатся, подумают, что правое крыло их в опасности, и, чего доброго, уйдут!.. А я разве для того пришел сюда из Парижа, чтоб упустить их из рук?.. Завтра (26 августа) рано Дельзон двинется и займет Бородино. Это дело минуты!» По такому же расчету Наполеон не согласился и на предложение Даву, чтобы обойти русскую армию по старой Смоленской дороге. Неизвестно, вследствие ли искусной стратегической выкладки или некоторого безотчетного предчувствия, Наполеон сберег свою гвардию, без которой неизвестно чем бы кончился для него день Бородинской битвы и как бы отсиделся он в Москве опожаренной? В тот же день, но гораздо позже, обозревая еще раз русские линии (ему все не верилось, что русские принимают сражение), Наполеон остановился у дивизии Гюдена, состоявшей под командою Жерара. Долго расспрашивал он о неприятеле и, наконец убедясь, что русские от сражения не отступаются, весело улыбнулся и запел песню:

От севера до юга

Военная труба

Час битвы протрубила!

Потом пришпорил лошадь и помчался по линии. Ставка Наполеона находилась по левую сторону большой Московской дороги. Большое каре из пехоты старой гвардии окружало ее. Наполеон провел ночь — канун Бородина — беспокойно: какая-то лихорадка пробегала по жилам его. Это была лихорадка ожидания! «Какова погода?» — спросил он, пробудясь в 2 часа. «Небо выяснилось», — отвечали ему. «Ну! У нас будет день Аустерлицкий!» И скоро, сопровождаемый дежурными эскадронами, он поехал к редуту Шевардинскому. Молодая гвардия и конница гвардейская уже ожидали его там. Старая гвардия потянулась туда же. Войска эти были в большом параде: одеты как на праздник! Прибыв к линии и объезжая вдоль поля, закипавшего сражением, с обер-шталмейстером герцогом Виченцским, маршалом Бесьером и многими генералами, и всмотрясь вблизи в места, о которых судил прежде только по догадке, издалека, он сказал вслух: «Это сражение можно повторить; иначе я не стал бы его и затевать».

Вот еще слово о рекогносцировке Наполеона — я заимствую его из рассказа французов.

С первыми признаками дня (26 августа), еще в утренних сумерках, Наполеон верхом промчался между обеими линиями и высмотрел вблизи русскую позицию. Он увидел, что неприятели занимали все гребни высот, в виде пространного полукруга на протяжении двух миль (deux lieux) от реки Москвы до старой Смоленской дороги.

Наполеон с первого раза усмотрел, что правое неприятельское крыло неприступно. И так он начал считать чисто боевую линию русских от кургана Горецкого. В этом направлении, правее от Горок (смотря к Москве), стоит круглый холм (по-нашему, батарея Раевского), вооруженный страшным редутом (он был страшен только по храброй обороне) с 21 пушкою.

С фронта и справа окружен этот редут (т<о> е<сть> люнет) оврагами и Колочею; левая сторона его лежит на скате длинного полого-широкого возвышения, которого подошва защищается тонким оврагом и ручьем, бегущим в Колочу. Гребень этого протяженного холма идет мимо фронта французской армии, утекая к левому русскому крылу до деревни Семеновской. Здесь кончатся два отдела русской армии: войска правого крыла и центра — это войска Барклая. Тут выдавшийся пункт вооружен сильною батареею, прикрытою ретраншементом.

Отсюда начинается войско Багратиона.

Гребень высот, уже не столько значительных, занимаемых 2-ю армиею, склоняется к Утице, где кончится собственно боевая линия русских. Два холма с редутами (т<о> е<сть> три реданта) обороняют фронт Багратиона. На краю левого крыла есть еще Тучков 1-й с его отдельным корпусом и Московским ополчением.

Этот генерал выставил на двух курганах сильную артиллерию. Осмотрев таким образом русскую позицию, Наполеон тотчас понял (совсем не трудно было это понять), что слабейшее место на линии есть левое крыло.

«Евгений будет осью! — воскликнул он. — Бой начнет правое французское крыло. Сбив, что встретит, оно сделает поворот налево и пойдет громить русскую линию, тесня и загоняя ее к правому ее крылу и потом в Колочу». Для этого он велит поставить против левого русского крыла три батареи, каждую в 60 орудий, всего 180 пушек!

26 августа

В 2 часа пополуночи Наполеон стоял уже на тех высотах, где за день пред тем было сражение. Он окружил себя фельдмаршалами и важно и громко рассуждал, как и откуда лучше начать предстоявшее сражение. Ночь была холодна. Даже легкий утренник охрусталил по местам увлажненную землю. К рассвету густые туманы поднялись, и в 6 часу утра выступило великолепное солнце. Это явление, вероятно, навело мысли Наполеона на времена былые. Он вспомнил Вену, Моравию и приветствовал подмосковное солнце достопамятными словами: «Это солнце Аустерлица! (c' est le soleil d' Austerlitz)». На всех французских биваках ударили подъем, звуки барабанов прокатились по линии, и армия взялась за ружье. Полковники на конях стояли перед полками. Капитаны читали перед ротами приказ:

«Солдаты! Вот битва, которой вы так желали! Изобилие, отдых, все выгоды жизни, скорое примирение и слава ожидают вас в столице русской. От вас зависит все получить, всем воспользоваться, только ведите себя как при Аустерлице, Фридланде, Витебске, Смоленске. Сражайтесь так, чтоб позднейшие потомки могли с гордостию сказать о каждом из вас: „И он был на великом побоище под стенами Москвы!“» Этот приказ, нарочно прочитанный на таких местах, где лежало много неубранных русских тел, воспламенил французов.

Теперь, когда уже на роковой шахматной доске Бородинского поля расставили мы все шашки и внимательно рассмотрели положение линий и предстоящие ходы обеих сторон, прежде чем перейдем к рассказу о великой битве, представим еще читателю беглый панорамический взгляд на местность и некоторые моменты сражения. Делаем это теперь, чтобы после не перерывать уже начатого рассказа без особенной необходимости.

Беглый панорамический взгляд на местность и некоторые моменты Бородинского сражения

Предположим, что один из французских художников делал свои заметки для составления панорамических картин Бородинского сражения. Он, конечно, избрал серединный пункт во французской армии. Станем вместе с ним где-нибудь в центре, например, против деревни Семеновской, сперва разрушенной, потом сожженной. Будем смотреть по порядку, вооружаясь по временам зрительною трубою и переносясь иногда с места на место мысленно. Взгляните вправо: вам представляются на краю горизонта березовые рощи, разрезанные вьющеюся полосою: это старая Смоленская дорога. По этой дороге подвигался 5-й корпус. Его вел Понятовский; в нем были поляки. Теперь шли они, может быть, по той же самой дороге, по которой, ровно за 200 лет (в 1612 году), их прадеды и предки проходили к Москве от Смоленска. Но времена переменились! Корпус Понятовского, как мы уже знаем, составлял край правого крыла французского, сражался на краю левого русского.

Все силы и все усилия обратил неприятель на наше левое крыло, утолстив свое правое. Кутузов отрядил генерал-лейтенанта Тучкова 1-го на старую Смоленскую дорогу. Тучков стал и отстаивал… Храбрый, мужественный, он ни на минуту не забывал, что стоит перед Москвою, что дерется за Москву; что Москва, этот сердечный город империи, этот Иерусалим[109] Древней Руси, есть град заветный, град сорока сороков церквей и соборов с золочеными главами и куполами, со множеством крестов, несущихся воздушными городами под самое небо; град, красующийся на семи холмах, занимающий пространство целой области, заключающий в себе целые города и знаменитый исторический Кремль с его зубчатыми башнями, святыми воротами; град, где древние храмы от древних лет вмещают в себя сокровища верующих, священные опочивальни честных мощей угодников Царя Небесного и длинные ряды гробниц, вместилище целых поколений царственных владык земных; град, где сохранились еще терема узорочные и светлицы цариц и царевен русских; где иноземец глядит с любопытством на дворцы императорские (белые чертоги царей) и дивится палатам и садам родового боярства русского.

Генералу Тучкову даны войска: 3-й пехотный корпус, шесть донских полков с генералом Карповым и 7000 Московского ополчения с графом Марковым. Видите ли прекрасное расположение этих войск? Корпус Тучкова поставлен в четыре линии; высокий курган увенчан сильною батареею; донцы и ополчение скрыты в засаде. Они раскроют себя, ударив во фланг неприятелю, когда он, слишком самонадеянный, начнет обходить позицию слева.

Уж запылило в отдаленности… Поляки приближаются, страшные батареи ревут перед ними. Вся окрестность обстреляна. Ядра снуют по воздуху; картечи вихрятся. Но вот стальная река штыков и сабель, вот радужная лента уланских значков склоняются вправо… Неприятель намерен обходить — и вдруг (пишет Вентурини) высокий лес ожил и завыл бурею: 7000 русских бород высыпало из засады. С страшным криком, с самодельными пиками, с домашними топорами они кидаются в неприятеля, как в чащу леса, и рубят людей, как дрова!..

Оставим Понятовского при его назначении на правом французском крыле, оставим его воевать с отдельным корпусом Тучкова и пойдем все влево, держась параллели с линиею нашей главной армии. На этом пути мы встречаем корпус герцога Абрантесского (Жюно), расположенный по лесам и местам закрытым. Только дым, приметный над лесами и перелесками, обличает присутствие утаенного войска. Видите ли, как этот дым, сперва выстреливаясь вверх струями, кудрявится и вьется между кудрей красных и желтых дерев, которых осень уже коснулась перстом своим. Еще далее, еще левее расположены дивизии Десекса и Кампана, 1-го корпуса маршала Даву. Эти дивизии схватились с войсками князя Багратиона и дерутся на опушке леса. Они опираются на 3-й корпус Нея, стоящего против войск Бороздина. Третий французский корпус рисуется эшелонами подивизионно. Спросите, кто это в блестящем маршальском мундире с воинственною осанкою сидит на белой лошади подле 3-го корпуса? «Это лев, во гневе махающий гривою; это человек, питающийся огнем и порохом, — это Ней!» Так скажут вам французы. Недалеко от него ожидает условного знака одна из его батарей.

Посмотрим еще вокруг себя. Вот 1-й корпус кавалерии генерала Нансути; он занимает пространство между войсками Нея и одним пехотным каре против сожженной деревни. Этот корпус (из двух дивизий кирасир, одной легкой кавалерии и бригады Виртембергиевой) бьется с полками кирасир русских, которые еще раз пытаются отнять позицию при деревне Семеновской. Какая картина! Реданты Семеновские на минуту захвачены французами. Кутузов тотчас велит поставить новую боковую батарею в 25 пушек. Она приведена в соединение с другими и, крестя поле, режет французов продольными выстрелами по фронту и в тыл. Ядра пронизывают ряды. Между тем реданты опять в руках русских, и вот Мюрат мчится впереди, и за ним целый разлив его кавалерии. Он наезжает прямо на реданты, а Голицын с кирасирами объезжает его прямо с боку и в тыл. Как они режутся! Какая теснота! Конница топчет раненых; трупы дробятся под колесами артиллерии. Живые конные стены сшибаются, трещат и, под грозным гулом пальбы, при страшных криках, среди лопающихся гранат без памяти хлещутся палашами и саблями. И вот (я боюсь, чтобы вы не закричали ура!) наша конница расшибла французские эскадроны: они мешаются, кружатся, бегут… Один между ними не хочет бежать!.. Конь под ним крутится. Блестящий всадник кличет, машет саблею. «Ко мне, французы! ко мне!»

Напрасно! Он окружен чужими… Палаш и сабля русские висят над воином в фантастических одеждах, его узнали: это он! Король Неаполитанский! Его ловят, хватают!.. Слышите ли радостный крик: «Он наш! он наш! Король в полону!» Ближняя пушка, разгоряченная пальбою, с страшным треском лопается, осколки и клинья летят дугами вверх, зарядный ящик вспыхивает, и черный клуб дыма с комами взбрызнутой земли застеняют от глаз все частные явления. — Чу! прислушайтесь! в лесу направо загремело. Опять этот лес ожил, опять задымился…

Но там нет русских, а там сражаются… Это вестфальцы: сквозь дым и пыль французы показались им чужими; они стреляют по своим! Оставим их в этом смятении и пойдем далее.

Вот здесь, в стороне, видите вы окареенный полк. Это 33-й линейный. Он поднял щетину штыков и дерется с нашею конницею. Кирасиры его и ее императорских величеств кидаются, напирают и жмут это несчастное каре. Но уже спешит, перебираясь чрез овраг, свернутый в колонну 48-й полк (из дивизии Фрияна); он торопится на выручку к 33-му; к Фрияновой же дивизии принадлежит и полк Испанский — Иосифа Наполеона. С роскошных долин Андалузии он перенесен каким-то волшебством на суровые поля подмосковные — и вот, одетый в белые мундиры, этот полк, ярко отличаясь от прочих, идет белою колонною по черным огаркам погорелой деревни.

Но что там подле самого окареенного 33-го полка? Какие-то стройные фигуры в блестящих мундирах. Это он! это опять король Неаполитанский. Он ускользнул из плена и очутился здесь. Рядом с ним престарелый храбрец генерал Фри-ян и генерал Бельяр, еще один свитский полковник и один из рассыльных ординарцев Наполеона. Все увлечены общим беспорядком, всех загнала сюда буря скачущих кирасир. Король и генералы торопятся спешиться и замыкают себя в каре. Видите ли вы целую конную колосистую крепость? Это батарея из 80 орудий. Шестьсот лошадей готовы двинуть и мчать вперед эти пушки.

Усмотрев всю важность позиции при деревне Семеновской, Наполеон поставил тут громадную батарею под начальством генерала Сорбье и назвал ее адскою! Он уверен был, что русские станут жестоко драться за деревню Семеновскую. И в самом деле, смотрите, смотрите! Русские в огромных массах несутся на этот заветный пункт. Но день погас. Красный клуб огня и дыма покатился по полю, и целая буря картечи засвистала навстречу наступающим. Нет мужества, которое могло бы идти против такого урагана! Отпорная сила батарей остановила наших. Но не ожидайте увидеть тыл их!.. Под самыми пушками французскими русские при невозможности подвигаться вперед и с твердою решимостью не отступать назад приросли к земле ногами, — как видно, что земля эта им родная! и падают, уничтожаемые неотразимым могуществом артиллерии. Однако ж и в этих ужасных для нас обстоятельствах некоторые из пушек французских вправо — сорваны наскоком кавалерии русской.

Пройдем скорее эту громоносную батарею Сорбье, эти метели картечи, эти сугробы мертвых и умирающих!.. Там, еще левее, поставлен корпус (2-й кавалерийский) генерала Коленкура. Блестящ и молод этот генерал! Число битв, в которых он находился, превышает число лет его жизни. Это брат человека, знакомого нам по Петербургу. В этом корпусе была одна дивизия кирасир, с которою Коленкур бросился на главный бастионный редут (люнет, или Раевского батарею), взъехал на редут и не съезжал уже более! Позади его войск стоит 4-й кавалерийский корпус генерала Латур-Мобурга. Боевой порядок в две линии. По правому крылу он сосед белого Испанского полка.

За 2-м кавалерийским корпусом (спускаясь все справа налево по линии) видим три дивизии пехоты из 4-го вице-короля Италиянского корпуса. Ближайшая к ним дивизия Жерара, другая Брусье, третья Морана; а там, насупротив батареи Раевского, толпится длинною колонною дивизия Клапареда. Во всех трех дивизиях первые бригады фрунтом, вторые в колоннах. Этим дивизиям жарко от корпусов Дохтурова и Остермана! Мы все идем влево и встречаемся с войсками Груши. Это 3-й кавалерийский корпус. Он в движении. Видите ли, как высоко взвиваются над ним облака пыли? Еще далее, еще левее, за речкою Колочею, которая, спрятавшись в свои крутые берега, бежит под пушками обеих линий, около Бородина поставлена дивизия Дельзона, подпертая батареею в 30 орудий! Ею командует Дантуар. Вы видите густой дым немного в стороне от Бородина: он вьется над этим войском и этою батареею. Наконец на закрайке левого французского крыла, гораздо левее Бородина, стоят на тучных немецких конях баварцы. Это дивизия Орнано. Против нее чернеет масса русской кавалерии Уварова.

Замечали ль вы, проходя по линии, там и там рассеянных русских мужиков с пиками и без пик, с топором за поясом, как будто вышедших на дело сельских работ? Безоружные, они втесняются в толпу вооруженных, ходят под бурею картечи и — вы видели — они нагибались, что-то подымали, уносили… Это 10 000 смоленского ополчения. Распоряжаясь хозяйственно всеми частями битвы, Кутузов приказал смоленскому ополчению уносить раненых из-под пуль сражающихся, из-под копыт и колес конницы и артиллерии. И набожно, добросовестно исполняли смоленцы обязанность свою. Когда ядро визжало над их головою, они снимали шапку, говорили: «Господи, помилуй!», — крестились и продолжали свое дело — великое, христианское дело помощи! Вы заметили, может быть, также телеги, расставленные огромными вагенбургами или тянущиеся цепью за нашею линиею. Это 12 000 подвод, которые все он, все тот же хозяин, Кутузов, собрал для отвоза раненых. У французов этого не было; зато их раненые задыхались под мертвыми — и трупы их были растоптаны копытами, раздавлены колесами артиллерии.

Но возратимся на точку, с которой начали. Видите ли вы это возвышение перед деревнею Семеновскою?.. Всмотритесь в него. Это достопамятное место! Вон там на самом краю глубокого оврага, в простой серой шинели, в треугольной шляпе, один, без свиты, только с одним еще человеком, стоит всадник. Недалеко перейдя за черту средних лет, он, кажется, еще пользуется лучшим здоровьем. Он невелик ростом, дороден, сложен плотно и, по привычке или с природы, имеет плечи немного вздернутые кверху; оттого шея кажется короткою. Голова его, видно, по уму, а не по росту, очень велика; лицо широкое. Цвет лица изжелта-бледноватый. Его волосы черные, гладкие; глаза иссера-голубоватые, обогнутые густыми бровями. Улыбка выказывает ряд прекрасных зубов. Он имел еще что-то прекрасное: это его полные, нежные руки, и, кажется, он любил дорожить этим мелочным преимуществом. Профиль его лица греческий. Его взгляд молния; но черты лица неподвижны, вид молчаливо-задумчив. Только две страсти ярко выражались на этом лице: радость и гнев. Он говорил, как будто все приказывал, отрывисто, сухо. Его речи, фразы сжатые, полные мысли, часто поэзии. Иногда в его разговоре, даже в произношении и поступках, проглядывал корсиканец. Теперь вы догадываетесь, о ком я говорю: это Наполеон! Он носил, и как-то по-своему, мундир одного из своих полков и шляпу трехгранную, низкую, какие нашивали до революции. По этой единственной шляпе и по оригинальной обрисовке его особы армия узнавала императора-полководца издалека. По этой шляпе и обрисовке, спустя 20 лет, когда однажды на одном из парижских театров являлись на сцене океан и скала, и на эту скалу взошел актер небольшого роста в треугольной шляпе, с скрещенными на груди руками, весь партер, все зрители лож вскочили с мест, закипели воспоминанием, и клики восторженных слились в одно:

«Это он! Это он!» (c' est lui! c' est lui!).

И это был точно он, там, вблизи Шевардинского редута, на возвышении достопамятном, в простой серой шинели (которую надевал в поле) и в своей приметной шляпе.

Теперь, видите ли, он сошел с лошади и, взяв под руку одного из генералов, которого называл своим рупором (слуховая труба у моряков), потому что он всегда верно повторял его слова, его приказания; другие называли его эхом Наполеона, — взяв под руку Бертье (ибо это был он), Наполеон, о чем-то с ним совещаясь, расхаживает по самому краю оврага. На этот раз, при стоне поля Бородинского, заботливая нерешительность изображается на лице полководца. Замечаете ли вы поступь его, довольно мерную, но тяжелую? Это тяжелое ступанье по земле, которую он как будто хотел раздавить, замечали в нем издавна. И это-то подавало повод находить черту сравнения с апокалипсическим Аполлио-ном, которому народное предание придает также ноги крепкие, походку тяжелую. Эта же черта замечается и в описании Мамая, другого предводителя нашествия на Россию! Но обратимся к Наполеону бородинскому. Вот прискакал к нему стройный французский офицер, весь в порохе, лошадь в мыле. Это Готпуль (Hautpoul), посланный Неем за секурсом. На его донесение Наполеон отвечает нерешимостью. Он посматривает на Бертье, говорит с ним что-то вполголоса, советуется и все не решается… «Государь! — сказал присланный, — минуты дороги!.. По линиям разбегается молва, что Багратион бьет Нея!» — «Спешите! — сказал Наполеон, — к Клапареду, отведите дивизию его к Нею». Готпуль поворотил лошадь и мчится. Но припадок нерешительности возобновляется. Видите ли? Наполеон делает движение рукою, двадцать адъютантов летят и ворочают посланного. Опять советуются с Бертье и вместо Клапареда велят вести к Нею Фрияна. Французские тактики говорят: «Наполеон, поддавшись раздумью, упустил роковую 1/4 часа и упустил много!..» Ему бы самому (так, как он то сделал позже, и тогда было уже поздно!) помчаться к редантам и магическим появлением своим удвоить силу своих! Он не сделал этого! Однако ж он участвует в переходах боя, в порывистом наезде кавалерии, участвует… издалека!

Смотрите! Он весь превратился в зрение и (что это значит?)… Видите? Видите? Наполеон захлопал в ладоши, Наполеон аплодирует? Король Неаполитанский помчался на реданты. Наполеон увидел его и захлопал. Король атакует, император аплодирует: «Ils у vont, ils у vont: ils у sont!» (Они поехали, они поехали: они уж там!) — восклицает, Наполеон и приказывает подать себе ящик с крестами (a caisse d' ordonnance). Награды сыплются на храбрых.

Так орлиным взором следит он за роковыми переходами сражения, которое сам назвал исполинским.

Теперь перенесемся мысленно на противоположную высоту, соседственную с курганом Горецким. Ее легко отыскать у корпуса Дохтурова. Там также есть человек замечательный. Он все на той же маленькой лошадке: все в той же, как мы уже описали, одежде. Он окружен множеством офицеров, которых беспрестанно рассылает с приказаниями. Одни скачут от него, другие к нему. Он спокоен, совершенно спокоен, видит одним глазом, а глядит в оба, хозяйственно распоряжается битвою; иногда весело потирает рука об руку (это его привычка) и по временам разговаривает с окружающими, но чаще молчит и наблюдает. Это Кутузов. К нему подъезжают генералы. Остановимся на одном.

Вот он, на прекрасной, прыгающей лошади, сидит свободно и весело. Лошадь оседлана богато: чепрак залит золотом, украшен орденскими звездами. Он сам одет щегольски, в блестящем генеральском мундире; на шее кресты (и сколько крестов!), на груди звезды, на эфесе шпаги горит крупный алмаз. Но дороже всех алмазов слова, вырезанные на этой достопамятной шпаге. На ней написано: «Спасителю Бухареста!» Благодарный народ поднес этот трофей победителю при Обилешти. Средний рост, ширина в плечах, грудь высокая, холмистая, черты лица, обличающие происхождение сербское: вот приметы генерала приятной наружности, тогда еще в средних летах. Довольно большой сербский нос не портил лица его, продолговато-округлого, веселого, открытого. Русые волосы легко оттеняли чело, слегка прочеркнутое морщинами. Очерк голубых глаз был продолговатый, что придавало им особенную приятность. Улыбка скрашивала губы узкие, даже поджатые. У иных это означает скупость, в нем могло означать какую-то внутреннюю силу, потому что щедрость его доходила до расточительности. Высокий султан волновался на высокой шляпе. Он, казалось, оделся на званый пир!.. Бодрый, говорливый (таков он всегда бывал в сражении), он разъезжал на поле смерти, как в своем домашнем парке: заставлял лошадь делать лансады, спокойно набивал себе трубку, еще спокойнее раскуривал ее и дружески разговаривал с солдатами. «Стой, ребята, не шевелись! дерись, где стоишь! Я далеко уезжал назад: нет приюта, нет спасения! Вез де долетают ядра, везде бьет! В этом сражении трусу нет места!» Солдаты любовались такими выходками и бодрым видом генерала, которого знали еще с италиянских походов. «Тут все в беспорядке!» — говорили ему, указывая на разбитые колонны. «Бог мой! (его привычное слово), я люблю это: порядок в беспорядке!» — повторял он протяжно, как будто нараспев. Пули сшибали султан с его шляпы, ранили и били под ним лошадей, он не смущался: переменял лошадь, закуривал трубку, поправлял свои кресты и обвивал около шеи амарантовую шаль, которой концы живописно развевались по воздуху. Французы называли его русским Баярдом; у нас за удальство, немного щеголеватое, сравнивали его с французским Мюратом. И он не уступал в храбрости обоим! Один из самых неустрашимых генералов, А. П. Ермолов, писал к нему: «Чтобы быть везде при вашем превосходительстве, надобно иметь запасную жизнь». Это был генерал Милорадович! Вызываемый на служение отечеству нарочными письмами прежнего главнокомандующего Барклая де Толли, он за два дня перед великим сражением, с суворовскою быстротою привел или, лучше сказать, привез из Калуги 15 000 набранных им войск.

Другой, подъехавший к главнокомандующему, был росту высокого, лет, приближавшихся к средним. Это был мужчина сухощавый, с темными, несколько кудреватыми волосами, с орлиным носом, с темно-голубыми глазами, в которых мелькала задумчивость, чаще рассеянность. Важные, резкие черты отличали его смуглое, значительное лицо, по которому можно было отгадать характер самостоятельный[110]. На этом лице, воинственно-красивом, приметны следы какого-то внутреннего томления: это следы недавней болезни! Звук трубы военной поднял генерала с одра и ринул его прямо в битву. Осанка и приемы обличали в нем человека высшей аристократии, но в одежде был он небрежен, лошадь имел простую. Он носил в сражении очки, в руке держал нагайку; бурка или шинель свешивалась с плеча его. Отвага не раз увлекала его за пределы всякого благоразумия.

Часто, видя отстающего солдата, он замахивался нагайкою, солдат на него оглядывался, и что ж?.. Оказывалось, что он понукал вперед французского стрелка!.. Обманутый зрением, привычною рассеянностию, а еще более врожденною запальчивостию, он миновал своих и заезжал в линию стрелков французских, хозяйничая у неприятеля, как дома. Он командовал под Витебском и велел удерживать один важный пункт. Долго крепились наши; наконец, к нему прислан адъютант, с словами: «Неприятель одолевает; что прикажете делать?» Понимая всю важность удерживаемого пункта, он отвечает не обинуясь: «Стоять и умирать!» Это был граф Остерман! Он командовал корпусом в Бородинском сражении. Беспрерывный прилив и отлив лиц и мундиров происходил около главнокомандующего. Физиономия окружавшей его толпы беспрестанно изменялась.

И вот подскакал какой-то стройный гвардейский адъютант, с легкими рябинами на лице; левою сдержал коня, правою приподнял фуражку и, наклонясь к самому лицу главнокомандующего, доложил о чем-то тихо и стал наряду с другими. На лице Кутузова мелькнуло легкое сомнение. Но, после минутной задумчивости, он просиял, оборотился к своим, снял фуражку, перекрестился и сказал громко: «Мне донесли, что король Неаполитанский взят в плен! — прибавил: — Надобно подождать подтверждения». Вот подъезжают два казака и между ними кто-то на маленьком крестьянском коньке (которых французы называли коньяк); этот кто-то малорослый, тучный, конечно, не сановитый король Неаполитанский! Это генерал Бонами. В порыве отчаянной храбрости, впереди 30-го линейного полка, он вскочил на большой редут и взят в плен, покрытый ранами. Солдаты, изумленные такою храбростью, почтили его ошибкою названием Мюрата. И вот он в страшном растрепе подъезжает, пошатываясь то на ту, то на другую сторону от ран или какой другой причины. «Доктора!» — закричал Кутузов и, сказав несколько слов с пленным, велел его перевязать. Под мундиром французского храбреца нашли две фуфайки, а под ними — все тело, исцарапанное штыками. Раны были легки, но многочисленны: их насчитывали более 20-ти.

Кутузов остается все на том же месте. К нему, как к центру, стекаются все нити, все радиусы. Подле него стоят длинные пушки, готовые заговорить. Далее и ниже выставлены еще пушки, которые иногда палят и распугивают толпы французов в Бородине. Красные космы пламени вырываются оттуда из-за дыма. Бородино горит! Люди, с высоты кажущиеся маленькими, шевелятся между распадающихся домов и лопающихся гранат. И так два вождя стояли на двух возвышениях. Оба по положению своему были выше всего, что совершалось под ними!

Две воли сильные, две мысли могучие встречались между собою, останавливались, мерили одна другую и потом схватывались и вступали в борьбу небывалую. Движение 300 000 воинов, гром 1600 орудий — бой, какого не видала земля русская после побоища Задонского, — были только более или менее близкими развитиями встречи и борьбы этих двух властительных мыслей.

Но пора докончить общее обозрение. Вы видели Наполеона. Он один, с ним только Бертье; немного поодаль за ним, на площадке, взрытой ядрами и гранатами русскими, стоят офицеры его главного штаба.

Несколько правее от этого достопамятного места вы видите дивизию молодой гвардии под начальством генерала Роге. Она в движении, она идет поддержать дивизию генерала Фрияна, который и сам, помните, в глазах ваших замкнулся в каре с королем и другим генералом. Там, еще далее, у двух холмов, ограничивающих даль, синеют длинные линии, целый лес железа и стали! Это императорская гвардия! — последний резерв французский! Отсюда вы легко можете увидеть изгибы (новой) Смоленской дороги, по которой пришла французская армия и по которой теперь тянутся артиллерийские резервы, парки, толпы отсталых, и все это пылит воздух, как будто идет другая армия.

Еще далее, почти на краю горизонта, за двумя округленными холмами, рисуются колокольни Колоцкого монастыря, где Наполеон учредил подвижной госпиталь со всеми снадобьями для больных и раненых. Перенесите теперь то, что мы видели и записали, перенесите с бумаги на холст, размалюйте ваши смелые очерки широкою кистью — и вы будете иметь ряд картин, соответственных ряду моментов Бородинской битвы.

Часть вторая Вступление к описанию Бородинского сражения

Мы отметили на плане деревни по категориям, по разрядам, так сказать, по семействам. К первому разряду принадлежат деревни, облегающие наше правое и французское левое крыло; ко второму — сгруппированные около французского правого и нашего левого крыла, а к третьему, по ту и другую сторону Колочи, приуроченные к нашему и неприятельскому центру. Семеновское — место роковое и славное! — должно отличаться в семействе деревень и селений, прилегающих к левому крылу.

Выясняя для себя более и более картину битвы Бородинской, обставьте замеченные деревни и поименованные при них урочища: берега Колочи, Войни, Стонца, Огника; оврагов Горецкого, Семеновского, Шевардинского и проч. — обставьте их войсками, руководствуясь прекрасным описанием и планом Д. П. Бутурлина, и вы будете уже иметь две трети из целого, валового понятия о битве Бородинской. Узнав, где стояли и кто где стоял, вам останется только узнать, что делали.

Итак, остальная часть состоять будет в объяснении переходов (так сказать, переливов одного протяжного звука) в обрисовке фаз, видов, эпох самого сражения. Узнав места, лица и действия, вы узнаете все.

Попытаемся ж сказать по одному слову о каждом из этих переходов и пронять их общею нитью хотя беглого, летучего рассказа.

Эти переходы, при всей своей неуловимости в их частных подробностях, подходят также, в своем общем объеме, под три категории. Бои, троекратно возобновлявшиеся за реданты Семеновские, атака Бородина и взятие большого люнета, составляют эти три категории. Война Тучкова 1-го, командира отдельного корпуса, есть четвертое действие кровавого драматического представления на поле Бородинском.

Потеря редантов и высот, которые защищал храбрый Тучков; вторичное взятие люнета; выезд Уварова против левого крыла французов и частные распоряжения Кутузова и Наполеона составляют второй ряд явлений, сопровождавшихся, как и прежние, непрерывным громом артиллерии и блестящими, часто разрушительными, выездами обеих армий кавалерии. О действиях бородинской артиллерии можно сказать одно и одним словом: во все продолжение битвы я слышал беспрерывный батальный огонь из пушек. Батальный или беглый ружейный огонь исчезал в пушечном в этой баталии пушек. Пройдем нить происшествий. В продолжение ночи с 25-го на 26-е французские саперы рылись кротами в нашей русской земле: делали эполементы; топоры стучали в глуши ночной: строили мосты на Колочи.

Армия французская состояла из 11 корпусов. Из них 8 сгустились вдоль нашего левого крыла. Это была огромная, плотная масса, которую новый Эпаминонд хотел обрушить на левое наше крыло. Ею-то, как могучим тараном, готовился он бить нас по крылу, слегка защищенному.

Наши генералы с их корпусами стояли так или почти так: Баговут и граф Остерман от Московской дороги (смотря на Смоленск) направо над изгибистою Колочею, Дохтуров возле Остермана — от большой дороги до большой батареи, второй за Горецким курганом, называвшейся его именем или именем его корпуса[111], Раевский после Дохтурова: правым плечом у люнета, а левым у Семеновского. Бороздин и граф Воронцов (оба с гренадерами) назначались к защите редантов Семеновских: войска их правым плечом трогали Семеновское, левым упирались в лес. На крайней оконечности левого крыла ратовал и богатырствовал Тучков 1-й. Но ему, этому грозно выказавшемуся Тучкову, надлежало бы исчезнуть, пропасть, затаиться, не стоять на страже, но сторожить. По примеру прародителей наших, славян, Тучкову с его 3-м корпусом надлежало залечь где-нибудь в лесу в кустах, в траве, притаить дух и стеречь… Таково было намерение Кутузова! Он хотел употребить военную хитрость, сделать засаду. Он распорядился, чтоб Тучков с корпусом и граф Марков с 7000 ополчения засели, скрылись за курганом близ Утицы и ударили бы неожиданно во фланг и в тыл, когда неприятель станет обходить нас по старой Смоленской дороге. Так было сказано, но не так сделано. Генерал Бенигсен, не вполне уведомленный о намерении главнокомандующего, выставил войско наружу и тем нарушил тайну засады. Кутузов хотел, может быть, и смог бы обмануть Наполеона; но зоркий глаз Наполеона видел также далеко: он угадал перемещение Тучкова по бивачным огням, угадал и взял свои меры: Понятовскому предписано не обходить Тучкова, а сражаться с ним!

Гвардия составляла резерв — за Дохтуровым и Раевским. За каждым корпусом пехоты стоял корпус кавалерии. Сам Кутузов с своим штабом находился при войсках Дохтурова у большой дороги — на видном месте. Начальник всей артиллерии — граф Кутайсов. При главнокомандующем находился знаменитый генерал Бенигсен. Барклай и Багратион командовали обеими западными армиями, 1-ю и 2-ю, а Милорадович правым крылом. Кутузов был военачальником всех войск.

С французской стороны, сколько известно, сделаны следующие предположения: Понятовский должен был идти по старой Смоленской дороге и, взойдя на одну высоту с редантами Семеновскими, принять вправо для обхода левого крыла русского. Впоследствии, как мы сказали, ему приказано не обходить, а сражаться с корпусом Тучкова.

Даву и Ней имели приказание штурмовать три реданта, на долю вице-короля оставлены Бородино и большой люнет. Наполеон надеялся сорвать реданты, оттеснить наши войска и сбить их за большую дорогу, овладев ею. Короче, он хотел загнать нашу армию в угол, составляемый Колочею при впадении ее в реку Москву. Намерение дерзкое! Прижав таким образом армию в тесное место, он думал отрезать ее от Москвы и полуденной России и заставить положить ружье. Навести большое число войск на меньшее, рассечь нашу армию надвое и бить по частям: вот замысел Наполеона, возможный по расчетам тактики, но трудный в приложении к делу!

Ночные распоряжения неприятеля открылись, когда ободняло. Кутузов с высокого места, где стоял хозяином, увидел огромные массы пехоты и кавалерии, расставленные против редантов Семеновских. Хвосты колонн терялись в лесу и чрез этот оптический обман представляли армию бесконечную!.. Это столпление войск на правом крыле неприятельском подало мысль послать Баговута с правого на левое крыло наше.

Начнем сначала и постараемся означить эпохи по часам, сколько то возможно. Сражение открылось в 6 часов утра.

120 орудий загремели со стороны французов. Когда боевые колонны неприятельские во множестве стали видны в поле, было уже 7 часов утра. Неприятель обставил все высоты ужасным количеством артиллерии. Пальба его могла вредить более нашей: он, как зачинщик, действовал откуда и как хотел и действовал концентрически (сосредоточенно); мы, как ответчики; действовали, как позволяло местоположение, и потому часто разобщенно, эксцентрически. Первый выступ французов был следующий: Понятовский шел около большого леса на Утицу. Даву вдоль через лес. Две громадных батареи потянулись прямо на позицию, чтоб бить по редантам. Маршалы Даву и Ней воюют у этих окопов. Головы колонн их то выказываются, то прячутся в лес, не вытерпливая пальбы нашей. Наконец, нападение на реданты начинается: французы бегут в промежутки, чтоб захватить их с тылу. Сводные гренадерские батальоны графа Воронцова отстаивают свои батареи. Но усилиям гренадер не устоять против превосходной силы! Маршалы овладели всеми тремя редантами, а генерал Дюфур захватил Семеновское. И тогда было 9, иные говорят 10 часов утра. Некоторые (это любимое мнение французов), поверившие на слово хвастливому 18-му бюллетеню Наполеона, полагают и хотят уверить, что в 9 или 10 часов утра мы были в величайшей опасности, что линия наша разрезана, судьба сражения висела на волоске и проч. и проч. Помня ход сражения и быв свидетелем духа и мужества наших, я не могу согласиться в мнении, изложенном выше. О потере редантов Семеновских можно сказать то же, что Кутузов сказал о потере Москвы: они не составили бы потери сражения. Но скажут: «Армия могла быть разрезана, линия изломана и проч. и проч.» Отвечаю: опыт показывает, что линия русская, пробитая, разрезанная, изломанная, все еще дерется. В первом периоде сражения несколько конных полков французских вдруг заскакали в тыл 6-му и 7-му корпусам. Линия казалась разорванною, но полки Дохтурова и Раевского нисколько не смешались: им пришла самая простая, естественная мысль: «Неприятель сзади, выворотимся наизнанку, станем бить по передним с передних, по задним с задних фасов». И, развернув эти фасы, они открыли такой огонь, что неприятель, неистово-опрометчивый в своих наскоках, сам не знал, что с собою делать! И один ли этот случай в продолжение Бородинского сражения? Около 4 часов пополудни я находился за последним резервом, где перевязывали раненых. Я проводил раненого брата и был свидетелем, как пилили ногу Алексею Николаевичу Бахметьеву. Вдруг видим вестфальцев. Огромные, как старинные богатыри, они выехали из лесу, их было немного — и стали. На вопрос «что вам надобно?» неприятельские воины, еще не пленные, отвечали: «Мы ищем короля Неаполитанского, он должен быть здесь». Разумеется, их взяли, как баранов. Разрезать линию русскую можно и бить русских можно, но разбить и покорить мудрено! Я как теперь помню поле, которое тянулось от Брина к Аустерлицу. Оно усеяно было обломками линии — колоннами разобщенными, раздвинутыми, гонимыми. Но эти колонны наши с утра до вечера дрались и не поддавались, клали головы, не думая положить ружье! Одну, как теперь вижу, бьют, другая, пользуясь минутою, продирается вперед; налягут на ту, третья подвигается; и так все волновалось, мешалось и дралось! подобное было и у редантов Семеновских!..

Подоспел Бороздин, генерал-лейтенант с гренадерами 2-й дивизии, примчался Коновницын, и первый — реданты, а последний — Семеновское отбили.

Маршалы, подкрепясь дивизиями Нансути и Латур-Мобура, опять завладели редантами и опять выбиты из них диви-зиею Коновницына. В это время показывается 8-й корпус Жюно, и Ней отсылает его к Понятовскому с поручением действовать на промежуток (между корпусом Тучкова и левым крылом главной линии), не довольно защищенный. Граф Воронцов ранен; маршалы водят на реданты одну за другой дивизии Кампана, Дессекса, Фрияна, прибывшего позднее, Ледрю, Маршана, Разу и корпуса кавалерии. На левом крыле генерал Тучков оттеснен, оттесняет и смертельно ранен. Его атаковали дивизии: Заиончика, Княжевича и конница генерала Себастиани. С нашей стороны лес на старой Смоленской дороге и сказанный выше промежуток храбро защищал с стрелками князь Шаховской. Сражение, затихая и возгораясь, продолжается у редантов и за реданты. Тучков 4-й убит при среднем. Мюрат с целою громадою конницы наехал прямо на окопы; князь Голицын объехал его сбоку. Рубка ужасная! Все это деялось еще до полудня. Неприятель приутих. Тишина перед бурею!!!

Раздражаясь неудачами, Наполеон сосредоточивает 400 пушек и много пехоты, много кавалерии. С нашей стороны выдвинуты резервы и перед ними тянутся 300 орудий.

Все это на левом крыле, все перед теми же роковыми редантами!

Французы дерутся жестоко, дерутся отчаянно, 700 пушек гремят на одной квадратной версте; бой кипит; спорные окопы облиты кровью, переходят из рук в руки и… остаются за неприятелем!

Тогда раздается повсеместное ура! на линии русской, сам Багратион ведет свое левое крыло в штыки. Бой неимоверный! Люди олютели; пушки лопались от разгорячения; зарядные ящики взлетают на воздух. Кони без седоков ржут и бегают оседланными табунами. Все было кровь и сеча в огненной атмосфере этого сражения. Багратион ранен. Стадо остается без пастыря; но Коновницын собирает войска, это было уже в 1-м часу дня, и уводит на высоты, построив их между Семеновским каре Измайловского и Литовского полков, к которым Васильчиков пристроил остатки своей и Неверовского дивизий.

Тут же собрались остатки дивизий Воронцова и принца Мекленбургского. Измайловский и Литовский полки, став эшелонами в каре, отражают тяжелый натиск железных людей (gens de fer): так называл Наполеон своих кирасир; а кирасиры Бороздина (генерал-майора) и Кретова удачною атакою сгоняют с поля неприятеля, расстроенного батальным огнем гвардейских каре. Чтоб дать лучшее понятие о троекратном приступе маршалов к редантам, я прилагаю самую краткую записку, из которой можно увидеть последовательный ход предприятий у редантов Семеновских.

Первое нападение (на реданты) маршалов

Между 6-м и 7-м часами утра войска Наполеоновы на обоих крылах начали вступать в сражение.

Главные силы направлены к редантам Семеновским. Маршал Даву изготовил к атаке две дивизии: Кампана и Дессекса, пустя впереди их батареи. Намерение было: прокравшись чрез леса, ударить на реданты с тылу. Переход через лес представлял много препятствий. Наконец войска вышли, кинулись на реданты и овладели одним. Но гренадеры Воронцова и дивизия 27-я Неверовского выбили неприятеля.

Наполеон усугубляет силы присоединением Нея к Даву.

Дивизия Ледрю идет впереди, Маршан и Разу с своими за нею. 8-й корпус Жюно, из вестфальцев, следует за 3-м. Туда же и Мюрат направляет: Пансути (1-й кавал<ерийский> кор<пус>), Монбрена (2-й кавал<ерийский> кор<пус>) и Латур-Мобура (4-й кавал<ерийский> кор<пус>) вслед за маршалами. Разумеется, все, что ни делалось, делалось с разрешения или приказа самого Наполеона.

Князь Багратион, видя массы неприятельские, спешит подкрепить свое левое крыло. У Тучкова 1-го взята 3-я дивизия Коновницына. 2-я кирасирская выдвинута перед дер. Семеновскою. Кутузов с тою же заботливостью о левом крыле присылает в подмогу ему три кирасирских полка и 8 орудий конной гвардейской артиллерии с полковником Козеным. И вслед за этими отряжены туда же полки Измайловский и Литовский, покрывшие себя славою. И 2-й пехотный корпус (Баговута) переведен также на левое крыло.

Но все это не помешало трем французским дивизиям Кампана, Дессекса и Ледрю подступить и кинуться на реданты и завладеть одним. Сводные гренадеры идут драться за свой окоп. Граф Сиверс подводит полки: Новороссийский драгунский, Ахтырский гусарский и Литовский уланский да несколько конных орудий, и неприятель выбит и гоним. Дивизия Маршана и бригада Бермана поддерживают своих. Тут граф Воронцов ранен.

Второе нападение маршалов на реданты

Наполеон велит, и маршалы опять приступают к редантам. Дивизия (27) Неверовского несколько раз их отражает. Дорохов с конницею рубит и врубается. Но все-таки французы овладевают укреплениями между 10-м и 11-м часами утра. Генерал Дюфур взял деревню Семеновскую. Но Коновницын и Бороздин лишают всех успехов неприятеля. Тогда Ней, пустив вперед дивизию Разу с корпусами Нансути и Латур-Мобура, идет и берет реданты. Но Коновницын наступает и отнимает.

Третье нападение маршалов

Колонны неприятельские роились в поле, 400 орудий покровительствовали им. Картечь наших 300 пушек не могла остановить их. Они падали, сжимались и шли! Тогда Багратион ведет все левое крыло в штыки. Сшиблись, освирепели и дрались до упаду! Багратион ранен. Реданты в руках французов.

Нансути и Латур несутся, чтобы отсечь левое крыло от средины главной линии нашей. Каре гвардейские отражают атаку. Бороздин и Кретов, уже раненный, с полками громких имен Екатеринославским и Орденским кирасирскими, прогоняют тучи неприятельской кавалерии за овраг. Кончились атаки маршалов, и позднее один Ней, исполняя мысль Наполеона, с двумя корпусами пехоты и двумя кавалерии, повел свою огромную атаку на середину нашей линии. Наши колонны встретились, сшиблись и дрались с Неем отчаянно.

Между тем, отражаемый на левом крыле, и это было уже около 2-го часа пополудни, неприятель, неутомимый в предприятиях, потянулся против нашего центра. Вице-король выслал, с своей стороны, большие силы и, чрез совокупную атаку, захвачен большой люнет, важнейший пункт центра. Ермолов и Кутайсов, понимая всю важность серединного пункта, в котором вице-король хотел прорвать нашу линию, понимая всю опасность положения русской армии, не стерпели потери и, взяв один батальон Уфимского полка, идут и отбивают люнет. Генерал Бонами, захвативший укрепление, сам захвачен. Вице-король отвел войска, но навел выстрелы многочисленной артиллерии. Батареи стрелялись с батареями несколько часов сряду. Это был истинный поединок батарей! Желая отвлечь избыток сил неприятельских от левого крыла нашего, что, может быть, должно бы было сделать еще накануне, Кутузов посылает Уварова с своего правого крыла атаковать левое крыло французское. Атака эта не произвела ничего решительного в частном, но последствия ее были весьма важны для целого. Критическая минута выиграна! Наполеон задумался: наше левое крыло вздохнуло! Вице-король, отвлеченный на минуту выездом Уварова, спешит опять к своему месту, соединяет огромные силы и батареи против нашего центра, идет и берет большой люнет. Этот полудержавный воин сам с своим штабом, со шпагою в руках вошел в укрепление, которому предлагал сдачу, нашими отвергнутую. Люнет в другой раз остается за французами; но войска наши: дивизии Капцевича, Бахметьева 2-го, Бахметьева 1-го и остатки дивизий Паскевича и Лихачева стоят за Горецким оврагом целы и готовы к бою. Милорадович заменяет Дохтурова, посланного командовать вместо Багратиона, делает приличный обстоятельствам поворот на оси и устраивает, на картечный выстрел, батареи, которые режут продольно потерянный люнет и толпящиеся около него войска французские.

Многие и, с первого взгляда как будто дельно, пеняют Наполеону, почему не подкрепил он частных усилий маршалов всеми силами своей гвардии? Конечно, свежие 25 000 могли бы наделать много шуму; но что же осталось бы тогда у Наполеона? Ровно ничего! Пустив гвардию, он бросил бы в роковую чашу судеб последнюю свою лепту. У нас после дела осталось еще не участвовавших в деле 11 батальонов и 6 артиллерийских рот; наши казаки (более 10 000) с своим знаменитым атаманом были еще свежи и бодры; в наших двух ополчениях (Московское и Смоленское) можно было насчитать до 20 000.

Если бы все это с разных сторон с одним кличем «Москва и Россия!» кинулось в общую сечу, Бог знает, на чью сторону склонились бы весы правды? Всего вероятнее, могло случиться, что к Москве не дошли бы ни французы, ни русские, а явились бы под стенами столицы обломки двух армий в толпах, пестрых составом и вооружением. Обе армии, если б дошло до крайности, могли разложиться. Но потеря армии, потеря великая, еще не составила бы потери России, которая могла дать новую армию.

И, отступая, мы сближались с нашими средствами, к нашим резервам; а Наполеон?! Пусти он свою гвардию, и сгори эта гвардия в общем разгаре Бородинского пожара, с чем дошел бы он до Москвы и на что мог бы опереться при своих предложениях о мире? Не знаю, что после этого должно сделать: порицать ли Наполеона за его нерешительность или хвалить за благоразумное сбережение резервов. По крайней мере Кутузов в своем приказе накануне Бородина говорит: «Генерал, умевший сберечь свои резервы, еще не побежден!» Не подслушал ли Наполеон этих слов мудрого старца?

И вот уже 4 часа пополудни!

В это время Наполеон, производя лично обозрение линий, направляет удар на наш фронт (Une charge de front). Его кавалерия, большею частию латники, несется на нашу пехоту, — и отбита.

В 5 часов пополудни

Все наши реданты и большой люнет решительно и уже не в первый раз захвачены. Французы синим шарфом опоясали позицию от Утицы через Семеновское. Но две массы русских войск еще целы: одна на высотах Семеновских, другая за курганом Горецким.

Барклай и Бенигсен, прискакав еще прежде на место разгрома, загнули наше левое крыло крюком, уперли его в лес, таивший в себе ополчение, и тем усилились и обезопасились от дальнейших обходов и новых покушений Нея. А Ней, пока все это происходит, отправляется добывать себе титул князя Москворецкого[112] и, в намерении загнать наших в Москву-реку, берет с собой все, что ни находит под рукою справа и слева. Он успел, как говорили, сосредоточить шестьдесят батальонов пехоты и более 100 эскадронов кавалерии со множеством пушек. С этою массою, огромною, как иная армия, направляется он на центральную нашу батарею, грозя разрезать армию пополам. Не та ли это атака, о которой Наполеон в 18-м бюллетене говорит: «Император велел повести атаку правым крылом на фронте: сим движением отняли мы 3/4 поля у неприятеля». Войска Нея и наши, уже бежавшие к ним навстречу, сшиблись и расшиблись. Смешанные толпы боролись, резались, уничтожались… Такое взаимное разрушение продолжалось около двух часов.

Уже было 6 часов вечера

Есть люди, которые стараются доказать, что сражение Бородинское притихло, зачахло, даже, как они выражаются, замерло еще в 4 часа пополудни. С того же времени до 9-ти вечера (целых 5 часов!) продолжалась только пушечная пальба. На это да позволено будет сделать несколько вопросов: что ж делали войска, если действовали одни батареи? Что ж делал Наполеон? Согласимся с теми, которые говорят, будто с утра стоял он (в положении бесстрастном), скрестя руки на груди. Но они же сами соглашаются со всеми другими, что в 4 часа пополудни он (Наполеон) лично выехал на линию и обозревал положение дел. Продолжаем вопросы: к чему ж был этот выезд? К чему это обозрение? Разве он выехал для того, чтобы кончить, а не продолжать? Тогда как сам[113] хотел даже повторить сражение! Если Наполеон (этот оборотливый, деятельный, пылкий воин) не делал ничего, то что ж делали наши? Ужели под воздушным поединком батарей полки и дивизии стояли спустя ружья? Нет! Всякий, кто действительно был и варился в кипятке Бородинского сражения, согласится, что не только 5 часов (от 4-х до 9-ти вечера), но и 5-ти часовых четвертей не было совершенно праздного времени в битве, где дрались почти без передышки. Иначе откуда последовала бы такая огромная, с обеих сторон, потеря в людях?.. И зачем Наполеону вдруг прекратить линейное сражение (кроме артиллерии) именно тогда (в 4 часа пополудни), когда он оттеснил (польскими войсками) корпус Тучкова 1-го, овладел через посредство маршалов всеми (так дорого стоившими) редантами Семеновскими, обеспечился на счет левого своего крыла (после попытки Уварова) и имел за собою наш центральный люнет? Наполеон был человек нрава крутого и не имел, кажется, обычая так великодушно останавливаться среди успехов, хотя и не дешево купленных.

Из свода этих вопросов само собою следует, что сражение, в котором умирали тысячи, и после 4-х часов за полдень не замирало и не замерло, а продолжалось, разумеется, с большим или меньшим напором с той или другой стороны. Наполеон и Кутузов не уставали соображать, не переставали действовать. Наполеон направлял атаку (charge de front) серединную. Ней двигался с огромными силами. А что делал Кутузов? Полководцы встретились на одной мысли. Каждый метил своему противнику в грудь!.. Кутузов (и это было позже 4-х часов пополудни), усмотрев, что пехота французская стянута на крылья, а центр неприятеля разжидел и состоял из одной почти кавалерии, предпринял нанести удар на этот центр и нарядил несколько полков пехоты (менее пострадавшей из полков гвардейских) и часть кавалерии для этого дела. Наполеон понял опасность такого предприятия и решился двинуть вперед часть молодой гвардии. Удайся это движение, Кутузов превратил бы свое положение оборонительное в наступательное. Он уже и сделал было попытку к этому, выслав Уварова, которому велел сказать: «Напасть и пропасть, если необходимо!» В то же время к Дохтурову на левое крыло послал своеручную записку карандашом: «Стоять до последней крайности!» Из таких распоряжений, твердых, решительных, видно, что сражение Бородинское было битва на жизнь или на смерть и что прекратить ее могло только одно наступление ночи. Отчего ж иные пишут: «С 4-х часов пополудни вообще видно было всеобщее изнеможение: выстрелы час от часу редели, и битва замирала»? А между тем сами же говорят далее: «Ночь прекратила сражение; оно кончилось в 9 часов вечера». Я, с своей стороны, никак не мог решиться у 15-часового сражения Бородинского похитить пять часов великих пожертвований и славы! В доказательство, что схватки, и схватки сильные, происходили на линии уже на исходе дня, я предлагаю взглянуть в книгу Любенкова[114]. Сказав: «Уже вечерело», — он продолжает: «Густая колонна французских гренадер до 5000 с красными распущенными знаменами, музыкою и барабанным боем, как черная громовая туча, неслась прямо на нас. Казалось, ей велено погибнуть или взять нашу батарею». Таких явлений не бывает, когда сражение замерло!

Около 7-го часа вечера сражение, может быть, за общим изнуром сражающихся, мало-помалу ослабевало, но батареи еще гремели и громили. Под вечер Мюрат делает большую кавалерийскую атаку: это последняя вспышка догоравшего пожара — и французы занимают лес за Семеновским, откуда выбиты финляндцами. Настало 9 часов вечера, и не стало сражения Бородинского! Оно продолжалось 15 часов. Это сражение было генеральное и генеральское.

Наша потеря[115]:

Механизм этой огромной битвы был самый простой. Наполеон нападал, мы отражали. Нападение — отражение; опять нападение — опять отражение, вот и все!

Со стороны французов — порывы и сила; со стороны русских — стойкость и мужество. Об этой битве можно сказать почти то же, что Веллингтон позднее сказал о битве при Ватерлоо: «Наполеон шел просто, по-старинному и разбит просто… по-старинному!» Мы только должны поставить вместо слова разбит другое: отбит, и будет верно. О Кутузове можно сказать то же, что древние говорили о своем Зевсе: «Разбросав все свои громы в сражении с титанами, он отражал неприятеля терпением!» О Наполеоне должно сказать его же собственными словами: «Роковое определение судеб увлекало его!..»

Я хотел было описать Бородинское сражение по часам, но слишком разнообразные показания о ходе его не дозволили этого сделать. Всякий описывал с своей точки зрения, всякий рассказывал по-своему. Я сделал, что мог, согласив несогласных и приведя все по возможности в одну картину. Все писатели, по крайней мере мне известные, о битве Бородинской соглашаются беспрекословно только в одном, что к половине дня неприятель приутих и вслед за тем выдвинул 400 пушек и усугубил жар нападения.

В других частях описания одни с другими не согласны. Чтоб уяснить дело и представить в самых простых формах, в самом малом объеме, в нескольких строках главные виды Бородинского сражения, я помещаю здесь еще одну уцелевшую в бумагах моих выписку.

1. Густой лес на нашем левом крыле стал за своих и препятствовал быстроте наступления неприятельского; но в 7 часов утра главные силы его выказались боевыми колоннами. Понятовский идет в обход на старую Смоленскую дорогу. Маршалы (Ней и Даву) атакуют со 130 орудиями. Сводные гренадерские баталионы отстаивают батареи. Граф Воронцов ранен. Генерал-лейтенант Тучков отбрасывает поляков от старой Смоленской дороги и смертельно ранен. Неприятель захватывает реданты, Коновницын отбивает их назад. Тучков 4-й убит. Князь Голицын с кирасирами врубается во французскую конницу.

2. Полдень. Неприятель приутих. Но вскоре явился с 400 пушками и новыми силами. С нашей стороны подвинули резервы и 300 пушек. Картина ужасная, бой ужасный! По жесточайшей пальбе все наше левое крыло идет в штыки. Все смешалось и обагрилось кровью.

Багратион ранен. Коновницын переводит войска за овраг Семеновский. Измайловский и Литовский полки отражают железных людей (gens de fer) Наполеоновых.

3. Два часа пополудни. Между тем, испытав неудачи на левом нашем крыле, неприятель с великими силами тянется на наш центр и захватывает люнет. Генерал Бонами берет это укрепление; генералы Ермолов и Кутайсов отнимают его.

4. Четыре часа пополудни. Наполеон атакует линии нашей пехоты своею кавалериею и отбит. Люнет взят (самим вице-королем) во второй раз.

5. Пять часов пополудни. Почти все укрепления наши захвачены, но войска стоят твердою ногою и бьются до смерти. Ней пытает еще раз счастье: сбирает до 120 эскадронов и, подкрепясь многочисленною пехотою и артиллериею, бьет вразрез на центральную батарею.

6. Шесть часов вечера. Наполеон остановил свои порывы и как будто сделал шаг назад; но все еще в разных частях линии французы свирепствовали, многолюдствовали, губили и погибали. Многочисленная артиллерия гремела и громила.

7. В 9 часов вечера. Французы отступают на прежние свои позиции[116]. С своей стороны в дополнение к сказанному я могу сказать только одно: битва Бородинская не должна идти в разряд ни с какою другою. В этой битве было по крайней мере 12 боев, и каждый, произведенный отдельно, мог бы перейти на страницы истории. Чтоб убедить вас в этом, я намекнул на самые бои. За Семеновские реданты было (разумеется, более значительных) 6 боев; за большой люнет — 2; у Тучкова (более жестоких) два. Выезд Уварова — одиннадцатый бой; атака Нея на фронт, с огромными силами, — 12-й и один из самых замечательных боев. Я не хочу испортить четного числа причетом к нему всех кавалерийских выездов и схваток, всех пылких наскоков Мюрата с его 40 000 палашей и сабель[117]. Не причисляю сюда также и знаменитого отпорного боя, который выдержали Измайловские и Литовские каре против железных людей Наполеоновых (тяжелой французской кавалерии).

Заключая сим приуготовительные статьи мои, я приступаю к описанию, в очерках, самого сражения. И если в этом описании найдете вы противоречия, найдете много смешанного, даже хаотического (и могло ли быть это иначе при таком положении дел, когда свои, как, напр<имер>, вестфальцы, стреляли по своим и неприятель разъезжал и гибнул в тылу некоторых корпусов наших), если найдете неясность в целом, неопределительность в действиях, нечто лабиринтическое в движениях и переездах: то не соблазняйтесь и верьте, что все это вместе составит истинную физиономию великой, смею сказать, в наше время беспримерной, гомерической битвы между российскою, из всех народов и племен России, и французскою армиею из войск всех держав Западной Европы, битвы, происходившей 26 августа 1812 года, на поле Бородинском, на большой дороге к Москве, за право: быть или не быть Москве и России!

Очерки Бородинского сражения

1

Позиция, в которой я остановился, при селе Бородине, в 12 верст впереди Можайска, одна из наилучших, какую только на плоских местах найти можно. Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить посредством искусства.

Слова М. И. Кутузова в донесении его государю императору

2

Сражение было общее и продолжалось до самой ночи.

Донесение Кутузова

3

Батареи переходили из рук в руки; неприятель, несмотря на превосходство сил, ничего не выиграл.

Донесение Кутузова императору

4

Баталия 26-го была самая кровопролитнейшая из всех, которые в новейших временах известны.

Донесение Кутузова

5

Сражение не умолкало ни на минуту, и целый день продолжался беглый огонь из пушек.

Письма русского офицера

6

Наши дрались как львы: это был ад, а не сражение.

Последние слова раненого полковника

7

Описание Бородинского сражения будет всегда несовершенным, какая бы кисть или перо ни предприняли начертать оное.

Из книги «Русские и Наполеон Бонапарт»

8

Сего дня будет сражение; а что такое сражение? Трагедия: сперва выставка лиц, потом игра страстей, а там развязка.

Слова Наполеона графу Нарбану перед сражением Бородинским

26-го августа[118] был великий день битвы, беспримерной в новейшие времена. Великое сражение Бородинское начато в 6 часов утра правым крылом французов[119].

Генерал Сорбье, командир страшной батареи на правом фланге, подал вестовой знак; 120 орудий отвечали ему — и сражение закипело! В продолжение ночи сделан наскоро полевой окоп (épaulemant). Из-за него торжественно выехала длинная цепь орудий и, направясь прямо на один из редантов, прикрывавших левое крыло наше, построилась в батарею и завела с ним жестокий размен пальбы убийственной. Сражение загорелось с обеих сторон. Тридцать орудий под начальством генерала Перисти становится в голове дивизии Кампана, построенной в две большие колонны.

Утаивая несколько времени поход свой в густой опушке леса, первая из этих колонн наконец выказалась, кинулась прямо на один из редантов при Семеновском и завладела им сразу[120].

Но сам генерал Кампан ранен; русские, сперва оттесненные, храбро воротились назад, кинулись на схватку и отняли свой редант, проводя французов на штыках до самого леса[121].

Тут-то одна бригада из дивизии Дессекса, тянувшаяся по кустарникам, имея 108-й полк в голове, ударила на тот же редант сбоку, осыпала жестоким ружейным огнем русских кирасир, захвативших в смелом наскоке часть артиллерии Кампана, и заставила их расстаться со своею добычею. Кирасиры отступили, но тихо, стройно, жертвуя людьми порядку. Генерал Дессекс велел ударить еще раз на редант, и спорный окоп еще раз захвачен неприятелем[122]. Но перед глазами войск, выдержавших самый ужасный огонь с батарей русских, не стало и другого генерала: картечь раздробила руку Дессексу. Ашард, полковник 108-го полка, сбит русским ядром. Русские сделали еще один натиск, и редант опять в руках у своих!..[123] Множество трупов уже валялось около этого спорного окопа, так быстро из рук в руки переходившего. Тогда-то двинулись дивизии 3-го корпуса. Наполеон приказал Нею пристроиться к левому флангу Даву. Маршал Ней сформировал своих в колонны к атаке, а 8-й корпус (Жюно), построенный в две линии, следовал за ними поодаль в виде подкрепления.

Множество русских стрелков сидели по лесам и перелескам. Нелегко подойти к нашему левому флангу! Нападающие должны проходить по захолустьям, рытвинам и кустарникам, где нет проложенных дорог, и, выходя из чащи, формироваться под картечью русских! Зато головы колонн французских не раз ныряли обратно в лес. При первом нападении на реданты под Даву убита лошадь и сам он контужен. Мюрат, услышав о том, уже прискакал было занять место маршала; но маршал не сдал команды и продолжал сражаться сам.

Дивизия Ледрю вспугнула все войско наших стрелков и живо оттеснила их назад; потом сама, с отличным мужеством, кинулась на один из редантов, который между тем был уже преодолеваем повторным нападением войск из дивизии Кампана. Полки 24-й пехотный и 57-й линейный, кучею, кто откуда смог, ворвались в редант, за который происходила драка[124].

Русские после первого изумления воротились опять отнимать свой окоп; но 25-я дивизия поспешила на помощь к 10-й, и русские опять отражены!..

Удачная атака 14-й кавалерийской бригады довершила успех пехоты.

В это же время дивизия Разу овладела вторым редантом[125]. На этом приостановился жаркий спор за реданты на левом крыле нашем. Было уже семь часов утра. Весь план неприятельской атаки развернулся; массы его стали видны в поле. Ней под выстрелами огромной батареи со стороны Шевардина протянулся, как мы уже упомянули, мимо левого крыла Даву, имея в голове дивизию Ледрю. За нею шли дивизии Маршана и Разу. Последняя, как пришла, кинулась и овладела редантом!

Притихавшая на минуту на нашем левом крыле битва дозволила яснее расслышать гром другого боя, уже возгоревшего у нас направо. На главной батарее опять подан знак. Д'Антуар понял его, и артиллерия левого французского крыла дохнула бурею на наше правое. Ядра взвихрились и заскакали на высотах Бородина. Битва началась и на правом крыле. Можно бы сказать, что Наполеон хотел заломить вдруг оба крыла у нашего орла! Под кипящими выстрелами своей артиллерии 106-й полк бросился в село Бородино, где ночевали гвардейские егеря (лейб-гвардии егерский полк) под начальством храброго полковника Бистрома. Этот достойный воин, впоследствии названный первым генералом и первым солдатом[126], по крайней мере с час выдерживал напор неприятеля. Наконец, когда большая часть офицеров переранены, егеря отступили. Бородино горело, — и наши, преследуемые по пятам французами, перебрались за Колочу. В этой страшной схватке убит генерал Плозен. 106-й полк, увлекшись успехом, гонится за русскими, перебегает через мосты на Коло-че и, сам не зная как, является под самыми батареями на высотах Горецких. С батареи при Горках осыпали смельчаков ядрами. Между тем русские гвардейские егеря, придя в порядок, воротились, кинулись на дерзких и, подкрепленные 19-м и 40-м егерскими же полками с полковниками Карненковым и Вуичем, разбили в пути и отбросили за Колочу 106-й, принятый на руки 92-м полком, кинувшимся к нему на подмогу. Буасероль утвердился в Бородине. Судя по этому напору, Кутузов мог опасаться несколько и за свое правое крыло. Позднее только осмелился он его ослабить.

И между тем как с таким остервенением дрались на правом и левом крылах, не менее кровопролитный бой возгорался на центре позиции. Вице-король с величайшим трудом выжил стрелков 2-й и 26-й дивизий, которые, рассыпавшись по кустарникам, всемерно затрудняли шествие колонн французских, и вдруг, выхлынув из закрытых мест, появился в поле прямо против большой батареи, или люнета. Он захватил Бородино и по четырем мостам, наведенным генералом Паутвенем в ночи, между Бородиным и Алексинкою, перешел Колочу. С ним перешли и явились в боевом порядке его дивизии. Дивизия Бруссье, пере-правясь за Колочу и не стерпя огня русского, спряталась в ров, залегла и лежала между Бородиным и люнетом. Дивизия же Мо-рана, поддержанная дивизиею Жерара, нынешнего маршала Франции, утвердилась на высоте, против самого люнета. За вице-королем перешел и корпус Груши. Один Орнано с легкою кавалериею оставлен для наблюдения за оконечностию левого крыла к Захарьину и Новому за Войною. Множество колонн засинелось в этом месте поля, и, отделясь от других, дивизия Морана, с удивительною самонадеянностию, пошла вперед под бурею картечи против дивизии Паскевича, которая, отразив двукратно неприятеля, наконец подавлена превосходным числом и не могла выдержать натиска. Тогда генерал Бонами с 30-м линейным вскочил на люнет, размахивая саблею.

И вот 9 часов утра! В таком положении были дела в этом начальном периоде битвы. В 6 часов она началась, в 9-ть пылала в полном разгаре. Все пружины заведены, все колеса тронуты. Наполеон пустил в ход свою могучую волю, и машина была в полной игре! Даву и Ней жестоко воевали под Семеновским. Поговорим опять о редантах. В продолжение доброго часа маршалы нападали, русские крепились. Сумские и Мариупольские гусары и Курляндские и Оренбургские драгуны с генералом Дороховым выстаивали с честию против всех строптивых наскоков неприятеля. Ничто не помогло! Около 10 часов утра все три реданта (или флеши) при Семеновском схвачены так нагло, так быстро, что русские не успели свезти с них пушек. Генерал Дюфур (подкрепленный Фрияном) кинулся через овраг и подошел даже к Семеновскому. Тут можно было подумать, что французы разрезали нашу армию; но это ненадолго! Недолго праздновали неприятели! Полки гренадерские Киевский, Астраханский, Сибирский и Московский уже ревели ура!.. Четыре стены приближались, неся ружье наперевес!.. Сошлись и кинулись колоться!..

Генерал-лейтенант Бороздин 1-й предводительствовал ими. Гренадеры, работая штыком и прикладом, выжили французов из гнезд, в которых они не успели еще отсидеться. Но тут ранен принц Карл Мекленбургский, которого так любили жители смоленские, когда он был у них на постое с своим прекрасным Московским полком; тут ранен полковник Шатилов; а полковник (Астраханского гренадерского полка) Буксгевден получил три раны и шел все вперед, пока взошел на батарею и лег мертвым, но победителем, со многими другими офицерами. И такая резкая неудача со стороны французов не остановила маршалов. Они выпустили новые колонны пехоты и подперли их конницею Нансути и Мобурга. Мы уже отчасти рассказали и еще где придется рассказывать будем о этих напорах масс, этих налетных схватках и наскоках кавалерии, этом беспрерывном гуле артиллерии, громившей с редантов и по редантам. В мятеже такой битвы, как Бородинская, нельзя удержаться в пределах рассказа правильного, безмятежного. Могут случиться и повторения, просим заранее извинить нас! Рассказ, как и самое сражение, невольно увлекаясь обстоятельствами, переносится с места на место и часто запутывается прежде, нежели успеешь то заметить!

Итак, французы опять пошли на реданты и опять их захватили, и опять, прежде чем могли натешиться добытым, Коновницын выбил их штыками своей дивизии и прогнал в лес! Тут навалены кучами убитые и раненые. В числе первых лежал начальник корпусного штаба генерал Ромеф.

Видали ль вы в портрете генерала молодого с станом Аполлона, с чертами лица черезвычайно привлекательными? В этих чертах есть ум, но вы не хотите любоваться одним умом, когда есть при том что-то высшее, что-то гораздо более очаровательное, чем ум. В этих чертах, особливо на устах и в глазах, есть душа!

По этим чертам можно догадаться, что человек, которому они принадлежат, имеет (теперь уже имел!) сердце, имеет воображение; умеет и в военном мундире мечтать и задумываться! Посмотрите, как его красивая голова готова склониться на руку и предаться длинному, длинному ряду мыслей!.. Но в живом разговоре о судьбе отечества в нем закипала особая жизнь. И в пылу загудевшего боя он покидал свою европейскую образованность, свои тихие думы и шел наряду с колоннами, и был с ружьем в руках в эполетах русского генерала чистым русским солдатом! Это генерал Тучков 4-й. Он погиб близ 2-го реданта. Под деревнею Семеновскою у ручья по названию Огника под огнем ужасных батарей Тучков закричал своему полку: «Ребята, вперед!» Солдаты, которым стегало в лицо свинцовым дождем, задумались. «Вы стоите? Я один пойду!» Схватил знамя — и кинулся вперед. Картечь расшибла ему грудь. Тело его не досталось в добычу неприятелю. Множество ядер и бомб, каким-то шипящим облаком, обрушилось на то место, где лежал убиенный, взрыло, взбуравило землю и взброшенными глыбами погребло тело генерала. Такого же погребения удостоился, может быть, и Кутайсов, которого остатков не могли доискаться! Около этой поры смертельно ранен и старший брат убитого (отличный воин) Тучков 1-й… На этом же месте и в это же время тяжело ранены полковники: Дризен, Ушаков и Монахтин, которого слова поместил я между эпиграфами к моим «Очеркам».

Итак, вот рассказ краткий, неполный о битвах за реданты Семеновские. Скрепим его некоторыми подробностями и еще раз (не пеняйте за повторение) поговорим о делах на этом важном пункте так, как говорят о них французы. Более всего я хотел бы избегнуть упрека в односторонности.

Когда большой редут (Раевского батарея) на правом (или, вернее сказать, в центре) в первый раз и реданты на левом крыле уже по нескольку раз захвачены: «Подоспей Монбрен, — говорили французы, полагая, что успели прорезать нашу линию, — подоспей он с своею кавалериею — и сражение будет наше!» Монбрен подоспел, и Провидение подоспело! Едва отдал он приказание ударить на Семеновское, ядро, пущенное с бокового редута, срезало генерала с лошади, и войска остались без предводителя! Им начался длинный ряд тех, которые погибли, добывая страшный редут. Генерал Моран тяжко ранен. Ланаберт занял его место, и Ланаберт убит! Коленкур гораздо позднее заступает место Монбрена во всем: в успехе и смерти. Но мы доскажем после о блестящей атаке и роковой судьбе молодого генерала. Прежде всех, здесь названных, как нам уже известно, генерал Бонами, первый, вскочивший в центральный редут, получил, как говорят французы, 21 рану штыками и взят в плен. Солдаты наши, дивясь его храбрости, сочли его за Мюрата.

Большой центральный редут был решительно захвачен. Синие и пестрые толпы французов суетились около пушек; но два человека, постигнув всю важность потери и рассуждая, что отнятое центральное укрепление может, оставшись долее в руках неприятеля, решить судьбу целого дня и отворить ворота в самом центре линии, положили по мере отнять опять редут и с ним ключ позиции. Поле далеко было покрыто рассеянными единицами. Два человека, о которых мы сказали, взяли третий баталион Уфимского полка из корпуса Дохтурова и повели его к цели.

Одного из этих храбрых видел я накануне на большой батарее при Бородине. Он был еще в цветущих летах, с привлекательными чертами лица; товарищи и подчиненные не могли налюбоваться его храбростию, его воинскими дарованиями. Глядя на него, так легко было вспомнить о молодом паладине средних веков! И тем легче, тем естественнее, что великая битва, где ратовало рыцарство, закованное в железо, битва при Креси, происходила в то же самое число, 26 августа 1346 года, как и наша Бородинская! Юность, осанка, мужество — все соединялось в живом, бодром воине: это был граф Кутайсов — командир всей артиллерии при Бородине. Другой, в летах более зрелых, осанистый, могучий, с атлетическими формами, с лицом и мужеством львиным, ехал рядом с названным выше воином. Им был генерал Ермолов, тогдашний начальник штаба. Оба в мундирах конной артиллерии. Не успели они двинуться с места, как пример их начал действовать благотворно. Единицы стали быстро соединяться в десятки, сотни, тысячи, и скоро увидели колонну, которая не уступала в длине и плотности знаменитой колонне в битве Фонтенейской. Но эта самосоставная колонна из солдат разных служб, разных полков, разных мундиров, не имела никакого единства, никакой правильности. У ней было, однако же, единство цели! Два мужественных вождя далеко впереди всех вели эту толпу храбрых. Французы, незаконные владельцы редута, видели приближающуюся бурю и не дремали на своих трофеях. С фасов редута засверкал ужасный огонь. Великодушная колонна редела, волновалась. Была минута, солдаты задумались, остановились. И тут-то Ермолов употребил средство, о котором рассказ и теперь остается в числе любимых солдатских преданий о незабвенном дне[127]. По обдуманному ли намерению или нечаянно у него, как у начальника штаба, случился запас Георгиевских солдатских крестов в мундирном кармане. Воспользовавшись минутою, он вынул горсть крестов, закричал: «Ребята, за нами! Кто дойдет, тот возьмет!» И вслед за тем начал кидать кресты далеко впереди себя. Это средство обаятельно подействовало на солдат: они кинулись к крестам и пошли вперед! Генералы подвигались скоро, кресты мелькали, толпа бежала, ура! гремело. И таким образом, от креста до креста, подошли к самому редуту. Редут зевнул дымом и пламенем, выслал бурю картечи, брызнул косым дождем пуль; ряды пали, другие стеснились и ворвались в укрепление. Из двух предводителей не досчитались одного: граф Кутайсов исчез! Россия и товарищи не могли предать земле с честию его тела, которого не доискались под грудами убитых; только верный конь его прибежал к своим. Генерал-майор Ермолов ранен в шею, но продолжал сражаться.

Мы занялись исключительно повествованием о блистательном подвиге двух предводителей огромной самодельной колонны; но историческая верность требует рассказать, из кого и как она составилась. В одно время с Уфимским баталионом генерал Паскевич ударил в левое крыло французов. В то же время генерал Васильчиков с некоторыми полками 12-й дивизии штурмовал редут справа, и в то же время еще один генерал, захватя остальные полки той же 12-й дивизии, обогнул редут сзади.

Этим движением угрожал он отрезать французов от войск Морана, оставшихся на поляне. Генерал, сделавший такое искусное движение, был один из тех, которых воинские дарования расцвели во всей красе в продолжение войны отечественной. Если я скажу, что он, страшный неприятелю и приветливый к своим, пользовался необыкновенною любовию своего Орловского полка, своей 26-й дивизии, то люди XII года тотчас угадают, что это был генерал Паскевич… Редут претерпевал осаду и штурм. Соединенные усилия восторжествовали: 30-й линейный полк выбит из окопа, сбит с поля и взброшен на дивизию Морана. В редуте всхолмились кучи убитых и раненых: между последними взят и Бонами. Остатки 30-го полка жестоко преследованы эскадронами Корфа. Их выслал туда вместе с двумя полками драгун, Сибирским и Иркутским, генерал Барклай де Толли. Неутомимый неприятель делал разные попытки, которые мы схватим хотя в слабых оттенках.

Усиленная резервами конница французская следовала по пятам за нашею. Вдруг кидается она в промежутки колонн и пехотных каре и является в тылу 4-го и 6-го корпусов.

Но храбрые наши не замешались. Задние фасы каре зажглись, и по ним побежал такой батальный огонь, что неприятель, далеко занесшийся, готов был спрятаться под землю. Видя успех пехоты, кавалерия наша бьет неприятельскую и гонит ее неотступно, пока она не скрылась за стенами своей пехоты; но не успело поле отдохнуть и очиститься, как заревели обе артиллерии.

И между тем как с обеих сторон валились люди, конница французская раз за разом взбегала на поле и схватывалась с нашею, то расшибая, то расшибаясь, в это время и в этих же местах распоряжался генерал Барклай де Толли. Михайло Богданович Барклай де Толли, главнокомандующий 1-ю западною армиею и военный министр в то время, человек исторический, действовал в день Бородинской битвы с необыкновенным самоотвержением. Ему надлежало одержать две победы, и, кажется, он одержал их! Последняя — над самим собою — важнейшая! Нельзя было смотреть без особенного чувства уважения, как этот человек, силою воли и нравственных правил, ставил себя выше природы человеческой! С ледяным хладнокровием, которого не мог растопить и зной битвы Бородинской, втеснялся он в самые опасные места.

Белый конь полководца отличался издалека под черными клубами дыма. На его челе, обнаженном от волос, на его лице, честном, спокойном, отличавшемся неподвижностию черт, и в глазах, полных рассудительности, выражались присутствие духа, стойкость непоколебимая и дума важная. Напрасно искали в нем игры страстей, искажающих лицо, высказывающих тревогу души! Он все затаил в себе, кроме любви к общему делу. Везде являлся он подчиненным покорным, военачальником опытным. Множество офицеров переранено, перебито около него: он сохранен какою-то высшею десницею. Я сам слышал, как офицеры и даже солдаты говорили, указывая на почтенного своего вождя: «Он ищет смерти!» Но смерть бежит скорее за теми, которые от нее убегают. 16 ран, в разное время им полученных, весь ход службы и благородное самоотвержение привлекали невольное уважение к Михаилу Богдановичу. Он мог ошибаться, но не обманывать. В этом был всякий уверен, даже в ту эпоху, когда он вел отступательную, или, как некто хорошо сказал, «войну завлекательную!» Никто не думал, чтобы он заводил наши армии к цели погибельной. Только русскому сердцу не терпелось, только оно, слыша вопли отечества, просилось, рвалось на битву. Но предводитель отступления имел одну цель: вести войну скифов и заводить как можно далее предводителя нашествия. В другой стороне был другой человек, которого усвоила себе история, который, без связей и отношений в России, одним личным достоинством, вынудил всеобщее уважение у современников; я не говорю уже о потомстве: оно не смотрит на отношения и ценит одни дела. Не спрашивая, можно было догадаться, при первом взгляде на его физиономию, чисто восточную, что род его происходит из какой-нибудь области Грузии, и этот род был из самых знаменитых по ту сторону Кавказа. Это был один из родов царственных. Но время и обстоятельства взяли у него все, кроме символического герба наследственного. Одному из потомков предоставлено было в незабвенную эпоху побед суворовских освежить свое родословное древо прекрасным солнцем и воздухом Италии и окропить для бессмертия корни его своею благородною кровию в день борьбы беспримерной за жизнь и бытие России. Этот человек и был и теперь знаком всякому по своим портретам, на него схожим. При росте несколько выше среднего он был сухощав и сложен крепко, хотя несвязно. В его лице были две особенные приметы: нос, выходящий из меры обыкновенных, и глаза. Если б разговор его и не показался вам усеянным приметами ума, то все ж, расставшись с ним, вы считали бы его за человека очень умного, потому что ум, когда он говорил о самых обыкновенных вещах, светился в глазах его, где привыкли искать хитрости, которую любили ему приписывать. На него находили минуты вдохновения, и это случалось именно в минуты опасностей; казалось, что огонь сражения зажигал что-то в душе его, — и тогда черты лица, вытянутые, глубокие, вспрыснутые рябинами, и бакенбарды, небрежно отпущенные, и другие мелочные особенности приходили в какое-то общее согласие: из мужчины невзрачного он становился генералом красным. Глаза его сияли; он командовал и в бурке, с нагайкою, на простом донце, несся, опережая колонны, чтоб из начальствующего генерала стать простым передовым воином. Это был наш князь Багратион!

Видя, что неприятель сгустил слишком много войск против нашего левого крыла, он приказал Тучкову подкрепить дивизии Воронцова и Неверовского дивизиею Коновницына. Трое храбрых собрались в этом пункте. В то же время отдал приказание кирасирам Дуки переехать за ручей Семеновский и стать перед деревнею на поляне.

С своей стороны, Кутузов, видя, в чем дело, вывел из резерва кирасирские полки, придал им 8 орудий конной артиллерии и весь отряд направил на Семеновское, где он установился за 2-ю кирасирскою дивизиею. Не довольствуясь одним, прозорливый главнокомандующий послал еще другое подкрепление действующему и вместе страждущему левому крылу. Измайловский и Литовский гвардейские полки, сводная гвардейская бригада и артиллерийские его высочества и Аракчеева роты пущены к концу линии влево, где крутились дымные вихри сражения. Чтоб утолстить еще более наше левое крыло, не боясь за правое, Кутузов приказал полковнику Толю перевести весь корпус Багговута и длинную цепь пушек — батарею в 36 орудий — справа налево. Артиллерийский резерв выдвинул туда же многие из своих батарей из Псарева. Все шло, все ехало, все мчалось к Семеновскому; все вихрилось около этого места. Всякий хотел владеть ключом позиции.

Мы уже рассказали, как французы, сначала застенчиво выказываясь из лесов, наконец вынырнули и понеслись на редан-ты. Но там был Воронцов, генерал молодой, знатный, мужественный; он покорял сердца своих сослуживцев и не хотел дать неприятелю покорить вверенные защите его укрепления. Пехота и артиллерия русская, молча, остолбенев, но взводя курки и подняв фитили, выжидали приближения французов. Страшно идти на неприятеля, который не стреляет!.. Но французы шли… Русская линия брызнула им прямо в лицо целым дождем пуль и картечи!.. Французы облились кровью и не остановились. Как бешеные, кинулись они в промежутки редантов и захватили второй из трех!.. Сводные воронцовские батальоны, слушая голос любимого генерала, сжимались в колонны и кидались на неприятеля с штыком и прикладом. Их подкрепляли полки бесстрашного Неверовского, кирасиры мужественного Дуки. К дивизиям Ледрю и Маршана подвели легкоконную бригаду Бермана и другую Брюера. Тут все схватилось, все обдалось кровью!.. С обеих сторон рубились с каким-то наслаждением, хвастались упрямством и отвагою! Сеча продолжалась, а реданты, переходя, как мы уже видели, из рук в руки, наконец, по-видимому, упрочились за французами.

Но Багратион во что бы то ни стало захотел отнять опять реданты, в которых уже хозяйничали войска Нея и Даву. Он окликнул все свои резервы, даже полки гвардейские. Огромное столпление баталионов и конницы запестрело в поле. Ней, об-держанный в сечах, видит бурю и не колеблется. Оборотясь к ординарцу своему Готпулю, маршал сказал: «Донесите императору, что неприятель собрал слишком значительные силы: не надобно ль меня подкрепить?» Но посланный еще не доехал до места, как поле заговорило под копытами многочисленной кавалерии. Впереди всех несся всадник в своем живописном наряде; за ним волновалась целая река его конницы. Казалось, который-нибудь из средних веков выслал сюда все свое рыцарство! Могучие всадники в желтых и серебряных латах на крепких конях слились в живые медные стены. Тысячи конских хвостов, пуки разноцветных перьев гуляли по воздуху. И вся эта звонко-железная толпа неслась за Мюратом.

Наполеон велел посмотреть ему, что делается у редантов. Он прибыл, дал знак, и войска французские врываются опять во второй из редантов, откуда их перед тем вытеснили. Русские кирасиры бросаются на отчаянную пехоту, но жестокий ружейный огонь удерживает пыл их, а 1-я бригада из дивизии Брюера оттесняет назад. Между тем реданты все составляют мишень для артиллерии, все цель и предмет для местной войны, и на соседний редант идет пехота русская. Полки Виртембергские, из бригады Бермана, скачут навстречу и не пускают идущую. Весь 1-й кавалерийский корпус понесся и обогнул реданты с тылу. И вот три окопа, как три острова, тонут в живом разливе кавалерии: целая туча конских хвостов плавает по воздуху, тысячи голов толпятся у подножия редантов. Артиллерия французская коронует их! Тут и 4-й кавалерийский корпус получил приказание выдвинуться из линии, перейти овраг Семеновский и ударить на русские пушки в деревне этого имени. Нет пера, которое могло бы передать все сцены при деревне Семеновской!

Оставим еще раз Вентурини сказать несколько слов об этом моменте: «Русские пушкари были примерно верны своему долгу. Брали редуты, ложились на пушки и не отдавали их без себя. Часто, лишась одной руки, канонир отмахивался другою. У подножия редантов лежали русские, немцы и французы. Истекая кровью, они еще язвили друг друга, чем кому было можно. Иные, как говорят, грызлись зубами!»

Артиллерия наша вообще имела почти независимую свою деятельность в сражении Бородинском. И между тем как во рвах, перелесках, у подножия укреплений и на плоских промежутках низменностей полки, колонны, баталионы и толпы рассеянные строились, двигались, смыкались и, как волны, с одного края на другой переливались: ядра, картечь и гранаты, взвиваясь, издавая рассыпчатый визг и, лопнув, вспыхивая синеватым огнем, то пронизывали насквозь сжатые строи, то шипели, несясь по головам и срывая их вихрем полета своего, то, с клохтанием пронося смерть над самыми головами и изменяя своеобычно полет свой, с высоты на высоту перелетали. Батареи большая Горецкая, центральная Раевского и реданты Семеновские менялись убийством с редутами левого французского крыла, с громадными батареями Дантуара и Сорбье; и смерть то дугообразно, то в направлении линейных выстрелов сновала туда и обратно. И все это делалось на воздухе!

Земля же между тем, на которой шла битва, в полном смысле слова заплывала кровью. Тысячи стрелков, таясь под закрытием, толпы конных, выскакивая из засады и закрытий, и колонны, идущие в откровенный бой, палили, резались и в отчаянных схватках пронимали друг друга штыками, дрались, боролись и, умирая, еще грозили друг другу цепенеющими взглядами.

Несмотря ни на какой огонь артиллерии и пехоты нашей, генерал Латур-Мобург едет вперед с саксонскими кирасирами. Эти панцирщики, так же как и вестфальцы, тук Германии, могучие, длинные, широкие, кони под ними как медведи! Латур с своим медным легионом напирает на русских, косит направо и налево и захватывает спорную позицию, между тем как генерал Нансути, ведя кирасирскую дивизию Сен-Жермена, топчет и рубит все что ни попадется с правой стороны редантов. Он очистил все поле до самого оврага Семеновского.

Пока все это происходило, выказался на высотах 8-й корпус Жюно. Ней, видя, что атаки на реданты не имеют желанного успеха, замышляет другое дело и отправляет корпус направо, к Понятовскому, который сражался на крайней оконечности русской линии. Время сказать несколько слов и о левом крыле. Это крыло, как мы видели, было уперто в большой лес и прикрыто высоко торчащим курганом с 25 пушками. Еще два холма, увенчанные редутами, находились неподалеку оттуда. Тучков стоял грозно. Корпус его построен был перед деревнею Утицею в четыре линии. Четыре егерских полка с князем Шаховским рассыпались вправо по кустарникам, чтоб занять промежуток между войсками Тучкова и левым крылом главной линии. Князь Понятовский, пройдя через Ельню, вынырнул из лесов на деревню Утицу, поднял перед собою тучу русских стрелков и вытянулся в поле за Утицею.

Сильная артиллерия Тучкова громила его ужасно! Этот наступ Понятовского готовы были подкрепить Даву, Ней и, ближе всех, 8-й корпус Жюно, составленный из вестфальцев. Расположась длинною лестницею, уступ за уступом, маршалы должны были эшелонироваться справа, чтоб громить и огибать наше крыло левое. В помощь Нею и Даву придан король Неаполитанский с корпусами Нансути, Монбрена и Латур-Мобурга.

Тучков после сильного сопротивления оставил деревню Утицу и отступил левее, на высоту, пристроясь к дивизии графа Строганова; оттуда открыл он ужасную пушечную и ружейную пальбу. Поляки задумались.

При отправлении 8-го корпуса вправо был в виду стратегический замысел. Вестфальцам велено, подав руку Понятовскому, стараться выжить из больших кустарников егерей наших, оборонявших промежуток, важный в смысле военном.

Ней хорошо и удачно предпринял этот опасный замысел.

Удайся он — и корпус Тучкова подвергался опасности быть отрезанным от общей боевой линии, и неприятель мог бы разбивать наши реданты с тылу, и наша линия могла быть обойдена.

Но предусмотрительность Кутузова помогла делу. Багговут, заблаговременно назначенный на помощь левому крылу, подоспел теперь со 2-м корпусом и перетянул весы на нашу сторону. Два полка из новоприбывшего корпуса с генералом Олсуфьевым отряжены на помощь Тучкову. В разных периодах, при разных обстоятельствах XII года, в сражениях, на трудных переходах, на биваках солдатских, привыкли видеть одного человека всегда первым в сражении, последним в занятии теплой квартиры, которую он часто и охотно менял на приют солдатский. Его искренняя привязанность к бивакам ясно отражалась на его шинели, всегда осмоленной, всегда запудренной почтенною золою походного огня. Он был молод, высок, худощав, белокур, с голубыми глазами, с носом коротким, слегка округленным, с лицом небольшим, очень приятным; в обхождении и одежде прост, стройный стан его небрежно опоясан истертым шарфом с пожелтелыми кистями. Чудесно свыклись солдаты с этим человеком в серой шинели, в форменной фуражке! Он любил с ними артелиться: хлебать их кашу и лакомиться их сухарем. Никто не смел пожаловаться на холод и голод, видя, как терпеливо переносил он то и другое. Трудно было с первого раза, с первого взгляда угадать, что это за человек? Видя его под дождем, на грязи, лежащего рядком с солдатами, подумаешь: «Это славный фрунтовой офицер!» Блеснет крест-другой из-под шинели, и скажешь: «Да он и кавалер!

Молод, а заслужил!» И вдруг бьют подъем, встают полки, и этот офицер (уж не простой офицер!) несется на коне, а адъютанты роятся около него, и дивизия (4-я пехотная) его слушает, и более чем слушает: она готова за ним в огонь и в воду! Так это уж не офицер, это генерал, да и какой! Он подъезжает к главнокомандующему, к первым сановникам армии, и все изъявляют ему знаки особенного уважения… Видно, это кто-то больше генерала? Это принц Евгений Виртембергский. Его дивизия и удачно и вовремя подкрепила кирасир. А между тем в том важном промежутке, в тех незапертых воротах между левым крылом и главною линиею на протяжении целой версты уже давно разъезжал витязь стройный, сановитый. Кирасирский мундир и воинственная осанка отличали его от толпы в этой картине наскоков и схваток.

Всякий, кто знал ближе приятность его нрава и душевные качества, не обинуясь, готов был причесть его к вождям благороднейших времен рыцарских. Но никто не мог предузнать тогда, что этот воин, неуступчивый, твердый в бою, как сталь его палаша, будет некогда судиею мирным, градоначальником мудрым и залечит раны столицы, отдавшей себя самоохотно на торжественное всесожжение за спасение России!! Это был князь Дмитрий Владимирович Голицын! С помощью дивизии принца Евгения он отстоял равнину слева от деревни Семеновской, живые стены нашей конницы заменили окопы, которых тут не успели насыпать. Вестфальцев, замышлявших обойти наших кирасир, прогнали в лес. Все толпы неприятельские разлагались на палашах кирасир и под картечью нашей конной артиллерии. Вестфальцы из дивизии Оксо и Таро начинили было своими колоннами лес, который, опушая левый бок наших кирасир, дозволял обойти их с края. Уже выказали обе колонны из лесу свои головы, но кирасиры князя Голицына отсекли те головы. Колонны отшатнулись обратно в лес. Но Брестский, Рязанский, Минский и Кременчугский пехотные (2-го корпуса) полки под предводительством принца Евгения Виртембергского бросились на эти колонны, ущемили их между чащами леса и искололи жестоко, а лесом овладели. Во время таких боев с упрямыми немцами Понятовский велел своим полякам сделать правое крыло вперед и добывать курган с батареи, которую защищала 1-я гренадерская дивизия графа Строганова.

Под покровительством 40 орудий, вправо от Утицы, дивизии Заиончика, Княжевича и конница Себастиани пошли в атаку и, вопреки всем усилиям русских, овладели курганом. С потерею высокой господственной точки русские должны были сойти со старой Смоленской дороги, и армия подвергалась обходу слева. Вот почему Тучков положил намерение во что бы то ни стало сбить поляков с кургана и завладеть обратно потерянным. Сделано распоряжение. Тучков сам с Павловскими гренадерами идет прямо в лицо полякам: граф Строганов с четырьмя полками гренадеров: С<анкт>-Петербургским, Екатеринославским, графа Аракчеева и лейб-гренадерским — атакует их справа, а генерал-лейтенант Олсуфьев, с двумя пехотными, Белозерским и Вильманстрандским, заходит в тыл. Этим сплошным и дружным движением поляки сбиты, и граф Строганов увенчивает опять курган нашими пушками, которые далеко провожают неприятеля. Но среди всех выгод русские искренне опечалились: храбрый воинственный генерал Тучков 1-й смертельно ранен. Его место занял Олсуфьев, пока прибыл Багговут.

Скоро после Тучкова, показавшего столько преданности к делу отечества, приехал на оконечность левого крыла другой генерал. Солдаты узнали его по всему: по видной осанке, по известной в армии храбрости, по телосложению необыкновенному. При росте значительном он был широк в плечах, дюж и тучен. Пространная грудь увешана была крестами. Он разъезжал на вороном аргамаке. Могучий конь гнулся под седоком, который напоминал о древних богатырях древней героической Руси. Проезжая места, где храбрый Воронцов до раны своей отбивал с гренадерами неистовые набеги пехоты и князь Голицын рубил французскую конницу, генерал, о котором мы говорили, — это был Багговут — разговаривал с артиллеристами: «Жарко у вас!» — «Греемся около неприятеля!» — отвечали ему. Вот образчик разговоров между чащами штыков, под бурею картечною. И действительно, там было жарко! Там русские, говоря языком старых преданий, парились в банях кровавых железными вениками!

Представив столько общих больших картин, я заимствую одну частную из книги «Рассказ артиллериста о деле Бородинском», в которой как наяву увидим, как и в каком духе сражались наши артиллерийские офицеры: «Достигнув пешком (лошадь под ним была убита), — говорит почтенный сочинитель книги, — достигнув батареи Вейде, я увидел храброго офицера с простреленною рукою. Кровь текла из раны, но он не обращал на это внимания. „По крайней мере, вели перевязать себе рану; я принес тебе приказание от графа Сиверса“. Солдат заложил ему рану паклею и стал перевязывать платком. Но сильный от природы, он вырвался из рук перевязчика и кричал без памяти: „Второе и третье орудие по правой колонне… пли! Хорошо, ребята, мастерски! Выстрелы недаром!“»

Храбрый Любенков, ибо это он, сочинитель помянутой книги, сквозь сечи и схватки малороссийских кирасир с латниками, чрез поле ужасов возвратился к своему месту. Там застал он двух товарищей, окровавленных, умирающих. Поручик Давыдов, раненный (под грозою разрушения), сидел в стороне и читал свою любимую книгу «Юнговы ночи», а картечь вихрилась над спокойным чтецом. На вопрос: «Что ты делаешь?» — «Надобно успокоить душу. Я исполнил свой долг и жду смерти!» — отвечал раненый. Другой поручик, Норов, прощался с своими глазами, которые уже цепенели, и сказал: «Не оставляйте, братцы, места и поклонитесь родным!» Проговоря это, умер! «Выстрелы, — говорит Любенков, — бывали иногда удивительно удачны. Французское ядро попало в верхнюю часть нашего орудия, отдало его, сбило пушку, сделало впадину и отскочило. Солдаты тут говорили: „Верно, не по калибру пришлось!“ Вот образчик остроумия под громом батарей!»

Между тем на правом нашем крыле также происходили дела! Вице-король Италиянский короновал за Бородиным высоты сильными батареями, которые, однако ж, не раз замолкали пред батареями русскими. И за всем тем наше правое крыло осыпано было ядрами и гранатами неприятельскими. День Бородинской битвы был праздником артиллерии. «Наполеон, — говорит Барклай де Толли, — хотел уничтожить нас своей артиллериею». Мы уже сказали, что дивизии Жерара, Морана и Брусье нагло перешли Колочу. Но там напали они на наших стрелков, которые завязали с ними жестокую перестрелку. С высоты холмов наших и неприятельских высылались тучи ядер и картечь; по долинам летали и жалили пули, как пчелы. Битва кипела и в воздухе и на земле: не было места без смерти!

И вот уже 12 часов утра! Первый вид (phase) великого сражения, первый акт кровавой трагедии кончен. Солнце нашего северного августа разработало все тучи в небе, подняло все туманы с земли, поглотило всю ночную сырость в воздухе и стояло высоко и в полном великолепии. Это солнце, наше родное солнце, уже одержало победу свою в полуосеннем русском небе; оставалось нам сделать то же на русской земле. Я был на большой батарее и с высоты кургана Горецкого видел картину изумительную. Пахнувший с правой стороны ветер отвеял до половины пелену дыма; правое крыло наше, стоявшее на высотах, облилось солнцем и светом; левое лежало углубленным в синеющий мрак.

Полдень и полночь, казалось, тут встретились вместе. Войска французские, сражавшиеся с нашим левым крылом, густо застланы были темною волнистою тучею. Только по временам беловатые облачка, длинные синие лучи и красные вспышки пробивались сквозь черную дымовую застилку, под которой глухо урчало и перекатывалось сражение внизу, у подножия спорных холмов.

Перед самым лицом правого крыла догорало Бородино.

Два света: отблеск близкого пожара и лучи полуденного солнца — окрашивали двойной ряд облаков воздушных и дымовых, беспрестанно густевших от выстрелов неумолкавших.

Позиция Бородинская была длинна и шершава, и потому свет и тень не могли укладываться на ней одинаково: между ними было, может быть, такое же борение, как и между войсками, державшими свой великий спор. Полки делали переходы, чтоб поспевать к местам угрожаемым. И те, которые приходили с свежего воздуха, видели, что над сражающимися лежала черная ночь. Новая твердь, составленная из дыма, отделила землю от неба. Искусственные молнии бегали по искусственным тучам. Входившим в темноту сражения казалось, что их вводили в какой-то черный вертеп! Но рассуждению не было тут места!

Двигались по порывам, кидались, куда призывал звук барабанов и труб. Ядра и гранаты далеко пролетали, даже за резерв. Это подало, как мы видели, случай Милорадовичу сказать: «Вот сражение, в котором трусу нет места!»

Вступя в оглушительный треск Бородинского сражения, некогда было рассуждать о времени. Каждую минуту пролетали 120 ядер и 120 смертей; в каждую минуту могло рассыпаться более 4000 картечи: когда ж тут справляться с часами? Однако ж было уже 12 часов, побоище длилось, но весы колебались, и бой около полудня начинал стихать. Но вот Наполеон, уже нетерпеливый, приказывает удвоить жар и напор. Огонь неприятельский, понемногу замиравший, вдруг ожил страшною жизнию. Со всех сторон потянулись цепи орудий. Батареи мчались, скакали, сдвигались, и 400 пушек явилось пред нашим левым крылом! Под огненною защитою этой огнедышащей артиллерии сильные колонны вновь засинели на поле перед Семеновскими редантами. Видя такие грозные шашки на роковой доске, русские также выдвигают 300 орудий!

Кутузов, сверх того, приказал Миларадовичу подтянуться левым флангом и перевести корпуса Остермана и 2-й кавалерийский за центр армии. Этот центр, истончавший, протертый, требовал надежной подкладки! В то же время Платов и Уваров отряжены на тайное дело в особую экспедицию.

Искра воли Наполеоновой упала на рассыпанный порох, и бой перед Семеновским закипел с силою необычайною, с остервенением беспримерным. 700 орудий, столпясь на одной квадратной версте, почти толкались между собой и, составляя подвижные вулканы, дышали огнем и опустошением! Ядра пронизывали толщи колонн; гранаты, лопаясь, и картечь, рассыпаясь, дождили на них сверху: било черепьем и ивернями. А между тем ружье горело, и перекатный, яркий батальный огонь не умолкал при этом кипятке сражения; многочисленные пешие и конные колонны неприятельские шли на нас с необыкновенным, ужасающим спокойствием. Наша артиллерия пронимала их насквозь, раздирала на части; но, многолюдные, они сжимались и шли далее. Маршалы стояли твердо в своем намерении: солдаты понимали их. Все было стройно и торжественно в этом ужасном разложении масс! По грядам убитых, по трупам товарищей французы шли и штурмовали реданты!

Ужасна была картина той части поля Бородинского около деревни Семеновской, где сражение кипело как в котле. Густой дым и пар кровавый затмили полдневное солнце. Какие-то тусклые, неверные сумерки лежали над полем ужасов, над нивою смерти. В этих сумерках ничего не видно было, кроме грозных колонн, наступающих и разбитых, эскадронов бегущих. Груды трупов человеческих и конских, множество распущенных по воле лошадей, множество действующих и подбитых пушек, разметанное оружие, лужи крови, тучи дыма — вот черты из общей картины поля Бородинского! Но вот ближе к нам я вижу одного из отличных генералов наших. Тогда еще молодой и сановитый, в красивом ахтырском мундире, он прискакал на самый гребень одного из холмов Семеновских, и, едва сдержав левою рукою крутого, чалого коня над глубокою рытвиною, правою указывает на бегущего неприятеля. По мановению руки его (это был генерал Васильчиков) батареи скачут, и тяжелые орудия посылают гибель и разгром вслед за бегущими. Даль представляет вид совершенного хаоса: разорванные, изломанные французские эскадроны кружатся, волнуются и исчезают в дыму, уступая место пехоте, выступающей стройно!

Деревня Семеновская пылает, домы оседают, горящие бревна катятся. Бледное зарево во множестве лопающихся бомб и гранат бросает тусклый, синеватый отблеск на одну половину картины, которая с другой стороны освещена пожаром горящей деревни.

Конная артиллерия длинною цепью скачет по мостовой из трупов.

Вот тут-то последовало то важное событие, о котором мы уже слегка говорили. Постигнув намерение маршалов и видя грозное движение французских сил, князь Багратион замыслил великое дело. Приказания отданы, и все левое крыло наше во всей длине своей двинулось с места и пошло скорым шагом в штыки! Сошлись!.. У нас нет языка, чтоб описать эту свалку, этот сшиб, этот протяжный треск, это последнее борение тысячей! Всякий хватался за чашу роковых весов, чтоб перетянуть их на свою сторону. Но окончательным следствием этого упорного борения было раздробление! Тысячи расшиблись на единицы, и каждая кружилась, действовала, дралась![128] Это была личная, частная борьба человека с человеком, воина с воином, и русские не уступили ни на вершок места. Но судьбы вышние склонили чашу весов на сторону французов. Мы вдруг стали терять наших предводителей. После целого ряда генералов ранен и сам князь Багратион.

Видите ли вы здесь, в стороне, у подошвы высоты Семеновской, раненого генерала? Мундир на нем расстегнут, белье и платье в крови, сапог с одной ноги снят; большое красное пятно выше колена обличает место раны. Волосы в беспорядке, обрызганы кровью, лицо, осмугленное порохом, бледно, но спокойно! То князь Петр Иванович Багратион. Его поддерживает, схватя обеими руками сзади, преображенский полковник Берхман. Левая рука раненого лежит на плече склонившегося к нему адъютанта, правой жмет он руку отличного, умного начальника 2-й армии генерала Сен-Приеста и вместе с последним прощанием отдает свой последний приказ. Изнеможенный от усталости и потери крови, князь Багратион еще весь впереди, весь носится перед своими дивизиями. Видите ли, как он, забыв боль и рану, вслушивается в отдаленные перекаты грома? Ему хочется разгадать судьбу сражения, а судьба сражения становится сомнительною. По линии разнеслась страшная весть о смерти 2-го главнокомандующего, и руки у солдат опустились.

Но явился Коновницын; его узнали по голосу. Уступая судьбе и обстоятельствам, он вдруг перевел войска за деревню Семеновскую и расставил их по высотам. Так размежевался он с неприятелем живым урочищем, роковым оврагом, с уступкою спорных редантов и с необыкновенною быстротою устроил сильные батареи, которые неслись и стреляли; строились и стреляли; остановились и громили разрушительными очередными залпами… В этой окрестности, под влиянием Коновницына, находились и прославились полки лейб-гвардии Измайловский и Литовский. Вместе с другими подкреплениями Кутузов послал их на левое крыло. Измайловцами командовал тогда полковник Храповицкий. Он имел еще другое поручение и вверил полк старшему по себе полковнику Козлянинову. Провожаемые губительной пальбою с батарей неприятельских, отраженные полки заняли свое место в величайшем порядке, как на домашнем ученье.

В дыму и ужасах сражения измайловцы стояли мужественно. Но вдруг, как воздушное явление, засветилась вдали медная стена; она неслась неудержимо, с грохотом и быстротою бури.

Саксонские кирасиры, под начальством генерала Тилимана, примчались и бросились на правый фланг второго баталиона Измайловского. Но время не упущено: все баталионы построились в каре, стали уступами и открыли такой батальный огонь, что неприятель, обданный вихрем пуль, отшатнулся и побежал назад! Но отпор не остановил напора! Туча медвежьих шапок замелькала в воздухе. Конные гренадеры, несясь по следам кирасир, и также оттолкнуты, и также побежали. Многие, занесшиеся неосторожно вперед, гасли на штыках измайловских. Тут храбрый, осанистый полковник Храповицкий, ставший сам командовать после раненого полковника Козлянинова и заменившего его на время Мусина-Пушкина, также ранен, но не оставил команды.

В это время несся по полю корпус Нансути. Ему нарочито приказано объехать и сбить с места Измайловский и Литовский полки, чтоб прорваться за левое крыло наше. Ужасен был этот налет французской кавалерии.

В прямом смысле слова можно сказать, что французская конница, громада необозримая, разлилась как море, и наши каре всплыли посередине как острова, со всех сторон поражаемые нахлестами медных и стальных волн неприятельских панцирников[129]. Наездники встречены и провожаемы были удачными перекрестными выстрелами каре, и русский дождь свинцовый наконец пронял и отразил этих железных людей (gens de fer): так называл Наполеон кирасир французских.

Генерал Дохтуров, личный свидетель подвигов Измайловских и Литовских каре, загнанный бурею скачущей отовсюду конницы, сам вверил себя одному из этих каре, каре 1-го баталиона, и отстоялся в нем. Три генерала, и между ними король и вице-король, как мы видели, должны были скрываться в каре: вице-король в каре 84-го, Дохтуров в каре Измайловском, король Неаполитанский в каре 33-го полка. По этому судите о бурях и случайностях Бородинского сражения! Маршалы призадумались; но не отстали от своего намерения и продирались вперед.

В самом разгаре битвы за реданты и за редантами видели одного человека длинного роста, с значительным европейским лицом. Он был уже на склоне лет, но все в нем показывало, что в молодых годах своих он был стройным мужчиною и, может быть, храбрым наездником, несмотря на кротость, выражавшуюся в спокойных чертах. Те, которые знали близко этого человека, этого знаменитого генерала, говорят: «Мудрено найти кротость, терпение и другие христианские добродетели, в такой высокой степени соединенными в одном человеке, как в нем». — «Жаль, — говорит некто в современных Записках своих, — жаль, что мало людей могут чувствовать красоту и великость такого характера!» Под портретом его я видел позднее надпись: «Invictus Victor»[130]. И в самом деле, он первый начал побеждать дотоле непобедимого. Это был генерал Бенигсен!

Скрыв лучи своей Прейсиш-Эйлауской славы, он заботливо и скромно разъезжал по полю битвы. Я был в числе тех, которые спросили у него: «В какой степени можно сравнивать настоящее Бородинское сражение с Прейсиш-Эйлауским?» Победитель при Эйлау, не задумавшись, отвечал с высокою скромностию: «Верьте мне, что в сравнении с тем, что мы до сих пор видим (а это было в 12-м часу дня, когда 700 пушек на одной квадратной версте еще не гремели), Прейсиш-Эйлауское сражение только сшибка!»

Прискакав вместе с Барклаем, оба военачальника ободрили войска левого крыла и, загнув оное, уперли одним концом в лес, занятый Московским ополчением. Это придало силы обессиленным потерями и своим положением.

Незадолго перед ними в пожар и смятение левого крыла въехал человек на усталой лошади, в поношенном генеральском мундире, с звездами на груди, росту небольшого, но сложенный плотно, с чисто русскою физиономиею. Он не показывал порывов храбрости блестящей посреди смертей и ужасов, окруженный семьею своих адъютантов, разъезжал спокойно, как добрый помещик между работающими поселянами; с заботливостию дельного человека он искал толку в кровавой сумятице местного боя. Это был Д. С. Дохтуров.

В пылу самого сражения Дохтуров получил от Кутузова начерченную карандашом записку: «Держаться до последней крайности». Между тем под ним убило одну лошадь, ранило другую. Он все разъезжал спокойно, говоря солдатам про Москву, про отечество, и таким образом под неслыханным огнем Бородинским, даже, как мы видели, некоторое время в одном из каре своих, пробыл он 11 часов.

Мы не могли, при всем желании, представить здесь так ясно, как бы хотелось, все переходы, все оттенки этой великой битвы маршалов с Багратионом, наконец раненным и отнесенным с поля. Не опасаясь впасть в повторения и желая лучше переговорить, чем не договорить, мы расскажем еще, и уже более чем во второй раз, о некоторых чертах упорной битвы за редан-ты Семеновские и заглянем для этого мимоходом в предания французов.

Уже наступила грустная для нас эпоха, когда все главнейшие препятствия, заслонявшие позицию нашу: речки Войня, Колоча, овраг Семеновский и ручей Огник, перейдены!.. От Утицы до Бородина протянулась синею лентою линия французская.

В это время Наполеон устраивает атаку серединную (charge de pont), о которой он говорит в своем 18-м бюллетене, приготовляясь ударить, как молотом, всею толщею своего правого крыла поперек груди нашей армии. Маршал Ней сжался и с тремя своими и двумя из 1-го корпуса, всего с пятью, дивизиями, стоившими иной армии, пошел теснить и разбивать левое крыло русское, с которым он постоянно бился с мужеством неукротимым. Между тем посланный им Готпуль отослан Наполеоном к дивизии Клапареда и потом к дивизии Фрияна, который, еще незадолго перед тем от самого Наполеона получил приказание изготовиться к наступу, коль скоро реданты при Семеновском будут взяты.

К исходу боя между маршалами и князем Готпуль привел Фрияна и его дивизию прямо к высотам и редантам Семеновским. Эту свежую дивизию жестоко поздравили дождем и градом пуль и картечи с третьего реданта, еще уцелевшего за русскими. Но старый Фриян велит бить во все барабаны и скорым наступным шагом ведет дивизию на приступ. Никакое сопротивление не могло остановить этого отчаянного приступа, и русские отброшены за Семеновский овраг, не успев, как мы уже давно сказали, свести пушек с реданта. Генерал Дюфур, с 15-м легким пехотным полком, как нам уже известно, перемчался за овраг, принял налево, захватил Семеновское (которое, впрочем, наши готовы были уступить) и стал на этой прожженной почве твердою ногою, поддерживаемый остальными войсками дивизии в колоннах по бригадам.

Генерал Фриян попытался было протянуть свое правое крыло, чтоб сомкнуться с Неем, но русские с страшным криком уже неслись ему навстречу.

При виде этой бегущей бури Фриян стеснил ряды, и тут же по его приказанию 33-й полк перешел через овраг, выстроился в каре и заслонил полки 48-й и Ишпанский Иосифа Наполеона.

Под гремящим покровительством своих метких батарей конница русская делала отчаянные налеты на пехоту французскую; но французы (нельзя не отдать им чести) стояли как вкопанные! За что дрались они? Что заставляло их прирастать ногами к русской земле? Мрачные, безмолвные, без пальбы, без крика, линии французские допускали до себя русских на три шага, и вдруг огненная лента бежала по фрунту и за страшным убийственным залпом сыпался беспрерывный рокот мелкой пальбы. Мертвые и умирающие, кони и всадники русские длинными настилками ложились друг на друга. «Помогите! помогите!» — кричали раненые. «Не до вас, братцы! — отвечали им. — Надо прежде разведаться с неприятелем!» Вот минута, в которую армия русская могла показаться разрезанною: ибо ключевой плечной сустав, соединявший левое крыло с грудью армии, был изломан. Наши линии видимо тончали, позади и впереди их поле пестрелось от трупов и обломков разбитых снарядов, искрошенного оружия. Дивизии маршалов и 1-й кавалерийский корпус, служивший им связкою с дивизиею Фрияна, все подавались вперед упрямо, напористо, грозно, но медленно. Отпорная сила русских не дозволяла развиваться их привычной быстроте.

Оставим на время маршалов с их массами полупросквоженными, полурастерзанными сражаться с остатками наших, полурассеянными, но твердыми на поле, упрямыми в бою, торгующимися за каждый шаг русской земли, оставим их у Семеновского и обратимся к большому люнету, к батарее Раевского. Этот люнет, или большой редут, отнятый Кутайсовым, Ермоловым, Паскевичем и Васильчиковым, все еще оставался в руках законных владетелей. Вице-король направлял на него и войска и огонь разрушительный. 26-я дивизия (Паскевича), истощенная донельзя, вся расстрелянная, требовала перемены. Ее сменили с ужасной стражи дивизиею Лихачева из корпуса Дохтурова. Между тем убылые места предводителей, как мы уже видели, замещены: Дохтуров приехал на место Багратиона, Багговут на место Тучкова. Настало второе поколение генералов в Бородинской битве; лица изменились, а тяжба продолжалась.

Принц Евгений уже готовился к решительной атаке, как вдруг отозван к дивизии Дельзона, на которую напал съехавший с нашего правого крыла генерал Уваров с кавалериею. 1-й кавалерийский корпус с генералом Уваровым и казаки Платова переехали через Колочу при с. Малом, ударили на дивизию Орнано и прогнали ее за Войню. От этого налета донцов и гусар сильно встревожилась и дивизия Дельзона, защищавшая Бородино. Она спешила построиться в четыре каре. Сам вице-король, в происшедшей суматохе, искал спасения в каре 84-го полка. Неизвестно, к чему бы это привело; но Уваров, после нескольких наскоков на кавалерию и пехоту французскую, потеряв довольно людей, уклонился к с. Новому.

Впрочем, эта атака, во всех отношениях необходимая в виду правого русского крыла, остававшегося на некоторые мгновения довольно спокойным зрителем, произведена была вначале с довольным жаром. Между тем как Уваров спускался с высот, Платов распустил несколько полков донских казаков: вся луговая равнина к Колочи вдруг запестрела донцами. Они начали по-своему давать круги и щеголять разными проделками. Передовые французские пикеты всполохнулись и дали тыл. Казаки сели им на плечи! Напрасно отмахивались французы и немцы длинными палашами и шпорили тяжелых коней своих: донцы, припав к седлу, на сухопарых лошадках мчались стрелами, кружили, подлетали и жалили дротиками, как сердитые осы. Это сначала походило на заячью травлю. Солдаты русские, стоявшие на высоте Горок и вблизи Дохтуровой батареи, завидя удальство придонское, развеселились: махали руками, хохотали и громко кричали: «Вот пошли! Вот пошли! Хорошо, казак! браво, казак! не жалей француза!» Но это было недолго! Донцы, сделав, что могли, скучились и потянулись стороною, уступая место регулярной кавалерии. Полки 1-го кавалерийского корпуса чинно, важно, густым строем неслись мимо Бородина и, загнувшись дугою, потерялись из вида за деревнею. С огромных французских редутов открылась пальба. Суматоха в Бородине также не укрылась от глаз зрителей. «Смотри! Смотри! Французишки строятся в каре: видно, плохо! Наша берет, ребята!» И многие хлопали в ладоши и ревели «ура!». Это освежило на этой точке зной сражения, которое кипело во всей силе.

Если это был отвод, так называемая диверсия, то предприятие достигло своей цели. Но знающие военное дело, может быть, имеют право сказать: «Жаль, что не шли далее!» Если б кавалерия наша (но тогда ей надобно б быть в большем числе), застигшая французов врасплох в их домашнем быту, продолжала натиск свой упорнее, кто знает, что бы она наделала. Может быть, левое французское крыло, более и более само на себя осаждаемое, стало бы наконец свиваться в трубку и смешалось в толпу, которую надлежало отбросить за большую дорогу? Какие последствия могли бы открыться, если б казаки получили возможность кинуться вверх по большой дороге, загроможденной обозами, остальными и запасными парками? Конечно, надлежало проскакать под выстрелами редутов и сломить несколько каре; но, всего важнее, могло встретиться препятствие местное: болотистый ручей и тому подобное. Зато сражение приняло бы совсем другой оборот, и Наполеон увидал бы, как неосторожно разжидил он свое левое накопом войска на правом.

Но вот русские отъехали восвояси; вице-король успокоился и принялся за прежнее: он сгустил свои силы против большого люнета. Король Неаполитанский, как будто разгадывая замысел Евгения, дал повеление графу Коленкуру, начальнику пажей императорских, заместившему Монбрена, перейти через овраг Семеновский и напасть на редут с другой стороны. Сам же зоркий Наполеон, видя, в чем дело, послал легион Вислы под начальством генерала Клапареда, чтоб подкрепить атаки, которыми король и вице-король угрожали люнету. Провидя бурю, готовую разразиться над люнетом, прозорливый и мужественный Барклай решился сдвинуть все свои запасные войска на угрожаемое место. В это же время и Кутузов, хозяин битвы, отважился ослабить правое крыло, крепкое по своему положению, и отрядил корпус Остермана. С громким барабанным боем полки остерманские шли скорым шагом позади первой линии и батареи, где находился главнокомандующий. Кутузов напутствовал их несколькими ободрительными словами и осенял знамением креста. Эти полки, еще свежие, сменили корпус Раевского, разбитый и подавленный частыми натисками и бурею пальбы французской. Вместо смененного корпуса Раевского полки Преображенский и Семеновский поставлены за 4-м корпусом. Позади этих двух вытянули 2-й и 3-й корпуса кавалерийские, которые, в свою очередь, подкреплены полками кавалергардским и конной гвардии. Конечно, это столпление войск на одном месте служило огромною мишенью для губительной артиллерии французской, но оно было необходимо для защиты места, слишком угрожаемого.

Взятие люнета (во второй раз)

Вице-король, видя, что все усилия русских обращались на защиту их левого крыла, замыслил, пользуясь сим, завоевать наш большой люнет, стоивший уже столько людей и крови!.. Он соединяет 1-ю, 3-ю и 14-ю дивизии и дает знак. Тихо и торжественно приближаются эти войска; тихо и — на минуту — все бездейственно на русской линии, в окрестностях люнета. Канонеры стояли у пушек, поднятые фитили дымились… Но вдруг все наши батареи грянули, картечь зашумела, и ряды французские, обданные чугунным кипятком, кружились и падали. Только буря, ворвавшаяся в чащу леса, может уподобиться этому действию артиллерии! Ядра, совершая свои рикошеты, прыгали между колонн, — французы призадумались. Но один из самых храбрых и, может быть, благороднейший из предводителей французских — Евгений Богарне (вице-король Италиянский) поднял дух своим присутствием, примером и речью. Каждому полку особо говорил он что-нибудь приятное, что-нибудь ободрительное, напоминавшее его славу. Но 9-й линейный в особенности очарован приветствием: «Храбрые! вспомните, что при Ваграме вы одни были со мною, когда мы рассекли пополам линию неприятельскую!» Полк отвечал криками восторга, и все ринулось вперед. Лично ободряя дивизию Брусье, вице-король был необыкновенно хладнокровен под зноем жесточайшего сражения, под шумом падающих картечных дождей. И вот пехота французская приближалась с лица, а Нансути и Сен-Жермен с тяжелою конницею жестоко напирали сбоку, подметая палашами все поле от Семеновского до люнета.

Об этом боковом действии на люнет огромной французской кавалерии (до 120 эскадронов) расскажем мы после, когда кончим о действиях вице-короля с лица. Боковая атака, страшная, грозная, была та атака Нея, за которую получил он титул князя Москворецкого. Он направлялся с своими громадами на центральный люнет, но имел в виду высшую тактическую цель, цель разрезать нашу линию пополам и, распахнув ее на обе стороны, стать в тылу обеих половин. Подчиняясь закону последовательности, скажем теперь только несколько слов о действиях французской кавалерии справа. Самым блестящим образом исполнила данное ей приказание конница 2-го французского корпуса. С неустрашимостью перемчалась она за овраг Семеновский и кинулась на линии русских. Многие полки Остерманова корпуса, особливо Кексгольмский, Перновский и 33-й егерский, выдержали храбро отважный наскок и удачно ответили смелым эскадронам губительным батальным огнем. Но, несмотря на это, граф Коленкур, скакавший справа в голове кирасиров Ватье, успел обогнуть редут и через тыловой въезд промчался в самое укрепление.

Коленкур убит пулею в лоб, и пятый кирасирский полк, ошеломленный потерею генерала и сильным отпором, ускакал прочь. Так кончил Коленкур! Когда убили Монбрена и люнет продольными выстрелами нещадно резал французскую кавалерию, этот генерал, как мы видели, бросился, чтобы зажать уста люнету, и не возвратился боле! Минута, в которую он въехал на высоту, представляла картину необыкновенно поразительную. Весь холм — подножие окопа, — очешуенный разноцветными латами, стал живою металлическою черепахою! Ясные, желтые и стальные, гладкие и шершавые латы и шишаки зеркально сверкали двойным освещением: лучами солнца и красными пуками огня, вылетавшими из жерл пушечных. Люнет с его холмом, на котором громоздились конники французские, казался вместе горою железною и горою огнедышащею.

2-й и 3-й кавалерийские корпуса русские выпущены на 2-й французский, и полковник Засс с Псковским драгунским, поддерживаемый 4 орудиями конногвардейской артиллерии, далеко гнал кавалерию; и многие полки французские, не выдержав наскока наших, дали тыл и взброшены на свою пехоту. «Тут была, — говорит один самовидец, — кавалерийская битва из числа упорнейших, когда-либо случавшихся. Неприятельская и наша конница попеременно друг друга опрокидывали и потом строились под покровительством своей артиллерии и пехоты. Наконец, наши успели с помощью конной артиллерии обратить неприятельскую конницу в бегство».

Между тем как повторялись эти жаркие схватки у люнета, войска вице-короля, как мы уже сказали, грозно к нему приближались. Некоторые полки вытянуты, другие сжаты в колонны.

21-й линейный из дивизии Жерара, 17-й дивизии Морановой, 9-й и 35-й из дивизии Брусье охватили редут с лица и сбоку. Солдаты дивизии Лихачева, бившиеся до последней крайности, покрытые потом и порохом, обрызганные кровью и мозгом человеческим, не могли долее противиться и защищать люнет. Но мысль о личной сдаче далеко была от них!

Почти все приняли честную смерть и легли костьми там, где стояли. Вице-король с 9-м и 35-м полками обогнул люнет слева и, после ужасной сечи, сопровождаемый своим штабом, торжественно вошел в люнет победителем чрез тыловой въезд. Все канонеры наши побиты на пушках и валялись на опрокинутых лафетах, на искрошенном оружии! Генерал Лихачев, страдавший сильною ломотною болью в ногах и сверх того израненный, во все время обороны сидел в переднем углу редута на складном кожаном стуле и под тучею ядер и гранат, раздиравших воздух, спокойно нюхал табак и разговаривал с ближними солдатами:

«Помните, ребята, деремся за Москву!» Когда ворвались французы и все падало под их штыками, генерал встал, расстегнул грудь догола и пошел прямо навстречу неприятелю и смерти.

Но французы, заметя по знакам отличия, что это русский генерал, удержали штыки и привели его к вице-королю. Храбрый уважил храброго и поручил полковнику Ассолину проводить генерала к императору.

Большой люнет завоеван; но французы недалеко подвинулись с этим завоеванием: курган Горецкий и батарея Дохтурова еще были целы, и на пространстве, ими обстреливаемом, не стояла нога неприятеля. Корпус Остермана, имея перед собою глубокий овраг Горецкий и на правой руке дивизию Капцевича, представлял опору надежную и вместе отпор грозный. Генерал Груши, провожавший вице-короля, слева, пользуясь минутою расплоха при взятии люнета, кинулся было с кавалериею Шастеля на дивизию Капцевича. Но тут вдруг растворились вздвоенные взводы пехоты, и генерал Шевич выехал с полками конной гвардии и кавалергардским. Шевич и гвардейцы впились в неприятеля. Лагуссе, Тьери, Шастель, Лафон, Бриян, Тальгут, Домангет рубятся с нашими. Тюрень, Грамон и сам Груши ранены, и неприятель дал тыл! При атаках, подобных этой, офицеры французские, часто потомки благородных родов рыцарских, рубились один на один с офицерами первых фамилий русских. Были и другого рода поединки: целые полки, расположась один на одном, другой на другом берегу болотистого оврага, до тех пор стрелялись (чрез овраг), пока ни тут, ни там уже некому было зарядить ружья! На счет личной храбрости офицеров, «вообще, — говорит генерал Сипягин, — офицеры наши в Бородинском сражении, упоенные каким-то самозабвением, выступали вперед и падали пред своими баталионами!»

В это же время явился на сцену и генерал Милорадович. С необыкновенною быстротою, скача сам впереди, подвел он сильные батареи на картечный выстрел и начал осыпать завоеванный люнет целыми дождями картечи; уцелевшую ж линию оборотил на оси в косвенное положение и унес фланг ее от неприятеля. Наши выгоды в этом пункте восстановились.

Но обратимся к рассказу, который невольно теряет прямое методическое направление, и мы невольно запутываемся в повторениях. Один из полков, захвативших люнет, именно 9-й, был весь составлен из уроженцев Парижа (d' enfants de Paris). Он исполнил дело с блестящею неустрашимостью. В двухчасовой борьбе этот полк потерял из фронта 1068 рядовых и 42-х офицеров! Полковник полка получил две раны пулями. Вот образчик потерь и храбрости французов!

Пушки (числом 18), вооружавшие люнет (крепкий только одним мужеством защитников, а в прочем слепленный наскоро), достались смелым неприятелям. И второй период сражения совершился. В это время Наполеон едет сам посмотреть вблизи на сражающихся. На поле битвы был самый разгар.

Около четырех часов за полдень лесок, прежде не замеченный русскими, вдруг запестрел толпою всадников. Этот лесок находился против самого кургана Горецкого. Между людьми сановитыми на прекрасных лошадях, среди пестрых мундиров, блестевших богатыми эполетами, радужными цветами орденских лент и знаками отличия, отличался один без всякого знака. Он ехал на маленькой арабской лошадке, в серой шинели, в простой треугольной шляпе. Кто не узнал бы Наполеона? Когда большая часть укреплений на линии русских были захвачены, он подъехал на ружейный выстрел к сражению, чтоб взглянуть на ход и положение дел. Тут же хотел он было штурмовать курган Горецкий и батарею Дохтурова, которые только оставались невзятыми. Но его отговорили. Наполеону не совсем нравился ход дел.

Правда, что русские теряли много народу, продолжая драку открыто вне ретраншаментов: пушки французские громили беззащитных. Много было мертвых, но живьем не сдавались наши неприятелю, разве кого хватали в одиночку. Русские дрались насмерть! Наполеону очень хотелось разорвать армию нашу пополам и преследовать до уничтожения.

Для этого надобно было завладеть и последнею опорою — курганом Горецким и подручною его батареею, которые, приурочиваясь к ручью Стонцу, обстреливали всю окрестность до большого люнета, завоеванного вице-королем. С намерением овладеть этою крепкою частью нашей позиции Наполеон доезжал до полета пуль, чтоб осмотреть все ближе и явственнее. Губительный огонь кипел около Горок. Оставя свиту за лесом, Наполеон выехал и показался против самых Горок. Бертье, Коленкур, Дюрок, Бесьер и еще один паж следовали за императором, на одну минуту подъезжал к нему Мюрат. Наполеон стоял под пулями русских стрелков. Упрямо хотел он захватить курган Горецкий. «Где ж наши выгоды? — говорил угрюмо Наполеон. — Я вижу победу, но не вижу выгод!» Все провожавшие императора восставали против атаки.

«Войска наши утомлены до изнеможения! — говорили маршалы. — Одна надежда на гвардию!» — «Мы в 600 милях от Франции! — представлял Бертье. — Мы потеряли до 30 генералов. Чтоб атаковать курган, надобно жертвовать новыми войсками, ожидать новых потерь. И что ж будет, если захватим батарею? Получим в добычу еще одну горстку русских — и только! Нет, государь, — продолжал Бертье, — наша цель Москва! наша награда в Москве!» — «Надобно беречь гвардию, — прибавил Бесьер, — вся надежда на гвардию. Она будет отвечать Франции за императора!» Эта достопамятная сцена — отрывок из великой мировой драмы — разыгрывалась на помосте, усеянном трупами, под павильоном ядер и гранат, при трескучем полете картечи. Все единогласно убеждали Наполеона уехать далее с этого опасного места, и всякий порывался скакать вперед для ближайшего осмотра позиции русских. Наполеон упрямился. Но один из генералов взял под уздцы его лошадь и сказал: «Не здесь, государь, ваше место! Смотрите: русские нас заметили, на нас наводят пушки!» Наполеон дозволил себя увести, и тотчас после того картечь русская вспахала землю, на которой стоял император французов. Изменя место, Наполеон не изменил предположение и разъезжал по линии с своею думою.

Направясь к Семеновскому, увидел он столпление резервов русских и массы, готовые двинуться вперед.

Эти массы были войска (часть гвардии), посланные Кутузовым.

Это была одна из двух попыток Кутузова действовать наступательно. Сперва послал он Уварова на левое крыло французов; потом (около 5 часов пополудни), заметив, что центр французской линии почти весь состоит из конницы, составил плотную массу пехоты, чтоб пробить эту жидкую линию, и направил ее левым флангом на Семеновское. Но пехота наша не могла ни собраться, ни выйти довольно скоро, и французы, заметив новое приготовление, не дали созреть и совершиться предприятию. Сорбье даже, как иные говорят, без приказания Наполеона открыл ужасный огонь.

Заиграли органы адских батарей; целыми колесистыми городами съезжаются они с разных мест, конная артиллерия скачет по полю, ядра с визгом бороздят и роют луг и долины, бомбы лопаются, и наши остановились на пути своем, пока наконец скрестили штык с штыком с колоннами наступавшего Нея. Наполеон, однако ж, дрогнул атаки русских на центр его и решился подвинуть вперед молодую гвардию. Вот лучшая похвала преднамерению Кутузова! Не его вина, что атаки (на левое крыло и центр французов) и военная хитрость на левом крыле нашем не достигли вполне своего назначения. Он приказывал — надобно было исполнить!.. Впрочем, две последние попытки не остались без плода в объективном смысле: та приостановила, эта изумила — и этого уже достаточно!

Другие рассказывают, что Сорбье не сам, а по повелению Наполеона начал ужасную пальбу по колоннам русским. Наполеон, говорят они, махнул рукой и… во весь дух примчалась адская батарея, чтоб поддержать другие многочисленные, расставленные королем Неаполитанским. В подкрепление дивизии Фрияна подвинута, как мы сказали, другая — Ронье, из молодой гвардии, которой начальником был Мортье. В эту минуту выглянула и дивизия Клапареда из-за люнета, которым заслонялась. Она, как и некоторые другие, не раз падала на колени, не стерпя пальбы русской, направленной в уровень человека, другие войска французские по той же причине хоронились по оврагам и за парапетами завоеванных окопов, стоя на коленях. Чтоб дополнить хотя несколько не вполне рассказанное, обратимся опять к событиям, уже промелькнувшим под пером нашим.

«Русские, — говорит французский повествователь, — хотели выполнить сердечный обет, данный накануне перед св. иконою Богородицы, великий обет: „Положить свои головы за веру и отечество!“»

И вот ожили и пришли в движение в разных местах темневшие вдали массы! Быстро и отчаянно кинулись эти массы вперед и бегом понеслись чрез поле отбивать свои окопы. Новый бой взволновался с новым остервенением. Из-за большого люнета дивизии Жерара, Морана и Брусье с криком бросаются навстречу русским, перебегают овраг, которым прикрывались, и являются на противоположной высоте. Направо и налево от них 2-й и 3-й кавалерийские французские борются, как мы уже сказали, с 2-м и 3-м корпусами кавалерийскими русскими. Полки кавалергардские и конной гвардии выдерживают ужасный бой. Некоторые из французских карабинеров побиты или взяты в плен далеко за линиею русскою, куда они промчались, обезумев от запальчивости.

В центре, впереди дивизии Фрияна, 80 пушек громят и останавливают высланные колонны русские. Остановились эти колонны и, терзаемые, разрушаемые с высоты захваченных у них окопов и с подвижных батарей, целые два часа простояли неподвижно под градом картечи, не имея возможности идти вперед, не желая отступить назад.

Кирасиры русские, сильно поддерживавшие свою пехоту, многократно наскакивали на артиллерию, конницу и пехоту французскую и не раз въезжали на самые батареи, топча канониров и рубя лошадей.

Шесть Михаилов[131] воевали на Бородинском поле, и вот один идет с решительным намерением перетянуть весы на свою сторону. Это Михаил Ней! Русские напрасно польстились на минуту надеждою остановить идущего добывать себе титул князя Москворецкого. У него были корпуса генерала Монбрена, Нансути и Груши (более 120 эскадронов) и пехотные: свой и Жюно, при совокупном с ним действии вице-короля Италиянского. Ней вел тут почти целую армию! Несмотря на огонь батарей наших, эти многочисленные войска все подавались вперед. Тогда (минута ужасная!), оглася воздух страшным криком, все бывшие тут колонны русские двинулись скорым шагом вперед, неся ружье наперевес. Обе линии (можно сказать, обе армии) столкнулись, скрестили штыки и (я употреблю сильное сравнение), как сосуды хрустальные, расшиблись на мелкие части! Все смешалось и перепуталось, но никто не переставал драться! Конные, пешие, артиллеристы, люди разных вер и народов, схватывались толпами, в одиночку, резались, боролись и дрались насмерть![132]

На девяти европейских языках раздавались крики: соплеменные нам по славянству уроженцы Иллирии, дети Неаполя и немцы дрались с подмосковною Русью, с уроженцами Сибири, с соплеменниками черемис, мордвы, заволжской чуди, калмыков и татар! Пушки лопались от чрезвычайного разгорячения, зарядные ящики вспыхивали страшными взрывами. Это было уже не сражение, а бойня. Стены сшибались и расшибались, и бой рукопашный кипел повсеместно. Штык и кулак работали неутомимо, иззубренные палаши ломались в куски, пули сновались по воздуху и пронизывали насквозь!.. Поле усеялось растерзанными трупами! И над этим полем смерти и крови, затянутым пеленою разноцветного дыма, опламенялись красным огнем вулканов и ревели по стонущим окрестностям громадные батареи.

Более двух часов продолжалась эта неслыханная борьба мужества и смерти, борьба народов и России, и никто не знал, на чью сторону склонится победа. Но выгоды, сдавалось, были на стороне французов: центральный люнет завоеван, почти все батареи русские захвачены и с высоты их неприятель громил передовые массы, посылая бомбы до самых резервов наших.

Вообразите рабочую храмину химика, представьте, как из двух фиалов сливает он в один сосуд две неприязненные влаги. Слитые вместе, они шипят, клокочут, вихрятся, пока, обе разложенные, цепенеют, испаряются, не оставя никаких почти следов за собою. Так слились в одну чашу гибели две силы, две армии, русская и французская, и, смею употребить выражение: разлагались химически, одна другую уничтожая.

Атаки русской кавалерии, атаки смелые и удачные, не раз приводили в замешательство батареи французские. Так, лейб-кирасиры вскакали на батареи дивизии Фрияна и положили в лоск несколько рот вольтижеров, защищавших пушки. Но в то же время каре 33-го полка, стрелявши почти в упор по коням наших всадников, устилало около себя место пронизанными людьми и конями. Другие кони расседланными табунами носились по полю, обезумев от дыма и курения. Напротив, кони, обузданные артиллерийскою упряжью, представляли совсем другое зрелище. Обнаруживая разительным образом врожденный инстинкт, они, казалось, в полной мере понимали опасность своего положения.

Понурив голову и спустя ее к коленям, под громом и стуком сражения, они стояли смирно, почти неподвижно, по временам вздрагивая всем телом и едва передвигая ноги. Человек разведывался с человеком; они, бессловесные, были посторонние в этой распре существ, имевших дар слова; но с каким самоотвержением и в деле для них чуждом отдавались они своим поводам и следовали за движением руки, часто бросавшей их в самый разгар гибели и сечи!

Еще один налет русских на 30-пушечную батарею, влево от большой батареи, стоил им дорого. Смелые конники приняты сбоку 11-м и 12-м полками егерей, которых привел генерал Пажоль, отражены и потеряли много. Не раз король Неаполитанский пытался под грозою своей артиллерии произвести общую кавалерийскую атаку, но успеха не было! Трупы, наваленные высокими грядами, не давали разбега коннице. Мертвые и умирающие останавливали успехи смерти! При всяком отражении русские оттесняли ряды и представляли живую толщу, неправильную видом, но крепкую мужеством, непроницаемую. Многие из русских сознавались, что уже не искали способа отражать наскоков французской кавалерии, прерывавших на время действия французских батарей. И кто поверит, что минуты этих разорительных наскоков были минутами отрады и отдыха! Лишь только отклонялась конница неприятеля, батареи его опять начинали бороздить воздух ядрами, напускать целые облака лопающих бомб и варить варом картечи великодушные толпы русских. Приросшие к полю, которое устилали они своими трупами, русские умирали там, где стояли. Треск был повсеместный. Везде брызгами разлеталось изломанное оружие. Некоторые из наших эскадронов, баталионов и даже полков, как бы затерянные в случайностях битвы, жившие одною только жизнию исступления, ничего не видали за дымом, не слыхали за шумом и грохотом. Забытые действительным миром, они были заброшены в какой-то особый мир ужасов, в какой-то вихорь разрушения, в царство смерти и гибели. С запекшеюся кровию в устах, с почерневшими от пороха лицами, позабыв счет времени и все внешние отношения, они не знали, где находятся; знали только одно, что им надобно стоять и драться, — и дрались беспрерывно, дрались отчаянно! Всадники и кони убитые, обрушаясь на живых, запутывали и подавляли их всею тяжестию своего падения! Живые домирали под мертвыми.

После этой долгой борьбы, в продолжение которой взят центральный люнет и содеялось много дел в разных пунктах линий, многие полки русские, полки центра и левого крыла — обедняли. Где было две тысячи, осталось две-три сотни! И те сиротами прижимались к своему знамени и искалеченными телами защищали полковую святыню! Только 11 баталионов на правом крыле и 6 батарей у Псарева были еще не тронуты; но день вечерел, надлежало кончить это пятнадцатичасовое сражение. Огнедышащий Ней, как один из губительных смерчей Антильских[133], встретив препятствие необоримое, сокрушившее все его напоры, наконец истощился… Наполеон не предпринимал уже ничего более. Тогда было шесть часов вечера. Атака, которой мы сделали очерк, принадлежала к эпохе вторичного завоевания люнета и продолжалась, конечно два добрых часа. С 6 часов, за общим изнуром сражающихся, движения приостановились. Одни только пушки гремели и громили. Но русские, повторим это еще раз, были крепки в двух важных пунктах, за оврагом Горецким и на высотах Семеновских.

Между тем полуосенний день уже вечерел. Часы уходили. Ночь более и более вступала в права свои. Солнце закатывалось красным шаром без лучей. В воздухе распространился какой-то кисловатый, уксусный запах, может быть, от большого разложения селитры и серы, может быть, и от испарений крови! Дым огустел и повис над полем. И в этой ночи, полуискусственной, полуестественной, между рассеянных французских колонн, еще двигавшихся с барабанным боем и музыкою, еще развертывавших свои красные знамена, вдруг — и это было уже в последний раз — прозвенела земля под копытами несущейся конницы. 20 000 сабель и палашей скрестились в разных местах поля. Искры сыпались, как от пожара, и угасали, как жизнь тысячей, погибавших в битве. Эта сеча, на минуту возобновленная, была последняя — последняя вспышка догоравшего пожара, затушенного кровью. Это король Неаполитанский бросился с своею кавалериею на линию русскую. Но дня уже не стало, и сражение затихло. Великий вопрос «Кто победил?» остался неразрешенным.

Бородино через 52 дня после битвы

Наполеон оставил Москву. Войска его, разбитые под Малым Ярославцем, спешили захватить большую Смоленскую дорогу, и некоторые колонны взошли на нее близ Можайска. Наконец приблизились они к полю Бородинскому. Все было пусто и уныло около этого поля, жившего некогда страшною, огненною жизнью; теперь мертвого, оледенелого. Окрестные деревни сожжены; леса, обнаженные осенью и постоями войск, изредели; свинцовое небо висело над холмами полуубеленными.

И в этом могильном запустении лежали трупы, валялись трупы, страшными холмами громоздились трупы!.. Это было кладбище без гробов! Тысячи раскиданы были без погребения.

Пятьдесят два дня лежали они добычею стихий и перемен воздушных. Редкий сохранил образ человека. Червь и тление не прикасались объятым стужею; но явились другие неприятели: волки стадами сбежались со всех лесов Смоленской губернии; хищные птицы слетелись со всех окольных полей, и часто хищники лесные спорили с воздушными за право терзать мертвецов. Птицы выклевывали глаза, волки огладывали кости. В одном месте, к стороне Семеновских редантов, 20 000 тел лежали лоском в виде мостовой! Остовы лошадей, с обнаженными ребрами, искрошенное оружие, разбитые барабаны, каски, сумы, опрокинутые фуры без колес, колеса без осей, оледенелые пятна крови и примерзлые к земле, разноцветные лохмотья мундиров разных войск, разных народов — вот убранство поля Бородинского! Горецкие и Шевардинские курганы и большой центральный люнет стояли, как запустелые башни, ужасными свидетелями ужасного разрушения. В сумерках вечерних и при бледном мерцании луны зрение обманывалось: казалось, что на вершинах оставленных батарей мелькали изредка образы человеческие. Это действительно были люди — мертвые, окостенелые! Захваченные стужею и прижатые грудами трупов к парапетам, они, мертвецы на страже мертвых, стояли прямо и мутными глазами глядели в поле… Ветер шевелил на них пестрые лохмотья одежд и придавал неподвижным вид какой-то мгновенной жизни, обманчивого движения. Но на этом поле смерти и уничтожения среди целого народа мертвецов был один живой! Сотни подобных ему несчастливцев, отстонав на берегах Стонца, пошли сетовать и умирать на берега Сетуни. Этот остался верным Бородинскому полю[134]. «Кто ты?» — спросили французы, услышав близ большой дороги свой родной язык. — «Я несчастный половинный человек, половинный мертвец! За восемь недель перед этим ранен я на великом побоище. Картечь раздробила мне обе ноги».

Когда я пришел в себя, была уже ночь и никого не было в поле.

Я ползал по берегам ручья, питаясь травою, кореньями и сухарями, которые находил в сумах убитых. На ночь залезал я в остовы лошадей и прикладывал их свежее мясо к своим свежим ранам.

Этот пластырь чудесно исцелял мои язвы! Свыкшись с остротою русского воздуха, я окреп и почувствовал в себе некоторую силу.

Кровь не текла более из ран моих. Но я был один, один живой между тысячами мертвых. По ночам, правда, оживало это поле: какие-то странствующие огоньки блуждали по нем в разных направлениях. Это были баталионы волков, приходивших кормиться остатками баталионов наших. Я бил штыком о кремень, по временам сжигал понемногу пороху и тем отгонял от себя неприятелей. Да зачем им и добиваться меня! У них была богатая трапеза и без моих еще не остывших костей! Отчужденный от мира живого, от людей с теплою кровью, от движения гражданского, я наконец присмотрелся к своим неподвижным товарищам. Для них уже не существовало время, которое тяготело надо мною. С исходом каждого дня я клал по одному штыку солдатскому в приметное место, и вот уже их 50 с тех пор, как я здесь одиночествую. Если ночью пугали меня волки, то днем радовало присутствие собак, из которых некоторые удостаивали меня своими ласками, как будто узнавали во мне хозяина поля Бородинского. Эти стаи собак набегали из соседственных селений, но людей нигде не видно было!.. Иногда в тишине длинных, бесконечных русских ночей сдавалось мне, что где-то закипало сражение, сыпалась дробью перестрелка; какие-то звуки неясные, отдаленные, какие-то голоса мимолетные, глухой гул из России народов Европы. Правительство озаботилось освободить поля русские от трупов, которые, без сомнения, удвоили бы заразу, если б их оставили до теплых весенних дней. И вот в одну ночь, в одну длинную морозную ночь небо над застывшим полем Бородинским окатилось красным заревом. Жители Валуева, Ратова, Беззубова, Рыкачева, Ельни и самого Бородина, предуведомленные повесткою от земского суда, выползли из своих соломенных нор и, с длинными шестами, топорами и вилами, отправились на поле Бородинское, где уже работали крестьяне окольных волостей.

Длинные ряды костров из сухого хвороста и смольчатых дров трещали на берегах Стонца, Огника и Колочи. Люди с почерневшими от копоти лицами, в грязных лохмотьях, с огромными крючьями, валили без разбора тела убиенных на эти огромные костры. И горели эти тела, и густые облака тучного беловатого дыма носились над полем Бородинским. На тех кострах горели кости уроженцев счастливых стран, Лангедока и Прованса, кости потомков древних французских рыцарей, старинных князей, новых графов и генералов новой империи французской, потомков древних феодалов, сильных баронов германских, кости гренадер, егерей и мушкетеров французских и железных людей Наполеоновых. И горели, прогорали и разрушались кости вооруженных орд двадцати народов нашествия! Горели кости людей, которых возврата на родину, в благовонные рощи Италии, на цветущие долины Андалузии, так нетерпеливо ожидали отцы и матери в великолепных замках и невесты у брачного алтаря!

Вековечные титулы, отличия, порода, знатность — все горело! И ужели не было существа, которое бы уронило слезу любви на эти кости врагов и соплеменников?

Но вот, под заревом пожара небывалого, при блеске костров, являются два лица на поле Бородинском. То была женщина, стройная, величавая, то был отшельник, облаченный в схиму.

Оба в черных траурных одеждах. У нее блестит на груди крест, на нем везде видны символы смерти — изображения черепа и костей адамовых. Между костров огненных, по берегам молчащего Огника идут они, молчаливые, ночью, под бурею. Она с запасом своих слез; он с фиалом святой воды и кропильницею. И плачет и молится жена, и молится и окропляет водою жизни смиренный отшельник, живой мертвец, тех мертвецов безжизненных. И вот чьи слезы, чьи благословения под ризою черной осенней ночи, под бурею, раздувающею костры, напутствуют в дальний, безвестный путь тех потомков древних рыцарей, тех генералов и герцогов, тех великанов нашего времени, которые по какому-то непонятному, обаятельному действию исполинской воли чародея пришли с своими войсками, с своими колоннами, чтоб положить кости на русской земле и предать те кости на пищу русскому огню, и отдать пепел тех костей на рассеяние ветрам подмосковным. И тот отшельник, схимник соседственного монастыря, и та женщина, вдова генерала Тучкова, среди исполнителей обязанности общественной были единственными представителями любви, высокой христианской любви!

На одной из батарей Семеновских (на среднем реданте) Маргарита Тучкова, отказавшись от всех прав (а их так было много!) и притязаний на счастье мирское, сняв светлые одежды мирянки и надев черные монахини, построила храм Христу Спасителю и устроила общину, в которой живут и молятся смиренные инокини. Под сводом этого храма, на левой стороне, стоит памятник Александру Тучкову, и в нем сохраняется икона Божией Матери. С этою иконою был он во всех походах до Бородинского сражения, и во всех походах сопровождала его супруга, до смерти верная и по смерти с ним неразлучная!

И горели кости князей и герцогов и остатки эскадронов и обломки оружия с зари вечерней до утренней, и солнце застало поле Бородинское поседевшим от пепла костей человеческих.

Прошла зима. Теплые весенние дожди напоили окрестности Можайска, и высоко росли травы и прозябения на местах великого побоища. Поселяне говорили между собою: «Земля наша стала сыта!» А чиновники местной полиции, сверяя донесения сотских, сельских старост и волостных писарей, выводили валовый итог:

«1812-го года, декабря 3-го, всех человеческих и конских трупов на Бородинском поле сожжено: девяносто три тысячи девятьсот девяносто девять».

Подвиги графа Михаила Андреевича Милорадовича в Отечественную войну 1812 года с присовокуплением некоторых писем от разных особ

О подвигах графа Милорадовича в Отечественную войну[135]

При начале Отечественной войны тысяча восемьсот двенадцатого года на поприще героев недоставало еще Милорадовича: он был Киевским военным губернатором. Вскоре и сей последователь славы Суворова призван был государем к обороне Отечества.

Приезд генерала Милорадовича в Калугу произвел всеобщий восторг и был для граждан радостным предчувствием, что до града Калуги не дойдет враг строптивый. Все жители от мала до велика, порываясь сердцем, спешили к нему навстречу; по обычаю русскому поднесли хлеб-соль, приветствуя словами любви и приверженности душевной.

Дж Доу. Портрет графа М. А. Милорадовича

«Мы теперь спокойны, говорили они: Господь Бог послал нам славного генерала Милорадовича. Велик Бог! Велик царь православный!» Сердца истинных героев, непоколебимые в часы смертной опасности, всегда преклоняются на голос любви соотечественников. Русский герой Милорадович в умилении душевном отвечал: «Вcе сделаю для вас, что Богу угодно; не пожалею жизни. Ничем иным не могу возблагодарить за чувствия, которые вы мне изъявили».

Прибытие генерала Милорадовича в древнюю русскую столицу так же восхитило сердца, как и в Калуге. Имя его перелетало из уст в уста. Многие от должностей гражданских спешили под знамена героя.

Сергей Глинка

16 августа главнокомандующий первою западною армиею Барклай де Толли благодарил генерала от инфантерии Милорадовича за сделанный им быстрый переход (200 верст в полторы сутки) следующим письмом:

«Милостивый государь мой!

Михайло Андреевич!

С удовольствием получил я сегодни известие о скором прибытии к Вязьме войск, под командою вашего высокопревосходительства состоящих. Я уверен был, что в обстоятельствах, где решится участь отечества, ни горячее к защите оного, ни быстрее в принесении ему помощи быть никто не может.

Неприятель, со всеми силами преследующий армию, достигает наконец Вязьмы, куда уклонялся я в надежде получить сикурсы. Здесь неизбежное сражение, которое определит участь государства; здесь нужны напряжения всех усилий; здесь надобно присутствие ваше и войска, вами одушевляемого. По cпopocти какового подвигнуть ваше войско, я предполагаю, что вы следуете на подводах, ибо иначе пехота пришла бы утомленною. Что касается до артиллерии, спешу упредить ваше высокопревосходительство, что столько велико количество ее при армиях, что и для войск ваших будет слишком достаточно; а потому извольте всю вашу артиллерию оставить в Можайске для войск, из Москвы прибыть долженствующих. Им она полезна; вам придается без нее большая скорость в движении».

Но чтоб показать яснее, каким духом преисполнены были в то время усерднейшие сыны Отечества, здесь прилагается письмо, незадолго пред сим писанное начальником Главного штаба г<осподино>м генерал-майором Ермоловым к господину генералу от инфантерии Милорадовичу:

«Милостивый государь!

Михайло Андреевич!

Естьли обстоятельства удерживали ваше высокопревосходительство некоторое время далеко от нас, то судьба нас сблизила с вами. В подобном отношении можно б было и не желать с вами видеться. Вот случаи, которых ни предвидеть невозможно; ни событию их верить нельзя. Спешите, почтеннейший Mиxaйлo Андреевич, к нам, и ежели войска ваши не приспеют разделить славу нашу, приезжайте вы один. Я знаю, что вы здесь нужны. Приезжайте, всеми любимый начальник; будьте свидетелем сражения, которому, конечно, равного долго не будет. Мы будем драться как львы; ибо знаем, что в нас надежда, в нас защита любезного Отечества. Мы можем быть несчастливы; но мы русские: мы будем уметь умереть, и победа врагам нашим достанется плачевною. Солдаты наши остервенены, ужасны. Надобно показаться впереди, и ничто, конечно, устоять не может. Здесь нет почти полка, который бы не служил под начальством вашим. Впереди вас никто не бывает; покажитесь — и все останется истребленным противостоявшее им».

Таков был дух, достойный русских, оживотворивший начальников и подчиненных в обеих армиях! Таковы были обстоятельства, предшествовавшие великому сражению, сражению, долженствовавшему решить судьбу целого государства! Но неизвестно было, где именно остановится армия, где изберут место для решительного бою. 23 августа неизвестность сия объяснилась: главнокомандующий всеми армиями фельдмаршал Голенищев-Кутузов приказал остановиться войскам у селения Бородина.

Надлежало положить предел его дерзости и вредному для нас стремлению, дабы дать время армии расположиться в окрестностях Москвы и сделать важное решение о судьбе сего города. Для сего и просил светлейший князь генерала от инфантерии Милорадовича принять командование арьергарда.

В ночи с 28 на 29 <августа> генерал от инфантерии Милорадович вступил в сие командование. С сего времени под начальством генерала сего арьергард, сохранивши наименование свое до 13 октября, всегда был надежным щитом армии, всегда обеспечивал совершенно движение ее, и с постоянным мужеством, а не редко с отчаянной решимостью удерживая все усилия неприятеля, покрыл себя блистательнейшею славою.

Журнал арьергарда

На рассвете 29 <августа> неприятель атаковал посты и покушался обойти чрез леса правый фланг арьергарда; но покушение сие уничтожено было предварительным распоряжением, которое генерал от инфантерии Милорадович сделал на всякий подобный сему случай. Неприятель, обманутый в предприятии своем на фланг, продолжал, однако ж, с сугубым усилием стремление свое вперед, но на трех разных позициях, нами занимаемых, был он удерживаем три раза. Сие нападение с неприятельской и сопротивление с нашей стороны, составляло немаловажное дело, продолжавшееся чрез весь день, в течение коего между прочим взят в плен один полковник генерального штаба, который был отправлен от короля Неаполитанского к вице-королю Итальянскому, следовавшему по левой стороне большой дороги с тем, чтобы отрядить две дивизии для отрезания вовсе арьергарда; но и сие покушение осталось тщетно. Наконец уже в самом близком расстоянии от главной армии на четвертой позиции началось упорнейшее сражение. Авангард неприятельский стремился потревожить армию нашу; но арьергард наш хотел доказать, что умеет обеспечить ее спокойствие.

Неприятель, воспользовавшись yдoбнocтию мест, обошел правый фланг и производил шесть разных атак колоннами, которые все были опрокинуты штыками пехоты и кавалериею.

Известно, что в сих обоих родах войск обыкновенно существует благородное соревнование, нередко достигающее, однако ж, до степени соперничества и причиняющее некоторым образом несогласие между ими; но в сей день пехота, подкрепляемая кавалериею, и в свою очередь подкрепляя оную, действовали единодушно и та и другая; будучи свидетелями блистательных успехов, совокупно ими приобретенных, отдали взаимно одна дpyгoй полную справедливость.

В сем деле особенно отличился храбростью 48-й егерской полк, а мужеством и благоразумными распоряжениями шеф оного полковник Потемкин.

Сражение продолжалось до 2 часа ночи, и неприятель, повсюду отраженный, принужден был отступить для ночлега за 10 верст назад. Арьергард ночевал на месте сражения, и главная армия под прикрытием оного была совершенно спокойна.

По словам пленных, неприятель потерял в сей день до 7000 человек молодой его гвардии; а с нашей стороны урон простирался убитыми и ранеными до 2000 человек.

Сражение 29 <августа>, кроме того что нанесло большой урон неприятелю, заслуживает внимание и потому, что сего дня армия имела спокойные марши, не быв уже тревожена близким наступлением неприятеля, который остановлен был чрез целый день. И сие время, выигранное у него, дало возможность армии, во-первых, к свободному достижению предпринятого ею намерения, а во-вторых, и к сохранению многочисленных казенных и партикулярных обозов, тянувшихся по дороге, и спасению жизни множества раненых, которые без того, чрез внезапное настижение неприятеля, могли бы достаться в его руки.

30 <августа>, кроме небольшой перестрелки, неприятель никакого движения не предпринимал, занимаясь своими ранеными и освежением новыми войсками столь много пострадавшего накануне авангарда своего. Главная же наша армия отступала по следующей диспозиции.

31 <августа> в 9 часов поутру неприятель, атаковав посты наши, был отражен, а в 4 часа пополудни совершенно остановлен по выгодной с нашей стороны позиции и чрезмерно дурной для него переправы у села Вяземы.

В военном совете по большинству голосов положено было оставить Москву и всеми силами отступать по одной дороге; но выходя из Москвы, должно было дать время выехать остальным жителям с их имуществом, вывезти остальные утвари из церквей и спасти больных и легкораненых. Для сего-то арьергард должен был противycтaть всей армии неприятельской, кипевшей желанием ворваться в столицу. По сему предмету генерал от инфантерии Милорадович получил от начальника главного штаба генерал-майора Ермолова следующее донесение.

1 сентября в 12 часу началась перестрелка; арьергард отступал сколько возможно медленнее, пользуясь каждою выгодною позициею, и на каждой из оных сражаясь, шесть раз останавливал неприятеля батарейным огнем, под прикрытием кавалерии. В сей день особенно отличился конной артиллерии майор Суворов. Неприятель сего числа имел значительный урон, принужден будучи проходить несколько раз сквозь дефилеи, у которых всегда был встречаем картечными выстрелами из скрытых наших батарей. Наконец к вечеру остановлен он весьма в недальном расстоянии от Москвы.

2 сентября неприятель в нетерпении увидеть себя скорее в стенах Москвы стремился достигнуть цели сей силою и xитpocтию; а посему, начав перестрелку в 9 часов, послал еще заранее две сильных колонны справа и слева в обход Москвы. В продолжение дела генерал от инфантерии Милорадович получил известие, что вице-король Итальянский, обойдя правый фланг арьергарда, находится уже в 4 верстах от Тверской заставы; а другой корпус, минуя левый фланг, занимал Воробьевы горы в то время, когда арьергард наш находился еще в 8 верстах от Москвы. Таково было положение арьергарда, когда пришло известие из города, что все улицы наполнены обозами и что чрез реку находится одна только самая дурная переправа, у которой, кроме казенных, столпилось великое множество и частных обозов жителей, из Москвы выезжающих.

Сие самое побудило генерала от инфантерии Милорадовича сделать решительное предложение королю Неаполитанскому, которому имел он отправить записку светлейшего князя, в коей по общепринятым в таковых случаях обыкновениях поручались неприятелю все тяжелораненые российские офицеры и солдаты, в Москве находившиеся.

При отправлении сей записки генерал от инфантерии Милорадович приказал сказать чрез своего парламентера королю Неаполитанскому, что он с большим трудом уговорил наконец жителей не жечь их домов в Москве и с своей стороны, желая сколько возможно сохранить город, не дает сражения у стен оного; и приказывает свезти пушки с позиции. За сие требует он у короля достаточного времени к тому, чтоб все обозы и остальные войска могли беспрепятственно выйти из города. Но ежели король не пожелает на сие согласиться и почтет отступление его за вынужденное, то он решительно объявляет, «что будет непременно защищать город вместе с жителями, станет драться в самых улицах и, предав все огню и разрушению, погребет себя и неприятелей под пеплом сей древней столицы».

Французы более всего желали завладеть Москвою во всей ее целости, и король Неаполитанский отвечал генералу Милорадовичу, что «он готов содействовать ему в сохранении столицы Севера и запретит стрелять своим войскам, когда мы по нем стрелять не будем».

Пользуясь сим согласием, все посты наши отступили с наибольшею медленностию, чрез что и дало время всей пехоте, обозам, раненым и большим толпам народа с имуществом выйти из Москвы.

Чрез несколько времени кавалерия французская, выскакав в поле за Рязанскую заставу, начала учреждать свои посты в тылу наших двух драгунских полков, которые тотчас окружила. Но генерал от инфантерии Милорадович, подъехав сам к неприятельской кавалерии, вызывает командующего оною генерала Себастиани, напоминает ему об условии и, согласясь о назначении линии передовых постов, выводит с собою оба наши полка из средины неприятельских войск.

И так неприятель потерял совершенно армию нашу, которой искусное движение имело целию прикрытие настоящей операционной линии от Москвы к Калуге.

Армия, исполнив предназначение свое и уклонясь от преследований неприятеля, 9, 10, 11, 12, 13 и 14 <сентября> имела роздых. В сие время прибывало новое войско и освежало полки.

И арьергард 9 и 10 числ <сентября> имел pоздыx.

11 <сентября> арьергард, ocтaвя передовые посты, отступил 4 версты до селения Ватутинки.

12 <сентября> неприятель, не нашед армии нашей на Рязанской, разослал корпуса отыскивать ее по другим дорогам. Появившись накануне на дороге к Серпухову, встретил он один наш корпус, который, отступая, заводил его нарочно к Подольску. Наконец сего только числа встал неприятель на ту дорогу, где в самом деле была армия наша, имел дело с полковником Штакельбергом у села Знаменского и атаковал посты наши у Десны; но там и тут не получил никакого успеха.

13 <сентября> неприятель в больших силах тянулся на Подольск, отделя часть на Чириково. Покусившись переправиться чрез реку Десну, он встречен был полком Грекова, который, сделав стремительное нападение, переколол 40 человек, взял в плен ротмистра и адъютанта польской гвардии, 14 уланов и 19 человек голландской гвардии.

14 <сентября> неприятель, перешед реку Пахру в Подольске, с значительными силами тянулся прямо по дороге в Чириково.

15 <сентября> в 11 часу пополудни неприятель, показавшись по большой дороге от села Ватутина, начал сбивать передовые посты; но регулярная кавалерия наша и казаки, встретя и атаковав его в правый фланг, движением сим и быстротою атаки опрокинули и преследовали с большею для него потерею за село Ватутинки. Того же числа другой неприятельский отряд, вероятно, из тех войск, которые тянулись из Подольска к Чирикову, прокравшись позади Красной Пахры, где находилась главная квартира генерала от инфантерии Милорадовича, учинил внезапно нападение на оную. Капитан де Юнкер, адъютант генерала Милорадовича, собрав конвойную команду, ударил на неприятеля; к нему присоединяется эскадрон гвардейских улан, и неприятель, обращенный в бегство, заплатил за дерзость свою немалою потерею людей. По сему случаю генерал Милорадович отдал приказ следующего содержания:

«Главная квартира деревня Голохвастово 15 сентября Французская кавалерия в самом дурном положении; имеет изнуренных лошадей. Сие более удостоверяют пленные, кои при малейшем нападении берутся в плен. Сими обстоятельствами должно пользоваться.

Наша кавалерия, делая решительные и приличные ей атаки, должна неминуемо истреблять кавалерию неприятельскую. Сего я ожидать буду при первом случае.

Наиприятным долгом поставляю отдать справедливость в полной мере господину полковнику Потемкину и адъютанту моему де Юнкеру.

При первом появлении неприятеля полковник Потемкин сделал благоразумные свои распоряжения, которые и остановили первый отряд неприятельский; адъютант же де Юнкер атаковал оный с конной командою, опрокинул и взял несколько человек в плен.

Хвала и честь решительности их! Конвойной команде по рублю на человека».

16 <сентября> арьергард, оставя передовые посты у реки Пaxpы, отступил несколько назад.

17 <сентября> с самого утра неприятель начал дело у Десны с находившимся там отрядом графа Орлова-Денисова.

Около же 4 часов пополудни сделал он нападение на деревню Чириково и занял было оную.

Корпус графа Остермана, находившийся верстах в 5 на правом фланге арьергарда, атакован был также со стороны Подольска. В том и другом месте сражение началось почти в одно время. Сильное стремление неприятеля по большой дороге заставило арьергард выдержать жаркой бой; но храбрость войск решила оный в пользу нашу.

Охотники из ополчения, с примерным мужеством бросясь в штыки, выбили неприятеля из Чирикова.

Искусно устроенные батареи встретили его наступающего и провожали обращенного в бегство с большою для него в том и другом случае потерею.

В сем деле взят в плен адъютант князя Понятовского ротмистр граф Потоцкой и бригадный генерал Фертье, начальник штаба короля Неаполитанского с находившимся при нем офицером по квартирмейстерской части.

День сей достопамятен еще и тем, что король Неаполитанский Мюрат принял в оный сам начальство над большим авангардом французской армии.

Сего числа отдан следующий приказ по арьергарду:

«Действие батарей в сегодняшнем деле вообще достойно похвалы.

Нахожу нужным, чтобы все егерские полки подали мне немедленно рапорты о числе рекрут, имеющихся в тех полках. На случай же дела всех рекрут оставлять в резерве. Малое число храбрых егерей не требуют пустых рекрутских выстрелов».

18 <сентября> неприятель не предпринимал никакого движения, и передовые посты арьергарда, бывшие всегда в тесном сношении с постами графа Остермана, оставались по всей линии спокойны.

19 <сентября> арьергард отступил в ночь к селу Воронову, где и соединился с 4-м корпусом графа Ocтepмaнa, следовавшим дотоле стороною для обеспечивания правого его фланга. Передовые посты отступили к деревне Голохвастово.

Здесь получено от начальника штаба генерала Коновницына следующее:

«Отдавая совершенную справедливость храбрости войск, кои под начальством вашего высокопревосходительства удержали стремление неприятеля 17 числа вечером, его светлости угодно иметь подробное описание действия сего, с тем чтобы поощрить отличившихся в нем, также и ратников, бывших с 20-м егерским полком, при занятии деревни».

20 <сентября> неприятель, сделав движение по всей линии, маневрами своими принудил передовые посты отступить к селению Воронову; в то же время большими силами остановил барона Корфа, стараясь, по обыкновению своему, обойти наш правый фланг и тем воспрепятствовать нам на перерыв в селении Воронове, отрядив между тем часть своих войск к селению Богоявленскому.

Генерал от инфантерии Милорадович, проникнув замыслы неприятеля и имея в тылу своем трудную переправу, приказал всей пехоте отступить за село Вороново, а кавалерии стараться удерживать стремление неприятеля, что генерал-адъютант барон Корф и исполнил с большим успехом, невзирая на сильные неприятельские батареи, и к вечеру только отступил к селению Воронову, близь которого устроя на выгодных местах свою артиллерию, воспретил неприятелю следовать далее. Передовые посты остались у села Воронова. Расположение прочих войск было следующее: 7-й корпус пред деревнею Львoво, 4-й же и 8-й корпусы находились перед селением Спасским для обеспечения дороги, по которой неприятель мог пройти в оное прямо чрез село Богоявленское.

Сверх того, на сей же конец генерал Милорадович отделил особый отряд из 3 полков егерей и 4 кавалерий под командою полковника Биcтpoмa, отряду сему поручено занять село Богоявленское и быть оберегателем тыла.

В сегодняшнем деле взято в плен до 200 рядовых и, по словам пленных, истреблено 7 полков, из коих 4 французских, 2 польских и один виpтeмбepгcкий. Те же пленные объявили, что следующие еще 7 полков французских: 11-й и 12-й конно-егерские, 5-й и 9-й гусарские, один виртембергский, другой прусский и третий польский уланские, все вместе не имеют более 700 лошадей. Поздно вечером на передовых неприятельских постах слышны были музыка и восклицания: вероятно, что Мюрат или Понятовский проезжал передовую линию.

В ту ж ночь с 20 на 21 <сентября> генерал Милорадович приказал сделать на неприятельские посты нападение, которое имело желанный успех, доставя нам до 100 человек пленных.

И того же числа от генерал-лейтенанта Коновницына получено следующее:

«Его светлость приказал вам доложить, что он весьма доволен распоряжениями вашими по авангарду, за что вас очень благодарит.

Армия завтрашнего дня имеет отступить к селу Тарутину за реку Нару, для чего отправлена уже ее артиллерия. Подобную диспозицию вслед за сим вашему высокопревосходительству буду честь иметь препроводить».

21 <сентября> в час пополудни неприятель стал сильно наступать к селению Богоявленскому, равно и по большой дороге. Для сего и приказал генерал от инфантерии Милорадович 7-му корпусу и отряду полковника Бистрома, удерживая несколько неприятеля, следовать к селу Спасскому: 8-му корпусу остановиться в 2 верстах за оным на возвышениях, а 4-му и 7-му следовать к селу Чернишни, или более известному под названием Винкова. Кавалерия же под командою барона Корфа оставлена пред селением Спасским.

К вечеру неприятель, устроя сильные батареи по большой Калужской дороге, атаковал под прикрытием оных нашу кавалерию из лесу несколькими колоннами пехоты. Но подполковники Захароневский и Семанж верными и удачными выстрелами своих батарей сбили неприятельские, подбив три орудия и взорвав четыре ящика, и тем остановили стремление колонн.

В то же время Сумской гусарской, Харьковской драгунской и казачьи полки под командою генерал-адъютанта графа Орлова-Денисова, расставленные перед рвом около Богоявленской дороги, атаковали показавшихся из лесу 7 полков французской кавалерии и быстрым нападением смяли и опрокинули оные, взяв в плен 10 офицеров и 150 человек рядовых. Атака сия была блистательна. Неприятель, повсюду отраженный, отступил, а передовые посты наши остались при селе Спасском.

22 <сентября>. Между тем уже отыскана и занята была знаменитая позиция у села Тарутина. Армия расположилась на оной, но искусство не успело еще сделать ее неприступною. Для сего нужно было время; а неприятель, пoлуча новые подкрепления, напирал с сильным стремлением.

Должно было положить предел его дерзости, и фельдмаршал поручил сие сделать генералу Милорадовичу. По всем обстоятельствам ожидали большого дела, и во ожидании сем не ошиблись.

Король Heaпoлитaнcкий, лично предводительствовавший авангардом французской армии, сей воин, издавна привыкший пользоваться победою, должен был на сей раз уступить ее храбрости наших войск и мужеству начальствовавшего им.

Передовые посты наши остались на месте сражения; арьергард же расположился у села Тарутина, по сю сторону реки Нары.

Последствием сего сражения было прекращение всех наступательных движений со стороны неприятеля в течение многих дней, что и доставило армии совершенное успокоение. На другой же день после оного, то есть 23 <сентября>, приезжал в наш укрепленный лагерь французский генерал Лористон испрашивать мира.

В сих делах арьергарда от Москвы до Тарутина взято 5000 пленных; с нашей же стороны урон почти нечувствителен.

Между тем войска под командою генерала от инфантерии Милорадовича, стоявшие во все сие время впереди, всякой день отделяя свои партии, забирали по нескольку сот лучших неприятельских солдат, рассеявшихся по деревням для фуражирования. Квартира генерала сего всегда наполнена была множеством пленных, которых, подробно допрашивая, отправляли в главное дежурство. Вот каким образом несметные ополчения Наполеона разрушились сами собою, как огромные глыбы весенних снегов!

На сих днях генерал Милорадович, объезжая передовые посты, имел нечаянное свидание с королем Неаполитанским, осматривавшим также передовую свою линию. Разговор его с сим королем сделался уже известным Европе, будучи напечатан в наших и многих иностранных ведомостях.

6 октября тихо снимаются войска с лагеря и разными путями к разным предназначенным им целям ощупью сквозь мрак в безмолвии идут. Глубокая темнота ночи и влажный туман осенний много способствуют к утаению движений наших.

Главное предложение состояло в том, чтоб правым нашим, прокравшись сквозь леса, обойти и отрезать левое неприятельское крыло.

Вся сия ночь проведена в приготовлениях. Генерал Милорадович, получа от генерала Платова отношение о желании вступишь в дело трех только что прибывших с Дона казачьих полков, отвечает ему следующим письмом:

«Сообщение вашего высокопревосходительства за № 1300 имел я честь получить. Назначение 3 полкам под командою г-на генерал-майора и кавалера Грекова, сей час явившегося с Дону, в дело против неприятеля доказывает, сколь много ваше высокопревосходительство заботитесь об общей пользе из усердия к службе и отечеству. Я приемлю с благодарностью начальство над сими полками. Отличная служба почтенного Донского войска ведет всегда служащих с ним к чести и славе».

Корпусы, назначенные для обхода левого неприятельского крыла под командою генерал-лейтенанта Бaггoвyтa и графа Остермана, давно уже стояли у леса. Первые лучи зари были знаком к нападению.

Смело бросились наши в лес и с быстротою, свойственною русским, когда они наступают, вытеснили из оного неприятеля.

В то же время генерал Милорадович со всею кавалериею генерала Уварова и барона Корфа идет атаковать центр и на правый неприятельской фланг приказывает напасть князю Долгорукову с отделенным его корпусом. Нападение сделалось повсеместно и повсюду успешно. Генерал Милорадович, вызвав фланкеров, приказывает, в глазах своих, сбивать пикеты неприятельские, которые, не могши еще различить всего ясно сквозь сумерки утренние, стояли в недоумении. В одно мгновение ведеты неприятельские сорваны; передовая цепь его бежит… Кавалерия наша стройно подвигается вперед. Одна выгодная высота, никем еще не занятая, весьма полезна была для нас и неприятеля.

Должно было захватить ее.

Генерал Милорадович дает знак, и полковник Мерлин с конною ротою своею, опередив даже кавалерию, взлетает на высоту, устроивает свои оружия и бьет по неприятельским бивакам, заставив тотчас молчать открывшуюся было его батарею. Восходящее солнце видит уже нас побеждающими, а неприятеля в страшном беспорядке бегущего и в бегстве старающегося устроиться. Уже лес очищен, левый неприятельский фланг обойден и самый тыл его угрожаем войсками графа Орлова-Денисова. Уже не находит неприятель иного средства, как строиться в кареи и, на все стороны отстреливаясь, бежать, несмотря на все усилия генералов французских и самого короля Неаполитанского, который пренебрегая опасности и смерть, стремился заставить войско свое естьли не победить, тo по крайней мере избегнуть стыда быть побежденным.

Но среди сих торжественных минут, когда гремело повсеместно победоносное ура! к крайнему прискорбию узнают о смерти генерала Багговута.

Смерть сего генерала может почесться одним из тех удивительных случаев, которые остаются навсегда тайнами непостижимой судьбы.

Среди кровопролитнейших сражений, среди многих жарких боев храбрый генерал сей, уцелевший от пуль и картечи, убит здесь вторым ядром, с батареи неприятельской пущенным.

Сражение сегодня показало, сколь полезны при нападении благоразумные распоряжения и внезапность.

Войска наши неослабно преследовали неприятеля, забирая на биваках его множество карет, колясок и дрожек, награбленными корыстьми навьюченных. Несколько церквей, бывших в руках неприятеля, представляли разительный вид поруганной святыни. Престолы были разрушены, в алтарях спали солдаты, и на помосте храмов стояли лошади, наполняя ржанием своим те священные стены, в которых раздавалось дотоле одно благоговейное пение в честь Божеству. Лики святых употреблены были на построение шалашей.

Ужасно опустелые места, где гнездились сии поборники злочестия, представляли самую мрачную картину опозоренного человечества и все ужасы дикой пещеры разбойников.

В одном месте лежали груды тлеющих трупов французских, погребения не удостоенных, в другом разбросанные церковные утвари, изломанные оклады с образов, далее скелеты издохших лошадей, которых мясо съедено голодными завоевателями. — Предметы, пышную роскошь и крайнюю бедность представляющие, вместе тут глазам являлись.

Целые головы сахару, вины и прочие лакомства брошены были подле жареного конского мяса и пареной ржи. Богатые одежды, зеркала, бронзы, обрызганные кровью, и члены человеческие валялись вместе с членами убитых скотов.

Множество больных, всякого презрения лишенных, разбросанные по полям, бледные и обезображенные, умирали в мучительных терзаниях совести, наполняя воздух стоном и проклятиями.

Между сими несчастными жертвами честолюбия было много женщин и малых детей.

Невинные младенцы, не находя пищи в груди мертвых матерей своих, с жалостным воплем умирали и сами на охладевших их телах.

К вечеру генерал Милорадович вместе с apмиeю возвратился в село Тарутино; передовые же войска его остались на биваках, а неприятель бежал до самого Воронова.

По приказанию генерала от инфантерии Милорадовича начальник штаба его полковник Потемкин писал следующий рапорт к графу Остерману:

«Его высокопревосходительство просит ваше сиятельство приказать собрать все образа, которые на французских биваках находятся, из коих они их делали; также прикажите, сколько можно, собрать ружей на месте сражения и оные доставить в главную квартиру. Его светлость за каждое ружье приказал выдать по 5 рублей».

Калмыцкий полк, отбивший у французов разные церковные вещи, представил оные в целости для возвращения церквам, генералу Милорадовичу, который и препроводил их к епископу Черниговскому Михаилу при следующем письме:

«С душевным удовольствием спешу препроводить в полное распоряжение вашего преосвященства различные вещи церковные и сосуды, предопределенные чистою верою, ко вмещению в нее священнейших таинств; но дерзкою· рукою нечестивого сопостата исторгнутые из храмов Божиих. Я уверен, что исполненное благочестия и чувствительности сердце вашего преосвященства содрогнулось бы при едином воззрении на опустошительное разорение неистовым врагом причиняемое на пылающие селы, разрушенные города и страны изобильные, обращаемые в пустыню, еще ничто пред тою невообразимою дepзocтию, которая заставляет сих исступленных врагов посрамлять лепоту храмов Божиих. Теперь служители престолов в сокрушении болезнующих сердец своих восклицают вместе с Давидом: увы Боже! приидоша языцы в достояние твое и храмы твоя святые разориша; и теперь-то во всех пределах отечества нашего должно вперять всем и каждому сие изречение великого Маккавея. Мы ополчаемся за души и законы наши! я уверен, что силою убеждений ваших вы подвигните духовную паству вашу к справедливому отмщению врагам за угнетаемое Отечество, утесняемую свободу и веру нашу, рыдающую в позорном пленении. Препровождаемые сосуды да очистятся и освятятся, как некогда обруганные алтари древнего Иерусалима, и да принесутся сугубые моления к Богу, поборающему правоте. Оружие российское всегда служило к восстановлению прав, алтарей и чести народов; помолитесь, священнейший пастырь! Да осенится оно и ныне благословением Всевышнего, низлагающим гордыню возносящихся и строптивость дерзающих на Него».

Нельзя не заметить здесь, что калмыки, будучи идолопоклонники, оказали более уважения к святыне, нежели французы, християне и просвещенные!!!

9 числа <октября> генерал Милорадович, объехав поле сражения, велел собрать все тела наших солдат, отдав на сей случай приказ такого содержания:

«Тела храбрых победителей, собрав, похоронить у ближайшей церкви в одном месте с приличным по хpиcтиянcкомy обряду и, водрузив кpecт на общей могиле, отпеть над оною панихиду, при которой быть желающим из каждой роты по нескольку человек. У подножия креста выжечь следующие слова: „Здесь погребены тела православных российских воинов, с честию умерших победителями на поле сражения в отечественной войне 6 октября 1812 года“. Сей крест препоручается сделать и поставить дежурному штаб-офицеру г-ну майору Павлову».

12 октября с самого утра слышны стали глухие отзывы отдаленной пушечной пальбы. Вся армия тянулась уже к Малому Ярославцу. Войска же под командою генерала Милорадовича стояли еще на прежних местах за Тарутином, готовы будучи, однако ж, к выступлению.

Вдруг получается извещение, что генерал Дохтуров поспешным отступательным маршем из Фоминского достигший Малого Ярославца и едва предупредивший прибытие туда неприятеля, вступил с ним в жаркое дело и что присутствие генерала Милорадовича там необходимо, во-первых, для того, что он имел с собою большую часть кавалерии, а во-вторых, и потому, что войска его могли б быть отрезаны в случае, есть-ли б неприятель прорвался за Малый Ярославец. — От Тарутина до Малогo Ярославца считают по крайней мере 35 верст.

Некоторые же войска были верстах в 10 за Тарутиным, а кавалерия еще далее. Но генерал Милорадович, выступив в 9 часов утра, сократил отдаленность быстротою хода.

Более 15 верст вся кавалерия неслась на рысях. Сам генерал Милорадович вел ее. Пехота также прошла в сей день до 40 верст. Скорое прибытие сих войск, приведя в приятное удивление светлейшего князя, немало изумило и неприятеля, разрушив все предприятия его их отрезать.

Приведя кавалерию к городу, где сражение уже пылало, генерал Милорадович устроивает ее на полях и, угрожая чрез то неприятелю, обеспечивает дорогу, по которой шла пехота и тянулись обозы.

В сей день в присутствии обеих армий, неприятельской и нашей, два корпуса имели жаркое дело, чрез целый день продолжавшееся. Предметом сражения был город, восемь раз занимаемый нашими восками и столько же уступаемый опять сильному стремлению неприятеля; но наконец удержанный за нами.

Пожар, начавшийся еще днем, сделался к вечеру обширнее и сильнее. Горящий город, пылающие окрестности, багряное зарево среди темной ночи и неумолчный гром пушечной пальбы — все сие вместе возобновило в глазах войск страшную картину — разрушение Смоленска.

Малый Ярославец, занятый войсками генерала Милорадовича, представил глазам их позорище еще ужаснейшее того, которое видимо было на биваках французских после сражения 6 числа.

Улицы, кровью политые, усеяны обезображенными трупами. Сотни французских раненых, умерших и умирающих раздавлены и по членам раздроблены были собственною их артиллериею. Все церкви ограблены и поруганы. На одной из них читали надпись: конюшня генерала Гильемано! — Здесь взято в плен 100 человек разных наций, в числе коих один офицер, по квартирмейстерской части находившийся при короле Неаполитанском, и шталмейстер императора Наполеона.

До сих пор войска, действующие под начальством генерала Милорадовича, известны были в сем описании под именем арьергарда. Теперь неприятель бежит. Генерал Милорадович, преследуя его, идет вперед. А посему и войска его получают уже полное право именоваться авангардом. В сем новом звании, как и прежде, увидим мы их увенчивающимися блистательнейшею воинскою славою и по лаврам и трупам врагов достигающих берегов Немана.

Журнал авангарда

16 октября. Авангард, полагая неприятеля в Медыни, взял свое направление чрез селения: Чернолокня, Самсы-кино, Бабичево и Адамовское. Козаки же авангарда оставлены в 8 верстах за Малым Ярославцем для наблюдения за движениями неприятеля. Он отступал с поспешностию, ломая обозы, бросая тяжести и подрывая пороховые ящики.

17 <октября>. Сведения, от жителей полученные, открыли генералу Милорадовичу, что неприятель находится в 6 верстах за Егорьевским в селе Марьине. Почему авангард, оставляя Медынь влеве и чрез то сокращая путь 10<-ю> верстами, идет из Адамовского чрез погост Архангельский, Клиновое, Одуевское на Кременское к Егорьевску, где присоединяется к нему идущая из Медыни 26-я дивизия генерал-майора Паскевича.

18 <октября>. Прибыв в село Егорьевск, генерал от инфантерии Милорадович получил известие, что неприятель вышел к Колоцкому монастырю.

Теперь уже сделалось явно и всем известно, что неприятель бежит к Смоленску.

Чтоб предупредить бегущего неприятеля, генерал Милорадович ведет авангард свой прямейшими дорогами к Гжатску чрез Сосновское, Губино, Слощево и Семеновское. Здесь прилагается и подробный маршрут сего флангового марша.

Быстрота и неутомимость необходимы были для достижения неприятеля. Для сего должно было забыть о пище, отдыхе и сне.

Генерал Милорадович, разъезжая пред войсками, ободрял их примером и речью, напоминая всем и каждому прежние походы с Суворовым и трудные пути Альпийских гор, и поощрял чрез то преодолевать всякое препятствие, забывать всякую нужду и помнить только о единой славе и свободе Отечества. Таковые увещания были не напрасны; солдаты с удовольствием внимали им — и теплые осенние ночи, влажные студеные туманы, скользкие проселочные дороги, томительный голод и большие переходы не могли остановить рвения войск, кипевших желанием настичь бегущего врага. Солдаты наши желали мстить; но мщение становится страстью благородною и похвальною, когда оно имеет целию обиды отечества. Притом и сладкая надежда о скором возвращении прежней славы немало подкрепляла войска авангарда среди неописанных трудов. Всевозможные меры, однако ж, к сбережению больных и раненых были приняты попечительным начальством; следующий приказ служит тому доказательством.

20 октября авангард, сообразуясь с движением неприятеля, оставил Гжатск в стороне и с Семеновского принял влево к Цареву-Займищу. — Сего числа генерал Милорадович, остановясь в деревне Сельце, приказал играть подле себя музыке из полков и приветствовал все проходившие мимо его войска.

В сей деревне нашелся человек, который по подвигам своим принадлежа к числу лучших из партизанов наших, по справедливости заслуживает, чтобы имя его столь же известно было у нас, как имя Гофера в Германии. Это был Федор Потапов, по прозванию Самусь, гусар Елисаветградского полка. Будучи ранен в одном из арьергардных дел на Московской дороге, он ищет убежища в окрестных деревнях. Крестьяне принимают и укрывают его в лесах.

Чрез несколько времени, получа некоторое облегчение от ран и жалея, как он сам говорил, о ранах своего отечества, о бедственной участи поселян, а более всего кипя негодованием на злочестивых врагов за оскорбление святыни, он сообщает чувства и намерения свои добрым крестьянам.

Многие пристают к нему. День ото дня число сообщников умножается, и наконец все они вместе, ополчась чем можно было, единодушно общим голосом избирают в начальники над собою храброго Самуся. Сия верная дружина дает присягу биться до смерти за веру, государя и землю Русскую, и быть во всем слепо послушными начальнику своему. Таким образом составился отряд, который, несмотря на то что почти всякой день ходил на сшибки с неприятелем, повседневно увеличивался и наконец состоял уже из двух тысяч. Сии храбрые крестьяне более всего дорожили всякого рода оружием, которое старались доставать от убитых ими неприятелей.

Большая часть из них одеты были в латы французских кирасир. У них была даже и пушка. По справкам оказалось, что ополчение сие истребило до 3000 человек французов.

Благоразумный Самусь ввел удивительный во всех подчиненных ему деревнях порядок. У него все исполнялось по знакам. Иногда при приближении неприятеля в превосходных силах по первому знаку все деревни становились пусты; другой знак вызывал опять всех из лесов в дома. Различные маяки и колокольный звон возвещали, когда и в каком количестве, на конях или пешими идти на бой. Сими средствами нанесший величайший вред неприятелю, он сохранил в целости почти все имущество храбрых своих крестьян, которые любили его как отца и боялись как самого строгого начальника.

Генерал Милорадович много выхвалял сего храброго гусара и, произведя его в унтер-офицеры, представил о дальнейшем награждении вышнему начальству.

В сей день авангард ночевал в 14 верстах от Царева-Займища.

Назавтра предположена атака. Генерал Платов теснил неприятеля с тылу. Генерал-майор Паскевич с 26-й дивизиею угрожал обойти его, а наш авангард должен был ударять во фланг.

21 <октября>. Предположенной общей атаки не было. Весь сей день проведен в приготовлениях. Авангард, идя во фланг неприятеля не выпускал его из глаз, и генерал Милорадович, всходя на высокие места, сам прилежно рассматривал положение окрестностей и силы неприятельские.

24 <октября>. Генерал Милорадович, прибыв c авангардом в Саилево, сменил генерала Платова, который, следуя прежде сею дорогою, устлал ее трупами неприятелей, падших под дротиками храбрых донцов.

Генерал Платов взял направление вправо. Авангард же генерала Милорадовича, имея всякой день перестрелки, следовал по большой дороге.

К вечеру неприятельские аванпосты задержались в селе Чоботове, а авангард остановился на ночлег при деревне Зарубежье. Среди множества разбросанных трупов найдена и взята была нами оставленная в воде бегущим неприятелем пушка.

25 <октября>. Неприятель был преследован до сумерек 5 верст за Болдин монастырь, где наши передовые посты с кавалериею расположились. В сей день неприятель подорвал 38 ящиков, не успев их увезти.

В Болдином монастыре сжег он много лафетов и бросил одну пушку в колодезь.

Следуя по большой дороге, авангард терпел крайнюю нужду в продовольствии.

Бегущий неприятель, желая прикрыть тыл свой огнем и разрушением, отряжал нарочно команды, чтобы все селения за собою жечь.

Черные тучи дыма и багровое зарево указывали издали место, где был неприятель; смрад пожаров и проклятия разоренных неслись за ним вслед.

Наконец настало новое и лютейшее бедствие для французов. В ночь с 25 на 26 октября сделалась ужасная стужа и выпал глубокий снег.

26 <октября>. Неприятель, преследуемый с самой утренней зари легкими войсками нашими, под командою генерал-майора Юpкoвcкогo, остановился в Дорогобуже. Он занял все выгодные высоты, засел в крепостном замке и решился защищаться.

Стрелки наши бросились в город к высотам, и началось жаркое дело, два часа продолжавшееся. В продолжение самого дела пошел опять сильный снег и стужа увеличилась. Французы защищались упорно и жгли город. Сражение могло бы долее продлиться; но генерал Милорадович послал 4-ю дивизию слева в обход и сим движением заставил неприятеля с городом расстаться. Артиллерия наша поражала еще бегущих. Генерал же Юрковский с кaвaлepиeю понесся вслед за ними.

Ужасом и бурями гонимые, они должны были встретить еще впереди толпы казаков, уже обскакавших головы колонн их.

Приятно упомянуть здесь о подвиге 4-го егерского полка храброго майора Русинова, который, будучи ранен пулею в руку, приказал поддерживать себя солдатам и, ободряя полк свой, штурмовавший высоты, не думал о перевязке раны, пока не получил другой в ногу.

30 числа главная квартира армии была в Лобкове, что на большой дороге из Рославля в Смоленск. Генерал же Милорадович со 2-м пехотным кopпycoм перешел с Ельинской дороги на Рославскую, из Ляхова чрез Панское прибыл в село Сверчково.

31 <октября>. В селе Сверчкове войска авангарда в первый еще раз роздых имели.

1 ноября авангард перешел Мстиславскую дорогу, направляя путь свой чрез дер. Лyчинки, села Червонное и Кобызево.

В сем последнем селе оставлен граф Остерман с 11-й дивизиею для наблюдения неприятеля, тянувшегося из Смоленска в Красное; генерал же Милорадович 2 числа <ноября> пошел к самой Красненской дороге.

Таким образом авангард совершил искусное свое фланговое движение и перерезал Ельинскую, Рославскую и Мстиславскую дороги, скрытно приближился к Красненсной. Сколь ни хитр Наполеон, однако последствие доказало, что никак не предполагал сего движения, почти равную цену имеющего с тем, которое фельдмаршал сделал от Москвы с Рязанской дороги на Калужскую. Будучи преследуем и тесним до Соловьева, он старался только оберегать свой тыл, не зная, что у Красного уже готовы были встретить его и даже отрезать ему путь.

Здесь-то, при Красненской дороге, авангард под начальством генерала Милорадовича покрыл себя бессмертною славою в течение 3, 4, 5 и 6 дней ноября.

Для объяснения 4-дневных сражений при городе Красном вначале прилагается здесь: краткое обозрение оных; потом рапорт генерала Милорадовича к светлейшему князю о сих делах; рапорты от командовавшего пехотным корпусом генерала Раевского и кавалериею генерала Меллеpa-Закомельского; а наконец все донесения о сражениях сих самого фельдмаршала к государю императору.

Таким образом все подробности сих чeтыpeдневных сражений, решивших судьбу армии французской, совершенно объяснятся.

Между тем заметим, что генерал Милорадович к одержанию победы в сих знаменитых сражениях употреблял от французов же заимствованный способ, которым, однако ж, дотоле никто у нас не пользовался.

Способ сей состоял в сосредоточивании в большом числе артиллерии. Генерал Милорадович приказывал командовавшему всею артиллериею авангарда полковник Мерлину ставить по 40 и более орудий вместе. Такие батареи наносили смерть целым неприятельским колоннам и понуждали их к скорой сдаче. Многие артиллерийские офицеры отличили себя в сих делах; преимущественно же сделался тут известным храбрый подполковник Башмаков.

Краткое обозрение четыредневных сражений при городе Красном.

3 ноября генерал Милорадович, узнав, что вице-король Итальянский показался по дороге от Смоленска к Красному, на рассвете атаковал его идущего по большой дороге около села Ржавки. Батареи неприятельские, противопоставленные нашим, вскоре сбиты. В то время как пехота наша атаковала с фронта неприятеля, генерал Милорадович приказал 1-му кавалерийскому корпусу и конной артиллерии обойти правый его фланг и атаковать оный. Сие исполнено было с неycтpaшимостию и точностию. Конная артиллерия сильным картечным огнем вдоль по дороге, пехота и кавалерия повторенными атаками холодным оружием обратили неприятеля в бегство. Одна колонна положила ружья. Артиллерия, богатая казна и множество значков достались нам в руки. Сею атакою вице-король Итальянский отброшен снова к Смоленску.

4 <ноября>. В два часа пополудни неприятель опять показался по той же дороге у села Мерлина. Генерал Милорадович напал на него и сбил тотчас с большой дороги; но не видя себе иного спасения, неприятель с отчаянием бросился на правый наш фланг и обошел его. 26-я дивизия и Московский драгунской полк быстрым нападением на неприятеля опрокинули оного, истребили несколько колонн и заняли совершенно большую дорогу. Генерал Милорадович посылает к вице-королю с предложением положить с остальными ружья; но его уже не было. Он спасся c небольшою частью войск; туман и ночь скрыли бегство его. Один орел достался нам.

5 <ноября>. По большой диспозиции действовал генерал Милорадович в связи с прочими корпусами главной армии. Кавалерийский корпус и конная артиллерия нанесли большой вред неприятелю. Несколько орудий, штандарт Итальянской гвардии, знамя и несколько значков были трофеями сего дня.

6 <ноября>. Поутру получил его высокопревосходительство известие, что маршал Ней с 30 000, заключая собою марш французской армии из Смоленска к Красному, показался перед сим последним городом. Желая нанести чувствительнейший удар неприятелю, его высокопревосходительство не удовольствовался беспокоить только марш его, но отрезал ему совершенно путь, занявши позицию по обеим сторонам большой дороги. Корпус генерал-лейтенанта Раевского стал по правую сторону оной; князя Голицына по левую; князя Долгорукого 2-го на самой дороге; генерал-лейтенант Уваров·с кавалериею в резерве. Глубокий ров простирался пред всею нашею линиею. Генерал-майор барон Корф со 2-м кавалерийским корпусом сильно беспокоил неприятеля на маршу его из тыла.

Таково было положение маршала Нея. Может быть, в первый еще раз в жизни своей, исполненный громкой воинской славы, видел он себя в столь тесных обстоятельствах. Тут не было средины. Должно положить оружие и лавры многих лет к ногам победителей или найти славную смерть в отчаянном сражении. Нетрудно угадать, что маршал Ней решается на последнее. Построя в густые колонны многочисленный корпус свой, он поощряет войско примером и речью. «Неприятель, — говорит он, — теснит нас с тылу; Наполеон ожидает впереди. Сии толпы русских, дерзающие представиться глазам вашим, тотчас рассеются, исчезнут, побегут, коль скоро вы решитесь ударить на них с мужеством, французам свойственным. Не взирайте на гром неприятельской артиллерии: она страшна только для малодушных. Победим русских их же орудием: штыками. Друзья! Я вижу мановение победоносной длани императора нашего, зовущего нас на соединение с ним. Французы! Смерть и плен позади вас; Наполеон и слава впереди. Маршал Ней с вами; вперед!!!»

Генерал же Милорадович, покрывший уже себя блистательнейшею славою в течение трех предшествовавших дней, в самое это время среди смертей и ужасов сражения спокойно занимался обозрением мест и, проезжая мимо полков, по обыкновению своему ласково с солдатами разговаривал. Войска кричали ему ура…

Генерал Милорадович, твepдо уверенный в победе, благодаря полки за приветствие, тем из них, которые наиболее отличили себя славными подвигами, дарил заранее выступавшие из лесов колонны неприятельские. Таковые подарки принимаемы были с новым восторгом и новыми восклицаниями ура! Твердая уверенность вождя в победе мгновенно сообщалась войску, оно кипело мужеством и ожидало только знаку к нападению. Все сие происходило под страшным громом артиллерии нашей, при взаимном действии батарей неприятельских, в лесах устроенных.

Между тем и маршал Ней речью его ободренных, отчаянием теснимых и пробиться надеждою подкрепленных, при громком барабанном бое и веющих знаменах ведет 4 больших колонны с артиллерию в голове оных, невзирая на убийственный огонь всех батарей наших. В грозном виде выступили из густоты тумана войска неприятельские. С приближением оных батареи наши умолкают. Глубокая тишина распространяется по всем линиям; все безмолвствует, ожидая решительного конца. Конец сей должен был доказать, чья пехота первая в свете: французская ли, победами многих лет прославленная, и в тот час отчаянием и храбрейшим из полководцев своих предводимая, или российская, столь мужественно ему пpoтивуcтaвшaя. Генерал от инфантерии Милорадович поручает храброму генералу Паскевичу с 26-й дивизиею привлечь колеблющуюся победу к знаменам нашим и решить столь важный спор о преимуществе пехоты. Тотчас неустрашимая дивизия сего генерала, быстро двинувшись навстречу идущим неприятелям без выстрела, ударяет в штыки. Победоносное ура! гремит в туманах, и прежде нежели отзыв губительного для неприятеля восклицания сего успел наполнить собою все окрестности и возвестить прочим войскам торжество наше, колонны неприятельские были уже поражены, гонимы и в бегстве истребляемы.

Из 4 больших колонн одна на месте положена. Прочие покусились было снова устроиться за своими пушками; но лейб-гвардии Уланский полк бросился на них, взял пушки со всеми артиллеристами и довершил совершенно истребление колонн.

В сие же время приказал генерал Милорадович князю Голицыну атаковать правый неприятельский фланг; но едва успел он подвинуться вперед, как встретил уже идущие на него новые французские колонны. Павловский гренадерской полк бросается на них в штыки, и вскоре ничто не может удержать бегства их. Дивизионный генерал Ланшантен, стараясь остановить бегущих, ранен и взят в плен. Генерал Разу убит. Тут бегство неприятеля сделалось общим. Но не видя и в оном спасения, 12 000 положили оружие; а сам маршал Ней с слабыми только остатками переправился за Днепр, укрываясь от преследования повсюду разосланных за ним отрядов.

Потеря неприятеля в сии дни: убитыми 15 000; в плен взятыми: генералов 2, штаб и обер-офицеров 285, рядовых 22 000, пушек и чрезмерное количество всякого обоза.

Общий беспорядок и уныние в бегущих остатках французской армии суть важнейшим последствием сих побед.

Тотчас по одержании оных известный статский советник Фукс писал к его императорскому высочеству Константину Павловичу следующее:

«Ваше императорское высочество!

Сей час входит к фельдмаршалу Михаил Андреевич Милорадович и повергает ему победы свои. Весь корпус генерала Нея истреблен. Его самого ищут. Отягченный лаврами Кутузов бросается в объятия победителя. Сей спешит писать донесение и поручил мне донесть вашему императорскому высочеству, что Уланский полк покрыл себя блистательною славою. Счастливым он себя почитает, доставив ему Георгиевские знамена, ибо шеф оного полка великий благодетель; счастлив и я, что очевидец опять славы России».

Рапорт к генералу от инфантерии Милорадовичу от генерал-лейтенанта Раевского, 10 ноября 1812. № 365:

«C 3 числа сего месяца, в которое имел честь вступить в командование вашего высокопревосходительства с вверенным мне 7-м корпусом, три раза при личном присутствии вашем был в сражении, и три раза вы были победителем. — Взятые 28 неприятельских оружия, два знамя, два генерала, большое числа штаб и обер-офицеров, шесть неприятельских колонн, истребленные на месте, и многие тысячи пленных суть довольные свидетели усердия и духа, коими под командою вашего высокопревосходительства он был одушевляем.

Корпус сей дрался 3 числа <ноября> противу принца Экмюля, 4 <ноября> противу вице-короля Итальянского, 6 <ноября> противу маршала Нея!

При сем, имея честь представить списки особенно отличившихся в сих сражениях полкам, г<оспо>д<ам> генералам, штаб- и обер-офицерам и нижним чинам, вашего высокопревосходительства всепокорнейше прошу не оставить покровительством своим, испросить не только о представленных к новому награждению, но и о доставлении посредством вашим прежде заслуженных ими, но еще неполученных. Я порукою, что они готовы под предводительством вашего высокопревосходительства паки заслужить благодарность Отечества и особенное внимание ваше».

Уже авангард переправился чрез Днепр в городе Кoпыле.

Устроение мостов в сем месте попрепятствовало несколько быстроте его похода. Около города Толочина, до половины сожженного, собрано 600 человек разных наций пленных, и в самом городе найдено 100 четвертей ржи; таковая находка в то время была весьма дорога.

Белоруссия представляла также мрачную картину разорения. Те же пожары, те же грабежи и вопль жителей, как и везде, означали следы бегущих врагов порядка и человечества.

Одни евреи принимали нас здесь с непритворною paдоcтию. За верное узнали, что они во время нашествия неприятеля налагали на себя посты и молили Бога о ниспослании победы русским. На сих днях один еврей, будучи употреблен генералом Милорадовичем для важнейших поручений, исполняя в точности оные, отказался принять знатную сумму денег, предложенную ему в награду сим генералом, говоря, что он готов жертвовать даже самою жизнию для пользы государя нашего, не для корысти, но из единого к нему усердия.

Авангард, пройдя Толочин и Бобр, имел направление к Борисову. Там-то должны были увенчаться все подвиги сей единственной войны;·пo положению мест самою природою, обстоятельствами и мудpocтию вождя российских сил, предположено заранее конечное истребление всех французских войск. Для сего-то, может быть, при Вязьме и Красном армия наша, имевшая случай отрезать французскую и принудить ее к генеральному сражению, не сделала сего.

Кутузов поступил c Наполеоном как искусный охотник с диким, сильным, но уже множество смертельных ран получившим зверем, который, в бегстве своем утратив силы с кpoвию, сам собою упадает.

Кутузов, столкнув многочисленные толпы Наполеоновы на ту самую дорогу, которую они опустошали, предоставил голоду, морозам и войскам, действовавшим во фланги и с тылу, истребление оных. Все же, что могло уцелеть еще, должно было погибнуть в реке Березе при Борисове.

Уже все было обдумано и приготовлено к нанесению сего великого удара неприятелю.

Корпус графа Витгенштейна, присоединив к себе все, что можно было, и гоня пред собою разбитого маршала Виктора; а армия адмирала Чичагова, присоединившая к себе генерала Эртеля и на пути своем истребившая все встречавшиеся неприятельские корпуса, справа и слева, как две стены сдвигались к Борисову для пресечения там пути неприятелю, большою армиею нашею и авангардом генерала Милорадовича преследуемому. Кажется, не возможно было лучше предвидеть, исчислить и совокупить всех обстоятельств, как сие тогда сделано было.

Одна только непостижимая судьба могла спасти Наполеона, дабы еще карать им человечество.

И с того времени переходы удвоились. Холодные ветры, вседневная стужа, 20 градусов превышавшая, и недостаток в продовольствии не могли положить препятствия быстроте хода.

Одна мысль, что спешат довершить истребление врага, вселяла новую крепость в войска и вождей. Артиллерия прорезывала дороги по глубоким снегам, пехота и конница пробирались дремучими лесами, и при всем этом несколько переходов сделано по 40 верст в день.

Но между тем как авангард, употребляя все усилия достигнуть Борисова 14 числа, там все было решено. Наполеон того же дня был уже за Березою; а остатки его войск, задержанные на переправе графом Витгенштейном, забраны.

15 ноября генерал Милорадович имел квартиру в Борисове.

С самого вступления войск наших в древние пределы Польши светлейший князь в особенном приказе объявил армиям волю государя, чтобы солдаты наши, укрощая дух мщения и забыв все прежние обиды, обходились с жителями Литвы с свойственным русским великодушием.

Здесь-то изящнейшие качества монарха России явились в полном блеске своем. Напрасно виновные жители Литвы, совестию тревожимые, трепетали в мечтаниях, ужасом порожденных, что мщение предходить будет русским полкам; что разрушение от меча и огня запечатлеет следы победителей и кровь преступников польется в стране их… Великодушные ополчения российские, победою предводомые, спокойно вступили в пределы Польши. И как удивился бурею мятежа восколебанный народ, увидя домы свои целыми, права не уничтоженными, к законам почтение, а храмам благоговение оказываемое. Словом, везде, где только развевали знамена русские, тишина и утешение водворялись там. Естьли случалось, что рассеянные толпы усталых, пропитания искавших причиняли некоторые обиды, то начальство всемерно старалось отвращать подобные случаи.

Генерал Милорадович, ревностный исполнитель воли государя, удовлетворил всем справедливым прошениям обывателей, обеспечивая спокойствие их временными залогами и охранными листами.

3 декабря из селения Тобаришек для успокоения одного соседственного помещика в ответ на письмо его писал следующее:

«Милостивый государь мой!

По письму вашему приказал я сей час из стоящих близь поместьев ваших полков доставить в дом ваш надежную залогу. Крайне сожалею, что сие не сделано было прежде и неприятные случаи возмутили спокойствие престарелых лет ваших. Я тем охотнее удовлетворяю просьбе вашей, что и сам августейший монарх наш, желая покорять народы единою кpoтocтию, с прежним великодушием приемлет все здешние области под сень милосердия своего. Благость его изрекает прощение даже и тем, которые при нынешних обстоятельствах введены были в заблуждение. И так мне приятно уверить вас, что отныне огражденные победоносным opyжиeм российским, под державою кроткого монарха вы можете опять наслаждаться прежним вожделенным спокойствием, после всех превратностей и мятежей военных».

Но уже наступило время показать Европе победоносные знамена российские снова развивающими среди древнего столичного города Литвы Вильны и проч.

На сих днях государь император вслед за победою прибыл в город Вильну. Вместо собственного описания сего достопамятного случая мы помещаем здесь письмо самого генерала Милорадовича к одному из знаменитых и усерднейших сынов отечества нашего, Дмитрию Прокофьевичу Трощинскому:

«С сердечным удовольствием опишу вам приезд государя императора в Вильну. Приезд его императорского величества не был предвозвещен за долгое время, не заготовляли ни триумфов, ни празднеств; триумфами служили ему области его (в которых погибла дерзость и слава врагов), а лучшим празднеством была чистая радость восхищенных сердец.

Bceaвгycтейший монарх наш без пышности, без блесков, с одною только кpoтocтию, сопровождающею всегда истинное величие, прибыл, как попечительный отец, навестить скучающих о нем детей своих. Он въехал в 6 часов вечера в простых открытых санях. Фельдмаршал в полном блеске воинской славы, обремененный лаврами, встретил высокого посетителя. Никто не в состоянии изобразишь той скромности, с какою государь слушал о победах, той благости, с какою принял победителей, и той беспристрастной справедливости, с которою приписывал он все неимоверные успехи сей войны единому Богу и мужеству своих героев.

Государь не изволил принять даже ордена 1-й степени Георгия, который светлейший и дума, сообразуясь с общим голосом всей армии, подносили ему как Отцу Отечества, которого (как всем нам известно), одной мужественной твердости, обязаны мы совершенному истреблению врагов и толиким блеском увенчанному концу. Он удостоил сею наградою фельдмаршала.

На другой день император, сопровождаемый его высочеством великим князем, фельдмаршалом и многими генералами, удостоил присутствием своим гвардейской развод. Радостное восклицание народа встретило государя. Одна только строгость воинского порядка могла удержать восклицания ура! — сего сердечного отголоска русских воинов. Оно загремело в рядах, повторилось в народе, отозвалось в сердцах и извлекло слезы удовольствия из очей чувствительного государя. Император изволил говорить, и в изречениях своих, величественных по предмету и прелестною простотою украшенных, излил всю благость и показал всю кротость своей души. Государь благодарил за спасение Отечества фельдмаршала как мудрого полководца, генералов как искусных и ревностных содействователей и наконец благодарил храбрых воинов, которые грудью отстояли землю Русскую. Потом изобразил монарх признательность свою за великие пожертвования всех состояний, а наипаче верного престолу дворянства, которое при нашествии тьмочисленного неприятеля с благородным равнодушием взирало на разорение своих сел, на пылающие домы и, скрыв семейства свои, спешило принести на алтарь Отечества остатки последних имуществ и собственную жизнь. В заключение поощрял он воинов к дальнейшим трудам. Видя Александра победоносного пред строем превосходного воинства, обожаемого обширнейшим из царств земных, и видя eгo среди лавров и трофеев столь кротким, столь милосердным, с столь пленительною благостию, нельзя не вообразить, сколь противоположен ему в свойстве и действиях наполнивший Европу дымом ложной славы сопостат, на него дерзнувший и низверженный им во прах!.. Государь не престает изливать на всех вообще щедроты свои.

Я сам столь много восхищен был его ласками, что в ту же минуту положил в сердце моем охотно умереть, естьли то будет нужно, сражаясь за права и славу лучшего из государей».

Присутствие государя придало новую жизнь городу. Вскоре наполнился он знатнейшими из окрестных жителей. Начались торжества. Темнота зимних ночей исчезала при великолепнейших освещениях. Тысячи разноцветных огней украшали домы, ворота и площади, в разных местах, разные прозрачные картины являли торжество России и славу монарха. Пылающие черты сих изображений представляли толпы разбитых французских ополчений в бегстве, доселе неслыханном, ужасом, бурями и двуглавным орлом, мечущим громы, гонимые. Россия торжественно попирала обезглавленную гидру победоносными стопами своими. Александр являлся тут в виде Ангела кротости, отлагающего суд и единою милостию сердца покоряющего.

Но среди сих блестящих торжеств и в самом шуму забав генерал Милорадович не забывал о тех, которые в повседневных боях пренебрегая раны и смерть, трудились с ним вместе для свободы и славы Отечества. Ничто так не полезно на военном поприще, как награждение заслуг. Честь составляет главнейшую пружину в монархическом правлении; а посему и знаки eе должны быть непременною наградою достоинства.

Офицер, проведший несколько месяцев сряду в открытом поле, среди непостоянства стихий на снегах, в непогодах осенних и в лютой зимней стуже, бывший участником во многих сражениях, покрытый ранами, с сердечным удовольствием приемлет знаки монаршей милости. Сии награды приносят c собою целение его ранам, утешение томному духу и прежнее стремление к подвигам. Он возвращается на родину, и новый блеск, грудь его украшающий, рождает улыбку радости на лице престарелого отца, извлекает слезы благодарности из очей нежной матери и часто для всего семейства бывает предметом приятнейших разговоров о славе отечественного оружия, о стране и времени, где увенчивалось оно свежими лаврами, о имени и великодушии вождя, под предводительством и чрез посредство которого сии знаки отличия им заслужены и получены.

Генерал Милорадович, желая исходатайствовать справедливые подчиненным награды, представил его светлости именные списки об отличившихся при следующем рапорте, а вместе с сим и другие по сему предмету рапорты.

Первый 9 декабря за № 58:

«Имею честь представить вашей светлости списки об отличившихся штаб- и обер-офицерах, с oтметкoю приличных награждений за их подвиги: 1-й, 2-й и 4-й кавалерийских, 2-й, 4-й и 7-й пехотных корпусов состоящих при мне штаб- и обер-офицеров, и артиллерийских бригад, находившихся под начальством моим, кроме почти повседневных дел авангардных в больших сражениях 22 и 26 октября при занятии городов Вязьмы и Дорогобужа, 3, 4 и 5 ноября при разбитии корпусов вице-короля Итальянского маршала Даву, и 6-го при совершенном истреблении корпуса маршала Нея у города Красного. Я представляю имена сих отличных чиновников вашей светлости в приятной надежде, что подвиги их и великие труды, понесенные в сей отечественной войне, удостоят их справедливого награждения, которое пребудет и в позднейшие времена памятником, тем более драгоценным, что они будут иметь cчacтиe получить сии награды от щедрот монарха чрез пpeдcтaтeльcтвo вашей светлости».

<…>

Сражение при Вязьме и взятие штурмом сего города октября 22 дня

22 <октября> рано поутру генерал Милорадович, имея в авангарде своем генералов графа Остермана, князя Долгорукова 2-го, Aлcyфьeва, принца Виртембергского, а по кавалерии Корфа и Bacильчикoвa, достигнув неприятеля быстрым и искусным фланговым маршем, атакует близь села Федоровского.

Неприятель, несколько уже дней теснимый c тылу генералом Платовым, видя во фланге своем новые войска, чувствует себя в необходимости положить оружие или, сражаясь отчаянно, спасти половину своих войск, потеряв другую. Он решился на последнее. Бросается с большой дороги в лес, прикрывает себя батареями и по кустам и оврагам рассылает множество стрелков, которых дерзость до того простирается, что, пользуясь скрытными местами, подползают даже к самым батареям нашим, наносившим величайший вред колоннам их. Дело завязывается самое горячее. Генерал Милорадович, ведя за собою прямейшими путями кавалерию и конную артиллерию, поспешает туда, где неприятель был сильнее. Тотчас делает он распоряжение. Командиру 4-го корпуса, храброму генералу графу Остерману велит выбить неприятеля из лесных его засад. Елецкий пехотный и 33-й егерский полки с двумя орудиями конной артиллерии под командою генерал-майора Чоглокова идут к лесу, выбивают неприятеля, берут в плен полковника и устремляются даже на большую дорогу. Полоцкому полку приказано выслать стрелков в лес с большими при них резервами для обеспечивания пространства вправо между графом Остерманом и генералом Чоглоковым. Влево же, в том месте, где отряд принца Bиpтeмбepгcкогo примыкал к левому флангу кавалерии, занимавшей центр линии на выгоднейшей высоте, ставят 6 батарейных орудий роты Гулевича и отряд принца, стоявший параллельно дороге, вместе с сими орудиями, действовавшими в перерыве оной, наносит неимоверный неприятелю вред. Здесь дрался против нас большой корпус вице-короля Итальянского; но в то время, когда теснят оной, другие французские войска с маршалами Даву и Heeм, дошедшие уже до Вязьмы, поспешно возвращаются назад, идут прямо на нашу линию, и, между тем как правый фланг наш в деле c неприятелем на большой дороге, они покушаются обойти наш левый. Посему принц Bиpтeмбepгcкий поспешно отклоняется от большой дороги и всеми войсками 4-й пехотной дивизии, подкрепленном 25-й дивизиею, продолжив левый фланг нашей линии, препятствует неприятелю обойти оный; а между тем генерал Милорадович с 26-й дивизиею генерала Паскевича обходит левый фланг быстро подвигавшегося вперед неприятеля и вступает чрез то в сношение с войсками графа Платова.

Бригада 4-й пехотной дивизии, из Волынского и Кременчугского полка составленная, с 4 орудиями, под командою полковника Пышницкого, находясь пред сим на самой большой дороге, отрезала неприятельских стрелков и взяла в плен известного польского генерала Пeлeтье.

Открытая большая дорога доставила неприятелю свободнейшее отступление. Войска его, бежавшие по оной, отправя обозы к городу, сами пристраивались к тем, которые на помощь им вышли, и заняв крепкую позицию, намеревались держаться в ней. Но генерал Милорадович, сосредоточивая артиллерию свою в большие батареи и подвозя оную на ближайшее расстояние, разрушал целые колонны в то время, как кавалерия делала блистательные атаки, в которых Курляндский, Сибирский и Каргопольский драгунские полки наиболее отличились истреблением неприятельских каре и колонн.

Упорный неприятель очевидно погибал, но не хотел оставить выгодной своей позиции, доколе наконец 26-я дивизия генерала Паскевича и полковника Кapпeнки, а 4-я майора Русинова егерские полки совершенно обошли левый фланг его.

Сие движение и губительное действие нашей артиллерии заставили его бежать с потерею множества людей. Таким-то образом многочисленный неприятель выбит был из сей и еще из пяти занимаемых им потом выгодных позиций. Наконец, подкрепленный всеми резервами своими, он заперся в городе и хотел упорно защищаться с тем, чтобы дать время уйти своим обозам и выжечь весь город.

Упорность со стороны французов, невзирая на решительность наступления нашего, продлила сражение чрез целый день. Пушечная пальба была весьма сильна, и множество стрелков производили жаркую ружейную стрельбу. Около вечера большая дорога совершенно очищена; князь Долгорукой следовал прямо по ней. Кавалерия же шла по левой стороне оной за пехотой графа Остермана, который истреблял штыками все, что ему встречалось.

Уже город Вязьма в виду; неприятель беспрестанно тесним и поражаем на пространстве 15 верст. Кровопролитное сражение решается в пользу нашу. Победа явно к нам благосклонна… артиллерия наша гремит. Войска наполняют воздух восклицаниями ура! — и толпы неприятеля бегут. Но день меркнет, и темная осенняя ночь готова сокрыть бегущих.

Победители сетуют, для чего нет власти, могущей сказать солнцу: постой! Но краткость времени заменяется быстротою: 11-я и 26-я дивизии под командою генерал-майора Паскевича и Чоглокова вместе с Белoзеpcким полком, построясь в густые колонны, стремятся вытеснить запершегося в городе неприятеля; а Перновский пехотный полк, бывший в голове колонны, с распущенными знаменами и барабанным боем первым врывается в город, очистив по трупам неприятельским путь другим. С другой стороны генерал от инфантерии Милорадович сам с некоторыми генералами вводит всю кавалерию в объятый пламенем город Вязьму.

Неприятель стреляет еще из домов: разбросанные бомбы и гранаты с громом разражаются в пожар, горящие здания упадают, пылающие бревны с треском катятся по улицам; но ничто не сильно остановить ревности войск и мужества начальников.

Неприятель прогнан — и еще один отечественный город, в котором имел он твердое намерение держаться и который горел желанием обратить в пепел, вырван из хищных его рук. Генерал Милорадович, освободитель города, желал быть его спасителем и приказал тотчас тушить пожары.

Вступление большой действующей армии на позицию при с. Тарутине

Отрывок из истории 1812 года

Армия совершила свое косвенное, дугообразное движение с удивительным искусством, смею сказать — с удивительною ловкостию. Перерезав большие дороги, ведущие от Москвы во внутренность России и показывая вид, что отступает то по той, то по другой, остановилась наконец она твердою ногою на средней Калужской дороге за рекою Нарою, в том месте, где впадает в нее речка Петья, у селения Тарутина, принадлежавшего Анне Никитичне Нарышкиной. Тут, казалось, русское войско размежевалось с французами каким-то полюбовным разделом и основалось на житье. О двадцатидневном походе от Москвы до Тарутина много бы можно сказать; но это требует особого повествования. Подробности сего похода, краткого, но весьма искусного, обнаружат в полной мере главные свойства предводителя: терпеливость, обдуманность и большую тонкость в исполнении под видом мнимой беспечности. По сим чертам кто не узнает вождя, оспоривавшего в течение целого жестокого дня поле и победу у Наполеона при Бородине? О князе Михайле Ларионовиче Кутузове, первенствующем лице в сей битве, можно сказать то, что один из древних сказал о Зевсе, сражавшемся с титанами: «Растратив все свои громы, он отражал противников терпением». Действительно: за трудный, дорого купленный перевес в битве Бородинской обязаны мы решительному намерению непременно устоять на месте и хладнокровной распорядительности Кутузова. С высокого холма при деревне Горках он, так сказать, хозяйственно распоряжал течением битвы, единственной в летописях военных, не смущаясь ни великими потерями, ни уступкою важнейших мест на боевой линии, ни запальчивостию неприятелей, которые целыми войсками, если так можно выразиться, кидались к известным целям под предводительством лучших генералов, стяжавших европейскую славу, и до тех пор не оставляли своих предприятий, часто неимоверно дерзких, пока или вовсе были уничтожены, или достигли желаемого. Неизвестно: лета ли, опытность или уже дарование природное доставили нашему фельдмаршалу те нравственные преимущества, которые так важны, особливо в решительных случаях, в лице главного предводителя армии.

Петер Гесс. Сражение при Тарутине 6 октября 1812

С сим-то запасом холодной рассудительности, по чрезвычайно обдуманному расчету пришел Михайло Ларионович на Тарутинскую позицию и водворился в оной. Он принес с собою и другое часто нужное для полководца искусство — показывать, будто все обдуманное и заранее предусмотренное сделалось само собою — ненарочно, и будто для будущего не приуготовлено еще никаких верных соображений. Сим введены были в заблуждение, кажется, не одни наши неприятели! И вот причина, почему иногда слышались сетования: «Зачем оставили Москву?», «Куда нас ведут? Зачем колесим понапрасну? К чему уступаем Россию?» и проч., и проч. Главнокомандующий, без сомнения, умел слышать все, может быть, он принимал многое и в соображение, но ход действий не изменял. Он знал и o том, что суждения иногда касались и собственно до его особы: «Видно, он намерен здесь зимовать!» — говорили некоторые, частию и войско, почувствовав себя сильным после значительного отдыха. «Что он делает?.. Сидит с своими приближенными, читает книги, шутит, балагурит, спит… Нет ни войны, ни мира; между тем к неприятелям подходят новые силы из Польши. Бездействие ободрит их, утомит нас! Видно, уже…» Тут винили преклонные лета фельдмаршала, его мнимую неподвижность, a более всего расположение к покою и беззаботность. Но, кажется, именно из сих трех несправедливо обвиненных источников произошло то счастливое соединение деятельности несуетливой, часто тщательно скрываемой и предприимчивости неопрометчивой, которое так верно разрешило важнейшие случаи в последней половине войны 1812 года. Мнимою наклонностию к бездействию Кутузов напоминает нам другого великого русского человека, к<нязя> Потемкина, который, как известно, никогда не бывал более деятельным, как тогда, когда казался ничего не делавшим. По вечерам, однако ж, когда обширное зарево рассветало над берегами Нары и беседы вокруг огней становились откровеннее, видали престарелого, но бодрого еще генерала, редко сопровождаемого кем-либо из его свиты. Он одет был в простой мундирный сюртук с открытыми лацкенами, если погода позволяла, и с большими эполетами. Шарф надевал он часто через плечо, в виде перевязи, по-екатеринински; иногда же опоясывался им по-нынешнему, и тогда кисти висели обыкновенно очень низко. Голова его прикрыта была фуражкою, из-под которой мелькали седины. Росту был он среднего, сложен крепко; в плечах широк; немного сутуловат и довольно тучен телом, но легок в движениях, свеж, еще крепок на седле, хотя нередко казак нарочно возил за ним скамеечку, на которую он опирался ногою, когда слезал с лошади или садился в седло. Этому, однако ж, причиною были не лета, не упадок сил; но болезненное состояние ног. Он ездил на маленьком бодром клеппере, с нагайкою в правой руке. Часто останавливался, сходил с своей лошадки, грелся где-нибудь у огня, заложа руки за спину; a когда разговаривал, потирал ими с живостию рука об руку. Если же был погружен в задумчивость, то поглядывал на все стороны, вслушивался в разговоры солдат и опять уезжал, никого не беспокоя. Это был он — наш фельдмаршал, который на этой же лошадке, также в фуражке и с нагайкою в руке располагал приуготовлениями за день перед великим днем Бородинского сражения в его простреленной голове таился ум, созревший в течение 70 лет; в его уме была опытность, постигшая все тайны политической жизни; над ним парил тогда орел; на нем был образ Казанской Божией Матери; кругом него 100 000 голосов кричали ура!

Но пока наши войска, говоря военным языком, стягиваются на Тарутинскую позицию, перенесемся в Москву, бросим взгляд на полевой, домашний быт новых посетителей нашей столицы. Желаю придержаться описания одного из лучших французских повествователей о войне 1812 года.

Из Петровского дворца в ближайших окрестностях Москвы Наполеон возвращался в город, в Кремль. Его встречали войска, не размещенные по квартирам. По причине опустения города и продолжавшихся пожаров они жили за заставой, в шалашах или на биваках. Здесь невольно склоняюсь к некоторому отступлению от строгого единства рассказа.

Война 1812 года, в которой, косвенно или прямо, участвовали все народы просвещенного мира, представляет разительные примеры перемещения лиц и наименований. Вслед за Франциею, казалось, что Неаполь, Германия и Польша перенеслись на большие дороги России. Люди, которых колыбель освещалась заревом Этны и огнями Везувия, которые читали великую судьбу Рима на древних его развалинах, и, наконец, несколько более нам знакомые люди с берегов Вислы, Варты и Немана шли конные и пешие, и с бесконечными обозами тянулись по московской столбовой дороге, на которой бородатый русский извозчик по снежным сугробам минувшей зимы привычно мчал седока, окутанного в шубу сибирских медведей, и в заунывных песнях напевал об Оке и Волге.

В одно время (это можно видеть из путевых походных росписей — из маршрутов) герцог Экмюльский стоял в селе Покровском. Сие соединение имен Экмюля и села Покровского, сие странствование народов, сие как бы перемещение мест, сближение отдаленностей не остановит ли внимания потомства на этой эпохе какого-то всеобщего смешения языков?

Но если в походе, справедливее сказать, в нашествии французов встречаем смешение народов и лиц, то на их подмосковных биваках глазам их императора представилось еще большее смешение вещей. Странные и отвратительные черты ярко и резко отличались в пестрой картине сих биваков. На грязной, остылой земле пылали походные огни, на растопку которых немилосердно разламывали дорогие изделия из красного дерева — образцы вкуса и роскоши. Туда же валили рамы от окон, двери, панели и другие комнатные украшения с богатою позолотой. Подле сих огней, разведенных позолоченными дровами, толпились закоптелые, грязные, оборванные солдаты и офицеры, немногим от них отличавшиеся. Некоторые, без чинов, неопрятно, располагались на пышных диванах, одетых шелком; другие сидели в богатых креслах, пока приходила очередь поддерживать пламя огней. Тут, казалось, могущий случай издевался над условной ценностию вещей и попирал все, что прихоть, роскошь и властительная мода приучили считать драгоценным. В известной песне о походе князя Игоря на половцев есть одно место, где поэт говорит, что победители могли постлать гати паволоками и дорогими одеждами, отнятыми у неприятеля. Что-то подобное, только не в таком пиитическом смысле, встречалось и здесь. У ног бивачных французских солдат брошены были драгоценные шали, может быть с большим трудом вывезенные из области Кашемирской, которую поэты представляют очаровательною; подле них валялись сибирские белки и соболи; бобры, ловленные в Камчатке; цибики с душистым китайским чаем; иконы и утварь московских церквей и золотая парча персидская. На серебряных блюдах ели кровавое конское мясо и жалкий раствор черной муки с водою, нередко осыпанный бивачным пеплом. Таково было странное смешение богатства, нищеты, святыни, роскоши — и грязи!

Перенесемся навстречу к нашему арьергарду. Посмотрим на это защитное войско, которое, в течение двадцати суток, от Боровского перевоза до Калужской дороги, выказало донельзя и храбрость, свойственную русскому, и искусство удивительное. Многие марши с большою ловкостию были скрадены, другие усилены и закрыты. Арьергард переносился с одной дороги на другую, заманивая неприятеля по всем.

Сколько раз при склонении дня к вечеру длинная линия казачьих дротиков мелькала на опушке леса и огни светились в тумане осенней ночи на одной дороге, тогда как войско арьергарда дугообразным переходом переносилось уже на другую, склоняясь все влево и строго направляя параллельное направление к большой армии, которая со всею громадою обозов и артиллерии сама направлялась к неизвестной цели. Это выражение поместил князь М. Л. Кутузов в донесении своем к государю. И поистине в великом замысле его и в стратегическом исполнении оного было нечто таинственное! Вместе с утренним туманом исчезали огни и дротики казаков, и неприятель в недоумении пускался наудачу, ощупью, отыскивать русских по той дороге, на которой уже давно их не было! Таким образом француз против воли своей и против правил военной науки, которую (отдать им справедливость) они очень хорошо знали, делали рассыпное (эксцентрическое) движение от Москвы (как средоточия), по всем большим и проселочным дорогам, ведущим вовнутрь России, между тем как главная русская армия, сильная единством, прикрытая непроницаемою тайною и арьергардом, тогда выказывавшим себя, и опять исчезавшим, спокойно совершала то великое движение, чрез которое с каждым днем более и более достигала возможности угрожать главному пути сообщения неприятельского — Можайской дороге.

Генерал от инфантерии Михайло Андреевич Милорадович начальствовал арьергардом большой российской армии в сие незабвенное время. Он сто́ит, чтобы, оставя на минуту все, заняться описанием только его — как военачальника и человека. Впрочем повествовательная нить о войне 1812 года не прервется, если и обратимся исключительно к одному из главных действовавших лиц в сей, так сказать, великой тяжбе за право быть или не быть.

В 1811 году М. А. Милорадович после блистательных успехов в Валахии (имея уже шпагу с надписью «Спасителю Бухареста») находился в звании Киевского военного губернатора и жил в Киеве. Этот 1811 год памятен России по своему необычайно знойному лету и повсеместным пожарам. Города полуденной России горели неведомо от каких причин. Киев наполнен был тревогой; третья часть людей не спала по ночам; по всем улицам ходили конные и пешие дозоры, полицейские команды и собственная чередовая стража граждан. Ничто не помогало. Часто с вечера разносился слух (от кого? и как? никто не ведал!), по которому предсказывали час, место и время, когда и где должно было ожидать пожара, и предсказание никогда почти не обманывало! Страшнее всех был известный пожар на Подоле. В тесных, изгибистых улицах все горело. По обе стороны пылали здания; под ногами тлела из бревенчатого накатника мостовая; сверху сыпались горячая зола и огарки, высоко взносимые крутым, порывистым вихрем, может быть, возбужденным разрежением воздуха от сильного развития огня.

И в этой буре свирепеющего пламени и дыма на статном коне, с обожженным лицом, в мундире, покрытом звездами и орденскими знаками, в шляпе с высоким пером, которое не раз загоралось, отличался один человек: он всем распоряжал, его все слушались. Это был Милорадович! На другой день большая часть дворца, служившая помещением для военного губернатора и его штата, уже вмещала в себе до пятидесяти беднейших семейств, лишившихся последнего приюта в пожаре. Их кормили и оделяли первыми потребностями. Но следуя непринужденно развитию характера своего во всей его полноте, Михайло Андреевич в то же время давал балы и веселил целый Киев. Занятия его были слишком разнообразны. Часто в один и тот же день он принимал просителей и местным, отчасти ему природным наречием, разговаривал с добродушными малороссиянами, приходившими из дальних сел просить у него расправы; потом охотно и, так сказать, с любовию, занимался разведением нового сада, ездил верхом, заходил в келью к схимнику Вассияну и, ввечеру, давал в полном смысле блестящий бал, где часто бывал сам первым в мазурке и всегда радостным угостителем всех и каждого из своих гостей, — во время одного из таких балов в прелестный летний вечер несколько особ, вышедших на балкон, заметили новое явление на небе. Это была извилистая комета. Тут увидели ее в первый раз, и мало-помалу она делалась предметом общих разговоров. Возникали предчувствия, гадания, предрекали войну.

В таком положении оставался Михайло Андреевич до 1812 года. Но 18 июля сего года, вследствие высочайшего рескрипта, которым подчинена ему армия в 55 баталионов, 26 эскадронов и 14 конных и пеших артиллерийских рот, был он уже в Калуге и неусыпно занимался образованием запасной военной силы. Почти в это же время, с другой стороны, под стенами Смоленска, сошлись две большие действующие армии в тот самый день, когда, как говорится в народе, лето сходится с осенью, как замечает один из русских описателей сей войны. Подходя к Вязьме, главнокомандующий Михайло Богданович Барклай де Толли вызывал нарочным письмом Милорадовича к соучастию в великом сражении, которого тогда все ожидали. Под Бородиным был он уже действующим; под Москвою имел любопытные переговоры с Мюратом, и по сдаче сей столицы вел, как мы сказали, арьергард, следуя за движением большой армии к той цели, еще неразгаданной, которая известна была только Кутузову.

Мы переходим к 18 сентября, ибо к этому только времени, после беспрерывных заблуждений, продолжавшихся с лишком две недели по занятии Москвы, французы едва успели открыть прямой след нашей армии, или, лучше сказать, нашего арьергарда, все еще не постигая цели направления той и другого. В этот день сильный неприятельский авангард оставался в каком-то бездействии, но под ружьем. Князь Понятовский с поляками находился впереди сего авангарда.

Генералу Милорадовичу доложили о прибытии парламентера. Это быль польский ротмистр; он привез походную повозку графа Алфреда Потоцкого, взятого накануне в плен. Между тем польские фуражиры старались вкрадываться в деревню, лежащую вблизи передовых наших караулов, но никем не занятую. Заметя это, Милорадович сказал парламентеру: «Вчера поляки дрались очень хорошо! Храбрым людям надобно есть. Скажите вашим, что я позволяю им фуражировать в этой деревне и не прикажу их трогать». Польский офицер был в восхищении. Но в самом деле дозволено только то, в чем почти нельзя было отказать; ибо арьергард наш, сражавшийся накануне до двух часов ночи, сам имел нужду в отдохновении и не для чего было заводить драку за пустую деревню. Однако этот поступок сделал большое впечатление на поляков. Они полюбили Милорадовича, и впоследствии, при занятии Варшавы, он собрал плоды сего рыцарского великодушия к неприятелю.

Примечания

Письма русского офицера. Впервые: Глинка Ф. Письма русского офицера о Польше, австрийских владениях, Пруссии и Франции, с подробным описанием похода россиян противу французов в 1805 и 1806 годах, также отечественной и заграничной войны с 1812 по 1815 год, с присовокуплением замечаний, мыслей и рассуждений во время поездки в некоторые отечественные губернии. Ч. 1–6. СПб., 1815. Печатается с сокращениями по тексту: Глинка Ф. Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции, с подробным описанием Отечественной и заграничной войны с 1812 по 1814 год. М.: Тип. «Русского», 1870.

Военная песнь, написанная во время приближения неприятеля к Смоленской губернии. Впервые: Глинка Федор. Подарок русскому солдату. СПб.: Тип. В. Плавильщикова, 1818. С. 60–64. Стихотворные тексты печатаются (кроме специально оговоренных случаев) по: Глинка Ф. Н. Избранные произведения / Вступительная статья, подготовка текста и примечания В. Г. Базанова. Л.: Советский писатель, 1957; Глинка Ф. Избранное / Подготовка текстов к печати, примечания и послесловие В. Г. Базанова. Петрозаводск: Гиз Карело-Финской ССР, 1949.

На соединение армии под стенами Смоленска 1812 года 22 июля. Впервые: Русский вестник. 1813. Кн. 6. С. 20–26.

Солдатская песнь, сочиненная и петая во время соединения войск у города Смоленска в июле 1812 года. Впервые: Глинка Федор. Подарок русскому солдату. С. 65–67.

Картина ночи перед последним боем под стенами Смоленска и прощальная песнь русского воина. Впервые: Сын отечества. 1818. № 24. С. 192–197. Печатается по: Подарок русскому солдату. С. 67–80.

Песнь сторожевого воина пред Бородинскою битвою. Впервые: Глинка Федор. Подарок русскому солдату. С. 80–83.

Раненый воин после Бородинского сражения рассказывает мирным поселянам о нашествии неприятеля и возбуждает в них бодрость сразиться за спасение отечества. Впервые: Сын отечества. 1818. № 22. С. 108–110, название «Романс». Подарок русскому солдату. С. 83–88.

Песнь русского воина при виде горящей Москвы. Впервые: Сын отечества. 1818. № 17. С. 188–189, подпись Ф. Г. Подарок русскому солдату. С. 88–91.

Сетования русской девы. Впервые: Сын отечества. 1818.

№ 17. С. 186–187, название «Романс», подпись Ф. Г. Подарок русскому солдату. С. 125–128.

Прощание. Впервые: Благонамеренный. 1818. Ч. 3. № 7. С. 10–12; название «Романс». Подарок русскому солдату. С. 91–95.

Авангардная песнь. На голос: В чистом поле под шатрами. Впервые: Глинка Федор. Подарок русскому солдату. С. 95–97.

Авангардная песнь. Впервые: Глинка Федор. Подарок русскому солдату. С. 98–100.

Приветствие тихому Дону старого казака Грома Булатова, возвратившегося в станицу отцов своих после побед, одержанных на святой Руси в славной отечественной войне 1812 года.

Впервые: Русский вестник. 1815. Кн. 4. С. 49–52.

Графу М. А. Милорадовичу в день именин его 8 ноября 1818 года (при подарке чаши). Впервые: Славянин. 1829. Ч. 10. С. 383–384.

Помимо помещенных в этом сборнике Глинка посвятил Милорадовичу еще ряд произведений: «К мечу, присланному графинею Анною Алексеевною Орловой гр. М. А. М.» (Труды Общества любителей российской словесности. 1818. Ч. 10. Кн. 16. С. 48–53, «Краткое обозрение жизни и деятельности гр. Милорадовича» (Пантеон славных российских мужей. 1818. № 8), «Мои воспоминания о гр. M. A. Mилорадовиче» (Москвитянин. 1844. № 1; 1851. № 4), «Обед у Милорадовича» (Московский городской листок. 1847. № 9).

Тост в память донского героя. Впервые: Сын отечества. 1819. № 1. С. 24–36; подпись Ф. Г.

Суворовский генерал. Впервые: Северная пчела. 1825. № 154, 24 декабря. Об обстоятельствах написания стихотворения см. во вступительной статье.

Ответ графа Остермана. Впервые: Сириус. 1826. Кн. 1. С. 86.

Смерть Фигнера. Впервые: Северные цветы на 1826 год. СПб.: У книгопродавца Ивана Сленина, 1826. С. 16.

Партизан Сеславин. Впервые: Славянин. 1827. Ч. 2. № 15. С. 108.

Партизан Давыдов. Впервые: Славянин. 1827. Ч. 2. № 18. С. 182.

Достопамятные поцелуи. Впервые: Славянин. 1827. № 34. С. 307–308.

Черта при сдаче Москвы. Впервые: Славянин. 1827. № 42. Отд. 2. С. 101.

<Две сцены>. <I.> Канун 6-го августа 1812 года; <II.>

5-е ноября 1812 года. Впервые: Славянин. 1827. № 49. Отд. 2. С. 394–396.

Подвиг Сипягина. Впервые: Славянин. 1827. Ч. 2. № 14. С. 74.

Раненый воин у подмосковных поселян. Впервые: Славянин. 1828. № 14. Отд. 2. С. 26–32.

К XII-му году. Впервые: Московский телеграф. 1829. Ч. 28. № 13. С. 64.

1812 год (отрывок из рассказа). Посвящено людям XII-го года. Впервые: Галатея. 1839. Ч. 4. № 34. С. 501–506.

Славное погребение. Впервые: Москвитянин. 1850. № 2. С. 184.

Наполеон в русской избе. Впервые: Глинка Ф. Н. Стихотворения / Сопроводительный текст и составление М. В. Строганова.

Подготовка текстов Л. Л. Ерохиной, М. В. Строганова. Тверь: Лилия-Принт, 2005. С. 30.

Письма к другу. Впервые: Глинка Ф. Письма к другу, содержащие в себе: замечания, мысли и рассуждения о разных предметах, с присовокуплением исторического повествования: Зинобий Богдан Хмельницкий, или Освобожденная Малороссия: Ч. 1–3. СПб.: Тип. К. Крайя; Тип. И. Байкова, 1816–1817. Публикуется с сокращениями по: Глинка Ф. Н. Письма к другу / Составление, вступительная статья и комментарии В. П. Зверева. М.: Современник, 1990.

Очерки Бородинского сражения. Воспоминания о 1812 годе. Впервые: Глинка Ф. Очерки Бородинского сражения:

(Воспоминания о 1812 г.): Ч. 1–2. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. Печатается по этому изданию.

Подвиги графа Михаила Андреевича Милорадовича в Отечественную войну 1812 года c присовокуплением некоторых писем от разных особ. Впервые: Подвиги графа Михаила Андреевича Милорадовича в Отечественную войну 1812 года c присовокуплением некоторых писем от разных особ / Из записок Ф. Глинки. М.: Тип. С. Селивановского, 1814. Печатается по этому изданию с сокращениями.

Вступление большой действующей армии на позицию при с. Тарутине. Отрывок из истории 1812 года. Впервые: Северные цветы на 1830. СПб.: Тип. Департамента народного просвещения, 1829. Печатается по этому изданию.

К настоящему изданию приложены два портрета Ф. Н. Глинки. Первый портрет (стр. 4) — гравюра резцом К. Афанасьева (1825), с которой была сделана литография Беггрова.

Второй портрет (стр. 11) представляет собой карандашную копию с предыдущего на экземпляре журнала «Сын отечества и Северный архив» (1835. Т. 50. № 31. С. 245), который в составе библиотеки Ф. Н. Глинки и Голенищевых-Кутузовых (предков А. П. Глинки) сохранился в Научной библиотеке Тверского государственного университета. Как следует полагать, эта копия была сделана уже в 1830-е гг. Существует еще один портрет Ф. Н. Глинки, но он сделан, когда ему было уже более 70 лет, и к военной истории он уже не имеет никакого отношения.

Примечания

1

Труды Вольного экономического общества. СПб., 1794. Ч. 49. С. 312, 314.

2

Радищев А. Н. Избранные сочинения / Подгот. текста и вступит. статья Г. П. Макогоненко. М.: ГИХЛ, 1952. С. 200.

3

Боханов А. Н., Горинов М. М. История России с древнейших времен до конца XX века; Осипов К. Суворов. Рига: Литгосиздат, 1949; Рыжовы Валерий и Светлана. Павел Первый // http://his.1september.ru/2003/24/1.htm; Купреянова Е. Н. Основные направления и течения русской литературно-общественной мысли первой трети XIX в. // История русской литературы: В 4 т. Т. 2: От сентиментализма к романтизму и реализму. Л.: Наука, 1981. С. 24.

4

Рейфман П. С. Из истории русской, советской и постсоветской цензуры // http://lepo.it.da.ut.ee/~pavel/index1.htm; http://reifman.ru/.

5

Полное собрание законов Российской империи. Т. 24: 6 ноября 1796–1797. С. 430. Устав воинского флота. 25 февраля 1797.

6

Там же. С. 569, 570. Высочайше утвержденное установление о российских императорских орденах, 5 апреля 1797 г.

7

Там же. С. 792. Об утверждении прежних постановлений в Донском войске и о восстановлении войсковой канцелярии, 6 ноября 1797 г.

8

Там же. Т. 25: 1798–1799. С. 3, 4. Манифест «О утверждении дворянского гербовника первой части…», 1 января 1798 г.

9

Там же. С. 588, 589. 5 апреля 1797 г.

10

Там же. С. 668. Доклад экспедиции государственного хозяйства, 20 июня 1797 г.

11

Там же. С. 280. О возвращении учащихся в чужих краях российских подданных сроком в два месяца, 17 июня 1798 г.

12

Там же. С. 330. О непропуске российских дезертиров через границы Российские, 31 июля 1798 г.

13

Греч Н. И. Записки о моей жизни. М.: Книга, 1990. С. 90–91. Ср. также: Русская старина. 1872. Т. 6. № 7. С. 98.

14

Там же. Т. 26: 1800–1801. C. 583. Манифест «О кончине императора Павла I и о вступлении на престол императора Александра I», 12 марта 1801 г.

15

Карамзин Н. М. Избранные статьи и письма / Сост., вступит. статья и комментарии А. Ф. Смирнова. М.: Современник, 1982. С. 93. Библиотека «Любителям российской словесности. Из литературного наследия».

16

Там же. С. 94.

17

Шишков А. Рассуждение о любви к отечеству // Чтение в Беседе любителей русского слова. 1812. Кн. 5. С. 4, 5–6.

18

Бартошевич В. В. Из истории награждения крестьянских партизан 1812 г.: Медаль «За любовь к отечеству» // Исторические записки. М.: Наука, 1979. Т. 103. С. 299–324.

19

Краткие записки адмирала А. Шишкова, веденные им во время пребывания его при блаженной памяти государе императоре Александре Первом в бывшую с французами в 1812 и последующих годах войну. СПб., 1831. С. 78–80.

20

М. И. Кутузов: Сборник документов. М., 1955. Т. IV. Ч. 2. С. 656–657.

21

Полное собрание законов Российской империи с 1649 года. СПб., 1830. Т. XXXII: 1812–1815. С. 702.

22

Ср.: Описание русских медалей / Сост. <…> В. П. Смирнов. СПб., 1908; Ашик В. А. Памятники и медали в память боевых подвигов русской армии в войнах 1812, 1813 и 1814 годов и в память императора Александра I. СПб., 1913.

23

Русский вестник. 1890. Т. 210. № 9. С. 159. Подробнее см.: Тартаковский А. Г. 1812 год.

24

Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова… Ч. 16. С. 226.

25

Августин (Виноградский), преосвященный. Слово при совершении годичного поминовения по воинам, за веру и отечество на брани Бородинской живот свой положивших. М., 1813. С. 7.

26

1812 год в русской поэзии и воспоминаниях современников. М., 1987. С. 409, 438, 473, 475.

27

Там же. С. 470.

28

Там же. С. 406, 427.

29

Историческое описание войны 1812 года. СПб.: Императорская типография, 1813. С. 6–8.

30

Греч Н. Обозрение русской литературы 1814 года // Сын отечества. 1815. Ч. XIX. № 2. С. 67.

31

Греч Н. И. Записки о моей жизни / Сост., послесловие, комментарии Е. Г. Капустиной. М.: Книга, 1990. С. 125–126.

32

Подвиги графа Михаила Андреевича Милорадовича в Отечественную войну 1812 года, с присовокуплением некоторых писем от разных особ: Из записок Ф. Глинки. М., 1814; [Глинка Ф.] Деяния графа М. А. Милорадовича в Италии, Швейцарии, Турции, в достопамятную Отечественную войну в России в 1812 г. СПб., 1816. Ч. 1–3.

33

Русский вестник. 1815. № 4. С. 25–49; Сын отечества. 1816. Ч. XXVII. № 4. С. 138–162; Глинка Ф. Письма к другу, содержащие в себе замечания, мысли и рассуждения о разных предметах с присовокуплением исторического повествования «Зиновий Богдан Хмельницкий, или Освобожденная Малороссия». СПб., 1816. Ч. I. С. 3–37.

34

Глинка Ф. Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции, с подробным описанием похода россиян противу французов в 1805 и 1806 годах, также отечественной и заграничной войны с 1812 по 1815 год, с присовокуплением замечаний, мыслей и рассуждений во время поездки в некоторые отечественные губернии. СПб., 1815. Ч. 4. С. 178.

35

Там же. Ч. 5. С. 112–113, 244.

36

Там же. Ч. 7. С. 102–103.

37

Там же. Ч. 6. С. 42.

38

Там же. Ч. 7. С. 150.

39

Там же. Ч. 5. С. 192, 198.

40

Там же. Ч. 5. С. 226.

41

Там же. Ч. 4. С. 38, 39–40.

42

Там же. Ч. 5. С. 237.

43

Там же. Ч. 8. С. 42.

44

Там же. Ч. 4. С. 96, 119–120, 153.

45

Там же. Ч. 5. С. 6–7.

46

Там же. Ч. 6. С. 35.

47

Там же. Ч. 4. С. 71–72, 54, 154.

48

Там же. Ч. 5. С. 112–113, 216.

49

Глинка Ф. Н. Письма к другу… С. 36.

50

Глинка Ф. Письма русского офицера… Ч. 4. С. 31–32, 37, 47.

51

Глубокий анализ деятельности Ф. Глинки по пропаганде отечественной войны см.: Тартаковский А. Г. 1812 год и русская мемуаристика: Опыт источниковедческого изучения. С. 151–169. К сожалению, А. Г. Тартаковский излишне педалирует декабристскую ориентацию Ф. Глинки и его окружения, хотя справедливо отмечает идеологическую пестроту авторов, писавших о войне в первые годы по ее окончании.

52

Троицкий Н. А. Современная историография Отечественной войны 1812 года (Новое в научной полемике и этике) // Проблемы изучения истории Отечественной войны 1812 г.: Материалы Всероссийской научной конференции. Саратов, 30 мая — 1 июня 2000 г. Саратов: Саратовский гос. ун-т, 2002. С. 80; http://www.sgu.ru/files/nodes/9869/08.pdf

53

Цит. по: Малышкин С. А. История создания А. И. Михайловским-Данилевским «Описания отечественной войны в 1812 году» // Материалы научной конференции «Отечественная война 1812 года»: Источники. Памятники. Проблемы. 1993. Бородино, 1994. С. 37–44. Первоначально, до слов «начертанием оной»: Тартаковский А. Г. 1812 год и русская мемуаристика: Опыт источниковедческого изучения. С. 204.

54

Цит. по: Тартаковский А. Г. 1812 год и русская мемуаристика: Опыт источниковедческого изучения. С. 205.

55

Записки Сергея Николаевича Глинки. С. 263.

56

Греч Н. И. Записки о моей жизни. С. 186.

57

Толстой Л. Н. Собрание сочинений: В 22 т. М.: Художественная литература, 1979–1980. Т. 6. С. 110, 358; Т. 7. С. 142; Т. 6. С. 59, 90, 133, 50, 121, 132, 324, 309; Т. 7. С. 11, 31, 13, 80; Т. 6. С. 207; Т. 7. С. 257; Т. 6. С. 104.

58

Там же. Т. 6. С. 101.

59

1812 год в русской поэзии и воспоминаниях современников. С. 398.

60

Толстой Л. Н. Собрание сочинений. Т. 6, 92, 93, 100.

61

Там же. Т. 6. С. 176–177, 287.

62

Там же. Т. 6. С. 62, 71; Т. 7. С. 19.

63

Там же. Т. 6. С. 211, 212.

64

Там же. С. 317.

65

Там же. С 182.

66

Полиевктов А. Первая Отечественная война («1812 год») в воспоминаниях и письмах современников // Труды Тбилисского гос. ун-та. 1942. Вып. XXIII.

67

Три старших сына этого почтенного дворянина были уже на службе. В продолжение войны четверо из них ранены.

68

Табор — бивак (bivoique).

69

Лейбниц.

70

Выражение из сочинений Гуфланда.

71

Сие выражение принадлежит почтеннейшему А. С. Шишкову.

72

6000, сдавшихся добровольно препровождены были тотчас, со всевозможными выгодами, в главную квартиру. Им оставили даже повозки с грузом, бывшие при них, и все, кроме оружия.

73

Ротмистр Мариупольского гусарского полка.

74

Стихотворению предшествовало описание Военной галереи Зимнего дворца с созданными Дж. Доу портретами генералов, участников войны 1812 года: «Мне случилось увидеть собрание портретов, писанных кистию г-на Доу, по высочайшему повелению. Редкое сходство, сильная, широкая кисть и счастливый выбор положения для каждого лица придают большое достоинство сим портретам, возбуждающим живейшее воспоминание о подлинниках. Кажется, видишь их в минуту самых подвигов, кажется, узнаешь и ту местность, где исполнялись дела, и те обстоятельства, которые сопровождали исполнение. Словом, при взгляде на портрет лица представляется, так сказать, и самый портрет времени, в которое оно было действующим. Я думал: почему бы не описать пером того, что написано кистию, с такою ж, если можно, жизнию, простотою и картинностию, так много говорящею воображению? Но краски для сего должны быть отечественные, и слог, сколько можно более, народный — но не простонародный: он должен особенно отличаться воинским наречием и простодушием, а более всего быть слогом русским. Я осмелился сделать опыт в произведении пиитических портретов в сем роде. Черты времени, наиболее резкие, совместно с каким-нибудь особенным подвигом и с известными качествами лица, составляют основание сих изображений. Я старался, чтоб слог был, так сказать, панорамический, чтоб описываемая эпоха имела свой народный цвет и чтоб все действующие лица двигались и говорили в естественном порядке, но так, чтоб все вводное относилось всегда к одному главному. В самом рассказе старался я сохранить краски и живость, приличные обстоятельствам, местности и времени. В числе первых, коих лица начертаны искусною кистию г. Доу, представил я изображение генерала графа Милорадовича, при котором начал служить с самых молодых лет. Впрочем, в сем историческо-описательном роде у меня заготовлено много разных стихотворений». Прим. ред.

75

В день сдачи Москвы, когда Кутузов в сопровождении нескольких генералов переезжал чрез Дорогомиловский мост, толпа народа хотела закричать: ура! — Но между тем как один у другого спрашивал вслух: кричать ли ура, главнокомандущий проехал далее — и народ остался в печальном безмолвии.

76

В начале 1812 года замечено, что волки из дальних лесов тянулись к тем местам, где впоследствии произошли великие битвы. Сие обстоятельство, которое было гласно в простом народе в свое время, напоминает сказанное в Священном Писании: «Иде же будет труп, тамо и орлия?»

77

При урочище Бородине, кроме р. Москвы, есть речка Колоча и два ручья: Войня и Стонец. Сии названия как бы говорят, что и прежде там, когда-нибудь, колотили, воевали и стонали.

78

Почтенный Александр Иванович Данилевский в письме своем из Германии говорит мне, что он имел случай беседовать со многими ученейшими мужами в Европе, и все единогласно требуют от русских истории их Отечественной войны.

79

Мы теперь, например, лучше и обстоятельнее знаем, отколе пришли татары и кто они таковы. Предки наши просто начинали летописи свои о их нашествии: «и прииде язык некий, от стран неведомых».

80

Может быть, современники и не найдут между собой человека, способного написать им общую историю всей войны, но сочинители частных записок должны, как мне кажется, иметь те же три качества или, по крайней мере, быть очевидцами и русскими, чтоб верно и усердно сделать свои частные начертания, которые потом сольются в общий состав истории.

81

Г. Меркель, издатель «Рижского зрителя», также в особой статье очень умно и убедительно доказывал, что историк войны 1812 года непременно должен быть русский.

82

Мне кажется, что всякий читавший великих историков, конечно, согласится, что бессмертные писания их, кроме того, что удовлетворяют вполне любопытству, приводят в восторг и умиление души и сердца. «Когда Геродот читал свою историю на Олимп<ийских> играх, тогда все несчетное множество греческих народов в глубоком молчании упоевалось слушанием и гром плесканий увенчивал оное». Вот что говорит о действии истории на людей чувствительных один из лучших писателей наших, по душе и слогу, покойн<ый> Мих. Ник. Муравьев.

83

Мужественная смерть смоленских дворян Энгельгардта, Шубина и прочих и великодушие государя к родственникам умерших будет перлою отечественной истории.

84

Смотри летописец под заглавием «Царственная книга от 7042 до 7061 году».

85

Егор Борисович Фукс описывает случай сей в изданной им «Истории Суворова». Достопамятные слова, означенные мною, произнесены 22-летним поручиком Мещерским.

86

Нашелся, однако ж, некто, который подумал это!..

87

Древнее суеверие имело особенное уважение к числам девяти и трем.

88

Знаменитый Суворов, любитель и любимец великого народа русского, поместил в одном из приказов своих 1789 года сии незабвенные слова: «В российской службе — российский язык; нужно его всегдашнее употребление для разумения слов. Чужестранный язык волонтерам!»

89

Я не хочу назвать его имени, хотя он и не скрыл оного. Мне кажется, если рассуждать о чьих-либо сочинениях с одним только намерением вывести из того общую пользу, то весьма можно и должно совсем не касаться лица и даже не упоминать имени сочинителя.

90

Sous lui (странный галлицизм! но он употребляется в воинских писаниях наших).

91

Du côte´ du Don.

92

По правилам русского языка следовало бы сказать: рапортовать или доносить кому. Не знаю, почему ввелось в обычай говорить: рапортовать кого.

93

Се vaste génie.

94

Ansi que.

95

Се même.

96

Dans leur vrai jour.

97

De son сôtе́.

98

De pied ferme.

99

Не перевод, а намерение важно в сем случае. Перевод мой худ? — Кто-нибудь другой сделает лучший. Перевод готов я сам своими руками выдать на порицание всем, кому он не понравится; одно только намерение (чтоб изгнать из высокого русского слога наброд низких иностранных слов), ибо намерение сие точно полезно, буду отстаивать и защищать до последней капли чернил!..

100

В старину же и те из иностранных слов, которые уже давно вошли у нас в употребление и, так сказать, совсем обрусели, имели свои собственные наименования по-русски, например: артиллерия (по-тогдашнему) снаряд, артиллерист-инженер — розмысл, квартирмистр — становщик и проч. и проч.

101

Весьма любопытно заметить, что французы при составлении походного российско-французского словотолкователя, которым во время нашествия пользовались, не оставили без перевода и самых коренных наших слов, наприм<ер>: ям, хутор, ан-бар, будка, каланча, городище, юрта, острог; для объяснения каждого из трех последних принуждены они были прибегать к пространным толкованиям, чтоб сделать их вразумительными соотечественникам. Наш воевода у них назван préfet; а мы их préfet иначе не смеем назвать как префект. Слово восточный в словаре их означено oriental; а мы, слепо подражая им, говорим ориентальный, ориантироваться и проч. Недавно только решились у нас писать вместо руины развалины и никак не осмелились еще перевести боскет, букет и тому подоб<ное>.

102

Не только в то, но и в гораздо позднейшее время собрание войск называлось ратию. Царь Борис Годунов учредил судовое воинство на Оке, и его назвали плавною ратью: ныне из благоговейного уважения к фр<анцузским> терминам назвали бы его флотилиею!

103

Действие сие со стороны обозревающего есть совершенно произвольное: он может производить оное когда захочет, может и обойтись совсем без него, если посредством лазутчиков достаточно разведает о положении и силах неприятеля. Открытое обозрение всегда почти бывает накануне нападения, а потому производит оное по большей части тот, кто взял первенство (l' initiative) в движениях, через которое и доставил себе возможность действовать по собственному произволу. — Слово initiative техническое: стало, должно бы, не переводя, говорить: инициатива; но искусный переводчик нашел ему равносильное в русском языке, а именно: зачин.

104

Если сообразно с правилами фр<анцузского> синтаксиса выражение reconnoissance forcée пояснить глаголом и сказать, наприм<ер>: la reconnoissance а ete forcée — обозрние было вынуждено; и потом тоже в отрицательном смысле: la reconnoissance n'a pas ete forcée — обозрение не было вынуждено, то само по себе и весьма ясно откроется, что forcée относится более к обозрению, нежели к неприятелю; а потому сие выражение столь же неправильно по-французски, как галлицизмы, означенные мною выше, неправильны по-русски. Авторы, знающие хорошо фр<анцузский> язык, вместо recon-noissance forcée пишут une forte reconnoissance или pousser sa reconnaissance avec force.

105

Неужли все слова, изобретенные на французских биваках и употребленные в их бюллетенях, принимать нам засвято без переводу?.. Оголодавшая французская сволочь, питаясь кониною в 1812 году, нашла разницу во вкусе мяса простых крестьянских и сытых господских лошадей. Первых назвали французы коньяк; стало, и нам говорить должно: они ели мясо коньяков? Сытых же лошадей называли коньяк ранфорсе; ужли, переводя рапорты их, писать: такую-то пушку везли ранфорсированные и простые коньяки? Пристало ль бы вместо доброконный казак говорить: казак на ранфорсированном коньяке? — Когда донцы появились в Париже, уличные словосплетатели изобрели новый глагол: cosaquer. В некоторых отношениях он успел уже сделаться термином техническим; и так нам должно восклицать с ними: несчастная Франции была козакирована (cosaquée)!

106

Стыдно нам, победя французов, быть невольниками их мод и терпеть в словесности нашей господство иностранных слов и выражений! Великий Ломоносов, говоря в письме к графу Г. Г. Орлову о притеснении, которое уже в его время начинали чувствовать верные сыны России от иностранных пришельцев, восклицает: «Ныне настало время избавить от притеснений возлюбленный российский род!» Повторим и оправдаем слова великого мужа!

107

Наши почтенные художники — знаменитый и всем известный Мартос, отличные истинным дарованием, богатым воображением и блестящею кистию Егоров, Уткин, Варнек, Демут, Шебуев, Боровиковский и другие — знакомы уже любителям изящного. Недавно чрез благодетельное посредство венценосной покровительницы дарований получил способ видеть чужие края и показать им дарования свои один из весьма многообещающих молодых художников наших г-н Кипренский. Имя сего русского, конечно, вскоре соделается известным на берегах Тибра, в древней столице изящных искусств. К числу же менее знаемых, но совершенно достойных ободрения и известности по всей справедливости должно причислить и почтенного Пет. Eгop. Доброхотова. При всей свойственной ему скромности он уже обратил на себя невольно справедливое внимание многих истинных любителей отличных дарований. Резьба его на камнях прекрасна! Красота изобретения, всегдашняя правильность рисунка и необыкновенная чистота в отделке отличают все произведения его. В тихом уединении, любя страстно искусство свое, он режет по заказу и навнушению собственного гения. В сем последнем случае произведения, в которых старался он подражать древним, заслужили всеобщее одобрение знатоков и, конечно, будут иметь большую цену в то счастливое время, когда произведения русского пера, резца и кисти будут достойно уважаемы и ценимы в России.

108

Боевой корпус (франц.); основные силы французской армии.

109

Выражение Вальтера Скотта.

110

Вследствие которого гораздо позднее он предпринял и совершил огромное путешествие по Востоку: видел Иерусалим, проехал в Сирию и обозрел многие земли Оттоманской империи. Его сопровождали ученые и художники для пользы наук и просвещения.

111

На большой (новой) Смоленской дороге построили две батареи: одну на самом кургане Горецком, другую в 200 саженях впереди, на скате правого берега Колочи: эту солдаты называли батареей Дохтурова.

112

Может быть, эта атака принадлежит не именно к этому периоду сражения; может быть, справедливее приурочить ее к тому часу, когда вице-король собирался (во 2-й раз) штурмовать большой люнет.

113

Смотри статью «Рекогносцировка».

114

См. кн. «Рассказ артиллериста о Бородинском деле».

115

В истории войны, соч. Михайловского-Данилевского, наша потеря показана 57 000 выбывших из строя.

116

И тем кончилось сражение Бородинское, данное с целию великого кровопускания, чтоб ослабить французскую армию. И эта цель достигнута.

117

Во время сражения под Смоленском на вопрос «Где король Неаполитанский?» все пленные отвечали: «Il est à la tête de 40 000 chevaux!» — «Он во главе 40 000 всадников!» (франц.)

118

По иностранному стилю 7 сентября.

119

Канонада на левом фланге (против Бородина) начнется в ту минуту, как услышится канонада (против Семеновского) на правом фланге.(Слова из диспозиции Наполеона.)

120

Первое взятие реданта.

121

Второй бой за редант.

122

Третье взятие реданта.

123

Четвертое взятие реданта.

124

Пятое взятие реданта.

125

Шестое взятие реданта.

126

Это выражение принадлежит нашему храброму ветерану и военнонародному писателю генералу Скобелеву.

127

Я представил это обстоятельство в таком виде, как об нем говорили в армии люди того времени.

128

Я не могу удержаться, чтоб не привести здесь подлинных слов одного старого солдата. «Под Бородиным (говорит он) мы сошлись и стали колоться. Колемся час, колемся два… Устали, руки опустились! и мы и французы друг друга не трогаем, ходим как бараны! Которая-нибудь сторона отдохнет и ну опять колоться. Колемся, колемся, колемся! Часа, почитай, три на одном месте кололись!»

129

В этом сражении убиты в Измайловском полку: поручик Саврасов, подпоручик Самсонов, и рядовых убито и ранено до 900 человек. Ранены: полковник Храповицкий, Козлянинов, Мусин-Пушкин; обер-офицеры: Мартынов (бывший комендант С<анкт>-П<етер>бурга), Круглов, Моглевицкий, Бахметьев, Быков 1-й, Аргамаков, Евреинов, Васьков, Кавелин, состоящий теперь при особе государя цесаревича, и много других.

130

Победитель непобедимого (лат.). — Прим. ред.

131

Здесь, разумеется, говорится только о начальниках высших чинов. Эти Михаилы были: Кутузов (Михайла Ларионович), Барклай (Михайла Богданович), Милорадович (Михайла Андреевич), Воронцов (Михайла Семенович), Бороздин (Михайла Михайлович) и Михаил Ней.

132

Отчего в Бородине дрались так храбро? «Оттого, сударь, что тогда никто не ссылался и не надеялся на других, а всякий сам себе говорил: хоть все беги, я буду стоять! хоть все сдайся, я умру, а не сдамся! Оттого все стояли и умирали!» (Слова рядового 1812 года.)

133

После Бородинского сражения много было толков о храбрости и намерениях Нея в Бородинском сражении. Он был один из главных делателей на этом поле смерти.

134

Многие раненые французы отправились с берегов Стонца, с Бородинского поля, чтоб умереть под Москвою, где речка Сетунь впадает в реку Москву. Вникая в события 1812 года, нельзя не заметить какого-то символического значения в самых именах мест и урочищ, бывших на виду в то время.

135

Кроме вступления, все прочее почерпнуто из записок брата моего Федора Глинки.

Content

Федор Николаевич Глинка
История и поэзия Отечественной войны 1812 года

Певец и историк войны 1812 года

Письма русского офицера

Предуведомление

I. Описание Отечественной войны 1812 года до изгнания неприятеля из России и переход за границу в 1813 году

II. Описание войны 1813 года по изгнании неприятеля за границу

Выписки, служащие объяснением прежних описаний 1812 года

Отступление армии к Вязьме, Гжатску и далее Дух народа, войск и проч

Описание ночи, предшествовавшей Бородинскому сражению

Приближение армии к Москве

Москва занимается неприятелем без боя

Действия Кутузова по оставлении Москвы

Тарутино

Наполеон, обманутый в мечтах своих

Прибытие 20 000 донских войск к Тарутину

Картина французских биваков после сражения 6 октября

Оставление высот Тарутинских

Вид Малого Ярославца после боя

Преследование неприятеля косвенным (фланговым) походом и трудности оного

Окончание большого сражения при Вязьме октября 22 дня

Поражение Нея при Красном ноября 6 дня

Вступление войск в Польшу

О пользе воинских наград

Несчастное состояние бегущих французов в окрестностях Дорогобужа

Последний взгляд на бедствия французов в окрестностях Вильны

Разговор о фланговых маршах

III. Обратный путь из Силезии в Россию

Дорожный дневник

Записка

Уведомление о бедном, от неприятеля разоренном семействе

Стихотворения

Военная песнь, написанная во время приближения неприятеля к Смоленской губернии

На соединение армии под стенами Смоленска 1812 года 22 июля

Солдатская песнь, сочиненная и петая во время соединения войск у города Смоленска в июле 1812 года

Картина ночи перед последним боем под стенами Смоленска и прощальная песнь русского воина

Песнь сторожевого воина пред Бородинскою битвою

Раненый воин после Бородинского сражения рассказывает мирным поселянам о нашествии неприятеля и возбуждает в них бодрость сразиться за спасение отечества

Песнь русского воина при виде горящей Москвы

Сетования русской девы

Прощание

Авангардная песнь

Авангардная песнь

Приветствие Тихому Дону старого казака Грома Булатова, возвратившегося в станицу отцов своих после побед, одержанных на святой Руси в славной Отечественной войне 1812 года

Графу М. А. Милорадовичу в день именин его 8 ноября 1818 года (при подарке чаши)

Тост в память донского героя

Суворовский генерал

Ответ графа Остермана

Смерть Фигнера Опыт народной поэзии

Партизан Сеславин

Партизан Давыдов

Достопамятные поцелуи

Черта при сдаче Москвы

<Две сцены>

<I.> Канун 6 августа 1812 года

<II.> 5 ноября 1812 года

Подвиг Сипягина

Раненый воин у подмосковных поселян Отрывок

К XII-му году

1812 год (Отрывок из рассказа) Посвящено людям XII-го года

Славное погребение

Наполеон в русской избе

Письма к другу

Часть I

Письмо первое К другу

О необходимости иметь историю Отечественной войны 1812 года

Письмо второе К другу

Письмо к генералу Н. Н. о переводе воинских выражений на русский язык

Часть III

Письмо первое

Подвиг Ивана Анисимовича Голенки

Письмо второе

Описание медалей

№ 1. Народное ополчение (в 1812 году)

№ 2. Битва Бородинская

№ 3. Освобождение Москвы (в 1812 году)

№ 4. Бой при Малом Ярославце

№ 5. Тридневный бой при Красном

№ 6. Поражение при реке Березине

№ 7. Бегство Наполеона за Неман

№ 8. Первый шаг Александра за пределы России

№ 9. Освобождение Берлина

№ 10. Тройственный союз

№ 11. Кацбахский бой

№ 12. Бой при Кульме

№ 13. Битва при Лейпциге

№ 14. Освобождение Амстердама

№ 15. Переход за Рейн

№ 16. Сражение при Бриене

№ 17. Бой при Фер-Шампенуазе

№ 18 Покорение Парижа

Очерки Бородинского сражения Воспоминания о 1812 годе

Часть первая Бородино

Картина позиции

Вид позиции (23 августа)

24 августа

Приближение французской армии к Бородину

Взятие редута

25 августа

Движение французов вправо накануне Бородинского сражения

Расположение русской армии

Защита линии

Канун Бородина

Рекогносцирование

26 августа

Беглый панорамический взгляд на местность и некоторые моменты Бородинского сражения

Часть вторая Вступление к описанию Бородинского сражения

Первое нападение (на реданты) маршалов

Второе нападение маршалов на реданты

Третье нападение маршалов

И вот уже 4 часа пополудни!

В 5 часов пополудни

Уже было 6 часов вечера

Очерки Бородинского сражения

Взятие люнета (во второй раз)

Бородино через 52 дня после битвы

Подвиги графа Михаила Андреевича Милорадовича в Отечественную войну 1812 года с присовокуплением некоторых писем от разных особ

О подвигах графа Милорадовича в Отечественную войну

Журнал арьергарда

Журнал авангарда

Сражение при Вязьме и взятие штурмом сего города октября 22 дня

Вступление большой действующей армии на позицию при с. Тарутине

Отрывок из истории 1812 года

Примечания

Примечания