Юрий Александрович Молин

История Дома Романовых глазами судебно-медицинского эксперта

Юрий Александрович Молин – заслуженный врач России, доктор медицинских наук, профессор. С 1975 года по 2022 год работал в Ленинградском областном Бюро судебно-медицинской экспертизы, пройдя путь от районного эксперта до исполняющего обязанности начальника Бюро. Профессор кафедры судебной медицины Северо-Западного государственного медицинского университета им. И.И. Мечникова. Автор более 300 научных и литературных работ, опубликованных в нашей стране и за рубежом. Под его руководством и при его участии выполнены многочисленные сложные экспертизы, связанные с раскрытием опасных преступлений.

За цикл исследований по поручению руководства Санкт-Петербургской Митрополии Святейшим Патриархом удостоен орденов Св. Преподобного Сергия Радонежского, Св. Преподобного Серафима Саровского. Кавалер государственных наград, медали Следственного Комитета России «За содействие». Член Союза писателей России, лауреат и номинант литературных премий Св. Князя Александра Невского, Макариевской премии за книги «Романовы. Путь на Голгофу» и «Романовы. Забвение отменяется». Председатель экспертных комиссий по исследованию предметов и документов А.С. Пушкина, С.А. Есенина, П.Г. Демидова, Н.М. Рубцова, императора Александра Второго.

История Дома Романовых глазами судебно-медицинского эксперта /Ю. А. Молин; послесл. Ю. Р. Савельева. – СПб.: Алетейя, 2022. – 846 с. ил.

© Ю. А. Молин, 2022

© Ю. Р. Савельев, послесловие, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Введение

Задача этой книги – в человеческих судьбах, увиденных глазами судебно-медицинского эксперта, попытаться представить эпизоды истории России. Прошлое страны – своеобразная совокупность биографий людей, и многое находит объяснение в изучении ярких представителей той или иной нации. Мне, как врачу, импонирует, что история в последние годы, устав от борьбы классов, все больше и больше обращается к личности человека, его характеру, бытовым особенностям, здоровью… Тяга современных читателей к истории оправдана тем, что долгие годы мы были отрешены от нее. Преподносилась она школьникам, студентам и аспирантам в ошельмованном, идеологизированном виде.

«Исторический» приговор Романовым был вынесен, не нуждался в доказательствах и не подлежал пересмотру. Иногда это происходит и сейчас, когда составителями книг выступают лица, либо кем-то ангажированные, либо плохо знакомые с архивными первоисточниками. Вследствие этого, начиная с 20-х годов прошлого века, в научной и художественной литературе распространилось множество не просто неточных, а заведомо ложных сведений по истории этого рода. Писатель, если он честный человек, обязан основываться на добросовестном изучении фактов. Неправда, даже многократно повторенная, никогда не сделается истиной. Ложь способна породить искажения, в ее липкие сети попадаются доверчивые современники. Одна ложь закономерно порождает другую – и вот уже возникает цепная реакция, от которой сложно избавиться. Искаженные представления проникают в статьи, обзоры, из них – в солидные исторические источники, в диссертации, синтезируя уродливые живучие химеры.

Некоторым представителям семьи Романовых фатально не везло и раньше. Среди них – императрица Мария Александровна. Предоставим слово одному из ближайших друзей Александра III, графу С.Д. Шереметьеву (2001): «Не знаю, почему до сих пор замалчивается имя Марии Александровны, словно ее не существовало, а между тем говорить о царствовании Александра II, не считаясь с ней, невозможно. Ее воспитательное значение в семье велико, не говоря уже о других ее заслугах. После Екатерины II не было государыни, столь глубоко изучившей нашу веру и народность. Она оставила крупный след, сильно отразившийся на ее детях и придавший им то, что отсутствует в членах семьи иных поколений. Как определить это нечто, чего нет у других? Отражение матери следует искать в детях Императора Александра II. Она воспитала “русское”, честное поколение…»

Увы! Искажение прошлого Романовых – явление не только дней, давно ушедших. Когда я знакомился с монографическими источниками 1990-х годов, посвященных семье Константина Николаевича, меня поразило множество фактологических неточностей. Так, в одной из книг Великий Князь назван братом (!) Александра III, в другой ошибочно указаны даты смерти его жены Александры Иосифовны и старшего сына Николая. В третьей утверждается, что Константин Константинович скончался в Мраморном дворце (на самом деле – в Павловском) и т. д. Хороший тон для писателя (будь он художником, искусствоведом или архитектором, как авторы вышеуказанных книг) – не только считаться с фактами, но и знать их.

Писатель с уважением относится к разным источникам: документам архивов, мемуарам, свидетельствам очевидцев, эпистолярному наследию, периодическим историческим изданиям XIX века, иконографии героев. Они неравнозначны по ценности. Одним из наиболее популярных жанров бесспорно являются мемуары. В них можно встретить людей, живших много поколений тому назад. На страницах книг наши предшественники, словно тени, вызванные из тьмы ушедшего, обретают плоть, дар речи, обращенной к читателям. Благодаря наблюдательности и объективности рассказчика прошлое перестает быть скучным перечнем событий, оживает перед потомками в ярких картинах, в живых портретах людей. Конечно, мемуары субъективны, не свободны от односторонних оценок, но, думается, и за эти человеческие слабости читатели любят воспоминания очевидцев. Известны искусные подделки дневников. Самой долгой оказалась жизнь в литературе так называемых «Записок А.О. Смирновой» (урожденной Россет), сочиненных ее дочерью О.Н. Смирновой и исказивших подлинные события. К ним доверчиво отнеслись Д.С. Мережковский, положивший «Записки» в основу эссе о Пушкине; Б.Л. Модзалевский, использовавший книгу в комментировании текста дневника великого поэта; М.А. Цявловский, А.А. Ахматова и другие специалисты, изучавшие события XIX века! Лишь в 1989 году в серии «Литературные памятники» (М.: «Наука») вышли подлинные, переведенные с французского «Дневник» и «Воспоминания» знаменитой фрейлины, хранившиеся неатрибутированными более века в отделе рукописей Российской государственной библиотеки в виде 27 тетрадей.

Для биографа очень ценны экзотические источники архивной информации: расходные книги, расписки, ордера, другие денежно-имущественные документы. В них объективно раскрывается быт человека, круг и уровень его интересов. Здесь находят отражение счета о расходах на приобретение книг, картин, предметов обихода, записи об оплате посещения театров, выставок, благотворительных пожертвований, о гонорарах врачей. Именно из этого объективного источника я щедро черпал информацию, работая в Российском государственном архиве (РГИА) и готовя главы о членах Дома Романовых.

Изменения, идущие последние десятилетия в России, затронувшие широчайшую сферу – от производственных отношений до трансформации психологии людей на всех общественно-политических уровнях, возвращение религиозности народа – дело гигантской сложности, вся глубина которого лишь постепенно открывается нам, зрителям и участникам этих процессов. Назад пути уже нет. Размышляя о судьбах страны, о сложных связях былого, настоящего и предстоящего, читатель, надеюсь, с интересом встретит мою попытку изложить итоги многолетних раздумий об историческом пути семьи Романовых.

Изучение некоторых аспектов прошлого России до недавних пор отторгалось, считалось чуждым по идеологическим соображениям. Многие архивные фонды времен монархии были недоступны подавляющему большинству исследователей. Отсюда – явный недостаток книг, представляющих нашу историю в документах или близких к ним источниках, которые издавались до 90-х годов XX века. Современное поколение чувствует этот дефицит информации. Отсюда – четкий интерес к литературе, посвященной представителям Дома Романовых. Я ощущаю это во время встреч с читателями.

В последние годы появились книги, в которых предпринимаются попытки вернуть нам украденную историческую память, вновь пережить забытые страницы былого. В большинстве своем, это книги, посвященные императорам. К сожалению, на их страницах редко написаны имена многих ярких представителей семьи Романовых, не носивших короны, но внесших свой достойный вклад в упрочение ее славы и могущества. До сих пор украшают Петербург и его пригороды настоящие архитектурные жемчужины – осколки былого величия, замечательные дворцы, расположенные на Дворцовой и Петровской набережных, площадях Михайловской и Труда, в Знаменке, Ораниенбауме и в других местах. А что мы знаем о владельцах этих зданий?

Люди словно выплывают из мрака забвения, небытия, из пучины ненужности. В нее сбрасывалось почти 80 послеоктябрьских лет все достойное, связанное со славным боярским, царским, императорским Домом Романовых… На заинтересовавшую меня личность я обычно завожу «досье», куда годами вношу биографические и библиографические данные, необходимые для реконструкции образа исторического деятеля. Когда накопленная информация позволяет взяться за перо, количество материала переходит в качество писательского текста.

За десятилетия работы с архивными первоисточниками, эпистолярным наследием, мемуарами, иконографией, собранный материал по истории Дома Романовых оказался настолько богат, что я понял – необходима новая книга, где можно было бы представить многие новые факты. Рано или поздно книга о «забытых Романовых» должна была быть написана. А как же иначе? Разве такие яркие личности, столь многое сделавшие для России, как Великие Князья Михаил Павлович, Константин Николаевич, Великая Княгиня Елена Павловна, не заслуживают внимания широких масс читателей?

Мимо тихих могил Романовых проносится бурная противоречивая жизнь современной России. Новая, настолько непохожая на прежнюю, что их трудно сопоставлять. Как нелегко бывает «раскапывать» прошлое! Иногда ощущаешь, будто люди, жившие до нас, сопротивляются нашему к ним вниманию, скрывая от потомков не только дурное, но и хорошее, достойное похвал. Слабый историк тот, кто видит у ушедших людей лишь недостатки, злорадно подмечает крутые обвалы в судьбах, моральные падения. Яркий пример – М.М. Щербатов[1] и его известная хроника «О повреждении нравов в России». Не христианский это подход. Не продуктивный, однобокий.

Как определить жанр книги? Это – не документальные биографии представителей Дома Романовых[2], это и не художественные произведения. Скорее всего, перед Вами, уважаемый читатель, особый вид публицистики, научной прозы, основанной на архивном и мемуарном материале, но окрашенный врачебной принадлежностью автора. Это дает возможность профессионально обсуждать многие факты жизни и смерти героев, вольно или невольно затемненные или искаженные моими предшественниками по писательскому цеху. Некоторая фрагментарность труда была неизбежна, ведь членов царского и императорского Дома Романовых – многие десятки. Именно поэтому работа сопровождена подробным справочным аппаратом и обширной библиографией. Это позволит интересующимся пополнить оставшиеся неосвещенными сведения. Все эпиграфы к главам этой книги, как и предыдущих, принадлежат перу Александра Сергеевича Пушкина, моего любимого поэта, удивительного знатока истории, культуры, нравов, быта, самой души русского народа. Даты приведены по Юлианскому календарю. Для перевода их в новый стиль необходимо прибавить: с 05.10.1582 по 29.02.1700 + 10 дней, с 01.03.1700 по 19.02.1800 + 11 дней, с 01.03.1800 по 29.02.1900 + 12 дней, с 01.03.1900 + 13 дней.

По мере того, как я разыскиваю в прошлом документы, факты и события, интересные моим современникам, невольные сравнения возникают передо мной. Что такое жизнь, как не сопоставление ушедшего с настоящим? Изучение деятелей прошлого помогает нам познавать и оценивать как себя, так и своих современников. Я дожил до счастливого возраста, когда уже не боишься говорить правду, в том числе и в своих книгах. Делаю это с удовольствием, без фиги в кармане, как это было со многими, писавшими о Доме Романовых раньше. Вновь и вновь подтверждается старая истина: человек жив, пока живет память о нем. Вспомним же на этих страницах людей, внесших свой оригинальных вклад в прошлое нашей Родины. Писатели, художники слова могут показать мир сей либо порогом ада, либо преддверием Рая. Все зависит от точки отсчета…

Итак, я с радостью вновь удаляюсь из мира скучных совещаний, никчемных приказов, секционных залов, анатомических ножей в царство дворцовых менуэтов, порохового дыма войн, полевых лазаретов, державных указов, изящных фрейлин… Мне комфортно там, в любимых мной XVIII и XIX веках, и кажется, мы понимаем друг друга. Ну, что же… Вставим еще раз волшебные ключи знаний в скважины исторических тайн… И со страшным скрежетом начинают открываться ржавые огромные замки, распахиваются затянутые вековой паутиной двери Времени в давно ушедшее. Произнесем в качестве путеводного пароля слова Пророка Иеремии, обращенные к историкам: «Сия рече Господь: стойте на пути, и видите, и воспросите от стезь древних, их же будет путь благ, и ходите по них, обрящете прохлаждение душам вашим!». Вперед, любители русской истории!

Неизвестный художник. Портрет царя Алексея Михайловича. Конец 1670 – начало 1680 гг. (?)

Глава 1

Отцы и дети

Да ведают потомки православных

Земли родной минувшую судьбу,

Своих царей великих поминают

За их труды, за славу, за добро. —

А за грехи, за темные деянья

Спасителя смиренно умоляют.

А.С. Пушкин. Борис Годунов

Тяжелейший период Смутного времени на Руси завершился избранием на царство Земским Собором в торжественный день – Неделю Православия – первое воскресенье Великого Поста, 21 февраля 1613 года нового государя – Михаила Федоровича Романова. Будущий царь родился 12 июля 1596 года в Москве[3], и к моменту коронации ему шел семнадцатый год. После получения известия об избрании Михаила Федоровича польские интервенты вознамерились убить юного царя, но, не зная местности, обратились к одному из костромских крестьян – Ивану Сусанину, с просьбой сопроводить их до резиденции, где укрывалась семья Романовых. Сусанин завел отряд в непроходимые болотные топи и погиб, зарубленный интервентами. Он стал героем русского фольклора и оперы М.И. Глинки «Жизнь за царя».

В Жалованной грамоте царя Михаила от 1619 года, выданной крестьянину Костромского уезда села Домнино «Богдашке» Собинину говорится: «Как мы, великий государь, царь и великий князь Михаил Федорович всея Руси, были на Костроме, и в те годы приходили в Костромский уезд польские и литовские люди, а тестя его, Богдашкова, Ивана Сусанина литовские люди изымали, и пытали великими немерными муками, а пытали у него, где в те поры мы, великий государь, царь и великий князь Михаил Федорович всея Руси были, и он, Иван, терпя от тех польских и литовских людей немерные пытки, про нас, великого государя, тем польским и литовским людям, где мы в те поры были, не сказал, и польские и литовские люди замучили его до смерти». Собинину и его жене, дочери Сусанина Антониде, пожаловали во владение деревушку Коробово, которую на вечные времена освободили от налогов, крепостной зависимости и воинской обязанности.

Некоторые историки считали подвиг И. Сусанина вымышленным. Современная археология и судебно-медицинская экспертиза представили доказательства подлинности этих событий! С 2003 года у поселка Исупово Сусанинского района Костромской области, где сотни лет назад располагалось огромное болото, ведутся археологические изыскания. Обнаружены многие десятки человеческих скелетов и 40 нательных крестов, особенности которых свидетельствуют об их принадлежности польским солдатам. Единственный крест, изготовленный в XVI–XVII веках, исполнен в древней православной традиции! Кто был его обладателем? Уже есть некоторые данные. В дни, когда пишутся эти строки, ученые продолжают кропотливые исследования…

19 марта юный государь выехал из Костромы в Ярославль, оттуда через Троицкий монастырь подъехал к столице. Первого мая Михаил был в селе Тайнинском, где находился один из путевых дворцов на пути в Троицкую обитель. На следующий день Москва встречала царя. Толпы людей вышли за город, приветствовали новоизбранного монарха, молодого, доброго, каким он всем виделся. Михаил напоминал царя Федора Ивановича, был двоюродным племянником последнего по матери – Анастасии Романовне Захарьиной-Юрьевой (от ее брата Никиты и пошла их новая ветвь – Романовы). «Личность царя Михаила как нельзя более способствовала укреплению его власти: мягкость и чистота этого государя производили на народ выгодное для власти впечатление, самым выгодным образом представляли эту власть в глазах народа; известная доброта царя исключала мысль, чтобы какое-нибудь зло могло проистекать от него, и все, что не нравилось тому или другому, падало на ответственность лиц, посредствующих между верховною властию и народом…» (Соловьев С.М., 1963). Кратко проследим родословную нового государя.

Помимо родства с угасшей династией Рюриковичей, эта фамилия имела в глазах людей того времени славную историю, немалые заслуги перед Русью. Среди боярства Москвы со времен первых ее князей заметное место заняли Кошкины, от которых потом пошли Захарьины-Юрьевы. Их родоначальником фамильное предание, вошедшее в родословные книги, считает выходца «из Прус», Гланда-Камбилу Дивоновича. На Русь он приехал в последней четверти XIII века, крестился с именем Иван (Гребельский П., Мирвис А., 1992). От его сына Андрея, прозвищем Кобыла (русифицированное от Камбилы), осталось пять сыновей, в числе их – Федор Кошка. Они стали основателями дворянских родов. Если Андрей Иванович с сыновьями звались Кобылиными, то Федор и его сын Иван – Кошкиными, «Кошкин род» по русским летописям. Потомки последних стали сначала Кошкиными-Захарьиными, позднее просто Захарьиными. За ними последовали Захарьины-Юрьевы, Юрьевы, Захарьины-Романовы, Романовы. Будучи представителями нетитулованной фамилии, они «не потонули в потоке новых титулованных слуг, нахлынувших к московскому двору с половины XV века». Князья Воротынские, Мстиславские, Шуйские не оттеснили Кошкиных из «первого ряда боярства» (Ключевский В.О., 1957).

Представители «Кошкина рода» занимали видные места при дворе – заседали в Боярской думе, воеводствовали в городах, ездили послами в другие страны. Так продолжалось до середины XVI века, когда Романовы стали «звездами первой величины» на политическом небосклоне. Причина тому – замужество Анастасии Романовны. Она вышла замуж за Ивана IV, только что провозглашенного царем (1549). Видную роль в придворных, военных делах играл ее брат Никита Романович, воспетый даже в народных преданиях. Согласно песне «Грозный и сын», Никита спасает сына царя, посланного отцом на смерть. Сюжет этот выдуман – на самом деле Грозный собственноручно убил сына Ивана; но характерно, что составители песни, осуждая царя-тирана, в благожелательных тонах рисуют образ Никиты Романовича, популярного среди простых людей боярина (Буганов В.И., 1997).

* * *

В контексте материалов книги мне показалось интересным представить в ней последние научные данные о прародителях царского, а затем и императорского Дома Романовых. Их родовая усыпальница – один из древнейших русских монастырей. Новоспасская обитель была основана святым благоверным князем Даниилом Московским на месте нынешнего Свято-Данилова монастыря у Серпуховской заставы. Он стал первой иноческой обителью на московской земле. В 1330 году князь Иван Калита перенес обитель на Боровицкий холм в Кремль. В нем совершались крещения, бракосочетания и другие требы для княжеской семьи. Сам Иван Калита принял в нем перед кончиной иноческий постриг. Во время княжения Ивана III в Кремле началось большое каменное строительство, и обитель была перенесена на нынешнее место, в так называемый Васильцовский стан Московского уезда. С 1491 года здесь шло строительство каменного храма во имя Преображения Господня, освященного в 1497 году. Монастырь получил в летописях название Спаса на Новом, или Новоспасского.

Доподлинно неизвестно, почему именно здесь нашли место своего упокоения представители боярского рода Кошкиных-Захарьиных-Юрьевых-Романовых. Можно предположить, что они принимали участие в строительстве храма или пожертвовали монастырю свои земли, поскольку есть более позднее упоминание о родовых вотчинах Романовых в Васильцовском стане в XVI веке. Но таков промысел Божий, по которому «дворцовый», «великокняжеский» монастырь стал последним прибежищем прародителей будущей царской династии.

Первое захоронение в усыпальнице датируется 1498 годом, когда здесь был погребен Василий Юрьевич Захарьин-Кошкин – московский боярин, служивший с 1493 года Ивану III. Могила его неизвестна. Последнее состоялось в 1679 году, когда в усыпальнице была погребена дочь царя Михаила Федоровича. Ирина Михайловна была похоронена уже под новым собором, строительство которого было закончено в 1647 году. Старый храм был разобран «до подошвы», и одной из главных причин, побудивших царя Михаила построить новый храм, как считал И.Д. Дмитриев (1909), было желание, «чтобы тела царских пресветлых родителей покоились не вне храма, как многие из них, вследствие увеличения размера усыпальницы, могли бы остаться, но непременно под сводами его».

Первое документальное упоминание об усыпальнице Романовых относится к 1616 году. Именно в этом году по указу матери царя инокини Марфы из Государевой Царицыной палаты были доставлены новые покровы на все гробницы. Таких покровов было изготовлено 46, возможно, по числу надгробий. Известно «Описание царских пресветлых прародителей… благородные их телеса положены… во обители Всемилостивого Спаса на Новом», составленное 12 июня 1687 года, так называемый Новоспасский Помянник. В нем значатся 70 имен. Помянник составлялся, по-видимому, как по монастырским Кормовой и Вкладной книгам и разновременным синодикам, так и по фактически существовавшим надгробиям. В XVII веке усыпальница соблюдалась в «наибольшем порядке», так как имела в это время прямое попечение первых Романовых: описаны частые царские выходы для молитв на могилах предков.

К сожалению, замечательный монастырь вплоть до второй половины XVII века не имел исторического описания. Первое из них было составлено по распоряжению императрицы Елизаветы Петровны от 10 июля 1759 года при настоятеле архимандрите Иакинфе (Карпинском). Опубликовано оно было лишь в начале следующего века – в 1802 году архимандритом Ювеналием (Воейковым). В нем содержатся подробные сведения о подклете собора, гробницах предков Романовых и приводятся надписи на них.

В XVIII столетии, когда столица России была перенесена в Санкт-Петербург и изменилась политика по отношению к монастырскому землевладению, вклады в обитель со стороны царствующих особ почти прекратились. К этому прибавилось несколько сильных пожаров. К началу следующего века усыпальница оказалась в полуразрушенном состоянии. На протяжении XVIII и XIX столетий здесь участились захоронения различных светских лиц, которым удалось доказать свое родство с Романовыми. Возможно, здесь сыграло свою роль и бедственное материальное положение монастыря. Так в усыпальнице появились могилы представителей известных княжеских и дворянских родов Дашковых, Голицыных, Новосильцовых, Куракиных, Еропкиных и др., потеснившие могилы предков Романовых.

Усыпальница, как и весь монастырь, на протяжении веков неоднократно осквернялась иноземцами, совершавшими грабительские набеги на Москву, – татарами, поляками. Трагедией для всего монастыря стало французское нашествие. Долгое время монастырь не имел возможности приступить к ремонту усыпальницы. Есть упоминание о частичном настиле полов «из белой лещеди» в 1837 году при архимандрите Аполлосе. При нем же было составлено дошедшее до наших дней описание надгробных памятников.

Крупный ремонт с частичным восстановлением надгробий был проведен в 1857 году по указанию Императора Александра II. Подлинного дела об этом ремонте не сохранилось, но по некоторым упоминаниям можно сделать вывод, что на многих могилах были установлены надгробия, выбиты новые надписи, причем во многих случаях это было сделано предположительно согласно расплывчатым и ошибочным указаниям поздних маргиналий Кормовой книги. К 300-летию Дома Романовых (1913), когда усыпальницу снова посетил Император с Августейшим семейством, она в очередной раз была приведена в порядок. Во время пребывания Государя в монастыре ему была подарена точная модель Преображенского собора с усыпальницей царских прародителей с указанием всех существующих гробниц, искусно выполненная звонарем Новоспасского монастыря Михаилом Долинским.

Несколько слов о том, что происходило в монастыре после его закрытия в 1918 году и создания в нем исправительно-трудового лагеря. Есть свидетельство дочери Льва Николаевича Толстого Александры, которая отбывала в лагере срок, что каждую ночь заключенные разрывали могилы в поисках драгоценностей, за находку которых они получали увольнительные в город. Это свидетельство эмоциональное, а есть и документальное. В рапорте санитарного врача лагеря в Главнауку от 9 октября 1923 года говорится: «Новоспасский ИТЛ находится в крайне антисанитарном состоянии, некоторые из склепов могил доступны любопытным, гробы вскрыты и части скелетов валяются открытыми. Некоторые погреба, а в особенности подвал под монастырем, загажены и представляют из себя настоящую клоаку». Это неудивительно, поскольку лагерь, рассчитанный на 250 заключенных, вмещал 430 человек, не считая охраны и сотрудников с семьями (Пасхалова Т.В., Станюкович А.К., 1997).

По воспоминаниям человека, жившего в монастыре с 1918 года, в подклете пытались сделать столовую для заключенных. Затем ее открыли в Покровском храме, а над входом в усыпальницу долго сохранялась надпись «Столовая». После ликвидации ИТЛ монастырь был передан в хозяйственное управление НКВД. В усыпальнице сделали склад. Все эти годы мозаичный Образ Нерукотворенного Спаса над входом в усыпальницу закрывал щит с изображением дымящих заводских труб и надписью «Дома культуры вместо монастырей!».

В 1950-х годах щит вдруг упал, и жители «Кировского городка», как называлось тогда общежитие в монастырских стенах, помнят, как бесстрашные бабушки перед праздником Пасхи, подставив лестницу, отмывали открывшуюся красоту. С 1968 года помещения монастыря были переданы научным учреждениям, руководившим реставрационными работами. Планировалась организация здесь музея реставрации. Архитектором К.К. Морозовым (1982) была издана интересная книга о достопримечательностях монастыря, где говорится и об усыпальнице, которая оставалась в небрежении.

В 1991 году монастырь был передан Русской Православной Церкви, и в его стенах была возрождена мужская обитель. После ухода реставраторов братией и прихожанами монастыря все помещение подклета было расчищено и приведено в порядок, однако, о восстановлении усыпальницы не могло быть и речи, поскольку братия во главе с наместником, тогда еще архимандритом Алексием (Фроловым), стала налаживать богослужебную жизнь.

В 1990-х годах авторитетная комиссия московских археологов под руководством доктора исторических наук А.К. Станюковича по Благословению Священноначалия начала исследовательские и восстановительные работы в усыпальнице обители. В работе комиссии принимал участие крупнейший в стране специалист по судебно-медицинской идентификации личности профессор В.Н. Звягин. Учеными были получены уникальные результаты. Найдены не только достоверно известные в начале ХХ века захоронения Романа Юрьевича Захарьина, его сыновей Долмата и Даниила, но и давно затерянная могила дочери Анны, бывшей замужем за военачальником Ивана IV, князем В.А. Сицким. Найдена (совсем не там, где считалось ранее) могила знаменитого сына Р.Ю. Захарьина – Никиты Романовича Юрьева, отца Патриарха Филарета и деда первого Государя из рода Романовых. Обнаружены затерянные захоронения второй жены Никиты Романовича – Евдокии Горбатовой, их сына Ивана – Льва Никитича, младенца Михаила Даниловича, умерших во младенчестве четырех братьев царя Михаила Федоровича. Из ранее известных захоронений наиболее примечательны гробницы матери царя Михаила Федоровича Ксении Ивановны Шестовой (Великой старицы Марфы), его сестры Татьяны, бывшей замужем за одним из первых российских литераторов и историков князем И.М. Катыревым-Ростовским, его дочери Ирины.

Замечателен представительный корпус надписей на саркофагах, являющийся, помимо бесценного палеографического памятника, точнейшим источником календарных дат кончины царских прародителей. Изучение надписей во многих случаях позволило поправить традиционные даты кончины. В частности, удалось решить старый вопрос, от первого или второго брака у Никиты Романовича Юрьева родился сын Федор, будущий Патриарх Филарет. Уточненная дата кончины первой жены Никиты Романовича, Варвары Ивановны Ховриной (1555 г. вместо 1552 г.), однозначно решила вопрос в пользу первого брака.

Медико-антропологические исследования позволили определить переходящие из поколение в поколение фамильные черты внешности представителей рода Юрьевых-Романовых, в большинстве случаев выяснить возраст погребенных в день кончины. Это не только послужило надежной основой для идентификации захоронений, на которых отсутствовали надписи, но и позволило внести дополнительную ясность в традиционную генеалогию предков Дома Романовых, поскольку впервые появилась возможность с точностью до нескольких лет определить год рождения большинства погребенных в усыпальнице.

Удалось установить, что некоторые представители рода (Роман Юрьевич, Никита Романович, один из малолетних братьев царя Михаила) страдали тяжелым наследственным заболеванием опорно-двигательного аппарата. Вероятно, той же болезни был подвержен и царь Михаил Федорович, который, как писал он сам, в возрасте всего около 30 лет «так скорбел ножками, что до возка и из возка в креслах носят».

У Татьяны Федоровны, умершей в 1611 году в возрасте 16–18 лет, отмечены признаки детского рахита и задержки роста, что обусловлено известными обстоятельствами опалы Романовых. Ее детство прошло в ссылке сначала на Белоозере, затем в Юрьевском уезде, где дети, как известно, вели полуголодное существование.

Здесь мне хотелось бы сделать небольшое отступление. Т.В. Пасхалова и А.К. Станюкович (1997), являясь ведущими российскими церковными археологами, опасаясь выйти за пределы специальной компетенции, этой обтекаемой формулировкой представили обоснованное и объективное мнение авторитетнейшего судебно-медицинского эксперта, профессора Виктора Николаевича Звягина, участвовавшего вместе с авторами книги во многих обсуждаемых исследованиях. По его мнению, болезнь, о которой пишут археологи – деформирующий остеит (другие названия: остеодистрофия деформирующая, болезнь Педжета). Это хронически протекающее воспалительное поражение скелета, характеризующееся нарушением процессов образования и развития костной ткани. Болезнь приводит к образованию увеличенных, избыточно кровоснабжаемых костей, склонных к переломам, к образованию опухолей. Среди больных преобладают мужчины, из них до 50 % имеют хотя бы одного родственника первой степени родства, страдающего деформирующим остеитом (Денисов И.Н., Улумбеков Э.Г. и соавт., 1998). Интересно, что помимо собственно костных изменений, для таких больных характерна хроническая сердечная недостаточность и злокачественно протекающий атеросклероз, нарушение минерального обмена со склонностью к образованию мочевых камней. Путешествуя в дальнейшем по историям болезней членов Дома Романовых, мы нередко встретим сочетание этих симптомов…

* * *

В политической жизни при царях Федоре и Борисе активное участие принял Федор Никитич Романов. Ко времени воцарения Федора Ивановича ему исполнилось примерно тридцать лет. Старший из шести сыновей Никиты Романовича, он был наиболее способным и даровитым, слыл боярином обходительным, добрым, любознательным: по словам Д. Горсея, проживавшего в Москве англичанина, Федор Никитич изучал латынь. Современники считали его щеголем – по одежде, манерам.

Из разрядных книг видно, что Ф.Н. Романов уже в 1580–1590 годах заметная фигура по тогдашней табели о рангах. Он вел переговоры с литовским послом Лукашом Сапегой в феврале 1585 года, во время русско-шведской войны 1590–1593 годов участвовал в походе к Ругодиву, Ивангороду, Копорью и Ям-городу, числился среди бояр «з государем», то есть с царем Федором, потом «боярином и дворовым воеводой». По «береговой росписи» (список воевод, посланных к реке Оке против крымского хана) от 28 марта 1596 года Романов – воевода правофлангового полка. Два года спустя боярин – снова участник царского похода против войск хана Казы-Гирея. Федор Никитич получил почетное назначение – первым воеводой «государева полка».

Победа Бориса, при поддержке «великой государыни» Ирины Федоровны, его сестры, вдовы усопшего Федора Ивановича, и Патриарха Иова, неизбежно столкнула нового царя с придворной знатью. Не последнее место в этой среде занимал Ф.Н. Романов, двоюродный брат умершего царя. Поначалу Борис отмечал Федора Никитича среди других вельмож. Поговаривали, что он дал ему клятву в том, что боярин будет при нем братом и помощником в управлении государством (Буганов В.И., 1997). Ходили слухи о том, что царь Федор, умирая, выразил желание, чтобы именно Романовы унаследовали престол; называл как будто при этом имя Федора Никитича.

Соответствовало ли все это истине – неизвестно. Во всяком случае, Годунов видел в этом боярине и его родне опасных соперников. При всех своих способностях и уме царь отличался подозрительностью, доверием к доносчикам, чародеям. Получил он донос и на Романовых: Бартенев, казначей брата боярина Федора – Александра, пробрался весной 1601 года тайком к родственнику царя Семену Годунову, оба они, по указанию правителя, разложили по мешкам какие-то коренья, и слуга-предатель подбросил их в кладовую своего господина. Потом донес об «отравном зелье», и царь тут же послал людей для обыска. Мешки «нашли», доставили их к Патриарху. При многих собравшихся коренья высыпали на всеобщее обозрение. Романовых, их родственников и друзей (Черкасских, Сицких, Шестуновых и других) взяли под стражу, пытали. В июне 1601 года боярская Дума вынесла приговор: Федор Никитич принял постриг и инок Филарет оказался в ссылке – в северном Антониево-Сийском монастыре. Его жену Ксению Ивановну отправили в один из заонежских погостов; она стала инокиней Марфой. Сослали в разные места тещу Филарета, его четырех братьев: Александра, Михаила, Ивана и Василия. Дети Федора Никитича, пятилетний Михаил и его сестра с тетушкой Настасьей Никитичной Черкасской и женой Александра Романова оказались на Белоозере. Филарет пробыл в монастырском заточении шесть лет. Под колокольней до двадцатых годов ХХ века сохранялось тесное помещение размерами в кубическую сажень, где жил опальный инок-боярин.

Верный обычаю идти «по следам» своих героев, осенью 2001 года я побывал в древней обители, бережно восстанавливаемой под руководством архимандрита Трифона (Плотникова). Практически ничего не сохранилось в монастыре из вещественных свидетельств пребывания в ней будущего Патриарха. Обитель прошла страшный путь поругания (детская колония, дом-интернат для престарелых, пионерский лагерь). Трагический путь разрушения святыни завершился пожаром 1992 года. И только после этого монастырь вернули Русской Православной Церкви…

* * *

Сложной оказалась судьба инока Филарета в Смутное время. При Лжедмитрии I Романовым была оказана сомнительная «честь» – все они были возвращены из ссылки, как «близкие родственники» нового царя. Владыко Филарет стал Митрополитом Ростовским. 1613 год – год избрания на царство своего сына Владыко встретил в польском плену. Начались длительные сложные переговоры по его возвращению на Родину…

А государство в это время сотрясали крупные политические и военные события: 27 февраля 1617 года в деревне Столбово под Тихвином, в специально для этого возведенном здании, был подписан мирный договор России со Швецией, по которому Новгород, Старая Русса, Порхов и Ладога вновь вошли в состав русского государства. Одновременно наша страна вынуждена была согласиться с утратой Копорья, Ивангорода, Орешка, устья Невы, южного побережья Финского залива. 1 октября 1618 года был успешно отражен штурм Москвы войсками польского королевича Владислава, не оставившего планов захвата русского престола. Наконец, отец царя Михаила Митрополит Филарет смог вернуться из плена на Родину. Произошло это 1 июня 1619 года.

Старший Романов, человек честолюбивый, всю жизнь мечтавший о короне, в свое время изгнанный из царского дворца Годуновым, теперь, к старости, достиг заветной цели: получил и высшую церковную власть[4], и власть светскую, которую делил с сыном-царем. Патриарх Филарет, по мнению очевидца, «был роста и полноты средних, Божественное писание разумел отчасти; нравом был опальчив и мнителен, а такой владетельный, что и сам царь его боялся. Бояр и всякого чина людей из царского синклита томил заточениями необратными и другими наказаниями. К духовному сану был милостив и не сребролюбив; всеми царскими делами и ратными владел»[5]. (Отзыв Высокопреосвященного Пахомия, Архиепископа Астраханского, 1655).

Непростым нравом отличалась царская матушка инокиня Марфа. Ее деспотичность, упрямство, сильное влияние на сына сказались и на его личной судьбе. Михаил взрослел, встал вопрос о его женитьбе, о продлении царского рода. В 1616 году, когда ему исполнилось двадцать лет, выбрали невесту – Марию Ивановну Хлопову, дочь незнатного дворянина. Но завистники постарались сделать все, чтобы расстроить предстоящий брак…

Хлопову царь приглядел на смотре невест, устроенном во дворце, объявил свою волю отцу и дяде невесты. Но поперек встала Марфа – ближайшая подруга инокиня Евникия (Салтыкова) настроила ее против. Сыновья Евни-кии боялись потерять влияние при царском дворе с появлением Хлоповых, их родственников и свойственников, с которыми они не ладили. Вскоре, наряду с оговорами, сплетнями, последовало более серьезное – Хлопова стала страдать рвотами. По указанию царя М. Салтыков привел к больной доктора-иноземца Валентина Бильса. Тот осмотрел ее, заключил: у девушки расстройство желудка, что можно вылечить; «плоду и чадородию от того порухи не бывает» (Новомбергский Н.Я., 1906).

Такой диагноз, благоприятный для невесты и жениха, не устраивал Салтыковых. Доктора Валентина к Хлоповой больше не допускали; лекарство, им назначенное, дали ей всего два раза. Второй врач – Балсырь, младший по положению, – тоже осмотрел девушку, нашел у нее слабую желтуху, которая-де излечима. Его тоже оттеснили от невесты. А лечить ее стали… Салтыковы, давая какой-то водки из царской аптеки для «аппетита» (Буганов В.И., 1997). Ей давали также Святую воду «с мощей» и камень безуй[6] (безоар – Ю.М.).

Пила ли она прописанную водку – неизвестно. Ей вскоре стало лучше. Но недоброжелатели не успокаивались: Салтыков внушал царю, что врач Балсырь сказал ему о неизлечимости болезни Хлоповой. Матушка настаивала, чтобы удалить невесту от двора. Бояре, в угоду царице Марфе, приговорили: Хлопова «к царской радости непрочна».

Невесту из дворца, в котором уже шли приготовления к свадьбе, выслали на ее подворье, а через десять дней с родственниками отправили в далекий Тобольск, затем – в Верхотурье. Царь Михаил, судя по всему, испытывал к Хлоповой искреннее чувство, не соглашался взять другую невесту. С приездом отца у него появилась надежда. Влияние Салтыковых ослабевало. Филарет к ним относился иначе, чем его супруга. Некоторое время он вынашивал планы женитьбы сына на одной из иностранных королевен. Посольства в Данию (1621 год, сватали за племянницу короля Христиана) и в Швецию (1623 год, за сестру курфюрста Бранденбургского Георга, шурина шведского короля Густава Адольфа) не принесли успеха. Хлопова жила к тому времени недалеко от Москвы – в Нижнем Новгороде, куда ее привезли в 1620 году. На здоровье она не жаловалась. Михаил Федорович, не забывший избранницу, объявил отцу, что женится только на ней.

Вскоре специальная комиссия, назначенная Патриархом, начала следствие. Доктора Бильс и Балсырь повторили свое заключение семилетней давности: Хлопова страдала нетяжелой желудочной болезнью; в ее скором излечении не могло быть сомнения. М. Салтыков, царский кравчий, призванный к допросу, запирался, увиливал. Было ясно, что он солгал, «облиховал» Хлопову (Балязин В.Н., 1995). «Великие государи» советовались с боярами И.Н. Романовым, И.Б. Черкасским, Ф.И. Шереметевым. Послали за Хлоповыми. Отец невесты поведал, что дочь его заболела только в царском дворце; до приезда в него и во время ссылки все время была здорова. Духовник подтвердил ее слова. То же сделали Шереметев, глава комиссии, и Михаил, архимандрит Чудовский, медики, съездившие по указу государей в Нижний Новгород. Иван Хлопов настаивал, что его дочь отравили Салтыковы. Дело закончилось для Салтыковых плохо – их выслали в деревни, вотчины забрали в казну, инокиню Евникию перевели в Суздальский Покровский монастырь.

Таким образом, в установлении истины по делу немалую роль сыграла своеобразная судебно-медицинская экспертиза состояния здоровья невесты, выполненная в рамках следствия. Вина Салтыковых, ясная для всех, не смогла сломить нелепое упрямство инокини Марфы. Она была недовольна, что ее племянники попали в опалу, заявила, что, если сын женится на Хлоповой, то она покинет страну. Михаил в очередной раз уступил матери. По царскому указу бывшей невесте предписывалось жить в Нижнем Новгороде. Государь около года спустя женился по совету матери на княжне Марии Владимировне Долгорукой. На следующий день после бракосочетания она заболела и через три месяца скончалась. Ходили слухи, что молодую царицу «испортили». После смерти государыни сменили медицинское руководство.

2 ноября 1624 года царь врачу Аптекарского приказа Валентину Бильсу «указал в дохтурех не быть; а велел ему служить свою государеву службу, а будет служить не похочет, и ему дать волю, где хочет», т. е. может ехать за границу. Бильс просил оставить его в докторах, так как «он этому специально учился… а за море ему ехати нельзя же, потому что он природный государев холоп и родился в Москве». Государь отказал – это была почетная отставка врача. Видимо, Бильсу вспомнили все промахи, вольные и невольные, обусловленные тогдашним уровнем медицинских знаний (Мулюкин А.С., 1908).

* * *

Время шло, Михаил оставался бездетным. Это волновало семью. В памяти еще свежи были жесточайшие испытания царского безвременья. Нельзя допустить повторения пережитого, а потому был необходим законный наследник царствующего государя. Наконец, царь принял решение о новом браке. Согласно обычаю по всей Руси разлетелись гонцы сзывать на смотрины невест. В назначенный срок 60 знатнейших девиц в окружении родителей – знатных бояр и дворян – собрались во дворце. Легко представить, какие надежды на возможное родство с царским домом лелеяла родня девушек! Все с трепетом ожидали царского решения. Но… ничего не произошло. Ни одна из претенденток не остановила на себе внимание государя.

Выход из возникшего затруднения предложила мать царя – инокиня Марфа. Смотрины надо повторить, но в отсутствие родственников, и смотреть надо на спящих девушек, когда лики их не смущены и не затуманены волнением и ожиданием, то есть ночью. Во дворце были оставлены только претендентки на звание царицы и с ними по одной прислужнице, чтобы, как обычно, те могли помочь молодым госпожам при укладывании в постель.

Дворец погрузился в ночной сон, двери тихо отворились, и царь в сопровождении матери начал свой обход. Они медленно следовали мимо спящих, а скорее притворявшихся спящими, девушек: можно ли было заснуть в такую ночь!

Мать вопросительно взглядывала на сына, но царь безмолвно и бесстрастно шел вперед, и невозможно было понять ни мыслей его, ни чувств. Обход закончился. Затянувшееся молчание прервала инокиня, приступив к сыну с расспросами: на кого же пал выбор царя? Наконец, Михаил Федорович заговорил. Да, сердце указало ему одну из девушек. Отчаявшаяся мать благодарно вздохнула. Кто же она? И услышала ответ: «Она – прислужница». Инокиня запротестовала, взывая к здравому смыслу. Сколько лучших семей привезли во дворец прекрасных девиц, а царь выберет прислужницу?!

Но царь не внял доводам матери, он оставался неумолим. Это его окончательное решение. И если не она, так никакая другая: «Да кто же она?» – отчаялась мать. «Подружка Стрешневой», – был ответ. Вскоре сообщили царю и его матери, что живет у бояр Стрешневых молодая бедная дворянка, дальняя их родственница. Уговоры матери были сломлены его последним доводом: мы сами столько страдали, неужели можно отвергнуть избранницу сердца только из-за ее бедности и несчастий?

Строгая инокиня сдалась, отступила. Подумала: видимо, это Божий промысел. Вряд ли она ошибалась. Не исключено, что выбор родовитой особы мог привести к очередной смерти в царском доме: соперничавшим кланам нелегко было уступить выигравшим счастливцам, им проще было смириться с невестой «со стороны».

Утром решение царя было торжественно объявлено во дворце и народу. Знатные барышни, накануне лелеявшие надежду стать царицей, чередой подходили поцеловать ручку избранницы – Евдокии Лукьяновны Стрешневой. А российская «Золушка» никак не могла поверить в произошедшее с нею чудо. Каждую она обнимала и целовала. Вчерашняя капризная госпожа царской невесты бросилась в ноги, умоляя о прощении. Кроткая и жалостливая Евдокия Лукьяновна, не держа зла, подняла ее и призывала разделить с ней ее нечаянную радость (Байбурова Р., 1999).

Царь женился на Евдокии Стрешневой 29 января 1626 года. Она родила супругу десять детей; из них шесть умерли в раннем возрасте; четверо, в том числе наследник престола Алексей Михайлович (а также дочери – Ирина, Анна, Татьяна), пережили отца…

* * *

Прежде чем перейти к изложению сведений о здоровье и предсмертной болезни первого государя из рода Романовых, автору показалось целесообразным рассказать читателю о состоянии здравоохранения на Руси в то далекое время. В 1581 году английский аптекарь Джемс Френчам привез из Англии транспорт аптекарских товаров для царской семьи. Эти лекарственные препараты и составили основу первой русской аптеки. Для лечения государя в ней имелось 160 разных лекарств. Услугами аптеки пользовались только царь с семьей и его ближайшие приближенные. Каждый прописанный доктором рецепт сначала поступал в Аптекарский приказ с описанием входящих в лекарство веществ и их возможных действий на организм. Обо всем этом докладывалось царю, и лишь после его санкции аптекари приготовляли прописанное лекарство. Медикаменты приобретались на Западе, главным образом, в Англии. Хинная кора, ревень, мускус, миндаль, камфара, гвоздика покупались у восточных купцов. Царская аптека пополнялась лекарственными препаратами из арсенала русской народной медицины. Аптекарский приказ организовывал сбор различных лекарственных трав и кореньев по всей России. Уже в эпоху Ивана IV в Москве, Киеве, Архангельске, Пскове и Новгороде появились специальные зеленные дворы для выращивания и обработки лекарственных растений. Здесь производились мази, масла, сиропы, настойки, экстракты, водки. В зеленных и москательных лавках продавались также цветы, семена, корни и кора лекарственных растений. Здесь можно было приобрести сырую печень трески для лечения «куриной слепоты», деготь для борьбы с чесоткой, клюкву и морошку для профилактики цинги, дезинфицирующие препараты для наружного применения, изготовленные из чеснока, лука, редьки…

Первая царская аптека в Москве, кроме обилия лекарств, отличалась роскошью обстановки. Вся посуда была из шлифованного хрусталя, покрытого позолотой; принадлежности и инструменты обихода были сделаны из золота и серебра. Роскошь царской аптеки объяснялась не только желанием московского правительства показать иноземцам свое богатство, но и стремлением утвердить значение медицинского дела. Заграничные врачи и подведомственные им небольшие аптеки также считались принадлежностью царской семьи. Для того, чтобы получить от них лекарства, требовалась особая челобитная на имя государя. Еще с 1581 года, по указу Ивана Грозного, врачебное дело составило особое ведомство – Аптекарский приказ[7], содержавшийся, в частности, и на доходы с вышеуказанных аптек, где лекарства могли приобретать «всяких чинов люди» (Платонов С.Ф., 1925). «Аптечный» боярин – глава соответствующего приказа, считался одним из важнейших членов придворной иерархии. Эту должность занимали представители древнейших родов – Черсасские, Шереметевы, Одоевские. При царе Феодоре Иоанновиче возглавлял приказ его шурин, будущий государь Борис Годунов.

Аптекарский приказ приглашал врачей из-за границы для лечебной работы и подготовки русских лекарей, руководил их службой, являлся высшей инстанцией в случаях претензий к оказанию медицинской помощи, устраивал аптеки, ведал плантациями целебных растений, посылал врачей и медикаменты в действующую армию. В течение XVII века существенно увеличились врачебные штаты. Так, если при Михаиле Федоровиче в Москве трудилось около 20 лекарей, то при его преемнике их число удвоилось. В 1654 году во время эпидемий чумы и войны против Польши в связи с возросшей потребностью во врачах при Аптекарском приказе была создана Школа лекарей и костоправов. В 1670-х годах штат Приказа[8] насчитывал до 100 человек – врачи, лекари, аптекари, «алхимисты» (фармацевты), ученики лекарского дела, окулисты (оптики), огородники, разводившие целебные растения (Змеев Л.Ф., 1896).

В 1661 году Аптекарским приказом был одобрен медицинский сборник «Прохладный вертоград», который множество раз переписывался и был широко распространен среди населения. В нем приводились разнообразные советы и рецепты. Так, при лечении наружных поражений рекомендовалось прикладывать свежие растения – капусту, лен, орешник или их свежие соки. Язвы рекомендовалось промывать вытяжками из лука или свеклы. Чесноком широко пользовались для предохранения от «моровых поветрий», смазывая тело здоровых людей смесью чеснока и уксуса, или давая жевать чеснок. Ряд заболеваний в древние времена лечили зеленой плесенью. Лишь теперь в свете учения отечественных исследователей о пенициллине (А.Г. Полотебнов и В.А. Манассеин), о фитонцидах (Б.П. Токин) стала понятной рациональная основа народного врачевания и профилактики болезней микробной природы.

Древние рукописи отражали состояние медицины и лекарствоведения своего времени. Они послужили основным источником для составления фармакопей. Лекарем Иваном Венедиктовым – одним из первых составителей рукописной фармакопеи – в 1676 году осуществлен перевод с латинского на русский язык фармакопеи о лекарствах.

В XVII веке в России произошла окончательная дифференциация понятий «лекарь» и «доктор»: «Дохтур совет свой дает и приказывает, а сам тому не искусен, а лекарь[9] прикладывает и лекарством лечит, а сам не научен, обтекарь у них у обоих повар» (БМЭ, т.12, с.532). С правлением первого государя из Дома Романовых связано и возникновение первой московской больницы «в Китай-городе, на Пожаре», т. е. на Красной площади, существовавшей помимо имевшихся при монастырях богаделен. Небольшое количество педиатрических сведений в медицинской литературе XVII века соответствует незначительному удельному весу педиатрии в деятельности врачей. На первый взгляд такое явление может показаться малоправдоподобным, принимая во внимание исключительно высокую детскую смертность и заболеваемость. Необходимо, однако, учесть, что в то время на Руси лечение детских болезней не входило в поле деятельности научной медицины. Даже в быту царской семьи, имевшей в своем распоряжении видных врачей-иностранцев, последние обычно не привлекались к лечению детей. Между тем использование их именно для педиатрических целей было бы тем более оправдано, что, по сохранившимся воспоминаниям современников и довольно точным описаниям, многие дети царской семьи тяжело болели различными болезнями, в том числе рахитом (были «скорбны ножками») и туберкулезом (были «скорбны грудью»). Имеются данные, что тяжело болели рахитом Федор и Дмитрий, сыновья Ивана Грозного, Федор Алексеевич – старший сын Алексея Михайловича и брат Петра I (Змеев Л.Ф., 1896). Придворных врачей допускали к детям и женщинам лишь в самых исключительных случаях. Особенно недоступны для врачей были царевны. Призванный для консультации врач, как правило, не допускался к больной; ему предоставлялось лишь расспрашивать мамок, боярынь, давать советы состоявшим при каждой царевне особым лекаркам. Подлинной «бытовой революцией» оказалось, когда царица Наталья Кирилловна (жена Алексея Михайловича) начала при болезни горла допускать «на свои очи» врача – «гортанного мастера» Ивана Губина.

При вступлении на службу врачи и аптекари произносили клятву: «Лиха государю и семейству не хотети, не учинити, зелья лихого и кореньев не давати, всяким ведомским мечтанием не попортити, по ветру никакого лиха не посылати и следу не вынимати». С них бралось обещание «никого не лечить без указу государя». Было даже издано специальное распоряжение о том, чтобы «ни один медик не дерзал, под опасением ссылки, пользовать вельмож без именного приказа государя» (Нахапетов Б.А., 2005).

Многие врачи не знали русского языка и поэтому их постоянно сопровождали толмачи-переводчики, которые, надо полагать, играли роль и соглядатаев. М.Ю. Лахтин (1902) сообщал по этому поводу: «Близкое отношение иноземных докторов к членам царской семьи имело для них свои отрицательные стороны. Вследствие недоверия к обществу правительство стремилось оградить свою безопасность целой системой шпионов. Не только к приезжавшим в Россию иностранцам, но и русским должностным лицам командировались из приказа Тайных дел подьячие, которые должны были постоянно находиться при них и доносить обо всем, что ими говорилось или делалось. Врачи в этом отношении были, конечно, предметом особого внимания».

Лечение царя и членов его семьи обставлялось сложными формальными процедурами. Каждое мнение, высказанное врачами, каждое действие должны были облекаться в форму протокола за их подписями и визой дьяка Аптекарского приказа. Пользовавший царя врач обязан был подавать в приказ подробное письменное заключение о диагнозе, а затем представлять такие же «сказки» о дальнейшем ходе болезни. Следует отметить, что эти «формальности» послужили источниковедческой основой для изучения начального периода истории отечественной медицины.

При отпуске лекарств из аптеки для царя или членов его семьи принимались чрезвычайные меры предосторожности, в частности, предписывалось «самому дохтуру и аптекарю того лекарства надкушать, а как великие государи то лекарство изволят принять, и тогда дохтуру, в коем месте ему велят, указу ожидать, пока благое действие того лекарства совершится» (Герман Ф.Л., 1895).

* * *

Вернемся, однако, к личности царя Михаила Федоровича. Сведений о состоянии здоровья первого государя из дома Романовых в детские и юношеские годы практически нет. Известно лишь, что Михаил с юных лет «скорбел ногами» от последствий ушиба, что, видимо, и послужило причиной его традиционно малоподвижного образа жизни. Несмотря на относительно небольшой возраст, в последние годы жизни государь располнел и обрюзг. Лицо его, по воспоминаниям современников, поражало бледностью и отечностью. Движения стали медленными, появилась одышка после быстрой ходьбы. В 1639 году царь в течение трех месяцев потерял двух сыновей – Ивана, 6 лет, и младенца Василия. Горе усилило болезненное состояние государя. Он часто лежал, жаловался на слабость и боли в сердце, отказывался следовать просьбам своих врачей – Венделина Сибелисты, Иоганна Белау, Артмана Грамана[10] чаще бывать на свежем воздухе, больше двигаться. Душистые отвары лекарственных растений надолго поселились в опочивальне царя. Часть кореньев и трав прибавлялась в красное рейнское вино, даваемое Михаилу Федоровичу. Весной 1643 года царь перенес протекавшее в тяжелой форме рожистое воспаление. Не успев восстановиться после болезни, Михаил Федорович 6 июля заболел «жабой» (ангиной). Лечили его доктора Граман и Белау. 29 декабря 1644 года, по воспоминаниям датского принца Вальдемара, во время данной ему аудиенции государь поразил его тихим хриплым голосом, одышкой, печальным отечным лицом. Царь зябко кутался в роскошные одежды, видимо, его знобило.

Иноземцы-врачи известили бояр, что внутренние органы государя, по причине «накопившихся в них слизей» функционируют ненормально, что ведет к образованию отеков, мокроты, «разжижению крови». Доктора запретили приближенным сообщать царю неприятные известия. На фоне прогрессировавших хронических заболеваний в апреле 1645 года у Михаила Федоровича возникло какое-то острое желудочное расстройство. Врачи пришли к заключению, что «желудок, печень и селезенка по причине накопившихся в них слизей… бессильны от многого сидения, холодных напитков…» (Морозова Л.Е., 1992). Царь Михаил никогда не отличался крепким здоровьем, а вторую половину жизни так «скорбел ножками», что часто не мог ходить, и его возили в возке…организм слабел, нарастала лимфатическая вялость. По конец жизни царя врачи отмечали в нем «меланхолию» (Пресняков А.Е., 1990).

В конце мая врачи «смотрели воду» (мочу) и отметили ее повышенную бледность. Наступило 12 июля, день Ангела государя. Пересиливая слабость после бессонной ночи, царь вышел к боярам, чтобы вместе с ними идти к заутрене. Тихо дойдя до церкви, поддерживаемый под руки, он начал молиться. Внезапно страшная боль возникла в сердце, разлилась по соответствующей половине груди, переместилась в левую руку. Государь упал, потеряв сознание, ударившись головой о резную решетку царского места. Михаила Федоровича осторожно перенесли в опочивальню. Врачи делали ему холодные примочки, окуривали дымом резко пахнущих трав[11]. Царь очнулся, пожаловался, что ему нечем дышать, выпил успокоительный отвар. У постели остался лишь Венделин Сибелиста. Государь заснул… Около 20 часов, на закате солнца, Михаил проснулся и застонал. Отказавшись из-за тошноты принимать лекарства, он потребовал прибытия Патриарха, царицы и наследника, поговорил с ними, затем вновь впал в полузабытье. Около двух часов ночи царь выразил желание исповедаться и приобщиться Святых Тайн. Патриарх тотчас исполнил его желание. Смерть последовала в третьем часу ночи. Академик С.Ф. Платонов (1913), обобщая данные немногочисленных исторических источников (подлинные медицинские сведения не сохранились), сформулировал причину смерти царя как цингу и «меланхолию, сиречь кручину». Поверхностно обобщая разрозненные факты о последних днях жизни Михаила Федоровича, некоторые историки пишут о смерти царя «от болезни желудка», другие связывают его гибель с «водяной болезнью» (Яшлавский А., Дробязко С., 1998), патологией почек (Герман Ф.Л., 1895).

Как оценить эти предположения историков с позиций медицины? Цингу впервые описал еще Гиппократ как состояние, при котором «илеос кровавый… изо рта плохо пахнет, десны отделяются от зубов, из ноздрей течет кровь, язвы на ногах, цвет кожи становится гранитным». В XV–XVIII вв. в Европе наблюдалась высокая заболеваемость цингой. Истинные причины цинги (авитаминоз С) были неизвестны вплоть до XX века. На Руси эту болезнь эмпирически пытались лечить отварами из растений, при этом в зимний период хороший эффект отмечался от применения хвои сосны, ели, кислой капусты, позже, с появлением «заморской торговли», лимонов.

В настоящее время под цингой понимают заболевание, специфические проявления которой: кровоизлияния, анемия, отек и воспаление слизистой оболочки десен и желудочно-кишечного тракта, изменения в костях, изменения зубов обусловлены выпадением участия витамина С в процессах формирования структурных элементов соединительной ткани и кроветворения. Характерный для цинги симптом выраженной слабости связан, как полагают, с дефицитом нескольких витаминов (С, Р, фолиевой кислоты), а также стероидных гормонов коры надпочечников, для синтеза которых требуется аскорбиновая кислота (Рысс С.М., 1963; Адо А.Д., Ишимова Л.М., 1973 и др.).

Возможно, в год смерти с учетом сезона (конец весны – начало лета), Михаил Федорович действительно перенес декомпенсацию хронически протекавшей цинги. Не исключено, что вышеописанная юношеская травма ноги государя осложнилась так называемым гемартрозом – кровоизлиянием в полость коленного сустава, с последующим развитием его тугоподвижности. Такие состояния были специфическими для нелеченной должным образом цинги. Возможно и присоединение к ней каких-то других заболеваний, в том числе, инфекционных, что является очень характерным для этой патологии вследствие снижения выработки в организме антител (вспомним ознобы, т. е. подъемы температуры тела, беспокоившие государя). Вспомним и интересную гипотезу профессора В.Н. Звягина… Все это резко ослабило организм царя и привело к развитию сердечной недостаточности (симптомы которой, в том числе отеки, четко описаны свидетелями), что обусловило непосредственную причину смерти.

* * *

Хоронили царей в кремлевском Архангельском соборе. Ныне вдоль стен Архангельского собора, примыкая к граненым столбам, расположены 46 орнаментированных надгробий с надписями на церковнославянском языке. Над ними, в нижнем ярусе росписей – изображения покоящихся здесь царей, великих князей, военачальников. Все надгробия были накрыты в 1903 году бронзовыми остекленными футлярами. Первым похороненным здесь Великим князем стал Иван Калита. До эпохи Петра I, когда столица была перенесена в Санкт-Петербург, почти все правители Руси были погребены в этом храме. К исключениям относятся первый московский князь Даниил (святые мощи которого покоятся в одноименном московском монастыре), царь Борис Годунов (после ряда перезахоронений погребен в Троице-Сергиевой Лавре). В послепетровскую эпоху из Романовых в Архангельском соборе был похоронен лишь Петр II (1730).

По всей Москве раздавались из царской казны поминальные средства. Деньги щедро жертвовали монастырям, храмам, богадельням – на помин царской души. Раздачи шли и в других городах – здесь они были скромнее московских. По оценкам приказных дьяков на царские похороны уходил годовой доход казны – десятки тысяч рублей серебром. В день похорон пустели московские тюрьмы – всех освобождали без наказания. Вырвавшаяся на волю разбойная братия устраивала царю свои «поминки». «Горе тогда людям, будучим при этом погребении, – писал один из московских жителей в середине XVII века, – потому что погребение бывает в ночи, а народу бывает многое множество, и московских и приезжих из городов и из уездов. А московских людей натура не Богобоязливая – мужеска пола и женского по улицам грабят платье и убивают до смерти. И сыщется в те дни, как бывает царю погребение, мертвых людей убитых и зарезанных больше 100 человек» (Дегтярев А.Я., 1988). Имя усопшего царя заносили в церковные и монастырские Синодики для вечного поминания.

18 августа, пережив мужа лишь на несколько недель, после непродолжительной болезни скончалась вдовствующая царица Евдокия Лукьяновна. Полагают, что помимо смерти Михаила Федоровича, подкосило ее и расстройство свадьбы старшей дочери Ирины Михайловны с принцем датским Вальдемаром; теперь царевне оставалась лишь одна дорога – в монастырь… Умирая, царь не оставил официального завещания. Земский собор 1613 года избрал на престол Михаила Романова, но не соответствующую династию. Это дало основание части бояр поставить под сомнение право на царствование Алексея, сына умершего государя. Только твердая и последовательная позиция родственников и сподвижников Патриарха Филарета и покойного царя – Н.И. Романова, Б.И. Морозова, С.И. Шаховского, Д.М. и Я.К. Черкасских, Ф.И. Шереметева обеспечила преемственность и возможность передачи престола от отца к сыну. Чин венчания на царство Алексея Михайловича 28 сентября 1645 года совершил Патриарх Иосиф в Успенском соборе Московского Кремля.

Вернемся в годы детства второго государя из Дома Романовых… 19 марта 1629 года у царя Михаила Федоровича появился на свет долгожданный наследник, нареченный Алексеем. Таинство Святого Крещения младенца состоялось в Троице-Сергиевом монастыре. По этому случаю во вкладной книге самой чтимой на Руси обители можно прочесть запись от 18 апреля: «Крест золот с мощми и с каменьем с яхонты и лалы, и с жемчюги за 200 рублев… Келарь старец Александр положил на государя царевича князя Алексея Михайловича всеа Русии в его, государево, крещение» (Преображенский А., 1997).

В Теремном дворце Московского Кремля сохранились пять мемориальных палат, служивших жилыми покоями сначала Михаилу Федоровичу, затем его сыну Алексею. Первая из комнат называется Передней, или Проходными сенями. Здесь, под сводчатыми потолками с росписями, изображающими Иисуса Христа в окружении апостолов и архангелов, бояре ожидали выхода царя. В назначенный для начала заседания час они переходили в Крестовую палату, где был установлен трон, и под руководством государя начинали работу. В этой же комнате хранились документы об избрании М.Ф. Романова на царство и Акты об утверждении Патриаршества престола в России. Третья комната – Престольная – была рабочим кабинетом царя, где он просматривал государственные бумаги и челобитные из специального ящика, который был доступен любому простолюдину. Последние комнаты – опочивальня и молельня, были открыты лишь для членов царской семьи и духовных лиц. Винтовая лестница рядом с Престольной палатой вела вниз, где размещалась баня, и вверх, где находилась детская сыновей царя, в Златоверхий теремок. Отсюда и возникло название всего дворца.

Алексей был третьим ребенком в семье, первым из сыновей, и рос здоровым мальчиком. Он прошел полный курс древнерусского образования, или словесного учения, как тогда говорили. По заведенному порядку тогдашней педагогики на шестом году его посадили за книгу, нарочно для него составленную по заказу дедушки, Патриарха Филарета, – известный древнерусский букварь с титлами, заповедями, кратким Катехизисом. Учил царевича, как это было принято при дворе, дьяк одного из московских приказов. Через год перешли от азбуки к чтению Часовника, месяцев через пять – к Псалтыри, еще через три принялись изучать Деяния апостолов, через полгода стали учить писать, на девятом году регент дворцового хора начал разучивать Октоих, нотную богослужебную книгу, от которой месяцев через восемь перешли к изучению «страшного пения», т. е. церковных песнопений Страстной Седмицы, особенно трудных по своему напеву (Ключевский В.О., 1957).

Научившись чтению, письму, счету, основам богословия и церковной истории, Алексей изучил географию, историю, начала ратного дела. К двенадцати годам у царевича была маленькая библиотека. С пяти лет его дядькой-воспитателем стал боярин Борис Иванович Морозов – сорокачетырехлетний царедворец, сосредоточивший в своих руках многие нити государственного управления. Он был просвещенным человеком, общался с европейцами, наряжал своего воспитанника в немецкое платье. После того как умерли отец и мать Алексея, шестнадцатилетний царь всецело доверился своему дядьке, который сразу же возглавил руководство четырьмя важнейшими приказами.

Через два года после восшествия на престол Алексей Михайлович решил жениться и, действуя, как отец, велел привезти в Москву знатных красивых девушек. Выбор из нескольких сотен соискательниц короны «одной, единственной», в сравнении с женитьбой Михаила Федоровича, стал сложным, проходил в несколько этапов. После первых собеседований с ближними боярами из тысячной толпы красавиц осталась едва половина. Одни безжалостно отбраковывались «по скудоумию», другие – потому что «руки были весьма худы», иные ростом не вышли. Имущественный ценз невест в расчет не принимался. Известно, что Мария Ильинична Милославская, первая супруга Алексея Михайловича, была из бедного дворянского рода. Наталья Кирилловна Нарышкина, вторая жена Тишайшего царя, – та вообще, по свидетельству ее заклятого недруга Шакловитого, «по Смоленску в лаптях ходила». Достоинства будущей царицы определялись другими категориями. Прежде всего она должна была быть «женщиной доброй ростом, красотой и разумом исполненной». Поскольку оценить достоинства царской невесты при пышных одеждах, в которые она облачалась, было затруднительно, то на определенном этапе действа, кроме «дохтуров», привлекались особо доверенные боярыни и повивальные бабки, чтобы «самые сокровенные части тела не остались без подробного рассмотрения». Боярыни и бабки должны были высказать и предварительное заключение о способности невесты к «чадородию». «Дать наследника царю» было главным предназначением цариц, их государственной обязанностью.

Наконец наступил день, когда из тщательно профильтрованного контингента осталось лишь несколько девушек. Пробившихся в финал этого смотра представили непосредственно царю-жениху. Происходило это в специально отведенном доме. Царь подолгу беседовал с каждой и «после многих испытаний» принимал окончательное решение. Для его объявления вновь собирались девушки, и царь вручил одной из них кольцо и ширинку (расшитый золотом и унизанный жемчугом платок) – знаки того, что она становится невестой.

Царская женитьба обычно совершалась в обстановке придворных интриг и заговоров: те, кого данный брак не устраивал, стремились всеми способами его расстроить и иногда добивались этого. Так случилось и на сей раз. Первая невеста Алексея Михайловича была выбрана обычным путем: сначала из числа 200 свезенных в Москву кандидаток специальная комиссия отобрала шестерых, а из них сам царь избрал одну – Евфимию Всеволожскую, дочь касимовского помещика. Готовя ее к церемонии наречения царевной, ей нарочно (?) так туго стянули волосы (или головной убор – венец), что во время самой церемонии с ней случился обморок. Сразу же был распространен слух, что у невесты царя «падучая болезнь». И хотя обморок потом не повторялся, она была признана негодной к роли царицы и выслана с родителями в Тюмень (а не умерла, как можно понять из текста Г. Котошихина (1983)). Здесь видна рука всесильного временщика Б.И. Морозова, который намеревался жениться сам таким образом, чтобы, породнившись с государем, обезопасить себя от соперничества с новыми царскими родственниками. Так и случилось 16 января 1648 года, когда царь вступил в брак с М.И. Милославской, а десять дней спустя Морозов женился на ее сестре. Мария Ильинична, став царицей, за двадцать лет родила тринадцать детей – восемь девочек и пять мальчиков. Из них впоследствии только трое сыграют свою роль в истории – царевна Софья и царевичи Федор и Иван.

Все, кто знал Алексея Михайловича и писал о нем, единодушно утверждали, что он отличался искренним благочестием и глубокой нравственностью. Царь, любивший умную беседу за столом, пробовавший писать стихи, интересовавшийся архитектурой и живописью, быстро почувствовал вкус к зарубежным новшествам. Когда в России появился кофе – сказать сложно. Многие связывают его появление с Петром I, который ввел в быт традицию послеобеденной чашечки кофе и требовал употребления этого напитка на своих ассамблеях. Но уже во времена Алексея Михайловича придворный лекарь Самюэль Коллинс прописывал царю рецепт: «Вареное кофе, персиянами и турками знаемое, […] изрядное есть лекарство против надмений, насморков и главоболений» (Романов П.В., 2000). Случилось так, что ближе прочих стал Алексею Михайловичу Артамон Сергеевич Матвеев – глава Малороссийского приказа. Его дом украшали венецианские зеркала и картины западных мастеров; оригинальности его часов, изысканности посуды и богатству библиотеки дивились иноземные послы. Царь часто навещал Матвеева, приводя тем в недоумение многих своих родных.

В семейной жизни Алексея Михайловича конца 60х– начала 70хгодов XVII века произошли печальные перемены. Один за другим ушли из жизни сыновья Симеон (1665–1669) и Алексей (1654–1670). Рождение в царской семье 27 февраля 1669 года восьмой дочери, Евдокии, стало прологом семейной трагедии Алексея Михайловича. Младенец скончался через сутки, а родильница занемогла. Хлопотавшие возле нее лекари Даниил фон Гаден и Давид Берлов не могли остановить послеродовое маточное кровотечение. Черты смуглого, «кровь с молоком», полного лица царицы заострились, смертная белизна покрыла щеки, синева залегла вокруг глаз. Вскоре к кровотечению присоединилась лихорадка – Марию Ильинишну бил озноб, «палил нутряной жар». Заключение врачей гласило – «огневица». Были назначены лед на живот, кровоостанавливающие средства – отвар корня барбариса, настои кровохлебки и зверобоя. Однако лечение не помогало, жизнь медленно покидала тело государыни вместе с утекавшей кровью. Тяжелый запах гнойных выделений заполнил спальню. Отчаявшийся Алексей Михайлович, после окропления больной святой крещенской водой, дал разрешение на применение официально запрещенных средств. Были призваны знахарки, которые шептали заклинания над мисками, наполненными горячими углями, бросали туда щепотки соли, вкладывали в ладони царицы лечебные «кровоостанавливающие» камни – египетскую серо-зеленую яшму. Все было тщетно. 3 марта 1669 года Мария Ильинишна скончалась.

Посмертный эпикриз, говоря языком современной медицины, может быть сформулирован следующим образом: смерть последовала от послеродового атонического кровотечения, обусловленного слабым сокращением матки, с присоединением инфекции, вызвавшей гнойный метроэндометрит (воспаление матки), и, наиболее вероятно, сепсис (или, как говорят в быту, «заражение крови»). Усопшую погребли в Вознесенском девичьем монастыре. Алексей Михайлович тяжело переживал смерть жены, с которой прожил двадцать лет. Несколько месяцев он постился, пребывая в глубоком трауре, подолгу молился за упокой души рабы Божией Марии.

Однажды, заехав к боярину Матвееву, обратил он внимание на красивую молодую девушку, жившую у своего богатого родственника. Ее звали Натальей Кирилловной. Так же, как и первый тесть царя – Илья Данилович Милославский, отец девушки, Кирилл Полиевктович Нарышкин, был бедным дворянином. Однако благодаря протекции Матвеева он стал полковником стрелецкого полка. Девушка была не только красива и хорошо воспитана, но и умна, добра. Все это сокрушило сердце сорокалетнего вдовца, и он решил на ней жениться. Чтобы соблюсти обычаи старины, царь, объявив о своем намерении, имени невесты не назвал, а назначил сбор кандидаток для смотрин. На сей раз они продолжались семь месяцев – с ноября 1669 по май 1670 года. Пересмотрев десятки претенденток, царь остался верен своему выбору, и 22 января 1671 года состоялось венчание Алексея Михайловича и Натальи Кирилловны.

Через семь месяцев после свадьбы, в ночь на 29 августа 1671 года, астроном и монах Симеон Полоцкий заметил недалеко от планеты Марс новую, не виданную им звезду. Симеон был первым в России придворным стихотворцем и главным воспитателем детей Алексея Михайловича. Кроме того, он считался авторитетнейшим богословом, чьи книги высоко ценились иерархами Русской Православной Церкви. Симеон имел свободный доступ к царю и на следующее утро явился к Алексею Михайловичу, чтобы сообщить ему о новой звезде. Беря на себя изрядную смелость, звездочет объявил царю, что его жена зачала в эту ночь сына и родит его 30 мая 1672 года. Симеон не ограничился этим, а высказал и пророчество о царевиче: «Он будет знаменит на весь мир и заслужит славу, какой не имел никто из русских царей. Он будет великим воином и победит многих врагов. Он будет встречать сопротивление своих подданных и в борьбе с ними укротит много беспорядков и смут. Искореняя злодеев, он будет поощрять и любить трудолюбивых, сохранит веру и совершит много славных дел, о чем непреложно свидетельствуют и предсказывают небесные светила» (Балязин В.Н., 1995). С этой минуты осторожный Алексей Михайлович приставил к дому ученого монаха караул и снял его только тогда, когда убедился, что его жена действительно забеременела. 28 мая у царицы начались предродовые схватки, и царь призвал Симеона к себе. Роды были трудными. Однако инок уверил царя, что все окончится благополучно, а новорожденного следует наречь Петром.

Вот как об этом эпизоде писал историк М.П. Погодин (1854): «При начале родильных скорбей Симеон Полоцкий пришел во дворец и сказал, что царица будет мучиться трое суток. Он остался в покоях с царем Алексеем Михайловичем. Они плакали и молились. Царица изнемогала так, что на третий день сочли нужным приобщить ее Святых Тайн; но Симеон Полоцкий ободрил всех, сказав, что она родит благополучно через пять часов. Когда наступил пятый час, он пал на колени и начал молиться о том, чтоб царица помучилась еще час. Царь с гневом рек: “Что вредно просишь?” – “Если царевич родится в первом получасе, – отвечал Симеон, – то веку его будет пятьдесят лет, а если во втором, то доживет до семидесяти”. И в эту минуту принесли царю известие, что царица разрешилась от бремени и Бог дал ему сына…». Это случилось в Кремлевском дворце 30 мая 1672 года, в день Святого Преподобного Исаакия Далматского, в четверг. Ребенок был длиной в одиннадцать, а шириной в три вершка, то есть длиной в пятьдесят, а шириной – в четырнадцать сантиметров. Младенца крестили в Кремлевском Чудовом монастыре, в храме Чуда Михаила Архангела. Крестным отцом был царевич Федор, а крестной матерью старшая сестра государя Ирина Михайловна.

Алексей Михайлович до конца своих дней остался прекрасным семьянином, и его новое супружество было благополучным. При жизни царя не возникало серьезных проблем в семье государя. Однако подспудно зрел конфликт между родственниками первой и второй жены царя. Алексей Михайлович, видимо, не изменил своего отношения к Милославским, но, естественно, в гору пошли представители рода Нарышкиных. Главная схватка соперничавших кланов была впереди…

* * *

Каким же был Алексей Михайлович по внешности, характеру, что любил носить, чем занимался в свободное от государственных дел время? Попытаемся реконструировать «исторически верный» образ этого государя. Для этого имеются многие объективные данные: прижизненные портреты, свидетельства современников, собственноручные письма. Довольно устойчиво в исторической литературе Алексею Михайловичу ставят в вину податливость на влияния его окружения. Сначала все определял Б.И. Морозов, затем Патриарх Никон, А.Л. Ордин-Нащокин и, наконец, А.С. Матвеев. Не отрицая роли этих выдающихся деятелей в принятии важных решений, можно заметить, что Алексей Михайлович позволял собой «руководить» не по слабости характера или недостатку ума, а лишь тогда, когда это влияние соответствовало его внутренним побуждениям.

Всего больше оставил он писем к разным лицам. В этих записях много простодушия, веселости, задушевной грусти, просвечивает понимание людских отношений, меткая оценка житейских мелочей, но не заметно ни смелых оборотов мысли, ни злой иронии – ничего, чем так обильны послания Грозного. У царя Алексея все мило, многоречиво, живо, но сдержанно, мягко. «Автор, очевидно, человек порядка, а не идеи и увлечения, готового расстроить порядок во имя идеи; он готов был увлекаться всем хорошим, но ничем исключительно, чтобы ни в себе, ни вокруг себя не разрушить спокойного равновесия. Склад его ума и сердца с удивительной точностью отражался в его полной, даже тучной фигуре, с низким лбом, белым лицом, обрамленным красивой бородой, с пухлыми румяными щеками, русыми волосами, с кроткими чертами лица и мягкими глазами» (Ключевский В.О., 1963).

Современники рисуют привлекательный внешний облик Алексея Михайловича. Царь был достаточно высокого роста, белолицый, румяный, русоволосый. Голубые глаза смотрели внимательно и нередко кротко. Вероятно, у государя были свои «парикмахеры». 21 января 1675 года по царскому указу было дано стремянному конюху Михаилу Ерофееву пятнадцать рублей за то, что он «в навечерии Рождества Христова у великого государя власы легчил против прежнего». Он держался величаво, но не производил впечатления недоступного для общения. Вспыльчивость и быструю отходчивость царя приписывают доброте его нрава. Вот как описывал одеяние Алексея Михайловича крупнейший знаток нравов и быта Руси XVII века А.П. Чапыгин (1986): «одет был царь в бархатный серый кафтан с короткими рукавами… Запястья шиты золотом, немецкого дела на голове соболиная шапка, воротник и наушники на отворотах низаны жемчугом, полы кафтана вышиты золотом, кушак рудо-желтый… на нем кривой нож в серебряных ножнах, ножны и рукоятка украшены красными лалами и голубыми сапфирами, в руке царя черный посох, на рукоятке золотой шарик с крестом».

Этот же писатель привел колоритную, исторически верную картину царского дворца второй половины XVII века: «В царской палате, у окна в углу, – узорчатая круглая печь; дальше, под окнами – гладкие лавки… на точеных ножках; у лавок спереди деревянные узоры, похожие на кружево. Потолок палаты золоченый, своды расписные. На потолке писаны Угодники; иные в схимах… На стенах по тусклому золоту – темные головы львов и орлов с крыльями. Выше царского места, за столом, крытым красным сукном с золоченой бахромой, на стене образа с кругом венцов в жемчугах и алмазах. От зажженных лампад пахнет деревянным маслом и гарью. Из крестовой тянет ладаном: царь молится. На царском столе часы фряжские: рыцарь в серебряном шлеме, в латах. Тут же серебряная чернильница, песочница такая же и лебяжьи очиненные перья да вместо колокольчика позывного золотой свисток. В стороне по левую стол, покрытый черным. Над столом согнулись к бумагам дьяки… Дьяк думный в шапке, похожей на стрелецкую, с красным верхом, верх в жемчугах, шапка опушена куницей. У дьяка на шее жемчужная тесьма с золотой печатью… На лавках, ближе к царскому месту, два боярина в атласных ферязях с парчовыми вошвами на рукавах узорчатых, шитых в клопец…».

Рассказывая об особенностях быта первых Романовых, нельзя обойти и тему организации питания, в первую очередь, его безопасности для государей. Вот как описывает этот процесс П.В. Романов (2000): «перед столовой располагался так называемый “кормовой поставец” – стол, на который ставились подносы с яствами для государя, которые внимательно осматривал дворецкий. Существовал порядок, по которому любая еда для монарха проходила строжайшую апробацию. В поварне его пробовал на глазах стряпчего повар, готовивший это блюдо. Затем охрана блюда возлагалась на самого стряпчего, который надзирал за ключниками, несшими поднос. Еда расставлялась на кормовом поставце, где каждое блюдо отведывал ключник, что принес его. Затем пробу снимал дворецкий и лично передавал миски стольникам. Стольники стояли с блюдами у входа в столовую, ожидая, когда их вызовут. Из их рук кушанья принимал охранитель стола. Только ему доверялось подавать еду государю. Причем он также на глазах у правителя пробовал с каждого блюда и именно с того места, на которое указывал государь. Аналогичная ситуация происходила с напитками. Прежде чем вина доходили до чашника и попадали на питейный поставец, их опробовали ровно столько раз, в скольких руках они побывали. Последним, на глазах царя, пробовал вино чашник, отливая себе из кубка в специальный ковш».

Сохранилась весьма характерная в своем роде записочка царя Алексея, коротенький конспект того, о чем предполагалось говорить на заседании Боярской думы. «Этот документ показывает, как царь готовился к думским заседаниям: он не только записал, какие вопросы предложить на обсуждение бояр, но и наметил, о чем говорить самому, как решить тот или другой вопрос. Кое о чем навел справки, записал цифры; об ином он еще не составил мнения и не знает, как выскажутся бояре; о другом он имеет нерешительное мнение, от которого откажется, если станут возражать. Зато по некоторым вопросам он составил твердое суждение и будет упорно за него стоять в совете: это именно вопросы простой справедливости и служебной добросовестности» (Ключевский В.О., 1957).

В зрелые годы царь Алексей представлял в высшей степени привлекательное сочетание добрых свойств верного старине русского человека с наклонностью к полезным новшествам. Он был образцом набожности, того точно размеренного и твердо разученного благочестия, над которым долго работало религиозное чувство древней Руси. С любым иноком мог он поспорить в искусстве молиться и поститься: в Великий и Успенский пост по воскресеньям, вторникам, четвергам и субботам царь кушал раз в день, и кушанье его состояло из капусты, груздей и ягод – все без масла; по понедельникам, средам и пятницам во все посты он не ел ничего. В церкви он стоял иногда часов по пяти и по шести сряду, клал по тысяче земных поклонов, а в иные дни и по полторы тысячи. Это был истовый древнерусский богомолец. «В продолжение службы царь ходил среди монахов и учил их читать то-то, петь так-то; если они ошибались, поправлял их, вел себя уставщиком и церковным старостой, зажигал и гасил свечи, снимал с них нагар, во время службы не переставал разговаривать со стоявшим рядом приезжим Патриархом, был в храме, как дома» (Ключевский В.О., 1957).

Алексей Михайлович «в Верху» кормил до ста нищих, оделяя каждого сверх того деньгами. По улицам велел развозить продукты, предназначенные в качестве милостыни – иногда до тысячи «двуденежных» хлебов. Достаточно часто царь ходил по московским богадельням, раздавал деньги и харчи. Таких богаделен действовало несколько: Ильинская, Моисеевская, «на Кулишках», у Боровицкого моста, Покровская и др. Особое внимание обращалось на увечных и больных. Как могли, их лечили за казенный счет.

Дурные поступки других тяжело действовали на царя всего более потому, что возлагали на него противную ему обязанность наказывать за них. Гнев его был отходчив, проходил минутной вспышкой. Царь первый шел навстречу к потерпевшему с прощением, стараясь приласкать его, чтобы не сердился. Страдая тучностью, Алексей Михайлович раз позвал немецкого «дохтура» открыть себе кровь; почувствовав облегчение, он по привычке делиться всяким удовольствием с другими предложил и своим вельможам сделать ту же операцию. Не согласился на это один боярин Родион Стрешнев, его родственник по матери, ссылаясь на свою старость. Царь вспылил и прибил старика, приговаривая: «Твоя кровь дороже что ли моей? Или ты считаешь себя лучше всех?». Но скоро государь и не знал, как задобрить обиженного, чтобы не сердился, забыл обиду… «На хвастуна или озорника царь вспылит, пожалуй, даже пустит в дело кулаки, если виноватый под руками, и уж непременно обругает вволю: Алексей был мастер браниться тою изысканною бранью, какой умеет браниться только негодующее и незлопамятное русское добродушие» (Ключевский В.О., 1957).

Как писал С.М. Соловьев (1963), «для человека, замкнутого постоянно среди немногих явлений бедной жизни, обыкновенно является стремление искусственными средствами, вином и опиумом или чем-нибудь другим переходить в иное, возбужденное состояние, производить искусственно веселое состояние духа, переноситься в другой, фантастический мир, “забываться”. Сам благочестивый и нравственный Алексей Михайлович любил иногда “забываться”. В 1674 году 21 октября было у государя вечернее кушанье в потешных хоромах, ели бояре “все без мест”, думные дьяки и духовник. После кушанья изволил себя тешить всякими играми, играл в немчин, и в сурну, и в трубы трубили, и в суренки играли, и по накрам, и по литаврам били; жаловал духовника, бояр и дьяков думных, напоил их всех пьяных, поехали в двенадцатом часу ночи…». Здесь следует заметить, что в 1652 году по совету Патриарха Никона было поставлено на Соборе: «…продавать по одной чарке человеку, и больше той чарки одному человеку не продавать, и на кружечных дворах и близко от двора питухам (т. е. пьяницам) ожидать и пить давать им не велено… Ни в долг, ни под заклад вина не отпускать». Во время постов, по воскресеньям, средам и пятницам вино совсем не отпускалось, а в остальные дни продажа вина начиналась только «после обедни и прекращалась за один час до вечерни». Эти правила просуществовали недолго, и во времена Петра были отменены. Именно в годы правления Алексея Михайловича сложилась технология тончайшей очистки монопольной русской водки, не имевшая аналогов в винокурении Европы. Сначала хлебное вино отстаивали, затем подвергали резкому охлаждению на морозе. Водку большими партиями замораживали в бочонках с отверстиями, через которые затем сливали незамерзавший спирт, а воду с фиксированными в ней сивушными маслами выбрасывали. Затем проходил процесс фильтрации (через сукно, войлок, полотно, речной песок, золу, древесный уголь). После этого применялись биокоагулянты – молоко, яичный белок, ржаной свежеиспеченный хлеб…

Одновременно царю было свойственно художественно-эстетическое восприятие окружающего. Заказы на иконы и картины царь поручал наиболее одаренным и опытным мастерам из соотечественников и иностранцев. Алексей Михайлович высоко ценил искусство Ушакова, который много лет руководил живописными работами в царских покоях. В связи с новосельем князей Юрия Алексеевича и Михаила Юрьевича Долгоруких (1674 год) царь торжественно преподнес им образ Покрова Пресвятой Богородицы работы Симона Ушакова. Алексей Михайлович не отказывался от позирования художникам, писавшим его портреты. В 1669 году С. Ушаков на полотне изобразил портрет царя, подаренный затем Патриарху Александрийскому Паисию. Художник С. Лопуцкий писал портреты с «живства», т. е. с натуры. Хорошо известен портрет Алексея Михайловича его работы. После смерти царя Федора Алексеевича в его покоях были найдены портреты его отца, брата Алексея, царицы Марии Ильиничны. Иван Салтанов, известный художник того времени, в 1671 году поднес царю на Пасху «5 персон разными статьями». Он же изобразил царя Алексея Михайловича «в успении» (посмертный портрет).

В круг интересов государя входила и охота. Он не жалел средств на содержание слуг, которые обеспечивали царю «потеху», а также на уход за птицами. Одних сокольников у Алексея Михайловича считалось до двухсот человек. Соколов, кречетов, ястребов надо было кормить свежим мясом – для этого держали тысячи голубей. Судя по письму Алексея Михайловича А.И. Матюшкину, царю также доставляло удовольствие купать в пруду стольников, опоздавших на ежедневный смотр. После водных процедур провинившихся усаживали за стол и подавали горячительное с закуской. Некоторые нарочно опаздывали, чтобы таким способом попасть в поле зрения государя (Преображенский А., 1997).

Алексей Михайлович вошел, с легкой руки В.О. Ключевского, в историю с прозвищем «Тишайший». Оно, верно характеризуя личность и методы правления этого государя, особенно в сравнении с последними Рюриковичами, тем не менее, имеет иной смысловой источник. «Тишайший» – один из вариантов перевода с латинского на русский язык традиционного титула западноевропейских государей – «Clementissimus» (милостивейший).

Бросим беглый взгляд на основные события этого царствования. Отличительная особенность правления Алексея Михайловича – размах народных выступлений, принимавших нередко форму открытых восстаний. Современники назвали время первых Романовых «бунташным веком». Крестьянская война 1667–1670 гг. (под руководством Разина), серия городских восстаний середины столетия, знаменитые «Соляной» и «Медный» бунты[12], стрелецкие волнения 1682 года – вот неполный перечень народных выступлений. Правительство ответило на волнения укреплением законодательной базы. Основным документом в этом плане явилось Соборное уложение 1649 года[13]. Преступления против государя Уложение отнесло к числу наиболее тяжких преступлений. Одновременно стало падать значение боярской думы, произошло прекращение с 1653 года созывов земских соборов с одновременным усилением роли Приказов, непосредственно подчинявшихся царю. По стилю своей деятельности Алексей Михайлович стал прямым предшественником Петра I с его стремлением все держать в своих руках, совершенствовать зависимый от монарха бюрократический аппарат. Уложение ограничило и власть Патриарха, запретило духовенству приобретать вотчины. Вновь утвержденный Монастырский приказ урезал привилегии Церкви. Орудием личного контроля монарха над жизнью общества стал Приказ тайных дел. Это была собственная канцелярия царя, в которой решались вопросы, лично его интересовавшие. Он сам нередко посещал Приказ, где работал за столом, для него специально оборудованным. «А устроен тот приказ при нынешнем царе для того, – сообщал подьячий Григорий Котошихин (1983), – чтобы его царская мысль и дела исполнялись все по его хотению, а бояре б и думные люди о том ни о чем не ведали». Через Тайный приказ велась шифрованная переписка по делам особой государственной важности.

Особое место в материалах Приказа, ныне сосредоточенных в двадцать седьмом разряде РГАДА, занимают сыскные дела по подозрению в преступных умыслах против государя. Нередко в посягательстве на царское здоровье обвинялись лица, совершавшие мелкие, незначительные проступки. Однажды жестоким пыткам на дыбе подверглась комнатная бабка, вся вина которой состояла в том, что она украдкой взяла на дворцовой кухне щепотку соли. По Уложению появление на царском дворе с луком или пищалью каралось битьем битогами и тюремным заключением, а обнажение холодного оружия при государе – отрубанием руки. В 1660 году один из придворных был приговорен к отсечению правой ноги и левой руки за то, что выстрелил по галкам на царском дворе. В 1674 году бил челом государю стряпчий Иван Хрущов на стряпчего Александра Протасьева, «что он Александр, на его великаго государя дворе прошиб у него Иван Хрущова кирпичем голову. Государь указал сыскать думному дворянину и ловчему А.И. Матюшкину; а по сыску Протасьев, вместо кнута, бит батоги нещадно, за то, что он ушиб Хрущова на его государеве дворе, перед ним великим государем. Да на нем же Александре велено доправить Хрущову безчестья вчетверо» (Забелин И.Е., 1990).

Тайный приказ занимался делами и куда более серьезными, действительно грозившими безопасности монарха. В бумагах Приказа имеется собственноручная записка царя с перечислением десяти вопросов, которые следственной комиссии надлежало задать Степану Разину. Дознание начиналось вопросом «о князе Иване Прозоровском и о дьяках, за што побил?…». Кстати, Тайный приказ был причастен к устройству семейных дел самого Алексея Михайловича. В фонде учреждения сохранился список девиц, вызванных в 1669 году в Москву на смотрины царских невест (Автократова М.И., Буганов В.И., 1986).

* * *

Рассказывая об Алексее Михайловиче, невозможно не упомянуть о Патриархе Никоне и том трагическом явлении в жизни Русской Православной Церкви, государства, всего народа, которое получило наименование «Раскол». Реформа началась рассылкой Патриархом перед Великим Постом в 1653 году по московским церквам «памяти», в которой указывалось уменьшить число земных поклонов на службе Святого Ефрема Сирина и креститься тремя перстами. Некоторые изменения в Символе Веры – перечне догматов Православия, были внесены реформаторами после сличения с греческим оригиналом, однако, раскольники относились к сакральному тексту как к неизменяемой основе и не вняли аргументам никониан. Объявляя старые обряды «неправильными», реформаторы вольно или невольно должны были усомниться как в истинности Православия древних русских святых, отправлявших службы по старым книгам, так и в решениях Стоглавого собора 1551 года, канонизировавшего «старины».

Некоторые ученые считают, что с точки зрения исторических фактов были правы протоиерей Аввакум и его союзники: не русские, а греки отступили от традиции. Русь приняла христианство по Студийскому уставу (который в Греции был позднее вытеснен Иерусалимским), сохранив старые обряды до середины XVII века. Древней формой было двоение слова «Аллилуйя» (евр. – «хвалите Господа») – церковного славословия. Троеперстному крестному знамению на православным Востоке предшествовало двоеперстие. «Старое» двоеперстие в Византии сохранялось еще в XII веке. Раскол был, однако, вызван не только церковной реформой. Конфессиональные расхождения наложились на социальные. Старообрядцы не принимали «самодержавства» царя в церковных вопросах, падения роли епископов. В «порче» нравов духовенства, в социальном неблагополучии, в росте западного влияния они обнаруживали «знамения прихода Антихриста». Ожидание эсхатологических событий поддерживало раскольников в тюрьмах и на кострах. Однако ни сопротивление духовенства, ни ропот народа не заставили правительство отступить от реформы. В 1652 году, став Патриархом, властолюбивый Никон, «Собинный друг» царя, принял титул «великого государя». Царским именем Патриарха начали называть в год вступления на престол; в 1653 году он уже рассылал от своего «государева» имени грамоты воеводам. Глава Церкви входил в деятельность Приказов, отдавал предписания воеводам, был инициатором военных кампаний. Среди бояр стало расти недовольство «худородным» Никоном, уменьшившим их влияние и узурпировавшим царскую власть. Вмешательство в дела епископий и митрополий восстановило против Патриарха церковных иерархов. Столкновение было неизбежным. В июле 1658 года Никон оставил Москву и удалился в Воскресенский монастырь (Каптерев Н.Ф., 1913). Прощальное письмо Патриарха царю перед оставлением столицы гласило: «Се вижу на мя гнев твой умножен без правды и того ради и Соборов святых во святых церквах лишаешись, аз же пришлец есть на земли и се ныне, дая место гневу твоему, отхожу от града сего… и ты и наши ответ перед Господом Богом о всем дати. Никон». Посланцу царя, князю А.Н. Трубецкому, передавшему Никону царское повеление не покидать Патриаршества, Никон ответил: «И ныне, и присно, и вовеки! Мой государь – Господь Бог! Нет иных государей, чтоб повелеть мне!» – и, сняв патриаршую мантию и клобук, в одной монашеской рясе вышел из Успенского собора (Шушерин И.К., 1908). Потекли годы добровольного затворничества в далеком северном монастыре. Казалось бы, жизненный путь бывшего Патриарха завершится тихо и незаметно, в иноческой келье. Однако Господь судил иное. Судьба Никона в очередной раз совершила неожиданный поворот. Замечательный русский писатель, знаток событий XVII века Д.А. Мордовцев образно рассказал о последних днях жизни Владыки в своем знаменитом романе «Великий раскол»…

Когда в конце января 1676 года умер «тишайший» Алексей Михайлович и преемник его, Федор Алексеевич, послал к Никону с дарами просить у старика прощения и разрешения покойному царю «на бумаге», то Патриарх по обыкновению заупрямился. «Бог его простит, – отвечал он, – ино в страшное пришествие Христово мы будем с ним судиться; я не дам ему прощения на письме!». В Кириллове Никон таял с каждым днем. Он с трудом передвигал от старости свои больные и усталые ноги, посхимился, готовился к смерти. Об этом донесли куда следует: умирает-де старец Никон, как и где похоронить его? И тогда из Москвы пришла милость: порадовать «заточника» свободой. Патриарха отправили в Воскресенский монастырь, любимое его детище. Больного Никона привезли на берег Шексны, посадили в струг и по его желанию поплыли вниз к Ярославлю, а оттуда к Нижнему Новгороду. Хотелось ему перед смертью взглянуть на родное село, потом на любимый Воскресенский монастырь, а там и на Москву, послушать в последний раз звон колоколов всех сорока сороков, вспомнить патриаршество, свое царство, как они делили его с покойным другом Алексеем Михайловичем. Стоял август 1681 года. Дорогой, во время плавания, погода стояла сухая, теплая, ясная. Целые дни сидел он, а больше лежал на своей дорожной постели, кутая холодеющие ноги и глядя на воду, на медленно убегающие берега реки, на рощи, синеющие вправо и влево, на красивые изломы гор, на людей, выбегавших на берег посмотреть на плывущий откуда-то струг, на сумрачное, с усталыми глазами, лицо старого, неведомого монаха…

Чем дальше двигался струг, тем быстрее впереди его бежала весть, что везут Патриарха Никона – имя, тридцать лет гремевшее на Руси, благословляемое и проклинаемое; имя, когда-то возглашавшееся вместе с царским, а потом опозоренное, отверженное. 17 августа струг с «великим заточником» от Толгского монастыря, что против Ярославля, плыл к другому, нагорному берегу и входил в реку Которость. Целая флотилия лодок следовала за ним. На берегу толпились массы народа, светские власти. К стругу пристала большая лодка с московским духовенством, и на борт смиренно, с поникшею головою, взошел архимандрит Сергий, тот самый, который когда-то в Соловках, на Соборе, издевался над Никоном, когда его, свергнутого с патриаршества, везли в ссылку. Сергий, подойдя к ложу Никона, припал головою к днищу струга… «Се Почайна[14], а се людие мои, Господи!» – радостно пробормотал Патриарх. Народ, которого увлечения не знают границ, обезумел от умиления. Струг, как щепку, вынесли руки восторженного люда на берег, и все бросились целовать освобожденного узника. При звоне колоколов лицо Никона преобразилось; ему казалось, что под этот священный голос церквей он вступает в Москву со славою, благословляемый народом…Что-то прежнее, величавое блеснуло в чертах лица. Он бодро глянул кругом на небо, на солнце, стал оправлять себе волосы, одежду, как бы готовясь в дорогу. Стоявшие у его изголовья архимандриты Сергий и Никита поняли, что «великий странник собрался в далекий, неведомый путь», и стали читать отходную. А Никон, сложив на груди руки, вытянулся – вытянулся и глубоко, продолжительно вздохнул, чтоб уже больше не повторять этого вздоха (Мордовцев Д.Л., 1990). Царь Федор Алексеевич распорядился отпеть Никона по архиерейскому чину, и сам нес гроб Никона до могилы, поцеловал руку покойника и за царем все другие, а Митрополит Новгородский Корнилий по просьбе царя поминал Никона Патриархом. Эта смелость государя была вскоре оправдана. В 1682 году Патриархи прислали Разрешительную грамоту.

В ней повелевалось причислить Никона к лику патриархов и поминать в таком звании открыто при богослужениях (Карташев А.В., 1992).

* * *

Прежде чем перейти к описанию истории болезни и смерти Алексея Михайловича, скажем несколько слов о врачах, лечивших государя. Наиболее известным из них был Самуэл Коллинз – англичанин, личный доктор Алексея Михайловича в 1653–1667 гг. Вернувшись в Англию, он опубликовал в 1671 году книгу «Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, жительствующему в Лондоне». Не менее известным специалистом, лечившим царскую семью, был немец Лаврентий Блументрост (царский врач в 1668–1678 гг.), основатель династии врачей, многие годы работавших затем в России. Еще один иностранец, служивший при дворе – Давид Берлов, известный тем, что широко назначал больным диетическое лечение. Он, как и все иноземные врачи, работавшие в Москве, имел дом в Немецкой слободе[15] («Кукуй»). Многократно в документах того времени упоминается и польский еврей Даниил фон Гаден, взятый в плен русскими войсками в 1656 году. В Москве он стал лекарем Аптекарского приказа, с 1672 года – придворным врачом. Во время стрелецкого бунта 1682 года фон Гаден был убит по обвинению в «злоумышлении» на царское здоровье. Все медики и фармацевты находились в подчинении Аптекарского приказа. Вот как характеризует его тогдашнюю деятельность один из современников царя Алексея Михайловича: «Аптекарский приказ… А в нем сидит боярин тот же, что и в Стрелецком приказе, да дьяк. А ведомо в том Приказе Аптека, и докторы, и лекари, иных государств люди, да для учения Русских людей с 20 человек. А будет тех докторов и лекарей с 30 человек, и жалованье идет им – годовое и месячное, погодно, по зговору» (Котошихин Г., 1983). Представление о доходах иноземных врачей, работавших в Москве, можно составить (на примере лейб-медика Г. Грамана) из знаменитой книги А. Олеария (1906): «…он получает правильное денежное содержание в 62 рубля или 124 талера и кроме того ежегодно 300 рублей, что составляет в общем 2088 талеров, помимо хлеба в зерне и в печеном виде, солоду, меду и других вещей для домашнего хозяйства. Когда нужно отворять жилу или давать лекарство, доктору дается еще особая награда в 100 талеров наличными деньгами, а также кусок атласа или дамаста, сорок соболей и т. п. От бояр и других вельмож врачи редко получают за лечение деньги, но лишь соболей, куски копченого сала, водку или иную провизию». Описывая государственное управление России, А. Олеарий называл и Аптекарский приказ, «где находится царская аптека. Лейб-медики, цирюльники, аптекари, дистилляторы и все, кто к этим делам прикосновенен, должны ежедневно являться сюда и спрашивать, не требуется ли чего-либо по их части. При этом они должны быть челом патрону, стоящему во главе этого учреждения, Илье Даниловичу Милославскому». Указом Алексея Михайловича в 1670 году Аптекарскому приказу была вменена в обязанность и организация борьбы с «прилипчивыми» (инфекционными) заболеваниями. Представление о лечебных препаратах, применявшихся при царском дворе, дает рукописный лечебник XVII века, ныне хранящийся в РГАДА, с подробными советами, какие принимать меры, «аще у которого человека болит» голова, сердце или живот. Помимо растительных средств, указанных выше, широко использовались такие экзотические вещества, как жемчужный и ингридов песок (измельченная слоновая кость), сахар «сереборинный», спирт из ягод можжевельника и даже…раковые глаза (Преображенский А., 1997).

Как судебному эксперту, мне интересно отметить, что врачи того времени выполняли и другие, помимо осмотров трупов, судебно-медицинские исследования. Так, в одном из столбцов середины XVII века из фонда Поместного приказа (РГАДА) обнаружено «вещественное доказательство» – мумифицированный палец женщины, потерявшей его в драке с соперницей, с соответствующим врачебным описанием. Штат царских докторов стоял на страже здоровья государя и следующим образом. При подозрении на заболевание придворные немедленно направлялись к врачам для освидетельствования (своеобразной экспертизы состояния здоровья) на предмет годности к несению службы и оценки опасности их болезни для царя. Некоторые подобные протоколы сохранились до наших дней. Так, лекарь Даниил фон Гаден в 1664 году осмотрел стольника М. Морозова и певчего К. Федорова. Заключения гласили, что «болезни внутри и наружи никакой нет и язв и знаков наружных нигде нет же и весь он здоров». В результате первому разрешили быть при дворе, а второму – «ходить к пению» (Новомбергский Н.Я., 1906). Боязнь «порчи», колдовства вызывала чрезвычайные предосторожности. Приближенные, особенно женщины, обязаны были под присягой обещать «лихих волшебных слов не наговаривати над государевым и над царициным платьем, и над сорочками, и над портами, и над полотенцами, и над постелями» (Шульгин В.С., 1983).

Вернемся, однако, к состоянию здоровья государя. После сорока лет, работая с документами, Алексей Михайлович стал пользоваться специальными хрустальными очками, привезенными ему западноевропейскими докторами. В последние годы жизни царь стал меньше двигаться, заметно пополнел. Его тучность не позволяла садиться на коня, все чаще государь «шел в карете». За месяц до кончины для него в Тележном ряду была куплена «избушка, обита кожею». Это был, видимо, последний «выход» царя. Решать дела он любил, лежа в кровати. Особенно тучным был живот царя[16]. Опухшие веки, красное лицо царя выдавали в нем гипертоника. Большой любитель париться в бане, он стал плохо чувствовать себя после этой процедуры – все чаще требовал от докторов «кидать кровь». Кровопускания[17] приносили временное облегчение. Затем голова вновь наливалась тяжестью, кружилась, тянуло лечь. Тревожные вести, расстраивая государя, утяжеляли его самочувствие. Все чаще государь страдал «расстройством желудка» (Нахапетов Б.А., 2005). Какого характера были эти приступы? Возможно предположить, с учетом малой подвижности и ожирения, что Алексея Михайловича мучили запоры, тягостно отражавшиеся и на деятельности сердца. Со времени правления этого государя в практику лечения вошли консилиумы. При этом особое значение придавалось согласию между врачами. Так, сохранился документ об участии в осмотре Алексея Михайловича докторов Ягана Розенбурха, Стефана Фунгадина, Лаврентия Блюментроста, Симона Зомера и аптекаря Крестьяна Энглера, в котором указывалось, что «между ними никакова несогласия и недружбы нет и имеют между себя любовь» (Нахапетов Б.А., 2005).

В исторической литературе имеются указания (А. Богданов, 1997), что Алексей Михайлович простудился 6 января 1676 года во время Водосвятия на Москве-реке в Праздник Крещения Господня. Переохлаждение вызвало длительный кашель и лихорадку. Был ли это лишь бронхит или врачи не сумели диагностировать более грозную болезнь – воспаление легких? Считают, что предсмертное заболевание государя развивалось на фоне длительно, многие годы протекавшей цинги. Была ли у Алексея Михайловича эта патология? Этому диагнозу противоречат: “свежий” вид кожных покровов тела и розовый (красный) цвет лица (для цинги более характерны бледность кожи лица, темные пигментные пятна); несомненное наличие повышенного артериального давления, в то время как у больных цингой оно понижено (А.А. Кедров и соавт., 1986), отсутствие истощения (государь всю жизнь выглядел упитанным, полным).

Читателю, в контексте излагаемых материалов, небезинтересно будет узнать современные медицинские воззрения на проблему ожирения (ввиду ее актуальности для обеспеченных категорий населения). В основном причинами ожирения в пожилом возрасте являются: избыточное питание, неактивная жизнедеятельность, ослабленная без достаточных оснований, как это наблюдается иногда при праздном образе жизни людей, способных к труду. Необходимо учитывать функциональное предрасположение к ожирению, обусловленное обменными и эндокринными сдвигами. Из сказанного следует, что в проблеме ожирения немалую роль играет поведение человека, а не просто жизнь, управляемая фатальными законами. Другими словами, ожирение организма в значительной мере возникает в результате попустительства человека к своей личности, его малой культуры, в частности физической (Давыдовский И.В., 1966). По данным американских авторов (Gount, 1960), лица с превышением веса на 5–14 % дают рост смертности на 22 %; превышение веса на 15–24 % и более увеличивает смертность на 44–74 %. Ожирение не только ускоряет наступление признаков старости, но и утяжеляет ее недуги; оно увеличивает шансы на возникновение осложнений возрастных процессов, способствуя развитию тех или иных форм недостаточности (коронарной, мозговой и т. п.). Грозными спутниками общего ожирения являются жировая дистрофия миокарда и перерождение печени (стеатоз), с которыми связаны многие осложнения у тучных больных.

Более 60 % случаев ожирения относится к алиментарному, или экзогенному типу, связанному с избыточным питанием, превышающем энергетические затраты организма. В случаях конституционального ожирения некоторые авторы придают значение дисфункции гипоталамуса, центров, регулирующих аппетит. Таким образом, «алиментарный» тип приобретает гормональную окраску и приближается к нейроэндокринным расстройствам, которые занимают второе место среди причин ожирения, особенно у женщин.

Ожирение часто сочетается со многими заболеваниями. Так, более чем в 1/3 случаев у тучных бывает сахарный диабет, в 25 % – артериальная гипертония, ишемическая болезнь сердца, часто встречается желчнокаменная болезнь, артрозы. Примерно 30 % тучных погибает от сердечно-сосудистых заболеваний. Легочная гиповентиляция сопровождается сгущением крови, синюшностью, сонливостью. Этот синдром может привести к смерти в результате декомпенсации легочного сердца (Калитиевский П.Ф., 1987). Лечение складывается из диетотерапии, физиотерапии и медикаментозных средств. При назначении лечебной гимнастики, массажа, водных процедур необходимо учитывать состояние сердечно-сосудистой системы (Кочергин И.Г. и соавт., 1967). Медикаментозное лечение предусматривает назначение препаратов, регулирующих деятельность щитовидной железы, мочегонных (при наклонности к отекам), средств, подавляющих чувство голода (при повышенном аппетите). Естественно, в России конца XVII века врачи ни в плане теоретической подготовки, ни в порядке обеспеченности соответствующими препаратами не располагали реальными возможностями оказания адекватной помощи больным…

22 января 1676 года дежурный врач произвел государю очередное кровопускание. Темная густая кровь медленно стекала по ноге в специальный серебряный тазик, который держал ассистент врача. Алексею Михайловичу стало легче дышать, медленно уходила тяжесть, сдавившая сердце. Государь сильно зяб, его посадили (сидя дышалось легче), к ногам приложили полый серебряный шар, наполненный горячей водой, накрыли горностаевым одеялом. Приехавший Патриарх Иоаким поил больного елеем, читал специальные врачевательные молитвы, кадил перед Образом Святителя Николая, Архиепископа Мир Ликийских. Государю полегчало. Он распорядился судьбой престола, передавая его по кончине сыну Федору, назначил опекуном своего друга и сподвижника князя Юрия Долгорукого, сделал другие указания.

В ночь на 29 января 1676 года у Алексея Михайловича развился «приступ». Врач Костериус, в тот день дежуривший в соседнем покое, немедленно был вызван к царю. Все последние недели по рекомендации докторов государь пил отвар боярышника (препараты из плодов боярышника и в современной медицине успешно применяют при различных расстройствах сердечной деятельности: ангионеврозах, мерцательной аритмии, пароксизмальной тахикардии (Машковский М.Д., 1988), уменьшавший одышку и приступы сердцебиения у царя. Здесь уместно рассказать о нелепом, с современной точки зрения, обычае, существовавшем при царском дворе до Петра I. Любое лекарство, даваемое государю, предварительно обязан был пробовать боярин-руководитель Аптекарского приказа. Лекарь, видя ухудшение состояния царя, немедленно послал за А.С. Матвеевым, занимавшим этот пост в 1676 году. А государю становилось все хуже: дыхание стало частым, поверхностным, в груди слышались влажные хрипы. Царь, знавший, что облегчало ранее такие состояния, потребовал «отворить кровь». А Матвеева все не было. Царь стал задыхаться, попросил прибытия Патриарха для проведения Соборования. Приехавший наконец-то боярин произвел пробу и необходимое лекарство было дано царю. Ослабевший государь половину пролил на одеяло, закашлялся, бессильно откинулся на подушки, не реагируя на обращения доктора. Святейший Иоаким прибыл немедленно и начал выполнение Святого Таинства. Спальня опустела, Патриарх и государь, столь долго трудившиеся вместе на благо Руси, остались одни, потрясенные происходившим. В прилежащих покоях стали собираться плачущие сестры и дочери царя. Всех страшила неясность будущего. Кто станет править? Болезненный, добрый и слабовольный Федор? Психически неполноценный десятилетний Иоанн? Общий любимец, крепыш Петр, которому шел 5йгод?

Алексей Михайлович предчувствовал приближение смерти и встретил ее спокойно, как веление Свыше. Между 15 и 16 часами 29 января 1676 года царя не стало. Удар Большого колокола Успенского собора известил об этом Москву. Перед смертью Алексей Михайлович распорядился выпустить узников из тюрем, вернуть сосланных, заплатить за должников по частным искам…

Ввиду отсутствия объективных медицинских документов, суждение о причине смерти Алексея Михайловича может быть высказано в вероятностной форме. Сердцебиение, одышка, переросшая во влажные хрипы в груди, положительный эффект от применения препаратов боярышника свидетельствуют, что смерть последовала от хронической сердечной недостаточности, осложнившей запущенную, не леченную должным образом гипертоническую болезнь, протекавшую на фоне общего ожирения.

На наличие гипертонии указывают «красное» лицо государя в последние годы жизни, характерные жалобы на «тяжесть» в голове, головокружение, положительный лечебный эффект кровопусканий. Утяжелению состояния гипертрофированной сердечной мышцы способствовало и ее жировое перерождение (дистрофия), всегда сопровождающее избыточную полноту. Одной из причин обострения болезни и ее декомпенсации, приведшей к сердечной недостаточности, могла быть и сильная «простуда» (острое распираторное заболевание? бронхит? пневмония?), перенесенная царем в январе 1676 года.

В.О. Ключевский (1990) образно охарактеризовал правление этого государя: «Царь Алексей Михайлович принял в преобразовательном движении позу, соответствующую такому взгляду на дело: одной ногой он еще крепко упирался в родную православную старину, а другую уже занес было за ее черту, да так и остался в этом нерешительном переходном положении. Он вырос вместе с поколением, которое нужда впервые заставила заботливо и тревожно посматривать на еретический Запад в чаянии найти там средства для выхода из домашних затруднений, не отрекаясь от понятий, привычек и верований благочестивой старины». Есть все основания говорить, что Алексей Михайлович был не только прямым предшественником своего великого сына Петра, но и оставил свой самобытный след в нашей истории.

* * *

В заключение главы кратко расскажем о третьем государе из Дома Романовых – Федоре Алексеевиче. Когда умиравший Алексей Михайлович исповедовался и причащался из рук Патриарха Иоакима, придворные уже приготовили царское облачение на его старшего сына – превосходившего отца ростом, но более узкоплечего, худощавого юношу, вступившего в пятнадцатое лето своего жития[18]. С первым траурным ударом колокола толпа приближенных вошла в покои царевича.

Федор Алексеевич был сопровожден из теремов вниз, в Грановитую палату, одет в царское облачение и усажен на трон. Начался процесс присяги, наступило новое царствование. Основную роль в организации воцарения Федора сыграли глава Стрелецкого Приказа Ю.А. Долгорукий, дворецкий Б.М. Хитрово, князь И.А. Хованский, дядя нового царя И.М. Милославский. Весь вечер, ночь и утро в полыхавшем огнями светильников дворце присягали новому государю придворные, офицеры, дворяне. К тому времени, когда церемония присяги переместилась из дворца на площади Кремля, в приходские церкви города и стрелецких слобод, а в Приказах начали оформлять крестоцеловальные грамоты для всей страны (они рассылались до 10 февраля), слабый здоровьем царевич был совершенно измучен. Ноги его так отекли, что днем 30 января, на похоронах отца, он совершил краткий путь до Архангельского собора на носилках (Богданов А., 1997). Воспоминания о Смуте заставляли придворных спешить, хотя, казалось бы, не могло быть никаких сомнений в наследовании трона царевичем, еще 1 сентября 1674 года торжественно «объявленным» Церкви, двору и народу в качестве преемника отца. Богатые пожалования дворянству и разосланная по сему случаю грамота помогли запомнить это выражение воли Алексея Михайловича. Публично объявлялось, что царь Алексей завещал страну старшему сыну, но ползли слухи, что боярин А.С. Матвеев пытался посадить на престол малолетнего царевича Петра. Говорили, что канцлер убеждал умиравшего царя и бояр, что Федор Алексеевич болен, и мало надежд на его долгую жизнь. Второй сын царя Алексея – Иван – тоже не способен править, тогда как Петр на диво здоров, крепок, умен.

В этих разговорах был смысл: состояние здоровья Федора вызывало сильное беспокойство. Сестры и тетки его по матери (М.И. Милославской) постоянно находились у постели нового царя. Они питали недоверие к Аптекарскому приказу, с 1672 года возглавлявшемуся А.С. Матвеевым. Уже 1 февраля 1676 года боярин был удален с этой должности, а восьмого числа царскую медицину возглавил представитель высшей родовой знати Никита Иванович Одоевский. Через неделю новый глава Аптекарского Приказа созвал консилиум шести ведущих медиков страны. Обследование Федора Алексеевича показало, что «ево государская болезнь не от внешнего случая и ни от какой порчи, но от его царскаго величества природы… та-де цинга была отца ево государева… в персоне» (Богданов А., 1997). Хроническая болезнь дает сезонные обострения, – заявили доктора, – которые купируются с помощью внутренних и внешних укрепляющих средств, ванн, мазей. Полное излечение возможно «только исподволь, а не скорым времянем». Бояре вздохнули с облегчением, считая, что указанная болезнь при соответствующем уходе несмертельна, Алексей Михайлович жил с ней и царствовал десятки лет. Характеризуя здоровье государя, следует сказать, что, когда Федору исполнился год от роду, «дядьки», взяв его из рук мамок, посадили на игрушечного деревянного коня. С детства страсть к лошадям вошла в кровь царевича, который, вступив на престол, проявил себя как фанатик коннозаводства. Он сменил руководство Конюшенным приказом, приблизив к себе конюшего И.Т. Кондырева с его родней, коннозаводчика В.Д. Долгорукова; выписывал производителей из Западной Европы.

«Как отец сего государя, великой был охотник до ловель зверей и птиц, так сей государь до лошадей великой был охотник. И не токмо предорогих и дивных лошадей в своей конюшне содержал, розным поступкам оных обучал и великие заводы конские по удобным местам завел, но и шляхетство к тому возбуждал. Чрез что в его время всяк наиболее о том прилежал к ничим более, как лошадьми, не хвалитися!» (Татищев В.Н., 1856).

Характерен случай, который некоторые современники считали причиной болезненности Федора Алексеевича: он, будучи на тринадцатом году, однажды собирался прогуливаться со своими тетками и сестрами в санях. Им подведена была ретивая лошадь: Федор сел на нее, желая быть возницей у родственниц. На сани насело их так много, что лошадь не могла тронуться с места, встала на дыбы, сшибла с себя седока и сбила под сани. Они всей тяжестью проехали по спине лежащего на земле Федора и измяли его, после чего он чувствовал периодические боли в груди.

Поездки по Подмосковью верхом царь практиковал постоянно, исключая моменты приступов цинги. Не забывал он и увлечение отца, проявляя большую заботу об увеличении числа ловчих птиц, которые по его указам доставляли даже из Сибири. С раннего детства Федор увлекался стрельбой из лука. Это был настоящий спорт со своими правилами и детально разработанным инвентарем. Документы рассказывают, что для царевича и его товарищей-стольников изготовлялись десятки луков разных типов и многие сотни стрел нескольких разновидностей, мишени для комнатной и полевой стрельбы. Стрельба смыкалась с военными играми вроде перестрелки через Крымский брод на Москве-реке.

Федор по складу характера напоминал отца: был мечтательным, тихим и кротким. Грубые забавы сверстников-родственников из рода Милославских – пьянство, кулачные бои претили ему. Будучи уже царем, Федор Алексеевич с большим знанием дела распорядился об оборудовании Потешной площадки при комнатах своего младшего брата и крестника царевича Петра: с военным шатром, воеводской избой, пахотными рогатками, пушками и прочим воинским снаряжением.

Кремлевский дворец, включая покои членов царской семьи и дворцовые церкви, мастерские палаты, комплекс зданий Приказов – все было перестроено в царствование Федора Алексеевича, соединено переходами, по-новому изукрашено. Пятиглавые каменные храмы на Пресне и в Котельниках, колокольня в Измайлове, ворота в Алексеевском, десятки каменных зданий были результатом забот юного государя. В РГАДА сохранился его собственноручный чертеж церкви Во имя Святителя Алексия, Митрополита Московского и Всея Руси, сооруженной в 1686 году в Чудовом монастыре (Рогожин Н.М., 1986). При всех хоромах были разбиты сады, кроме общего для обитателей царского «Верха» парка у Золотой палаты и висячего Набережного сада со ста девятью окнами по фасаду. Организуя общую систему канализации Кремля, государь позаботился устроить проточный пруд (десять на восемь метров) и запустить туда «потешный» кораблик. При царе Федоре значительно улучшилось санитарное содержание дворцовых помещений, возникли режимы влажной уборки и регулярных проветриваний.

Скажем несколько слов о курениях, применявшихся в то время в жилых хоромах. Обыкновенное курение составляло ячное пиво, которое употребляли «для духу», особенно в мыленках, а также в мастерских палатах, где хранилась одежда и разный «убор постельный». Вероятно, тем же способом, т. е. посредством печей, употребляли и другие, не слишком дорогие, обычные курения. В особенной моде была розовая вода. В царских покоях курили разными составными ароматами из водок и трав, которые заготовлялись Аптекарским Приказом. В. Рихтер в своей «Истории медицины в России» свидетельствовал, что для благовония употребляли тогда для Грановитой палаты – oleum cinnamomi, для Мастерской палаты – oleum caryophyllorum. Из Аптеки часто выписывались другие благовонные составы для курения и разная смесь из редких ароматов, которые клали в платье, чтобы доставить ему хороший запах. Изготовлялись также благовонные свечи, например, в хоромы царевны Софьи в 1686 году было изготовлено 26 таких свечей. Ароматическими составами курили в жаровенках, серебряных и медных (Забелин Н.Е., 1990).

Тетки и сестры Федора, оскорбленные второй женитьбой Алексея Михайловича и поведением мачехи (позволявшей себе даже появляться с открытым лицом перед народом, заведшей театр, танцы и прочие «безобразия»), требовали удалить Наталью Кирилловну и ее отпрыска от двора – ведь именно они ухаживали за больным царем! Любимая мамка, нянчившая Федора с младенчества, боярыня Анна Петровна Хитрово обвиняла перед своим воспитанником в страшных преступлениях и А.С. Матвеева, и Нарышкиных, – а царь знал о ее безусловной преданности и доверил попечению боярыни свою молодую жену. «Дядька» Федора, Иван Хитрово, сын всесильного главы дворцового ведомства боярина Богдана Матвеевича, воспитавший царевича и оставшийся одним из доверенных приближенных царя, поддерживал требование родственницы. Однако государь отклонил предложения сподвижников. А.С. Матвеев 31 января дал послам при царском дворе твердые гарантии, что политика России не меняется. «Все те же господа останутся у власти, кроме разве того, что ввиду малолетства его царского величества четверо знатнейших бояр будут управлять наряду с ним» (Богданов А., 1997).

По мнению царя, укрепление Церкви и борьба с раскольниками требовали расширения церковной иерархии: на необъятное пространство страны приходилось вместе с Патриархом всего семнадцать архиереев (девять митрополитов, шесть архиепископов и один епископ). К осени 1681 года Федор Алексеевич имел тщательно разработанный проект епархиальной реформы. Государь исходил из того, что «заблуждения староверов и иноверцев» коренятся в невежестве, а неспособность и нежелание приходских священников противостоять мнению паствы проистекает от недостатков управления. Обширности и славе государства, его роли оплота христианского благочестия должна соответствовать великая Церковь, в которой Патриарху, как Наместнику Христа, подчиняется двенадцать митрополитов (наподобие апостолов), семьдесят архиепископов и епископов (шестьдесят из последних – через митрополитов). Проект епархиальной реформы предусматривал соответствие административному делению государства, предусматривал источники содержания и подчинение каждой епископии. Однако Патриарх откладывал рассмотрение проекта и только 15 октября, в ответ на письменную просьбу Федора Алексеевича, обещал представить его Церковному Собору.

Федор Алексеевич столкнулся с неприятием своих убеждений. Вместо решения поднятых царем проблем с помощью убеждения, просвещения и благотворительности, ряд архиереев предложил расширить монастырские тюрьмы, ужесточить по духовным делам «градской суд», «прещение и страх по градским законам», действия «караулов» и воинских команд. Затормозив реформу, Патриарх Иоаким постарался новую систему чинов представить как попытку расчленения страны между аристократами в духе Речи Посполитой. Но даже смертельно больной Федор Алексеевич не сдавался. Он убедил духовенство учредить несколько новых епархий и повысить статус старых, считая реформу утвержденной.

Возможно, определенные расхождения с Патриархом Иоакимом коренилось в европейском образовании Федора Алексеевича. Как и его старший, рано умерший брат Алексей, он, помимо воспитания у обычных учителей, приобрел знание европейских языков. В царских покоях появились венецианские зеркала, резная английская мебель, немецкие глобусы и географические карты, книги европейских стран (известно, что в личной библиотеке Федора Алексеевича имелись книги по медицине на русском языке, например, «Книга врачевской анатомии Андрея Весселия (Везалия – Ю.М.) Букселенска» в переводе иеромонаха Епифания (Славинецкого).

Великолепием своего дворца и столицы царь с успехом потрясал воображение иностранцев, что было немаловажно, так же как и организованная им при своем венчании сакрализация самодержавной власти (он даже миропомазался, вопреки традиции, в алтаре, как архиерей). Однако Федор Алексеевич знал меру, как свидетельствует указ от 8 июня 1680 года, интересно раскрывающий характер государя. Царь рассердился, узнав, что придворные в челобитных стали уподоблять его Богу: «И то слово в челобитных писать непристойно… а если кто впредь дерзнет так писать – и тем за то от него… быть в великой опале!». Тут, вполне в духе Петра, мысль его перескочила на иную тему: являются к нему во дворец из домов, где есть заразные больные, – «сие есть безстрашная дерзость… и неостерегательство его, государева, здоровья». Лучше бы поздравляли с праздником и здоровья желали, а не Богу уподобляли (Татищев В.Н., 1856).

В 1679 году на крестном ходе он углядел в толпе зрителей девушку, был «сражен наповал», по привычке к быстрым решениям реагировал мгновенно: велел постельничему И.М. Языкову узнать, кто такова. Придворный доложил: дочь смоленского дворянина Агафья Симеоновна Грушевская, живет в доме тетки, жены окольничего С.И. Заборовского. Царь послал Языкова в дом познакомиться с семьей, а вскоре велел объявить Заборовскому, «чтоб он ту свою племянницу хранил и без указа замуж не выдавал». Намерение государя жениться вопреки вековечным правилам повергло родню в шок, И.М. Милославский прямо заявил: «Мать ея и она в некоторых непристойностях известны!» (Татищев В.Н., 1856). Федор поверил, впал в тоску, но преданные слуги уговорили его проверить информацию. И.М. Языков и А.Т. Лихачев (воспитатель царевича Алексея Алексеевича) поехали к Заборовскому и, смущаясь, вопросили «о состоянии» невесты. Агафья Симеоновна вышла к гостям сама и сказала напрямик, «чтоб оне о ея чести ни коего сомнения не имели, и она их в том под потерянием живота своего утверждает!». Царь 18 июля 1680 года отпраздновал свадьбу. Царица простила И.М. Милославского, «разсудя слабость человеческую», но царь, встретив его как-то в темном закутке дворца с подарками Агафье Симеоновне, разъярился: «Ты прежде непотребною ея поносил, а ныне хочешь дарами свои плутни закрыть!» – и вытолкал боярина в шею. Государя еле успокоили (Богданов А., 1997). Здоровье царицы оказалось слабым. Все чаще в ее покоях появлялись различные снадобья. Л.Ф. Змеев (1889) привел описание следующего случая. Доктор Розенбург прописал царице лекарство. Аптекарь не совсем точно приготовил его. Боярыне, отведывавшей лекарство, сделалось «тошно». Тогда заставили самого Розенбурга выпить все лекарство зараз. «Все это черты страшного поголовного суеверия и боязни отрав, – писал Л.Ф. Змеев, – характерные для той эпохи. Если виновный служил при дворе, то в этом, кроме того, усматривалось laesio majestatis (государственный вред. – Ю.М.) и наказание сильно увеличивалось».

Счастье Федора Алексеевича длилось недолго. 11 июля 1681 года он объявил стране о рождении царевича Илии, но 14 числа скончалась царица, а утром в четверг 21 июля – и младенец. Неизвестно, влюбившись или по настоянию приближенных, обеспокоенных отсутствием наследника, царь 12 февраля 1682 года объявил о выборе второй супруги – Марфы Матвеевны Апраксиной, дочери незнатного дворянина (свойственника И.М. Языкова). 15 февраля была скромно сыграна свадьба. Супружество, вдобавок к бремени реформ и государственного управления, оказалось непосильной ношей. Царь слег, и только 21госумел принять придворных с поздравлениями, а 23гоцарь и царица дали свадебные «столы».

Отход царя от непосредственного управления взволновал столицу. На посаде, особенно в стрелецких полках, ширился ропот против «начальнических и неправедных обид», против «временщиков», с которыми столкнулось мелкое начальство. Федору так и не удалось наладить государственную машину, способную четко действовать со справедливостью и правосудием без бдительного ока самодержца. Даже больной, царь продолжал принимать важные решения. Так, получив известия об опасности, угрожавшей русским поселениям в Приамурье со стороны Цинской империи, он потребовал от Патриарха назначить епископов в Даурские, Нерчинские и Албазинские остроги «для исправления и спасения людей, пребывающих в тех градех». Однако царь не знал, что совсем рядом, в кольце слобод вокруг Москвы, закипает гнев на «бояр и думных людей», приказавших высечь челобитчика, обратившегося в Стрелецкий приказ с жалобой на особенно свирепого полковника. В этой «неправде» многие обвиняли И.М. Языкова – слабого политика, с 1680 года возглавившего Оружейную, Золотую и Серебряную палаты, значение которого увеличилось при болезни государя. Говорили также, что Языков, Лихачевы и Апраксины объединились со сторонниками царевича Петра и именно они уговорили Федора облегчить ссылку Матвеева и Нарышкиных. Предвидя кончину государя, многие видные роды готовили переворот с целью отстранения от наследства шестнадцатилетнего царевича Ивана в пользу десятилетнего Петра.

23 апреля знать пировала в палатах Патриарха. А на окраинах Москвы полки русской армии, собравшись «в круги» по казачьему обычаю, приняли решение о совместном выступлении против офицеров. В тот же день два десятка стрелецких полков направили во дворец представителей с жалобой на одного полковника – Семена Грибоедова. Ни Языков, никто другой не посмели отказать в передаче этой челобитной царю, который сразу понял значение объединения всей армии против одного начальника. 24 апреля 1682 года Федор Алексеевич указал: «Семена послать в Тотьму, и вотчины отнять, и ис полковников отставить». Это был самый последний указ государя, лишившегося сил и неотвратимо близившегося к могиле (Погодин М.П., 1875). Вечером 27 апреля он исповедался, приобщился Святых Тайн. Врачи информировали царя, что надежд на выздоровление нет и необходимо распорядиться судьбой престола. Ложе Федора окружили близкие. Патриарх начал чтение отходной молитвы. Государь до последних минут жизни находился в сознании. Родные, державшие его руки в своих ладонях, почувствовав, что кисти начали холодеть, поняли, что близится конец…

Известие о смерти Федора, «ихе име леты довольны, и разум совершен, и бе милосерд», и воцарении Петра, «иже млад сый и Российскаго царствия на управление не доволен», означало для подданных, что бояре и приказные люди, «не имея над собою довольнаго… правителя и от неправды воздержателя, яко волки имут нас, бедных овец, по своей воли во свое насыщение и утешение пожирати». Это известие означало также, что подданные «лучше избрали смерть, нежели бедственный живот», и что те, кто в эти дни беспечно плетет интриги во дворце, вскоре полетят на копья и будут «в мелочь» изрублены восставшими (Богданов А., 1997). Стрельцы, на несколько месяцев захватившие власть в Москве и успевшие даже поставить памятник своей победе над «изменниками-боярами и думными людьми», декларировали те же идеи, что и царь Федор: общей правды, равного правосудия, уважения государственных функций всех сословий и т. п. Поражение, нанесенное им «мужеумной» правительницей Софьей, на долгое время определило трагическую судьбу русского либерализма.

Завершить эту главу уместно кратким рассказом о судьбе вдовы Федора Алексеевича, царицы Марфы Матвеевны. Она жила тихо и скромно, запросами Петра I не тревожила, к новациям его относилась положительно. Ее ровный и приветливый характер всегда благотворно действовал на царя, вызывая равновесие в многочисленной родне Романовых. Когда ему понадобилось ее участие в «Машкерадах», Марфа Матвеевна, уважая шурина, не отказалась от участия в увеселениях. Иностранные дипломаты в своих воспоминаниях запечатлели эту, уже немолодую, но еще прекрасную статную женщину… В 1715 году, когда царица Марфа Матвеевна скончалась, Петр I лично принял участие во вскрытии ее тела. Оно честно сказало ему ту правду, о которой он догадывался: жена его брата Федора умерла девственницей. Царь, пораженный высочайшей нравственностью покойной, пережившей его брата на 33 года, распорядился об организации наиболее грандиозных похорон за все свое царствование (Васильева Л.Н., 1999). Ее девство стало своеобразным вызовом воцарившемуся открытому разврату царского двора. Тихим, бессмысленным, но все же вызовом и уроком другим: сумела – устояла…

ЛИТЕРАТУРА

Автократова М.И., Буганов В.И. Сокровищница документов прошлого. – М., 1986.

Байбурова Р. У истоков царского Дома Романовых // Наука и жизнь. – 1999. – № 5. – С. 107–111.

Балязин В.Н. Сокровенные истории Дома Романовых. – М., 1995.

Богданов А. Федор Алексеевич // Романовы. Исторические портреты. – М., 1997. – кн.1. – С. 156–197.

Большая медицинская энциклопедия. – Т. 12. – М., 1988.

Буганов В.И. Россия в XVII столетии. – М., 1989.

Буганов В. Михаил Федорович // Романовы. Исторические портреты. – М., 1997. – кн. 1. – С. 13–70.

Бунташный век. Серия «История отечества в романах, повестях, документах» / Сост. В.С. Шульгин. – М., 1983.

Васильева Л.Н. Жены русской короны. – Кн. 2. – М., 1999.

Гиббенет Н.А. Историческое исследование дела Патриарха Никона. – Т. 1–2. – СПб., 1882–1884.

Глинский Б.Б. Царские дети и их наставники. – СПб., М., 1912.

Гребельский П., Мирвис А. Дом Романовых. – СПб., 1992.

Давыдовский И.В. Геронтология. – М., 1966.

Дегтярев А.Я. Трудный век Российского царства. – М., 1988.

Дмитриев И.И. Московский первоклассный Новоспасский Ставропигиальный монастырь в его прошлом и настоящем (историко-археологический очерк). – М., 1909.

Забелин И.Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. – М., 1901.

Забелин И.Е. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях. – Новосибирск, 1992.

Замысловский Г. Царствование Федора Алексеевича. – СПб., 1871.

Змеев Л.Ф. Чтения по врачебной истории России. – СПб., 1896.

Иностранные известия о восстании Степана Разина. – Л., 1975.

История Отечества в лицах с древнейших времен до конца XVII века (Биографическая энциклопедия). – М.: «Книжная палата», 1993.

Каптерев Н.Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. – Т. 1–2. – Сергиев Посад, 1909–1912.

Ключевский В.О. Курс русской истории. – Том 3. – М., 1957.

Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича // Бунташный век. – М., 1983. – С. 407–544.

Мордовцев Д.Л. Великий раскол. – М., 1990.

Морозов К.К. Памятник архитектуры – Новоспасский монастырь в Москве. – М., 1982.

Морозова Л.Е. Михаил Федорович // Вопросы истории. – 1992. – № 1. – С. 32–47.

Мулюкин А.С. Иностранцы свободных профессий в Московском государстве. – СПб., 1908.

Нахапетов Б.А. Тайны врачей Дома Романовых. – М.: «Вече», 2005.

Новомбергский Н.Я. Врачебная экспертиза в Московской Руси // Военно-медицинский журнал. – СПб., 1906. – Т. 215. – С. 1–11.

Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. – Под ред. А.М. Ловягина. – СПб., 1906.

Описание памятников, находящихся в Ставропигиальном Новоспасском монастыре. – РГИА. Ф. 834, опись 4, дело 797 (1846 г.).

Пасхалова Т.В., Станюкович А.К. Усыпальница прародителей царского Дома Романовых в Московском Ставропигиальном Новоспасском монастыре. – М.: Новоспасский монастырь, 1997.

Платонов С.Ф. Древнерусские сказания и повести о Смутном времени XVII в. как исторический источник. – СПб., 1913.

Платонов С.Ф. Биографические произведения. Исторические очерки. – СПб., 1994.

Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции по русской истории. – Тома 1–7. – М., 1846–1854.

Погодин М.П. Семнадцать первых лет в жизни императора Петра Великого (1672–1689). – М., 1875.

Преображенский А. Алексей Михайлович // Романовы. Исторические портреты. – М., 1997. – кн. 1. – С. 71–155.

Пресняков А.Е. Российские самодержцы. – М.: «Книга», 1990.

Рысс С.М. Витамины (физиологическое действие, обмен, терапия). – Л., 1963.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. – М.: Соцэкгиз, 1963.

Соловьев С.М. Чтения и рассказы по истории России. – М., 1989.

Чапыгин А.П. Разин Степан. – Л., 1986.

Шушерин И.К. Известие о рождении, воспитании и о житии святейшего Никона Патриарха Московского и Всея Россия, написанное клириком его Иоанном Шушериным. – М., 1908.

Глава 2

Возвращение блудного сына

Людей и свет изведал он

И знал неверной жизни цену.

В сердцах друзей нашел измену,

В мечтах любви безумный сон,

Наскуча жертвой быть привычной

Давно презренной суеты,

И неприязни двуязычной,

И простодушной клеветы,

Отступник света, друг природы

Покинул он родной придел

И в край далекий полетел…

А.С. Пушкин. Кавказский пленник

27 января 1689 года состоялась свадьба юного царя Петра и Евдокии Лопухиной, происходившей из древнего дворянского рода. Один из современников молодых князь Б.И. Куракин писал, что «принцесса лицом изрядная, токмо ума посреднего и нравом не сходная к своему супругу», а Лопухины «люди злые, скупые, ябедники, умов самых низких…» (Павленко Н.И., 1990). Характеристика нелицеприятная, но, к сожалению, как показала история, в значительной степени справедливая – личностные особенности новой царицы и ее родственников сыграли роковую роль в ее дальнейшей судьбе. Менее чем через год в новой семье родился наследник, названный в честь деда Алексеем. Случилось это 18 февраля 1690 года. У молодых родителей в 1691–1692 гг. появились на свет еще два мальчика – Александр и Павел, к сожалению, умершие в младенческом возрасте. Евдокия была нежной и заботливой матерью, что отмечала даже не любившая ее свекровь, царица Наталья Кирилловна.

К этому времени между супругами возникло отчуждение, обусловленное не только различием их характеров, но и полным непониманием Евдокией Федоровной государственных планов мужа по коренному преобразованию страны. Определенную роль сыграла и супружеская измена Петра – у него появилась фаворитка Анна Монс. Царица допустила ошибку, нередкую и в обычных семьях – из чувства мести к мужу, фактически прекратившему с ней брачные отношения, она стала воспитывать в маленьком Алексее неприязнь к отцу и, одновременно, верность традициям и обычаям боярской Руси. Это, в значительной степени, обусловило трагическую судьбу царевича.

Ж.-М. Натье. Портрет императора Петра 1. 1717 г.

Петр женился на Евдокии, когда ему было только шестнадцать лет. Ни о каком личном выборе супругов говорить не приходится: инициатива этого брака принадлежала царице Наталье Кирилловне. Возможно, семью и удалось бы сохранить, не встреть царь на жизненном пути Анну Монс. Блестящую характеристику этой особы мы находим у Н.И. Костомарова (1990): «Это был тип женщины легкого поведения, обладающей наружным лоском, тем кокетством, которое кажется отсутствием всякого кокетства и способно обворожить пылкого человека, но само по себе заключает неспособность любить никого, кроме суеты и блеска житейской обстановки… понятно, что пленило Петра в девке из Немецкой Слободы: то была иноземщина, которая побуждала его сшить и надеть на подвластную ему Московскую Русь западноевропейскую одежду».

В 1698 году, убедившись, что взаимопонимание с женой не восстановить, Петр обратился к своим родственникам Л.К. Нарышкину и Т.Н. Стрешневу с деликатным поручением – уговорить Евдокию добровольно уйти в монастырь. События стрелецкого бунта, вспыхнувшего в Москве 6 июня 1698 года, ускорили этот процесс, ибо расследование, завершившееся через две недели казнью 57 главных зачинщиков восстания, показало сочувствие стрельцов к опальной царице.

Петр, находившийся в это время в поездке по европейским странам, прервал путешествие и 25 августа вернулся в Москву. Через месяц, несмотря на сопротивление Патриарха Адриана, заступившегося за Евдокию, ее насильно посадили в закрытую карету и под конвоем солдат Преображенского полка доставили в Суздальский Покровский девичий монастырь. Место это было выбрано не случайно – обитель с древности служила местом ссылки опальных цариц и других знатных особ. Здесь завершили свой жизненный путь Соломония Сабурова, первая жена великого князя Василия III, царевна Александра, его сестра Анна Васильчикова, одна из жен Ивана Грозного и другие известные женщины, ставшие монахинями. Через некоторое время совершился постриг, и царица превратилась в скромную инокиню Елену. Потекли дни, заполненные молитвой, бытовыми лишениями. Особенно тяжело Евдокия переживала разлуку с любимым сыном. Так прошли долгие десять лет жизни… История сохранила свидетельство о единственной тайной встрече Евдокии Федоровны с Алексеем в 1706 году.

Наступил 1710 год. Случилось так, что в Суздаль по делам службы прибыл Степан Богданович Глебов, майор Преображенского полка, одногодок и давний знакомый Евдокии еще с юношеских лет. Он был потрясен, увидев прежде красивую и жизнерадостную сверстницу в монастырской келье. Рассказал Глебов и о своей неудачной женитьбе, о нелюбимой жене. После отъезда майора между давними знакомыми установилась переписка, Степан Богданович присылал в монастырь богатые дары. Постепенно старая дружба переросла в любовь. Сохранились письма Евдокии: «Не покинь ты меня, ради Господа Бога, сюды добивайся!» Глебов зачастил в Суздаль…

При пострижении царицы ее сыну уже было восемь лет. Впечатления этого возраста остались в памяти на всю последующую жизнь. После того, что случилось между родителями, сердце царевича неизбежно должно было быть отдано матери, всенародно оскорбленной Петром. С юных лет Алексей привык таиться от отца, опасаться доносов и слежки. Важнейшая тайна, которую он вынужден был скрывать, была любовь к находившейся в заключении матери. Используя всякую возможность, он пытался увидеться с нею, получить от нее весточку. После ссылки Евдокии Федоровны в монастырь Алексей находился на попечении бабушки, Натальи Кирилловны, а затем тетушки, Натальи Алексеевны. Царевич рос в подмосковном селе Преображенском без серьезного присмотра и должного образования. Руководство его воспитанием сначала было доверено приближенным Петра Н.К. Вяземскому и А.Д. Меншикову – людям, не обладавшим достаточными познаниями, затем – европейски образованному барону Генриху Гюйсену, часто, однако, отвлекаемому царем для дипломатических поручений. В результате Алексей освоил немецкий и французский языки, арифметику, основы фортификации. Одной из любимых книг царевича был старинный русский календарь – «Святцы» киевской печати, подаренный Алексею в 1708 году Митрополитом Димитрием Ростовским (впоследствии канонизированным Русской Православной Церковью).

В юности царевич, по воспоминаниям современников, отличался ленью и изворотливостью, сочетавшимися с коварством и мелочной мстительностью. С детства сохранил он неприязнь к иноземцам, не любил нарушения обычаев древнего царского церемониала, присущие отцу. Первым лейб-медиком царевича был Готфрид Клемм. Судьба талантливого врача сложилась трагически. Он утонул в Неве близ Шлиссельбурга во время военных действий в апреле 1703 года (Рихтер В., 1820).

Петр I неоднократно делал попытки воспитать в Алексее государственного деятеля. С этой целью он давал ему поручения. Так, в 1707–1709 гг. царевич по поручению отца собирал зерно и набирал рекрутов в Смоленске, ездил в Минск, наблюдал за укреплением Московской фортеции, отсылал в Петербург шведских пленных, приводил полки к отцу в Сумы. Однако Алексей выполнял все это с растущей нерадивостью, чем заслужил упреки отца (Мавродин В.В., 1978). В 1709 году царь впервые отправил сына для учебы за границу, в Дрезден, где он должен был изучать языки, геометрию и фортификацию. Стажировка была прервана поездкой в Каржбад, где Алексей Петрович лечился водами от последствий простуды, а также неумеренного употребления спиртных напитков. Время шло. Подчинивший себя и членов своей семьи стратегическим государственным интересам, царь в 1710 году начал подбор подходящей супруги для Алексея. 19 апреля 1711 года в Галиции, где тогда находился Петр I, состоялось подписание брачного договора о женитьбе царевича Алексея на немецкой принцессе Софии Шарлотте Брауншвейг-Вольфенбюттельской, родственнице австрийского императора. По условиям соглашения, невеста сохраняла лютеранскую веру (редчайший случай в истории дома Романовых!). А будущим детям от этого брака предстояло совершить Таинство Святого Крещения по православной традиции.

13 октября 1711 года, возвращаясь после лечения из Карлсбада, Петр I и его новая супруга Екатерина прибыли в саксонский город Торгау, где на следующий день произошло венчание Алексея и Софии. Брак не внес существенных изменений в образ жизни царевича. Высокая, худая, с лицом, изуродованным следами оспы, высокомерная немка не пользовалась любовью Алексея: «Жену мне чертовку навязали; как к ней не приеду, все сердитует и не хочет со мною говорить» (Павленко Н.И., 1990). Повторно царевич ездил в Каржбад в 1714 году. Видимо, первая поездка для лечения была успешной. Поводом для второй стало подозрение врачей о начале развития чахотки. К счастью, оно не подтвердилось (Иловайский Д., 2002). Проведя почти два года за границей, чета молодых Романовых обосновалась в Петербурге, где появились на свет их дети – дочь Наталья (12 июля 1714 г.), а затем, 12 октября 1715 года, сын Петр (будущий император).

Последние месяцы супружества были омрачены романом Алексея Петровича с крепостной его первого учителя Н.К. Вяземского – Ефросиньей Федоровой. Угнетенное состояние принцессы перед родами сына, и, в немалой степени, их трагический финал некоторые исследователи связывают с супружеской неверностью Алексея, основываясь на предсмертных словах Софии-Шарлотты: «…Злые люди, вероятно, и по смерти моей… распустят слух, что болезнь моя произошла более от мыслей и внутренней печали» (Балязин В.Н., 1995).

Письма Шарлотты к родителям сохранились в Вольфенбюттельском архиве. В. Герье опубликовал некоторые из них в «Вестнике Европы» (том 3 за 1872 год). Из них следует, что вторая беременность кронпринцессы заявила о себе болезненными припадками. За десять недель до родов сына Шарлотта упала с лестницы и ударилась. С тех пор она чувствовала боли в груди слева и в животе. Вскоре появилась легкая лихорадка. За девять дней до родов состояние ухудшилось, и Шарлотта провела их в «постели, однако оставалась бодра».

Родильница первые дни чувствовала себя неплохо, начала сама кормить новорожденного. На четвертый день начались лихорадка, бред, боли в животе. К девятому дню лечащие врачи, в связи с ухудшением состояния, утратой сознания, попросили о консилиуме, который прошел 20 октября. Царь прислал своих лейб-медиков Арескина, Блументроста, Поликало. Консилиум признал состояние «in mortis limine» (безнадежным). 21 октября, несмотря на собственную болезнь, невестку посетил Петр I. Она была в сознании и поручила своих детей его отеческому попечению. Алексей не отходил от постели жены. Ночью 22 октября наступила смерть.

Принимать назначенные лекарства больная категорически отказалась, говоря, что не хочет жить. Не только среди обывателей, но и врачей вплоть до ХIХ века существовало мнение о том, что, поскольку роды – акт физиологический, то и внешнее вмешательство в этот процесс должно быть минимальным. В лучшем случае в раннем послеродовом периоде женщинам назначались препараты спорыньи, способствующие сокращению матки, а также соединения опия в качестве обезболивающих и успокаивающих. Скольким женщинам такая осторожная позиция стоила жизни! Не стала исключением из этого «правила невмешательства» и принцесса София-Шарлотта. Слабая физически, с неразвитой мускулатурой живота и таза, угнетенная равнодушием мужа и враждебностью Екатерины I, видевшей в родившемся мальчике конкурента собственным детям в борьбе за трон, она тихо угасла в своем дворце.

Отрывочные воспоминания современников в сочетании с официально объявленной причиной смерти (родильная горячка), позволяют предположить, что жена царевича Алексея погибла от сепсиса – генерализованного инфекционного процесса[19], часто осложнявшего в те времена послеродовой период в связи с отсутствием антибиотиков. Видимо, сыграли роль и большая кровопотеря в родах вследствие атонии (плохого сокращения) матки в сочетании с попаданием в ее зияющие венозные сосуды микрочастиц плацентарной ткани, возможно, оставление в полости матки фрагментов плодных оболочек и другие неизвестные тогда врачам факторы, вызывающие «родильную горячку». 22 октября 1715 года София-Шарлотта скончалась. По преданию, царь лично присутствовал при вскрытии тела невестки. Алексей тяжело переживал смерть жены: плакал, несколько раз падал в обморок.

Царевич после смерти жены уединенно жил в своем деревянном дворце в Литейной части города, на Шпалерной улице. Траур по супруге давал ему формальный повод не появляться на торжественных приемах и ассамблеях, всегда тяготивших Алексея. На сохранившихся портретах того времени мы видим царевича – худощавого, бледного, выше среднего роста, с узкими плечами, с длинными темно-каштановыми волосами, с узким лицом и большими черными глазами. По характеру мягкий, впечатлительный, не очень крепкий физически, он этими качествами напоминал деда – «тишайшего» Алексея Михайловича, и дядю, царя Федора. На последнего он походил также подозрительностью и суеверностью, а на них обоих – искренней набожностью. К 1713 году относится событие, чрезвычайно важное для характеристики взаимоотношений отца и сына. Петр захотел лично проэкзаменовать царевича после его возвращения в Петербург из учебной заграничной поездки. Страх сына перед отцом был настолько велик, что Алексей, чтобы не чертить в присутствии царя, выстрелил себе из пистолета в ладонь правой руки – в результате возник ожог кисти, но пуля, к счастью, не причинила раны. Инциденту был придан характер несчастного случая. Часто царевич уклонялся от поручений государя, притворяясь больным. О своем умении симулировать заболевания Алексей собственноручно сообщил на следствии в 1718 году: «Притворяя себе болезнь, лекарство нарочно, чтобы не быть похода, принимал…» (Павленко Н.И., 1990). Постоянный психический прессинг со стороны отца, видимо, отразился на состоянии здоровья царевича. Петр был вынужден в 1714 г. отпустить сына в Карлсбад для лечения минеральными водами. Анализ отрывочных сведений о жалобах и симптомах недомогания позволяет предположить, что у Алексея в тот период действительно имелись признаки вегетососудистой дистонии…

* * *

Сохранилось около сотни писем из обширной переписки Петра I и Екатерины. Царевич Алексей в них упоминается лишь трижды (!), ни в одном из посланий ему нет даже привета. Послания отца к юноше холодны, кратки, бесстрастны. Видимо, царь был вечно недоволен сыном. Мне кажется, что Алексей не был трусливым истериком, как его привыкли изображать некоторые писатели, художники, актеры. Сын великого Петра, он унаследовал от родителя волю, своенравие, отвечал отцу глухим сопротивлением, которое маскировалось формальным почтением и послушанием. В упрямстве царевича, твердом нежелании подчиняться воле царя (вдумайтесь, что это значит для подданного в 1718 году!) внимательный исследователь увидит четкую линию поведения, отказ от приспособленчества. Хорошо зная отца, он прекрасно понимал, чем может закончиться этот конфликт. Мне представляется, что Алексей был по-своему мужественным и последовательным человеком.

Ситуация в царской семье изменилась в октябре 1715 года, когда у Екатерины родился сын Петр, здоровый и жизнерадостный малыш, ставший любимцем родителей, которые именно с ним стали связывать свои династические надежды и планы. После рождения сводного брата положение Алексея стало критическим – претензии отца к старшему сыну стали очень серьезными. После смерти невестки Петр I предпринял еще две попытки убедить Алексея изменить отношение к государственным делам, угрожая в противном случае лишить его права престолонаследия. Царевич, ссылаясь на слабое здоровье, сообщил Петру в конце 1715 года о желании отречься от престола: «Вижу себя к сему делу неудобна и непотребна, понеже памяти весьма лишен… и всеми силами умными и телесными (от различных болезней) ослабел и непотребен стал к толикого народа правлению, где требует человека не такого гнилого, как я» (Буганов А., 1997). Одновременно он активно обсуждал со своими сторонниками возникшую ситуацию. Видимо, царь узнал об этом.

19 января 1716 года последовало его новое письмо сыну: «…чем воздаешь за рождение отцу своему? Помогаешь ли в таких моих несносных печалях и трудах, достигши такого совершенного возраста? Ей, николи! Что всем известно есть, но паче ненавидишь дела мои, которые я делаю для своего народа, не жалея своего здоровья. И конечно же после меня ты разорителем этого будешь… или перемени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монах…» Когда Алексей прочел это письмо А.В. Кикину, тот произнес: «Да ведь клобук-то не гвоздем к голове прибит!» (Павленко Н.И., 1990). И Алексей попросил отца отпустить его в монастырь, рекомендуя назначить наследником престола своего сводного новорожденного брата.

В конце января недомогавший царь вновь отправился в Чехию, на Карлсбадские воды. Перед отъездом Петр посетил сына и предупредил, что в течение полугода он примет решение о его дальнейшей судьбе. В начале сентября Алексей получил письмо от отца с предложением сообщить окончательное суждение: или вместе трудиться на благо России и немедленно приехать к отцу в армию или сообщить о дате принятия монашеского пострига. Царевич избрал третий, губительный, как оказалось, путь развития своей судьбы. 26 сентября 1716 года вместе с Ефросиньей и четырьмя слугами, он, информировав власти о том, что едет к отцу, покинул Санкт-Петербург и направился к государственной границе. Как стало известно впоследствии, в Либаве через день произошла его встреча с А.В. Кикиным, сообщившим царевичу, что шурин покойной жены, австрийский император Карл VI, готов принять его в Вене, обеспечить политическое убежище и ежегодный пансион в три тысячи гульденов…

10 ноября Алексей Петрович появился в Вене под именем польского шляхтича Коханского. Остановившись в гостинице, отправил слугу к вице-канцлеру Шенборну. В тот же вечер он встретился с графом в его дворце. По рассказу Шенборна, царевич бросился к нему, бегал по комнате, жестикулируя. «Я пришел сюда просить императора, моего свояка, о покровительстве, – говорил он, – о спасении жизни моей: меня хотят погубить, меня и бедных детей моих хотят лишить престола». Далее последовало объяснение событий так, как понимал их Алексей. Со многим трудно не согласиться: «Отец мой окружен злыми людьми, до крайности жестокосерд думает, что он, как Бог, имеет право на жизнь человека, много пролил невинной крови, даже сам налагал руку на несчастных страдальцев; неимоверно гневлив и мстителен, не щадит никакого человека, и если император выдаст меня отцу, то все равно, что лишит меня жизни. Если бы отец и пощадил, то мачеха и Меншиков до тех пор не успокоятся, пока не запоят или не отравят меня» (Тюрин В., 1998).

Прошло два месяца. Обеспокоенный и разгневанный Петр I распорядился искать сына по всей Европе. Лишь 20 февраля 1717 года русскому резиденту в Вене А.П. Веселовскому удалось получить предположительную конфиденциальную информацию о проживании Алексея в Австрии, в альпийской крепости Эренберг. Петр велел генералу А.А. Вейде, командовавшему русским корпусом в Мекленбурге, продолжить поиски сына. Одновременно он вызвал в Санкт-Петербург А.П. Веселовского, которому дал аналогичное поручение, а также вручил официальную ноту Карлу VI.

Замок Эренберг располагался вдали от больших дорог и был прекрасным местом для тайного пребывания царевича. Тем не менее агенту Петра I капитану гвардии А.И. Румянцеву удалось установить точное местонахождение беглеца. Он и сопровождавшие его офицеры разместились в соседней деревушке. Поспешный тайный отъезд из этой крепости не остался незамеченным – русские «государевы люди» проследили его маршрут до нового укрытия, замка Сент-Эльм близ Неаполя. Беглецы провели в этом убежище пять месяцев.

Между тем, 29 июля 1717 года прибывшие в Вену граф П.А. Толстой и А.И. Румянцев передали Карлу VI официальную ноту Петра I с требованием о выдаче сына. Пытавшийся маневрировать австрийский император под воздействием юридических и моральных доводов царя был вынужден пойти на частичные уступки – 12 августа Толстому и Румянцеву разрешили проезд в Неаполь для свидания с Алексеем. Посланцам понадобилось пять встреч, в ходе которых угрозами, обещаниями, посулами удалось уговорить царевича отправиться домой. Алексей главным условием возвращения поставил разрешение венчания с Ефросиньей, которая была на четвертом месяце беременности. Толстой от имени Петра согласился.

Потрясенный схваткой с многоопытным дипломатом, опасавшийся личного прибытия отца в Италию, физически и психически подавленный недомогавший царевич отправился в находившийся рядом с Неаполем городок Бари – поклониться мощам великого христианского чудотворца, Святого Николая, Архиепископа Мир Ликийских. 14 октября, после длительных сомнений и колебаний, он выехал на родину. Мрачные предчувствия, ужас от предстоящей встречи с грозным отцом томили его… Толстой, прекрасно зная неуравновешенный характер Алексея, его способность подпадать под чужое влияние и изменять принятые решения, не мог считать себя спокойным, пока карета царевича не пересекла русскую границу. Именно поэтому посол в письмах к Петру и Веселовскому просил сохранять в тайне принятое Алексеем решение вернуться на родину.

Ранее историки основную «заслугу» возвращения царевича на родину приписывали Толстому. Однако ряд фактов указывает на причастность к этому еще одного человека… Почему Кикин, встретив Алексея в Либаве, сказал ему, что Веселовский говорил с вице-канцлером Шенборном и тот гарантировал царевичу покровительство австрийского императора? Кикин – человек, преданный Алексею, – лгать не мог: он, несомненно, разговаривал с Веселовским. Зачем Веселовский, который принял столь активное участие в возвращении Алексея, по сути дела, провоцировал царевича к бегству в Австрию – единственное место, где беглец мог укрыться? Почему, когда впоследствии на пытке Кикин рассказал об этом, Веселовского не вызвали для объяснения? Почему после смерти Алексея Веселовский бежал и в Россию уже никогда не вернулся? Почему Петр до конца своих дней страстно хотел его найти, обещая 20 тысяч гульденов в награду тому, кто разыщет беглого дипломата? Не было ли здесь тонко задуманного плана, учитывая родственные связи Алексея и его слабохарактерность, побудить к бегству, которое можно было бы затем представить изменой? Конечно, это всего лишь предположения…

Поздно вечером 31 января 1718 года Алексей прибыл в Москву. Практически сразу же началось следствие по делу царевича, и параллельно с ним – «суздальский розыск» в отношении его матери, бывшей царицы Евдокии. Наряду с официальными методами расследования, существовавшими тогда, широко были использованы и «неформальные». Петр был убежден, что во имя высших государственных интересов можно пренебречь многими моральными нормами. На этом, в частности, был построен настоящий институт доносительства, возникший в начале XVIII века. При этом царь и сам, отдав придворным распоряжение напоить на пиру подозрительного, с его точки зрения, человека, не чурался слушать и анализировать пьяную болтовню. По делу царевича и его матери были допрошены сотни людей…

Отставшая в пути от Алексея и ехавшая медленно из-за беременности Ефросинья в середине апреля приехала в Санкт-Петербург. Достоверных известий о факте ее родов в исторических источниках не сохранилось. Практически сразу же по возвращении сожительница царевича была арестована, помещена в Петропавловскую крепость и подвергнута допросам. Данные ею показания окончательно погубили Алексея. Не исключено, что именно Ефросинья (запуганная или подкупленная П.А. Толстым) уговорила Алексея вернуться и «повиниться батюшке». Она оказалась единственной из многих десятков людей, привлеченных к следствию по этому делу, к которой не применялись пытки. После кратковременного пребывания в Петропавловской крепости следы ее затерлись на темных дорогах российской истории…

Длительное свидание отца и сына состоялось в Москве 3 февраля, в столовой палате Кремлевского дворца. Они разговаривали наедине. Затем в присутствии церковных иерархов, сенаторов, высших военных чинов в Успенском соборе перед Евангелием Алексей попросил прощения за фактическую государственную измену, отрекся от престола и молил о сохранении жизни. Он подписал клятвенное обещание «ни в какое время на искать, не желать, и на под каким предлогом не принимать престола». В тот же день был опубликован соответствующий манифест царя, обращенный к народу.

Для последнего периода жизни Алексея Петровича была характерной частая и резкая смена настроения: переход от веселья и беззаботности к угнетенности и подавленности, от тупого упрямства – к истерике. В поведении его отмечены, в том числе и во время следствия, вспышки озлобленности и гнева. Видимо, эти особенности дали основание некоторым современникам высказаться о психическом расстройстве царевича в последние месяцы жизни (Павленко Н.И., 1990). Оценивая поведение Алексея в ходе расследования, французский дипломат де Лави писал: «у него мозг не в порядке», что доказывают «все его поступки» (Буганов А., 1997). Видимо, физические и психические силы царевича иссякли. Он стал оговаривать своих родственников, приближенных. Угроза лишения жизни окончательно лишила его достоинства и мужества.

Итак, анализируя картину поведения царевича Алексея в последние месяцы жизни, можно полагать, что у него в результате мощного травмирующего психику фактора – опасения за свою жизнь – развилось состояние, именуемое в психиатрии острым реактивным психозом. Это подтверждается наличием характерного комплекса симптомов: депрессии, тревоги, резких колебаний настроения, эпизодов возбуждения. Формированию психоза, несомненно, способствовали черты личности Алексея Петровича, сформировавшиеся у него к этому времени и составляющие картину так называемой астенической формы психопатии. К этим чертам следует отнести непереносимость психических нагрузок, уход от них, повышенную ранимость, нетерпимость к критике, завышенную самооценку, подозрительность. Таким образом, поведение царевича для окружавших его в последние месяцы жизни вполне могло дать повод для суждения о его психическом нездоровье.

Утром 15 марта на Красной площади, у Лобного места, начались казни. Накануне железные спицы, на которых в течение 20 лет торчали головы стрельцов, обезглавленных в 1698 году, очистили, освободив место для новых жертв. Алексея заставили присутствовать на казнях. После исполнения приговоров в Москве, завершивших первый этап следствия, Петр отправился в Петербург, куда затем доставили царевича, его дядю А.Ф. Лопухина и князя В.В. Долгорукова. Следствие продолжилось. Руководившие им П.А. Толстой, Г.Г. Скорняков-Писарев, И.И. Бутурлин, А.И. Ушаков вместе с приданным им канцелярским и техническим персоналом (куда входили и палачи) образовали страшное, печально знаменитое учреждение, получившее название «Тайной розыскных дел канцелярии». Деятельность этого ведомства и зверств, чинимых там над подследственными, заслуживает отдельного судебно-медицинского описания. Колоритный и исторически верный портрет многолетнего его руководителя Андрея Ивановича Ушакова привел в своем знаменитом романе «Слово и дело» В.С. Пикуль.

Петр, обещая милость, вновь потребовал от сына выдать всех помощников в организации бегства, а также знавших о нем. Алексей назвал новые имена. Следственный процесс продолжился. Были арестованы и подвергнуты пыткам около шестидесяти человек, в том числе Н.К. Вяземский, С.Г. Нарышкин. В начале лета, после ознакомления с протоколами очных ставок Алексея и Ефросиньи, Петр отдал распоряжение об аресте сына. Царевич 14 июня был заключен в Петропавловскую крепость[20], с этого времени ставшей государственной тюрьмой на два столетия. Начался последний акт страшной исторической драмы…

Есть сведения, что еще до ареста в ходе допросов к Алексею применялись пытки. Так, к каторжным работам был приговорен крепостной Андрей Рубцов, рассказавший товарищам, что он слышал из сарая мызы под Петергофом, куда, на его глазах, увели царевича, страшные стоны и крики (Костомаров Н.И., 1881). Спустя три дня Рубцов при встрече с Алексеем увидел, что рука у того «перевязана платком» и болит. Ссылаясь на этого человека, ряд свидетелей показал, что «государь в мызе сына своего царевича пытал» лично (Есипов Г.В., 1880).

В Петергофе у самого берега Финского залива стоит невысокий «голландский домик» государя – дворец Монплезир. Многое видели его стены… Белая ночь 13 мая тихо текла над Петергофом, в его обширных садах было пустынно. Лишь в одном из окон дворца мерцал слабый свет – в кабинете Петра одиноко горела свеча. Друг против друга застыли отец и сын. На столе, разделявшем собеседников, лежало роковое признание Ефросиньи, решившее судьбу царевича. Она дала показания о том, что Алексей жаловался австрийскому императору на отца, желал смерти своему новорожденному брату Петру, переписывался с архиереями, обсуждая вопросы престолонаследия, рисовал планы управления страной после смерти царя. История не сохранила письменных подробностей свидания. Интереснейшая медицинская деталь: на следующий день государь недомогал, у него утром возник приступ судорог, лейб-медик Блументрост опасался «паралича». Видимо, слишком велик оказался груз эмоционального напряжения ночного допроса сына. Эта знаменитая сцена изображена Н.Н. Ге на картине, написанной к 200-летию со дня рождения Петра I.

Нередким средством получения сведений от подозреваемых были физические истязания. Согласно петровским законам, человек, выдержавший три пытки и не изменивший своих первоначальных показаний, «очищался» от подозрения в преступлении и на дыбу отправлялся доносчик, которому предстояло, «сменявшись кожей на кожу», доказать – «довести» свое обвинение (Анисимов Е.В., 1992). Не каждый заведомо невиновный человек мог выдержать пытки. В повседневной практике Тайной канцелярии физические истязания были обыденным делом. Смерть от пыток не являлась чрезвычайным происшествием, но ее старались избегать, так как она прерывала процесс получения улик. Для оказания врачебной помощи, приведения в чувство, в штате канцелярии имелись врачи. В душных подвалах Тайной канцелярии смешивались запахи крови, пота, человеческой плоти, прижигаемой орудиями пыток, дыма жаровен, где они раскалялись. В комнатах громоздились орудия пыток – щипцы, иглы, тиски, крючья, буравы, стояли колбы с кислотами, лежали факелы из просмоленной пакли.

С 19 по 26 июня Алексей пять раз был подвергнут пытке. Смертельно напуганный, больной царевич, не вынося физических страданий, видимо, стал признавать все, что предъявлялось ему следователями, даже такие абсурдные факты, как организацию захвата трона с помощью войск шурина, австрийского императора. Истязания, примененные к узнику, лаконично и беспристрастно регистрировались в записной книге Петербургской гарнизонной канцелярии. Читаем запись от 19 июня 1718 года: «Его царское величество и прочие господа сенаторы и министры прибыли в гарнизон по полуночи в 12 часу, в начале… и учинен был застенок, и того ж числа по полудни в 1 часу разъехались. Того ж числа по полудни в 6 часу, на исходе, паки его величество прибыл в гарнизон; при нем генерал Бутурлин, Толстой и прочие; и был учинен застенок…» Царевичу было дано 25 ударов кнутом. На одной из пыток у царевича «рвали ногти» (Погодин М.П., 1861). Мало кто мог устоять от такого физического насилия, не оговорить и себя, и своих близких…

Некоторые историки полагали, что часть признательных показаний могла быть фальсифицирована следователями в угоду царю. В итоге следствие, которым фактически руководил Петр I, выявило вину царевича в замысле, опираясь на внутренние и внешние силы, добиваться трона, в сопротивлении планам по реформированию страны, в связанном с обманом отца бегстве за границу… Петр считал, что сын сознавался лишь под давлением бесспорных показаний свидетелей или под пыткой, был далек от раскаяния и чистосердечного признания вины. Передавая судьбу Алексея в руки суда, царь писал: «Я с клятвою суда Божия письменно обещал оному своему сыну прощение и потом словесно подтвердил, ежели истину скажет; но он сие нарушил утайкою наиважнейших дел, и особливо замыслу своего бунтового против нас, яко родителя и государя своего» (Павленко Н.И., 1984). Как видим, царь стремился освободить свою совесть от ранее данной клятвы.

Представители духовенства, входившие в состав суда, не определили меры наказания, ограничившись ссылками на Священное Писание: одни из них грозили виновному смертью, другие призывали проявить милосердие и великодушие. Итоговое заключение иерархов было: «Сердце царево в руце Божии есть» (Книга Притчей Соломоновых. 21, 1), т. е. оставляло решение за Петром. Большинство среди 127 членов Суда[21] составляли военные и аристократы. Видимо, Алексей преувеличивал свою популярность среди вельмож и высших офицеров, принимая знаки внимания, оказываемые официальному наследнику престола, за искреннее уважение и преданность. Но были среди них и люди, явно сочувствовавшие царевичу, например, фельдмаршал Б.П. Шереметев. Не страшась гнева царя, старый воин, сославшись на болезнь, не поехал в столицу из Москвы для участия в суде над Алексеем, хотя, как стало известно, продолжал ездить в дальние подмосковные вотчины. Его подпись, в отличие от всех остальных «птенцов гнезда Петрова», отсутствует под смертным приговором. 14 июня 1718 года он отправил письмо царю. «Болезнь… час от часу умножается – ни встать, ни ходить не могу, а опухоль на ногах моих такая стала, что видеть страшно, и доходит уже до самого живота…» (Заозерский А.И., 1989). Скончался фельдмаршал 17 февраля 1719 года в своем огромном московском доме, по заключению врачей – от «водяной болезни».

24 июня 1718 года Верховный суд, констатировав, что царевич Алексей «…утаил бунтовный, с давних лет задуманный, против отца и государя подыск… при жизни родителя имел надежду на чернь и желал отцу и государю своему скорой кончины… намерен был овладеть престолом чрез бунтовщиков, чрез чужестранную цесарскую помощь…», приговорил его к смертной казни. Выбор способа приведения приговора в исполнение суд предоставил царю. Осужденному для «поддержания духа» разрешено было отпускать ежедневно по кубку вина. Алексей выпивал спиртное и забывался в мучительном полусне. Как следует из записи в книге Гарнизонной канцелярии Петропавловской крепости, в восьмом часу утра 26 июня в тюрьму к Алексею приехал царь и 9 сановников (А.Д. Меншиков, Я.Ф. Долгорукий, П.А. Толстой, И.И. Бутурлин и др.). «Учинен был застенок», то есть пытка. В течение истязания Алексей несколько раз терял сознание, его обливали ледяной водой и вновь поднимали на дыбу. Петр, потерявший ощущение разумной достаточности следствия, весь во власти подозрительности и мщения, требовал новые имена и факты злоумышления против него. В 11 часов следователи уехали. Окончательно сломленный физически и психически, царевич лежал на койке, не поднимаясь… (Погодин М.П., 1861).

Примерно через семь часов после окончания «застенка» в своей камере Алексей Петрович умер. В опубликованном официальном извещении о смерти говорилось, что царевич после ознакомления с приговором потребовал к себе отца, попросил у него прощения и скончался по-христиански, раскаявшись в причиненном зле… «того ж числа, пополудни в 6 часу, будучи под караулом, в Трубецком раскате, в гарнизоне, царевич Алексей Петрович преставился» (Тюрин В., 1998). Ганноверский посол Ф.Х. Вебер и австрийский резидент О.А. Плейер писали на родину, что у царевича, когда он узнал о смертном приговоре, произошел апоплексический удар. В отличие от них, голландский посланник де Бри сообщил своему правительству, что Алексей «умер от растворения жил», т. е. указал на насильственный характер смерти. Депеши были перехвачены, и резиденты допрошены. Откровенные суждения о процессе над царевичем и обстоятельствах его смерти явились причиной высылки из России и де Бри, и Плейера (Вебер Ф.Х., 1872; Эйдельман Н., 1993). П.И. Ковалевский (1901), известный психиатр, предположил, что «царевич умер от принятого им яда», не подтверждая свое суждение какими-либо аргументами.

Знаменитый русский историк XIX века академик Н.Г. Устрялов (1859), многие годы посвятивший изучению петровской России, привел девять возможных вариантов гибели Алексея. Большинство из них в разных модификациях повторяет две вышеизложенные версии, т. е. либо от болезни («апоплексического удара»), либо вследствие пыток. Им приведена еще одна, наиболее жуткая и наименее, с моей точки зрения, реальная версия. После последнего допроса наедине с царевичем остались Петр I и генерал-аншеф А.А. Вейде. Последний принес с собой сильный яд. Царь, якобы, приказал сыну принять отраву, тот отказался. Тогда Алексея, потерявшего от ужаса сознание, повалили на пол и Вайде отрубил ему голову. После этого была поднята одна из половиц пола, область шеи помещена над образовавшимся отверстием для стекания крови. А.И. Крамер, фрейлина царицы, особо доверенное лицо Петра, и, по некоторым источникам, одна из его любовниц, мастерски пришила к туловищу обрубленную голову, обмыла тело, а после этого переодела в чистый костюм, замаскировав страшный шов большим галстуком[22]. Анна Крамер, отличавшаяся фанатичной преданностью Петру, оказала ему впоследствии важнейшую услугу, подлинность которой, в отличие от вышеуказанной, историками сомнению не подвергается. Полагают, что именно она информировала царя о связи Екатерины и Монса, что привело к опале первой и казни второго. Фрейлина прожила долгую жизнь. В 1727 году она уехала в город Нарву, где жила очень уединенно; скончалась А.И. Крамер в 1770 году в возрасте 75 лет, пережив шестерых императоров и императриц. Дневников и воспоминаний ее не сохранилось.

В заключении своего обзора, содержащегося в 6 томе «Истории царствования Петра Великого», Н.Г. Устрялов указал, полагал, что Алексей умер, не выдержав пыток, которым «его подвергали даже в день объявления приговора», т. е. остановился на версии о насильственном характере смерти.

Нельзя не упомянуть еще об одном документе – письме А.И. Румянцева от 27 июля 1718 года своему знакомому, Д.И. Титову. Письмо дошло до нас в копиях. А.И. Румянцев сообщал своему адресату: «… ему то осуждение прочитали. Едва царевич о смертной казни услышал, то зело побледнел и пошатался, так что мы с Толстым едва успели его под руки схватить… уложив царевича на кровать и наказав о хранении его службам и лекарю, мы поехали к его царскому величеству с рапортом…» Далее Румянцев описал свидание с Петром I и Екатериной вечером 26 июня, в ходе которого царь, получив поддержку Архиепископа Новгородского Феодосия, присутствовавшего при беседе, поручил Толстому, Румянцеву, Бутурлину и Ушакову привести в исполнение смертный приговор Алексею тайно, чтобы «не поругать царскую кровь всенародною казнию, но да совершится ей предел тихо и неслышно, яко бы ему умерша от естества, предназначенного смертию» (Анисимов Е.В.,1989).

Прибыв в крепость, указанные сановники удалили из смежных помещений обслуживающий царевича персонал. После этого граф Толстой разбудил спавшего Алексея и объявил ему, что, согласно приговору, они прибыли для совершения казни. «…А как увидели, что царевич молиться не хочет, то взяв его под руки, поставили на колени и один из нас (кто же именно от страха не упомню) говорить за ним начал: “Господи! В руци Твои предаю дух мой!”… С сим словом царевича на ложницу спиною повалили и, взяв от возглавья два пуховика, голову его накрыли, пригнетая, дондеже движение рук и ног утихли и сердце биться перестало, что сделалося скоро, ради его тогдашней немощи… а как то свершилося, мы паки уложили тело царевича, якобы спящего…» (Устрялов Н.Г., 1859).

Некоторыми историками были замечены в тексте А.И. Румянцева неточности, ставящие под сомнение его подлинность. Так, в письме, датированном 27 июля 1718 года, говорится, что Ефросинья уже отослана в монастырь «на вечное покаяние», в то время как она, по крайней мере до ноября этого года, еще находилась в Петербурге. Кроме этого, сообщается о казни А.В. Лопухина и других лиц, как о свершившемся факте, в то время как это произошло лишь 8 декабря. Если эти неточности можно объяснить ошибочной датировкой автором письма вследствие описки, то следующее соображение серьезнее. Как мог А.И. Румянцев, известный своей осторожностью и ловкостью, доверить бумаге важнейшую государственную тайну? И все же ряд историков ХIХ века (П.П. Пекарский, 1859; Семевский М.И., 1884) считали, что текст обсуждаемого письма является подлинным, учитывая удивительное сходство его слога и стиля изложения с материалами, заведомо принадлежавшими перу генерала[23].

Признание Румянцева было положено в основу ряда исторических романов о Петре и Алексее, в частности, знаменитой трилогии К.Г. Шильдкрета «Подъяремная Русь» (1935). Некоторыми современными исследователями версия о задушении царевича подушкой также считается наиболее вероятной (Виноградов А.Е., 1994). Итак, у историков нет прямых улик против А.И. Румянцева, как непосредственного исполнителя приговора. Есть косвенные – 13 декабря 1718 года он был пожалован сразу двумя чинами – генерал-адъютанта и майора гвардии, ему были подарены несколько больших сел, ранее принадлежавших сторонникам царевича. Петр вскоре удалил Румянцева, являвшегося свидетелем и участником «дела Алексея», подальше от столицы: генерал, не будучи дипломатом, на долгие шесть лет уехал послом сначала в Швецию, а затем в Константинополь. Как справедливо пишет Е.В. Анисимов (1989), даже ставя подлинность письма А.И. Румянцева под сомнение, нельзя не удивляться его живости, детальности передачи моментов зримо встающей перед глазами казни неугодного наследника. Для этого, чтобы придумать эту потрясающую сцену, не зная обстоятельств, нужен был выдающийся талант мистификатора.

Я могу дополнить, что и с медицинской точки зрения описание в письме способа убийства и процесса умирания не вызывает принципиальных возражений – так действительно все могло произойти. Смерть в таких случаях наступает от закрытия дыхательных отверстий, часто сочетающегося со сдавлением груди массой тела нападавшего, что вызывает состояние острой асфиксии в течение единичных минут. Что очень важно, на теле жертвы при этом не возникает видимых глазом телесных повреждений…

Никаких врачебных записей, характеризовавших самочувствие Алексея в период заключения, не сохранилось. Косвенное указание о состоянии здоровья царевича содержится в Ежедневных записках, которые велись во дворце А.Д. Меншикова. Из них следует, что 26 июня, в момент посещения светлейшего князя, узник был «очень болен», а к вечеру скончался. Истинны ли эти данные или они являются отражением официальной версии правительства, установить сейчас невозможно. Н.И. Костомаров (1990) предполагал, что после прощания с сыном и проведения христианского приготовления к смерти, Петр распорядился привести в исполнение смертный приговор непосредственно в камере. В пользу этой версии говорит посещение Алексея духовенством в день смерти. Но оно могло быть вызвано и резким ухудшением здоровья осужденного…

28 июня, через 2 дня после смерти, тело Алексея было перенесено из крепости в Троицкую церковь[24], а еще через два дня предано земле рядом с покойной супругой. Траура в городе не было. Петр присутствовал на похоронах вместе с женой. Ныне захоронения царевича Алексея, его жены Софии-Шарлотты, а также тетки Марии Алексеевны, попавшей в опалу после процесса над племянником и умершей в 1723 г., находятся в стороне от других погребений Петропавловского собора, в скромном уголке под лестницей, ведущей на колокольню.

В последние годы царствования Петра I в стране возникли слухи о том, что погиб не Алексей Петрович, а другой человек. В связи с этим появились два самозванца, называвшие себя именем несчастного царевича: в Почепе – солдат Александр Селимов, в Астрахани – крестьянин Евстахий Артемьев. Оба были казнены. Позже, в 1738 году, некто Миницкий, вожак разбойничьей шайки, действующей близ Переяславля, также называл себя Алексеем. Самозванец был схвачен и посажен на кол.

* * *

Обратимся к судьбе других участников этого крупнейшего комплекса следственных процессов петровской эпохи. В числе казненных по делу Алексея Петровича был А.В. Кикин, один из руководителей Адмиралтейства. Царь спросил бывшего своего любимца на последнем допросе: «…что принудило употреблять ум свой в толикое дело?» Кикин смело ответил: «Ум любит простор, а от тебя ему было тесно». Разгневанный Петр покинул камеру пыток (Голиков И.И.,1798). Трагический конец Кикина стал в моральном смысле трагедией и для двух его друзей – царь, в числе других высших сановников, заставил подписать смертный приговор Б.П. Шереметева и Ф.М. Апраксина (Заозерский А.И., 1989). Знаменитый его дом, «Кикины палаты», был передан по указанию Петра I для размещения там библиотеки, позже вошедшей в состав Академии наук.

Родной дядя царевича А.Ф. Лопухин и его духовник, протоиерей Иаков Игнатьев также были казнены. Еще один подсудимый, Ростовский Епископ Досифей (Глебов) был колесован в связи со ставшими известными следствию фактами поминания им старицы Елены царицей, обещаниями возвращения ей трона, разрешением нахождения в монастыре в мирском платье. Царевну Марию Алексеевну, старшую сводную сестру Петра I, уличенную в передаче писем и денег матери от сына, заключили в Шлиссельбургскую крепость. Позже она была переведена в Петербург и содержалась под надзором в своем доме.

В начале процесса над царевичем в Суздаль был направлен капитан-поручик гвардии Г.Г. Скорняков-Писарев с ордером на обыск. В келье Евдокии были обнаружены письма Алексея. Она была арестована и доставлена в Москву, в Преображенский приказ. Опальную царицу обвинили в ношении мирского платья, в сожительстве с Глебовым, участии в «заговоре» сына. У арестованного майора были обнаружены девять писем Евдокии, не оставившие сомнений в характере их отношений. Ознакомленной с многочисленными свидетельскими показаниями, бывшей царице пришлось признаться в связи с Глебовым: «Я с ним блудно жила в то время, как он был у рекрутского набору; и в том я виновата» (Павленко Н.И., 1990). Следствие, однако, не смогло доказать причастности матери к бегству сына за границу. Сохранились протоколы допросов Глебова[25]. Он был раздет донага и поставлен босыми ногами на острые деревянные шипы. Избиваемый отрицал свое участие в заговоре против государя: «…по сим допросным пунктам С. Глебовым 22 февраля розыскивано: дано ему 25 ударов кнутом. С розыску ни в чем не винился, кроме блудного дела…» (Балязин В.Н., 1995). Тогда на плечи пытаемому положили тяжелый брус и под его тяжестью шипы пронзили стопы. Измученного гвардейца стали прижигать раскаленными углями, затем клещами. Он молчал, многократно теряя сознание от страшной боли. Глебов понимал, что судьба Евдокии – в его руках. Истязание длилось трое суток; кожа пытаемого покрылась ожогами, ссадинами и ранами. Как врача, меня потрясла не только физическая крепость, но и стойкость, мужество Степана Богдановича, разительно отличавшиеся от поведения царевича Алексея, легко выдавшего всех своих друзей – истинных и мнимых.

После трехсуточной пытки Глебов был брошен в подвал, так как лекари, присутствовавшие при истязаниях, заявили, что он погибнет, не дожив до казни, если допросы будут продолжены. Приводя эти натуралистические подробности, я хотел лишь показать, что характер и объем пыток, примененных к Глебову, не являлись каким-то исключением – это был типичный набор средств получения признательных показаний на допросах в то жестокое время. Читая о внезапно возникших и явно неожиданных для палачей смертях в ходе пыток, я ясно вижу их медицинские причины. Ими могли быть травматический шок, рефлекторная остановка сердца, приступ стенокардии, острая кровопотеря…

14 марта 1718 года С.Б. Глебову суд вынес приговор: «Учинить жестокую смертную казнь». Сохранилось ее подробное описание в письме австрийского посланника Плейера императору Карлу VI. В три часа дня 15 марта Глебов был доставлен на Красную площадь Москвы. Стоял тридцатиградусный мороз. Бывшие супруги встретились впервые за многие годы: Петр наблюдал за казнью из окна кареты, Евдокия – с арестантской телеги. Два солдата держали царицу за голову, не давая отвернуться и закрыть глаза. Глебова раздели и посадили на кол. Была применена персидская «разновидность» этой мучительной казни: кол был толстым, не струганным, имевшим рядом ограничения из дощечек, поддерживавших тело за ягодицы. Все это было предназначено для удлинения времени мучительного умирания (Вильбуа Н.П., 1975). Затем на казнимого набросили шубу, чтобы холод не дал ему погибнуть быстро. Мучения Глебова до наступления смерти продолжались около пятнадцати часов. Один из священников, присутствовавших при казни, вспоминал впоследствии: «И с этого времени, как посажен Степка на кол, никакого покояния… не принес; только просил в ночи тайно через иеромонаха Маркелла, чтобы он сподобил его Святых Тайн… и в том душу свою испроверг марта против 16 числа, по полунощи в восьмом часу, во второй четверти» (Мережковский Д.С., 1990). После этого были колесованы и четвертованы все, непосредственно причастные к связи бывшей царицы и ее любовника[26].

Что касается Евдокии, то ее, как монахиню, нарушившую обеты, судил собор священнослужителей. Она была приговорена к наказанию кнутом и ссылке в отдаленный Успенский монастырь в Старой Ладоге. До наших дней сохранился древний собор обители, где инокиня Елена замаливала свои грехи. Мощные стены его, глубоко погрузившиеся за многие века в землю, и сегодня гордо высятся на берегу седого Волхова. Долгих семь лет провела царица в этом монастыре, отличавшемся особо строгим уставом. Вступившей на престол Екатерине I и этого показалось мало – Евдокию перевели в Шлиссельбургскую тюрьму на острове Орешек. «Жестокий век, жестокие сердца!» Седина убелила роскошные некогда волосы царицы, пожелтевшее лицо покрыли глубокие морщины; годы высушили и согнули царственный ее стан, но не сломили гордости и всем известного лопухинского упрямства.

Судьбе, однако, угодно было на закате дней послать Е.Ф. Лопухиной и светлые дни. После воцарения ее внука, Петра II, инокиню перевели в Москву, где она жила, окруженная царскими почестями и преклонением, в привилегированном Новодевичьем монастыре. Евдокия готовилась к оказанию влияния на политику страны, однако при встрече внук не отреагировал на соответствующие пожелания бабушки. Личная и государственная честь царицы были восстановлены – последовало распоряжение о повсеместном уничтожении манифеста о преступлениях Алексея Петровича и отношениях монахини Елены и майора Глебова. Евдокии Федоровне назначили огромную сумму ежегодного содержания (60 тысяч рублей), отписали целую волость с деревнями, образовали при ней придворный штат.

Поистине удивительной оказалась судьба этой женщины. Проведя почти тридцать лет в тюрьмах и монастырях, к концу жизни она увидела смерть или опалу всех своих врагов! Руководитель следствия против царицы Г.Г. Скорняков-Писарев в 1727 г., став к тому времени обер-прокурором Сената, за участие в заговоре против А.Д. Меншикова был лишен всех чинов и имущества, наказан кнутом и сослан в Тобольск. Сам светлейший князь через два года после этого умер в сибирской ссылке, П.А. Толстой тогда же скончался в темнице Соловецкого монастыря[27].

Царице Евдокии посвятила несколько ярких строк наблюдательная леди Рондо в письме от 1731 года на родину, в Лондон: «…Каких только бед не перенесла несчастная государыня! И самым тяжелым стала смерть молодого монарха, ее внука, ибо эта внезапная потеря постигла ее в то время, когда, казалось, самые большие тяготы, выпавшие на ее долю, уже миновали. Нынешняя императрица оказывает ей большое уважение и часто навещает ее. Она присутствовала на коронации в ложе, устроенной специально так, чтобы ее нельзя было увидеть. По завершении церемонии императрица вошла к ней в ложу, обняла и поцеловала ее, при этом обе плакали. Поскольку она приехала в церковь скрытно, до начала церемонии, то потом оставалась там некоторое время, пока не смогла подъехать ее карета, ибо не хотела в монашеском платье присутствовать на обеде. Пока она оставалась в церкви, некоторые изъявили желание засвидетельствовать ей почтение, и она позволила это. Как Вы догадываетесь, среди них была Ваша покорная слуга… Она сейчас в годах и очень полная, но сохранила следы красоты. Лицо ее выражает важность и спокойствие вместе с мягкостью при необыкновенной живости глаз. Это придает ей такой вид, что кажется, будто она по лицам читает в сердцах тех, кто к ней приближается». Евдокия Федоровна закончила свой жизненный путь 27 августа 1731 года, более чем на 6 лет пережив своего мужа, Петра I, и на 13 лет – сына Алексея. Она была погребена в московском Новодевичьем монастыре.

Вернемся, однако, к ее мученику-сыну. Отвечая своим критикам в речи, обращенной к дворянству после смерти царевича Алексея, Петр сказал: «…Долг монарха вести войска свои в бой и наказывать зло в лице людей, наиболее высоко стоящих по рождению или по богатству, совершенно так же, как и в лице последнего мужика». Н.И. Костомаров (1881) полагал, что Петр видел в сыне не просто неспособность к управлению государством, а считал его врагом жены Екатерины, ее детей, своих приближенных. Царь понимал, что после его смерти Алексей, в случае пострижения, сразу снял бы клобук, надетый по принуждению, возложил на себя корону и принялся уничтожать плоды дел отца и людей, ему помогавших.

Было бы явным упрощением рассматривать трагическое столкновение отца и сына, как внутрисемейный, межличностный конфликт. За каждым из них незримой тенью стояла страна – Старая Русь одного и Новая Россия другого. Судьба сына или судьба державы – таков был альтернативный выбор у Петра, и он его сделал. Читатель может либо одобрить, либо осудить решение царя. Петр так называемым «Уставом о наследии престола» от 5 февраля 1722 г. разрушил многовековую традицию престолонаследия в России. Самодержцу было предоставлено право самому назначать себе преемника по собственному желанию. Одной из главных причин появления «Устава» стало дело царевича Алексея. Расширенное толкование и аргументированное обоснование этого документа привел Архиепископ Феофан (Прокопович) в своем известном произведении «Правда воли монаршей…» (1722).

Что же оставил нам Император? В руках Петра, как образно писал М.П. Погодин (1861), «концы всех наших нитей соединяются в одном узле. Куда мы не оглянемся, везде встречаемся с этою колоссальною фигурою, которая бросает от себя длинную тень на все наше прошедшее… которая в настоящую минуту все еще как будто держит свою руку над нами и которой, кажется, никогда не потеряем мы из виду, как бы далеко ни ушли мы в будущее». И все же, был ли он до конца прав в своем споре с «блудным сыном Алексеем»? Решать вам, уважаемый читатель. Ныне процесс о смерти царевича поступил в последнюю инстанцию – на суд потомства! Видимо, в истории человечества всегда вечным будет вопрос о моральном соотношении Цели и средств, ведущих к ее достижению…

ЛИТЕРАТУРА

Анисимов Е.В. Время петровских реформ. – Л., 1989.

Бассевич Г.Ф. Записки о России при Петре Великом. – М., 1866.

Балязин В.Н. Сокровенные истории Дома Романовых. – М., 1995.

Буганов А. Петр I // Романовы. Исторические портреты. – М., 1997. – С. 228–339.

[Вильбуа Н.П.] Никифоров Л.А. Записки Вильбуа // Общество и государство феодальной России. – М., 1975. – С. 220–230.

Герье В. Кронпринцесса Шарлотта, невестка Петра Великого // Русские императоры, немецкие принцессы. – М.: «Изографус», «ЭКСМО-ПРЕСС», 2002. – С. 35–62.

Данилевский Г.П. Царевич Алексей. – М., 1988.

Журнал или поденная записка Петра Великого. – Ч. 1–11. – СПб., 1770.

Заозерский А.И. Фельдмаршал Б.П. Шереметев. – М., 1989.

Записки Ф.Х. Вебера // Русский архив. – 1872. – № 9.

Иловайский Д. Петр Великий и царевич Алексей // Русские императоры, немецкие принцессы. – М.: «Изографус», «ЭКСМО-ПРЕСС», 2002. – С. 18–34.

Каменский А.Б. Непотребный сын: Дело царевича Алексея Петровича. – СПб., 1996.

Ключевский В.О. Исторические портреты. – М., 1990.

Ковалевский П.И. Петр Великий и его гений. – СПб., 1901.

Костомаров Н.И. Царевич Алексей Петрович. – Ярославль, 1990.

Майков Л.Н. Рассказы Нартова о Петре Великом. – СПб., 1891.

Павленко Н.И. Птенцы гнезда Петрова. – М., 1984.

Павленко Н.И. Петр Великий. – М., 1990.

Платонов С.Ф. Биографические произведения. Исторические очерки. – СПб., 1994.

Погодин М.П. Собрание документов по делу царевича Алексея Петровича. – М., 1861.

РГАДА. Фонд 6 (Уголовные дела по государственным преступлениям); опись 1 (материалы следствия в отношении царевича Алексея Петровича, царицы Евдокии Феодоровны («Суздальский розыск») и др.).

Рихтер В. История медицины в России. – М., 1820.

Рондо Д. Письма дамы, прожившей несколько лет в России, к ее приятельнице в Англию / Безвременье и временщики. – Л.: «ХЛ», 1991. – С. 19–253.

Соловьев С.М. Чтения и рассказы по истории России. – М. – СПб., 1858–1859.

Тюрин В. Век XVIII: отринутые от трона // Великие тайны великих людей. – М.: Современник, 1998. – С. 5–78.

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. – Т. 6. – СПб., 1859.

Эйдельман Н. Из потаенной истории России XVIII–XIX веков. – М.: «Высшая школа», 1993.

Ж.-М. Натье. Портрет императрицы Екатерины I. 1717 г.

Глава 3

Корона и яд?

Прошло сто лет – и что ж осталось

От гордых, сильных сих мужей,

Столь полных волею страстей?

Их поколенье миновалось —

И с ним исчез кровавый след

Усилий, бедствий и побед.

В гражданстве северной державы,

В ее воинственной судьбе,

Лишь ты воздвиг, герой Полтавы,

Огромный памятник себе!

А.С. Пушкин. Полтава

Медленно иду по анфиладе комнат первого, построенного в начале XVIII века Зимнего дворца. Как же они отличаются от пышных огромных залов рядом расположенного творения Растрелли! Известно, что Петр, выросший в маленьких комнатках теремных дворцов первых государей дома Романовых, до конца жизни сохранил любовь к небольшим уютным жилым помещениям. Простая практичная одежда, которую носил государь повседневно, как разительно отличается она от роскошных одеяний наследников Петра! Мундир, в котором государь сражался под Полтавой. Множество собственноручно изготовленных поделок: табакерки, посуда, мебель. Сколько же он знал и умел… Комнаты украшают подобранные со вкусом картины и статуи мастеров Германии и Италии – прообраз и начало огромной художественной коллекции нынешнего Эрмитажа. Знаменитая конторка, за которой работал Петр, зрительные трубы, железная полоса, собственноручно выкованная и отгравированная, личный токарный станок – все эти вещи много говорят об их обладателе[28].

Минимум убранства: кровать, витрины с документами, посмертными гипсовыми масками, снятыми К.Б. Растрелли с лица, кистей и стоп; обилие документов, над которыми государь работал до последних дней жизни. Большая голландская печь с голубыми изразцами и кафтаны, подшитые шерстяными подкладками соответственно пояснице, зримо свидетельствуют о любви государя к теплу, успокаивавшему страдания от болей в спине. Невольно охватывает профессиональное ощущение сопричастности к невыясненным до конца обстоятельствам смерти Императора Петра Великого…

Что же случилось в этом дворце в январе 1725 года? Перенесемся мысленно в Петербург первой четверти XVIII века. Более сорока лет во главе государства – Петр I, первый Император Всероссийский, Отец Отечества, как официально титуловал государя Сенат за победу над Швецией. Казалось бы, незыблемым стал порядок жизни людей и страны, введенный железной рукой властелина. Но почему так тревожны и противоречивы донесения иностранных послов из Петербурга? Что шепотом обсуждается в задних комнатах на знаменитых Петровских ассамблеях и в домах простых обывателей? Центральный вопрос – ухудшение самочувствия государя.

Петр унаследовал от родителей, Алексея Михайловича и Наталии Кирилловны, хорошее здоровье. С детства он отличался живостью ума, телесной крепостью, подвижностью, способностью к огромным физическим и психическим нагрузкам. Его рождение 30 мая 1672 года было встречено родителями с ликованием, потому что в отличие от старших братьев царевич родился крупным (33 вершка), жизнерадостным малышом. Он отличался хорошим аппетитом, питался грудным молоком от кормилиц до двух с половиной лет, начал ходить на шестом месяце; чтобы не падал, сделаны были на колесиках специальные «ходунки».

Совершенно четкие признаки природной одаренности все же не дают ответа на вопрос, как сформировался феномен «царя-плотника», быстро находившего общий язык с учеными и неграмотными крестьянами, с коронованными особами и простыми купцами, с вельможами и корабельных дел мастерами. Н.И. Павленко (1990) справедливо полагал, что в силу опальности семьи овдовевшей Наталии Кирилловны демократичность юного Петра воспитала не затхлая атмосфера Кремлевского дворца, а приволье сел Коломенского и Преображенского с их непринужденностью и здоровым образом жизни. Об этом красноречиво свидетельствуют многочисленные мемуары современников. Именно это обстоятельство было одним из основных, определивших поражавшую всех обращавшихся к изучению его жизни кипучую и плодотворную деятельность.

По дворцовым записям, отображающим перечень детских забав Петра, можно составить полное представление о них – это исключительно игрушечное оружие: пушечки, топорики, пищали, карабины, а также барабаны. Уже в возрасте трех лет будущий государь составил небольшую команду из «потешных ребят» для военных игр. Лишенный в юности адекватного европейского образования, он всего достиг самообучением. В короткий срок стал одним из самых образованных людей России. Петр I был не только царем, но и плотником, моряком, лекарем… Вообще же он освоил основы 14 ремесел, всю жизнь ценил хорошо выполненную работу, знал немецкий, французский, голландский языки, латынь. О личном знакомстве и чувствах восхищения Петром оставили свои воспоминания великие европейские ученые: анатом Рюйш, естествоиспытатель Левенгук, математик Ньютон, географ и историк Делиль, физик Реомюр, астроном Галлей, философ и математик Лейбниц. Тяга к знаниям, восприимчивость ко всему передовому была унаследована Петром от Алексея Михайловича, прозванного «Тишайшим». Суровая школа жизни жестко поправила природу: добродушные шутки родителя превратились у сына в жестокие потехи, доверчивость обернулась подозрительностью, слабоволие – упрямством.

В продолжение своего долгого правления он исколесил необъятную страну от Архангельска до Азова, от Молдавии до Астрахани и Дербента. Однако жизненный потенциал человека определяется не только наследственностью (или генотипом, как говорят медики), но и повседневными привычками, в том числе вредными, характером питания… Описанию болезней императора целесообразно предпослать краткие сведения о его здоровье и образе жизни.

В.О. Ключевский (1990) писал: «Петр был великан, без малого трех аршин ростом (2 м 4 см. – Ю. М.)… христосуясь на Пасху, он постоянно должен был нагибаться до боли в спине. От природы он был силач; постоянное обращение с топором и молотком еще более развило его мускульную силу и сноровку. Он мог не только свернуть в трубку серебряную тарелку, но и перерезать ножом кусок сукна на лету…». Констатируя определенную гиперболизацию внешности, следует отметить, что Петр не был богатырем, обладавшим мощным телосложением и огромной силой, каким его принято изображать в художественных произведениях. При очень высоком росте государь был узкоплеч, о чем свидетельствуют сохраняемые в музеях его кафтаны. Небольшими были и его стопы, размер обуви соответствует современному 39 размеру.

Сержант Кашин, часто видевший царя, вспоминал: «В летнее и осеннее время государь ходил пешком: летом в кафтане, в бархатном черном картузе, а осенью – в сюртуке суконном серо-немецком, в белой овчинной калмыцкой шапке навыворот. Если кто, встретясь с ним, снимал шапку и проходил, не останавливаясь, то и государь, поклонясь, то же делал. А ежели кто останавливался, то государь тотчас подходил и, взяв за полу, спрашивал: “Что ты?”. Услышав, что он остановился для его величества, государь ударял его тихо по голове рукой, говоря: “Не останавливайся, поди, куда идешь!”». Кашин также оставил описание голоса Петра I: «… во время обедни сам читал Апостол: голос имел сиповатый и негромкий» (Гребельский П. и соавт., 1992). М.М. Щербатов (1986), описывая костюмы Петра I, отмечал, что государь «держался древней простоты нравов» в своей одежде, имел лишь два парадных кафтана для дипломатических приемов и иных торжественных случаев. Часть его одежды, многие из предметов которой сильно поношены, а иные – собственноручно заштопаны, до сих пор сохранились в Кунсткамере и Эрмитаже.

Характеризуя внешность царя, В.О. Ключевский (1990) писал: «Впечатление портилось следами сильного нервного расстройства, причиной которого был либо детский испуг во время кровавых Кремлевских сцен, либо слишком часто повторявшиеся кутежи, надломившие здоровье еще не окрепшего организма… уже на двадцатом году у него стала трястись голова и на красивом круглом лице в минуты… волнения появлялись безобразившие его судороги». А.К. Нартов (1891) вспоминал, что «государь поистине имел иногда в ночное время такие конвульсии в теле, что клал с собою денщика Мурзина, за плечи которого держась засыпал». А.К. Нартов, прекрасно знавший Петра, отрицая версию о таких конвульсиях, как следствие попытки отравления в молодости, указывал, что, по словам самого царя, они появились после тяжелой психотравмы во время стрелецкого бунта 15 мая 1682 года, когда десятилетний мальчик стал свидетелем кровавой расправы с близкими ему людьми. Тогда стрельцами были убиты брат вдовствующей царицы И.К. Нарышкин, ее двоюродный дядя И.Ф. Нарышкин, боярин А.С. Матвеев, князья Ю.А. Долгорукий, М.Ю. Долгорукий, Г.Г. Ромодановский, спальник Ф.М. Салтыков и др. При этом А.С. Матвеев был заколот копьями на глазах маленького Петра. Летописи говорят, что десятилетний Петр сохранял изумительное спокойствие, твердость во время Стрелецкого бунта и расправы над своими близкими. С медицинской точки зрения, Петр лучше бы плакал, кричал, но не замыкался в себе. Страшная психологическая травма наложила сильнейший отпечаток на его психику.

В конце дикой расправы, спровоцированной царевной Софьей, Наталья Кирилловна укрыла своего сына и его сводного брата Иоанна в одной из кремлевских церквей. В числе погибших оказались придворные врачи Даниил фон Гаден и Иван (Ян) Гутменш, по версии стрельцов, отравившие царя Федора по наущению Нарышкиных. Стрелецкие руководители подвергли врачей пыткам, но медики и на дыбе отказались признать себя виновными в убийстве Федора Алексеевича. А. Сумароков описал эти трагические события так: «В тот же день поймали они, стрельцы, в одежде немецкой крещеного жидовской породы медика Данилу фон Гадена в немецкой слободе и взяли другого немца Яна Гутменша медика в доме его на Поганом пруде, названном после Чистом пруде, и сына его Гутменшева. И сих невинных медиков за то, будто они царя Федора Алексеевича отравили, и сына Гутменшева за то, что он сын ими ненавидимого медика, привели на Красную площадь, подняли на копья, потом изрубили на мелкие куски» (Нахапетов Б.А., 2005).

Д.А. Гранин (2000), документально исследовав этот эпизод жизни Петра, приводит яркое художественное описание концовки страшной трагедии: «После казни дяди (Ивана Нарышкина – Ю.М.) мальчик свалился в горячке. На всю жизнь у Петра остались припадки, судорога набегала, кривила лицо жуткими гримасами, он дергался, вытаращивал глаза. Ужасы, насилие запечатлелись прочно в детской памяти, отпечатались навсегда лица стрельцов, картину счастливого детства залило кровью, завалило отрубленными руками на талом кремлевском снегу…

Зарубили стрельцы многих, список велик. Среди них образ Ивана Нарышкина возникает на мгновение и гаснет в вакханалии бунта. Никто не заметил его роли в судьбе Петра. Откажись он выйти к стрельцам, они бы устроили новую резню. Второй раз Иван принес себя в жертву, когда выдержал пытки, устоял, не дал повода продолжить бунт. Он не догадывался, кого спасает для России. Человеку не дано увидеть, как спустя годы откликнется его поступок, он не может свериться с будущим, оно скрыто во тьме: единственное, чем он располагает, – это тихие веления совести. Иван Нарышкин действовал как верноподданный, жертвуя собой ради царя, – психология, давно утраченная. Для него десятилетний племянник был прежде всего русский царь, которому он должен служить верой и правдой, не щадя живота своего…

Пятнадцать лет спустя после стрелецкого бунта раскрылся заговор на жизнь государя. Учиненный розыск выявил группу стрельцов. Руководил заговорщиками полковник Циклер. Перед казнью он рассказал, как Софья подучала его убить Петра и как тогда оговаривали они с Иваном Михайловичем Милославским разные способы, как случайности мешали им. Милославский давно умер, был похоронен в трапезной церкви как примерный христианин. Теперь он был недосягаем для суда мирского. Но для Петра не было невозможного, жажда возмездия жгла его, он велел откопать гроб Милославского. Сгнившие останки погрузили на повозку, запрягли шестью свиньями, повезли по Москве. Народ высыпал на улицы, ужасался, но на этом процедура не кончилась. Труп сунули под помост, на котором стояла плаха. Когда головы заговорщиков отсекали, кровь стекала на гроб Милославского…»

Вот как описывал судорожный приступ у Петра его непосредственный наблюдатель: «Вдруг мимо нас во весь опор проскакал царь. Лицо его было чрезвычайно бледно, искажено и уродливо. Он делал различные страшные гримасы и движения головою, ртом, плечами, кистями и ступнями. Тут мы оба вышли из кареты и увидали, как царь, подъехав к одному простому солдату, несшему шведское знамя, стал безжалостно рубить его обнаженным мечом и осыпать ударами, может быть, за то, что тот шел не так, как хотел царь. Затем Петр остановил свою лошадь, но продолжал делать описываемые страшные гримасы, вертел головою, кривил рот, заводил глаза, подергивал руками и плечами и дрыгал взад и вперед ногами. Все окружавшие его в ту минуту важнейшие сановники были испуганы этим, и никто не смел к нему подойти, так как все видели, что царь сердит и чем-то раздосадован… Описанные выше страшные движения и жесты царя доктора зовут конвульсиями. Они случаются с ним часто, преимущественно, когда он сердит, получил дурные вести, вообще, когда чем-нибудь недоволен… Нередко подобные подергивания в мускулах рук находят на него за столом, когда он ест, и если при этом он держит в руках вилку и ножик, то тычет ими по направлению к своему лицу, вселяя в присутствующих страх, как бы он не порезал или не поколол себе лица. Говорят, что судороги происходят у него от яда, который он будто бы проглотил когда-то, однако вернее и справедливее предположить, что причиной их является болезнь и что эти ужасные на вид движения – топание, дрыгание и кивание – вызываются известным припадком сродни апоплексическому удару» (Юль Ю., 1900).

Рискну дать свою оценку обсуждаемой выше болезни Петра. Выраженность этого расстройства, затрагивающего левую половину лица, могла колебаться: иногда это был небольшой тик, длившийся секунды две-три, иногда – настоящие судороги, которые начинались с сокращения мышц шеи, после чего спазм захватывал лицо, а глаза закатывались так, что виднелись одни белочные оболочки. При наиболее тяжелых припадках затрагивалась и левая рука – она переставала слушаться и непроизвольно дергалась; часто кончался такой приступ тогда, когда Петр терял сознание. Располагая непрофессиональными описаниями симптомов, мы не можем установить ни саму болезнь, ни ее причины. Видимо, Петр страдал малыми эпилептическими припадками – сравнительно легким нервно-психическим расстройством, которому в тяжелой форме соответствует истинная эпилепсия, проявляющаяся в так называемом «большом припадке». Думается, что Петр не был подвержен этому крайнему проявлению болезни: никто из оставивших письменные свидетельства не видел, чтобы он падал на пол и изо рта у него шла пена или утрачивался контроль над телесными отправлениями. Еще труднее, не зная точного характера заболевания, указать его причину. Современники Петра и авторы поздних исторических трудов предлагают целый спектр мнений, на которых я остановился выше.

Причиной эпилепсии считаются последствия либо механической травмы, либо воспалительного процесса головного мозга или его оболочек с формированием рубцов. Есть сведения, что во время одной из «воинских потех» в опасной близости от юного Петра разорвалась граната и он получил сильную контузию головы. В декабре 1693 – январе 1694 года у Петра на протяжении нескольких недель держался сильный жар – тогда многие опасались за его жизнь. Подобное воспаление, скажем, менингит, способно вызвать образование на мозге локального рубца. В последствии раздражение поврежденного участка под действием психических возбудителей могло дать толчок припадкам, подобным имевшимся у Петра.

Анализируя особенности психического и физического развития многих мировых гениев, известный антрополог и психиатр Ч. Ломброзо (1895) обратил внимание на то, что Петр I, подобно Наполеону I, Монтескье, Амперу и др., был «подвержен… судорожным сокращениям мускулов и отличался резкими, так называемыми хореическими движениями».

* * *

Петр был образцом личного мужества и храбрости – битвы Северной войны оставили следы пуль на его нательном кресте, седле лошади. В сражении под Полтавой смерть прошла совсем рядом – шведской пулей пробило шляпу Петра. Петр в тот день долго молился перед своей любимой иконой – «Спас Нерукотворный», унаследованной от отца, Алексея Михайловича, которому образ привезли в дар монахи со Святого Афона. Эта святыня была с Петром в сражениях под Азовым и под Полтавой. В связи с многочисленными спекуляциями на тему об атеизме царя, хочу оговорить этот вопрос особо. Свой постулат веры Петр Алексеевич выразил раз и навсегда одной фразой: «Ежели кто в Бога не верует, он или сумасшедший[29], или от роду безумный!» (Измайлова И.А., 2004).

Петр Алексеевич, глубоко чтивший Патриарха Иоакима, несомненно, не раз исповедовался у него. Царь и Глава Церкви, безусловно, доверяли друг другу. Святитель знал все мысли Петра о будущем России. Возможно, если бы он прожил на несколько лет дольше, ему бы удалось уравновесить бурное движение молодого царя к переменам, внести в них более разумное начало. Тогда болезненная реформа прошла бы спокойнее, без ошибок и насилия. Увы! Кандидат Петра на Патриарший престол, Высокопреосвященнейший Маркелл, Митрополит Псковский, которого консерваторы критиковали за пользование варварскими языками (французским и латынью), за высокую ученость и даже за… короткую бороду, уступил Адриану, Митрополиту Казанскому, представлявшему ортодоксальное крыло Священноначалия…

Царь вставал очень рано, в пятом часу утра, правил рукописи, проекты указов, корректуру «Санкт-Петербургских ведомостей», много читал. Например, над Морским уставом Петр трудился в течение 5 месяцев, по 4 дня в неделю. Большая часть рукописи написана его рукой, остальная – испещрена его правками. Значительная часть Указов, в том числе о майорате, о генерал-прокуроре, была исполнена самим царем (Платонов С.Ф., 1926). Петр состоял в переписке примерно с 600 лицами, «твердо держал в руках все нити управления государством, на всех постах – административных, военных, дипломатических, культурных – были расставлены люди, которых Петр знал лично, давал задания, следил за их выполнением, требовал отчета в сделанном» (Подъяпольская Е.П., 1974). В делах «Кабинета Петра I» находятся черновики указов, записок царя государственным учреждениям, видным деятелям его эпохи, в том числе, послам, журналы походов и путешествий, в т. ч., паспорт на имя десятника волонтеров Петра Михайлова (на время путешествия по Европе 1697 года).

Обедал он в 11–12 часов[30] и по окончании трапезы ложился поспать. Сон Петра был болезненно чуток, но даже в гостях он не отказывался от этой привычки и, освеженный сном, возвращался к собеседникам, готовый снова есть и пить. «Привыкнув к водке, он требовал, чтобы ее пили гости, не исключая дам. Бывало, ужас пронимал участников и участниц торжества, когда в саду появлялись гвардейцы с ушатами сивухи… причем часовым приказывалось никого не выпускать из сада»[31]. Ю. Юль, датский посланник, вспоминал о придворном празднике 4 декабря 1709 г.: «…мы всю ночь напролет проездили взад и вперед, были в одиннадцати местах и всюду ели и пили в десять раз больше, нежели следовало… Кутеж, попойка и пьянство длились до 4 часов утра. Всюду, где мы проходили или проезжали, на льду реки и по улицам лежали пьяные, вывалившись из саней, они отсыпались в снегу, и вся окрестность напоминала поле сражения, сплошь усеянное телами убитых». Наиболее объективной оценкой отношения государя к спиртному мне кажется суждение академика С.Ф. Платонова (1926): «Пил Петр много, но отнюдь не был пьяницей; для него вино и водка не составляли болезненной потребности. Он, что называется, любил кутнуть, споить других и сам выпить, но есть много указаний на то, что он поддавался вину еще менее, чем другие».

Петр резко изменил быт аристократов и купечества. Одевались они в иноземное платье, пудрили парики, в их языке было много голландских и немецких слов. Дворяне руководствовались издававшейся по приказу Петра книгой «Приклады, како пишутся комплименты разные» и трудом «Юности честное зерцало», где, в частности, советовалось: «Обрежь свои ногти, да не явятся, якобы оные бархатом обшиты… Не хватай первой блюдо… Не сопи, когда яси… Ногами везде не мотай, не облизывай перстов, не грызи костей… Зубов ножом не чисти… Ешь, что перед лежит, а инде не хватай… Над ествой не чавкай, как свинья, и головы не чеши… Часто чихать, сморкать и кашлять не пригоже… Около своей тарелки не делай забора из костей, корок хлеба и прочего».

26 ноября 1718 года был обнародован Указ об ассамблеях. «Ассамблеи, – говорилось в нем, – слово французское, которого на русском языке одним словом выразить невозможно, но обстоятельно сказать: вольное собрание или съезд делается не для только забавы, но и для дела; тут можно друг друга видеть, и о всякой нужде переговорить, также слышать, что где делается, при том же и забава. А каким образом оные ассамблеи отправлять, то определяется ниже сего пунктом». Далее следовали подробные правила устройства торжеств. Их проводили поочередно знатные люди. В одном зале танцевали, в других пили, курили, играли в шашки, шахматы, карты, вели деловые разговоры. На ассамблеях не допускали чинопочитание. Танцевали до упаду, пили тоже без меры – особенно когда в дело вступал знаменитый «кубок большого орла» – огромный бокал, который должен был выпить уличенный в нарушении правил. Часто этот кубок подносил виновнику сам Петр – большой любитель праздников. Женщины получили право наравне с мужчинами участвовать в ассамблеях. Правда, случались и досадные оплошности, о чем свидетельствует любопытный петровский указ: «Замечено, что жены и девицы, на ассамблеях являющиеся, не зная политесу и правил одежды иностранной, яко кикиморы одеты бывают. Одев робы и фижмы из атласу белого на грязное исподнее, потеют гораздо, отчего дурной запах распространяется, приводя в смятение гостей иностранных. Указую, впредь перед ассамблеей мыться в бане с мылом, со тщанием и не только за чистотой верхней робы, но и за исподним также следить усердно, дабы гнусным видом своим не позорить жен российских». Многочисленные указы Петр сам писал или, по меньшей мере, диктовал: каждое слово дышит энергией. Вот, например, указ от 6 декабря 1723 года: «О свидетельствовании в сенате дураков». Как видно, сильно допекла полтавского победителя эта вечная проблема. Речь в указе идет о тестировании тех, кто заподозрен в глупости. Если испытуемый оказывался не в состоянии ответить на ряд элементарных вопросов, он отстранялся от управления своим имуществом, ему запрещалось вступать в брак («ни жениться, ни замуж иттить не пускать») – очевидно, чтобы не плодились дураки на Руси. Если же дурак уже успел обзавестись семьей – тут закон «разводил руками»: ничего не поделаешь (Фоняков И., 2005).

Был введен особый знак для тех, кто не желал бриться и хотел носить «по старине» бороду. Такие люди, уплатив большую по тем временам сумму (60 рублей), получали круглый железный «Бородовой знак». Подавляющее большинство дворян и купцов бородой пожертвовало… Петра упрекают в насаждении западных порядков, он же на самом деле бросил вызов европейским дворам, отвергая культовые церемониалы, удушающие обычаи монархической Европы. Одновременно он разрушил и вековые традиции царского двора, чтобы уберечь казну. Деньги нужны были ему на дело. Прежние обычаи связывали Петра по рукам и ногам. То, что он стриг бороды у бояр, это мелочь, молодежь, кстати, приветствовала новый европейский облик и одежду. Серьезней была реорганизация придворной жизни. Чего стоила огромная охота – псари, доезжачие, егеря – он эти должности ликвидировал; сократил ключников, стремянных, стольников – такое «обрезание» штатов произвел, какого после него уже не бывало. Тысячу с лишним бездельников заменил несколькими десятками слуг. При Петре I царский двор, как и все российское государственное управление, перестраивался на западный манер. За образец была принята номенклатура придворных чинов и званий при дворах австрийских императоров. Вместо русских названий придворных должностей появились новые – камергер, гофмейстер, шталмейстер и др. Официально новые придворные звания были объявлены в знаменитой Табели о рангах 24 января 1722 года. Среди придворных чинов были упомянуты и медицинские – первый лейб-медикус, личный врач императора, гражданский чин которого соответствовал VI классу (коллежскому советнику, или полковнику), и лейб-медикус при императрице (чиновник VII класса – надворный советник, или подполковник). Таким образом, врачи, обслуживавшие царскую семью, были переведены из разряда челяди в разряд придворных (позднее, при Николае I, они были причислены к составу свиты и введены в штат Императорской главной квартиры). Их стали назначать на должности высших руководителей медицинской службы России – архиатрами и президентами медицинского факультета, им жаловались высокие классные чины – вплоть до действительного тайного советника (II класс по Табели о рангах), их награждали орденами, даровали дворянские титулы.

Праздных щеголей царь преследовал беспощадно. Вот один из его указов: «Нами замечено, что на Невской перспективе и в ассамблеях недоросли отцов именитых в нарушение этикету и регламента штиля в гишпанских камзолах и панталонах с мишурой щеголяют предерзко. Господину Полицмейстеру Санкт-Петербурха указую впредь оных щеголей с рвением великим вылавливать, сводить в Литейную часть и бить кнутом пока от гишпанских панталонов зело похабный вид не окажется. На звание и именитость не взирать, также на вопли наказуемых… Петр».

* * *

Современники практически не оставили записей о состоянии здоровья Петра в молодые годы. Известно, что в начале 1696 года царь с больной ногой поехал в Воронеж. Боли были настолько сильными, что он не всегда вставал с постели. В 1711 году в Луцке Петр вновь тяжело заболел. В одном из писем этого времени находим слова: «…к тому же от болезни чуть ожил, невозможно рассуждать». К сожалению, мы никогда не узнаем, что это была за болезнь, от которой Петр «чуть ожил» (Маслов А.В., 2001).

Яркая и бурная жизнь государя-реформатора привела к формированию у Петра Алексеевича в зрелые годы ряда хронических заболеваний. М.И. Семевский (1884), основываясь на изучении писем Петра I Екатерине I, писал: «Как видно из его цидулок, за пять, за шесть лет до своей смерти Петр редко расставался с лекарствами. В письмах довольно часто встречаются известия о его болезнях: то он страдает “чечюем” (геморроем – Ю.М.), то расстройством желудка, отсутствием аппетита, то “припадает с ним рес”» (резь? – Ю.М.), вообще ему «мало можется».

По советам врачей Петр I неоднократно прибегал к лечению минеральными водами как в России, так и за рубежом – в Бадене (1698, 1708), Карлсбаде (1711, 1712), Бад-Пирмонте (1716). Покидая курорт Спа (в Бельгии), где он лечился летом 1717 года местными водами, он приказал сопровождавшему его доктору Эрскину выдать городским властям следующее свидетельство: «Я, нижеподписавшийся, тайный советник и главный врач Его Величества императора Российского, свидетельствую сим, что Его Величество, отправившись в Спа, страдал потерю аппетита от ослабления желудочных фибр, имел опухоль ног, желчные колики и бледность лица. Пользуясь водами Спа, Его Величество взял на себя труд отправляться к источнику Жеронстер, отдаленному на ѕ мили от города, зная, что воды полезнее на месте…» (Нахапетов Б.А., 2005).

Каким-то длительным недомоганием Петр страдал летом 1714 года. В «Походном журнале» (запись от 15 июня) значится: «Его величество гулял в саду, принимал лекарство, мокрицы и черви живые истолча, и кушал дома…». Конкретных симптомов заболевания в журнале не значится. В конце 1715 года болезнь приковала царя к постели на длительный срок – с 29 ноября по 22 декабря. В следующем году Петр предпринял путешествие на известный курорт Западной Европы – Пирмонт, для лечения водами. Он пробыл там с 26 мая по 14 июня, изволя «кушать воду» (Павленко Н.И., 1990).

В письмах царя жалобы на самочувствие появились с 1716 года. Обычно он жаловался на «недужность», «бессилие», на «завалы» (т. е. расстройство) желудка. Сохранился подлинник истории болезни Петра I от 1716 года, написанный лейб-медиком Л.Л. Блюментростом накануне поездки государя в Чехию, на воды (ныне это известный бальнеологический курорт Карловы Вары, где с уважением сохраняется память о посещении царя). Как следует из этого десятистраничного документа, ведущими симптомами были умеренно выраженные нарушения в деятельности желудочно-кишечного тракта, напоминающие хронический колит. Четких указаний на наличие иной патологии документ не содержит (Семенов Ю. С., 1985).

Интересно, что Л. Блюментрост послал копии этой истории болезни на отзыв ведущим медикам Европы того времени: профессорам Б. Альбину (Лейден), И. Брейну (Лейден), И. Бруннеру (Гейдельберг). Присланные ими заключения сохранились (в виде рукописей на латинском языке, датированных различными числами марта 1716 года, в фундаментальной библиотеке Военно-медицинской академии (фонд 11, ед. хран. 56, листы 134–150)). Из отзывов врачей ясно, что жалобы Петра I сводились к неоднократным поносам, периодической лихорадке, тяжести в подложечной области, болям в подреберьях, пониженному аппетиту, кровоточивости десен. Изучив историю болезни, консультанты пришли к выводу о наличии у него «ипохондрии», «цинги», «изнурения тела», «меланхолии» и «застоя крови». Такие заключения непонятны не только неискушенному читателю, но и современному врачу.

Осуществив перевод и детальный анализ отзывов консультантов, Г.М. Яковлев, И.А. Аникин, С.Ю. Трохачев (1990) полагают, что на протяжении ряда лет Петр I страдал хроническим, с периодическими обострениями, заболеванием, в клинической картине которого можно условно выделить шесть симптомокомплексов: диспепсический, астеноневротический, болевой, артральгический, лихорадочный и геморрагический. Проведя детальный дифференциальный диагноз признаков, авторы полагают, что картина заболевания Петра I укладывается в клинику прогрессировавшего хронического гепатита.

Очередное путешествие для «лечения водами» Петр предпринял в 1717 году в Голландию, в местечко Спа[32]. С.М. Соловьев, выдающийся российский историк, комментируя эту поездку в своих «Публичных чтениях о Петре Великом», констатировал, что Петр приехал «в Спа лечиться от болезни, спустя 8 лет его похоронившей». Имел ли он в виду патологию мочевыводящих путей? Видимо, да.

К этому периоду относится портрет государя, написанный знаменитым голландским художником Карлом Моором. В складе губ и выражении глаз явно чувствуется усталость, почти болезненность. Исчезли самоуверенность, скрытая насмешливость, царственная гордость, присущие ранним портретам царя. Современники отмечают, что Петр с 1718 года после смерти сына, царевича Алексея, часто стал впадать в «черную меланхолию», затворялся в своем кабинете, сутками занимаясь любимой токарной работой, никого не пуская.

* * *

Вскоре государя постиг еще один тяжелейший удар. Государь и государыня обожали маленького Петра Петровича, своего «шишечку». На него возлагали надежды, с ним нянчился Меншиков, к нему приставлен был Якоб Брюс. Когда родители ненадолго оставляли Петербург, о здоровье Петра Петровича им писались доклады от доктора Ивана Блюментроста: «…государь-царевич слава Богу в добром обретается здравии и глазку его высочества есть полегче, також и зубов на другой стороне внизу оказался. Изволить ныне далее пальчиками щупать: знатно, что и коренные хотят выходить» (июля 14-го, 1718 г.) (Семевский М.И., 1884). Смерть мальчика 25 апреля 1719 года потрясла царскую семью, это была катастрофа. Медицинских заключений не сохранилось. Е.В. Пчелов (2004), не указывая источник, сообщает: «При вскрытии тела оказалось, что царевич страдал такою болезнью, от которой никогда не мог бы излечиться». Похоронили царевича поспешно, на следующий день, 26 апреля. Отпели в Александро-Невском монастыре. Никаких слухов не последовало, рты словно кто-то запечатал. Мальчик здоровья был слабого, однако ничем тяжело не болел. Известие о его смерти ошеломило всех. В тот день царь вместе с Екатериной находились в Кронштадте. Царевича не стало в 4 часа пополудни. Из Петербурга послали гонца к родителям. Еще утром царевича навестил Меншиков, играл с ним, все было в порядке. Историками случившееся исследовано слабо, документов практически не сохранилось. Интересна трактовка происшедшего, приведенная Д.А. Граниным (2000).

Прискакав во дворец, Меншиков застал царевича еще в живых, но в состоянии необъяснимом: без сознания, парализованным, самое же потрясающее – кости скелета были «переломаны». Когда князь взял его на руки, тельце прогнулось, весь он ватно обвис. Брюс, всегда флегматично-медлительный, пил водку стопку за стопкой, губы его дрожали, он не мог связно изложить, что произошло. Была гроза. Брюс работал в соседней комнате, вдруг засверкали молнии, раздался треск, потом взрыв, крик, – кричала нянька. Она окончательно так и не пришла в себя. Судя по всему, мальчик сидел у нее на коленях, когда к ним подлетел «огнедышащий дракон и пыхнул на дите». Меншиков послал за врачом, тщательно осмотрел помещение, окна, двери – ничто повреждено не было. Допросили дежурных офицеров, наружных часовых, – из посторонних никто не мог проникнуть во дворец. На теле мальчика не нашли ни ран, ни кровоподтеков. Его одели в длинную рубашку, уложили на кровать и тут заметили на лбу некое голубое пятно. Царевич уже отошел в вечность. Беспричинная смерть привела всех в отчаяние…

Шлюпка с государем прибыла ночью, мешали высокая волна, встречный ветер. Меншиков ждал на причале. Что он рассказал Петру – неизвестно. Во дворце государь долго не решался подойти к кроватке сына. Брюс откинул простыню. Петр увидел ребенка, заплакал, приложился губами к его щеке, потрогал пальцем пятно на лбу, стал гладить холодное тельце, нащупал сломанные кости, отшатнулся. Легче было видеть государя в гневе, чем в таком подавленном состоянии. Голова его задергалась, он опустился на колени, уткнулся головою в грудь сына. Час спустя государь вышел, лицо серое, каменное, сел в кресло, велел Брюсу повторить рассказ. Генерал докладывал четко, от этого все стало еще невероятней. Показания дядьки, что первый прибежал из соседней комнаты: «приплыла огненная голова и поцеловала царевича». Следов удара молнии не обнаружено, только на серебряном подсвечнике появилась отметина. С ученой добросовестностью Брюс перебрал возможные варианты, ни на чем не мог остановиться… Существовало доказательство, которое он не мог обойти: три года назад произошло нечто похожее, над дворцом прошла такая же сильная гроза, молния пробила крышу, обрушила карниз. Брюсу ушибло руку, он находился рядом с годовалым царевичем, малыш на вспышки молнии смеялся, и Брюс отписал государю, который путешествовал за границей, про храбрость наследника. Молния разбила приклад мушкета у часового, сам солдат не пострадал…

Петр провести панихиду разрешил без лишнего народа, гроб не открывать. Отстояв службу, государь поехал в Адмиралтейство на спуск корабля, вечером удалился в свою половину, приказав денщикам никого к себе не допускать… Прошла ночь, день, он не выходил, не принимал пищи, питья. Слышались стоны, рыдания… Без Петра ход государственных дел затормозился, учреждения стали останавливаться. Прошли вторые сутки, третьи. Напрасно Екатерина стучалась в дверь, кричала. Ночью царица надумала, послала за князем Яковом Долгоруким. Он один мог осмелиться нарушить запрет монарха. Старый князь стоял у дверей, слушал, время от времени до него доносились слабые рыдания государя. Поразмыслив, Долгорукий приказал собрать всех сенаторов перед дверьми покоев. Постучался, закричал, что Сенат немедленно требует государя. Пригрозил взломать дверь, заявив, если Петр не явится, поставят вопрос о выборе регента. Царь терпеть не мог хвастунов, болтунов, интриганов, поэтому не раз без гнева выслушивал горькую для себя правду от прямого и честного Я.Д. Долгорукого.

Царь открыл двери, увидел перед собою сенаторов. Вид у него был опустошенный. Зарос, согнулся, глаза потухли, от слабости держался за ручку двери… Сенаторы молчали, молчал и государь. Князь Долгорукий первый решился, заговорил обыденно: далее отлучаться невозможно, дела не ждут, приходят в замешательство… «Государь, несчастье велико, оно вырастет, коль ты поддашься ему». Петр не прерывал. Потом поклонился. «Благодарю вас, господа сенаторы», – выпрямился, махнул рукой, отпуская всех. В то же утро, приведя себя в порядок, вернулся в Кронштадт решать дело о морском канале. В бумагах Тайной канцелярии имеются упоминания про городские толки о небесном воине с копьем, каким он поразил наследника за казненного брата. Болтунов утишили беспощадно, и толки кончились…

В этой ситуации, по мнению ученых-физиков, с которыми мне пришлось говорить, самое простое, самое вероятное объяснение – действие шаровой молнии. Она способна легко проникать в запертые помещения через форточки, дымоходы, вызывать у людей параличи, завершающиеся смертью, причинять закрытые переломы, оставлять на коже разнообразные следы. Явление это, ввиду редкости, до сих пор подробно не изучено.

* * *

Февраль 1719 года и март 1720 года государь провел на олонецком курорте «Марциальные воды», основанном им по аналогии с европейскими здравницами. В записях А.С. Пушкина к «Истории Петра» читаем: «1723 г. 15 ноября указ о короновании императрицы. Вознамерился ехать для того в Москву, но занемог тою болезнью, от которой и умер: запором урины» (мочи – Ю.М.). В июне 1724 года он предпринял путешествие в Подмосковье, на Угодские заводы Меллера, где были открыты целебные источники[33].

В августе – новая поездка в Олонецкую губернию, на курорт. По свидетельству А.К. Нартова регулярное потребление минеральных вод улучшило самочувствие государя: нормализовались аппетит и функции почек, исчезло жжение во рту. При царском дворе с 1720 года состоял в должности «бадера» лекарь Христофор Паульсен. «Бадерские бани» того времени являлись прообразом водолечебниц и предназначались «для лечения наружных болезней мануальным художеством, жильным кровопусканием, приставлением пиявок и кровесосных банок, становлением клистиров и ваннами разных составов и температур» (Чистович Я.А., 1883).

Еще во время Персидского похода (1722 год) у Петра появились первые признаки задержки мочи, которые зимой 1723 года приняли периодический характер. В сентябре 1724 года возникли симптомы, напоминающие почечную колику, после приступов с мочой отходил «песок» в сочетании с гнойными выделениями (Гусаков Н.И., 1994). Что же было ведущим среди симптомов, которые беспокоили Петра начиная с 1722 года? С.М. Соловьев именует их «припадками», А.С. Пушкин – «запором урины», профессор медицины П.И. Ковалевский – «странгурией», Н. Куприянов – «воспалением мочевого пузыря, перешедшим в гангрену». Все эти суждения базируются на свидетельствах современников. Так, посол Франции Кампредон в донесениях королю писал о «язвах уретры» (мочеиспускательного канала), резидент Саксонии Лефорт указывал на наличие у Петра «мочевого камня», представитель Англии Горн – на «нарывы» в мочевом пузыре.

Обобщив доступные исторические документы, А.П. Лаврин (1993) формулирует суждение о болезни Петра как о нарушении функций почек с накоплением в крови азотистых шлаков и «закупоркой мочевыводящих путей». Мы оставляем в стороне, ввиду явной абсурдности, с медицинской точки зрения, версию историка М.Н. Покровского, руководителя Института Красной профессуры, о наличии у царя «последствий сифилиса, полученного им, по всей вероятности, в Голландии…» (Крылов А., 1989).

Общеизвестно, что Император живо интересовался медициной, производил несложные лечебные мероприятия (удалял зубы, извлекал инородные тела из ран и т. д.). «Близкие люди, заболевшие каким-либо недугом, требовавшим хирургической помощи, приходили в ужас при мысли, что царь проведает об их болезни и явится с инструментами, предложит свои услуги» (Ключевский В.О., 1990). Он почти постоянно носил с собой футляр с некоторыми хирургическими инструментами, а вырванные у родственников зубы складывал в особый мешочек. Зубы, удаленные Петром, сохранились, большинство с явными признаками патологии, например, с кариозными полостями; видимыми невооруженным глазом. В 1723 году царь собственноручно успешно выполнил операцию по поводу паховой грыжи одному из придворных – Таммесу (Шубинский С.Н., 1995). Когда операция оказывалась неудачной, Петр участвовал во вскрытии тела своего пациента[34].

Сохранились серебряные катетеры, которыми он самостоятельно бужировал себе уретру, о чем пишет доктор медицинских наук, профессор Л.Л. Хунданов (1989). Таким образом, «приступы», о которых упоминают современники, наиболее вероятно являлись эпизодами острого нарушения мочеиспускания вследствие стриктуры (сужения) уретры. С этим предположением согласуется и официальное суждение, высказанное Архиепископом Феофаном (Прокоповичем) (1831) о том, что болезнь Петра «была от водяного запора, с жестоким удручением и понуждением частым… И такая начала быть трудность в испражнении воды… что за прелютейшую резь… от вопля не мог себя удержать». Проанализировав доступные материалы с позиций современной урологии, Г.М. Яковлев, И.Л. Аникин и С.Ю. Трохачев (1990) предположили, что царь, помимо заболевания печени, страдал азотемией и уремией вследствие либо аденомы предстательной железы, либо стриктуры уретры.

* * *

Новым испытанием для здоровья Петра стали события ноября 1724 года. Вернувшись в Петербург из длительного утомительного путешествия по Карелии, Император получил неопровержимые свидетельства супружеской неверности своей жены Екатерины. Вот как это произошло. Некий Михей Ершов, ссылаясь на виденное им письмо камергера царицы Виллима Монса о «рецепте питья для хозяина», в начале ноября 1724 года подал соответствующий донос лакею Петра I – Поспелову, который, видимо, сразу же передал пакет царю.

8 ноября 1724 года вечером В. Монс был арестован дома генерал-майором А.И. Ушаковым; тогда же были задержаны кабинет-секретарь и камер-лакей царицы, а 13 ноября – сестра Монса, статс-дама Екатерины I М. Балк и ее сын. По «странному совпадению, в тот же день с Екатериной делается сильнейший припадок, род удара. Больной немедленно пустили кровь…» (Семевский М.И., 1884). Историк почерпнул эти сведения из подлинного «Розыскного дела о Монсе», хранившегося в Государственном архиве Министерства иностранных дел. Когда Петру принесли донос на злоупотребления и взятки В. Монса по службе, он еще ничего не подозревал. Взятые при аресте камергера бумаги раскрыли ему глаза: среди пошлых стишков, любовных записочек от разных дам были десятки подобострастных, униженных писем первейших сановников империи: Меншикова, Ягужинского, Головкина. Все они называли Монса «благодетелем», «патроном», «любезным другом и братом» и дарили ему бесчисленные дорогие подарки, делали подношения деньгами, вещами, даже деревнями! Нетрудно было понять, в чем секрет могущественного влияния камергера.

В понедельник 9 ноября арестованный Монс был приведен к следователю. Им был сам Петр – это дело он уже не мог доверить никому. Говорят, что, глянув царю в глаза, Виллим Монс упал в обморок. Этот статный красавец, участник Полтавского сражения, адъютант царя не был человеком робкого десятка. Вероятно, он прочел в глазах Петра свой смертный приговор. «Ему открыли кровь…» (Семевский М.И., 1884). Не прошло и нескольких дней после допроса, как Монс был казнен на Троицкой площади по приговору суда, обвинившего бывшего камергера во взятках и прочих должностных преступлениях. Такие судебные дела тянулись обычно месяцами и годами. Все знали, в чем сокрыта причина поспешности и тяжести приговора. Говорят, что Монс попросил палача не тянуть. Свидетельствуют, что держался твердо. Простился с пастором, вынул часы с портретом Екатерины, поцеловал и отдал священнику. Казалось, что Монс должен был кричать, биться в руках солдат… Может, он по-настоящему любил Екатерину, со всем пылом молодости. Могло такое быть? Кто знает…

Через два дня после казни Петр специально повез супругу мимо эшафота. Тело Монса запрещено было погребать, оно лежало у плахи, голова торчала на шесте. Монс смотрел на них. Екатерина оставалась спокойной. Зрелище не вызвало у нее ни ужаса, ни слез. В этом она была достойной женой царя. Вечером Петр пил пиво с приезжими купцами, слушал их рассказы, Екатерина разучивала с дочерьми менуэты. Они оба изображали картину семейного мира.

Непосредственно после казни В. Монса его сестра М. Балк, секретарь императрицы и ее камер-лакей были подвергнуты: первые двое – наказанию кнутом, последний – батогами, с последующей ссылкой. Оба сына М. Балк были высланы из Петербурга в армию. Позже, 18 ноября, были разжалованы в солдаты еще два камер-пажа императрицы – Соловьев и Павлов (Юль Ю., 1990). С тех пор Император практически перестал видеться с женой, чаще бывал, несмотря на ухудшение самочувствия, на различных приемах и государственных мероприятиях.

Не исключено, что именно с делом Монса связана особая жестокость приговоров, выносившихся в первой половине XVIII века в случаях, связанных с «осложненными» прелюбодеяниями. М.И. Семевский (1884), ссылаясь на воспоминания очевидца, английского посланника Чарлза Витворта, описывал процедуру казни одной дворянки, убившей мужа. Ее опустили в яму, вырытую на площади, и засыпали землей до плеч. Затем на плахе, установленной перед глазами преступницы, обезглавили пособницу – служанку. На виселице, воздвигнутой над головой, повесили ее любовника. В таком положении она находилась без пищи и еды 5 суток. Затем земля было плотно утрамбована и последовала смерть от сдавления груди и живота. Сохранялось клеймение по судебным приговорам и в таких случаях. Наложение клейма со времен Петра I претерпело изменения – вместо очагового прижигания раскаленным железом возникавшие раны «для неизгладимости» затирались порохом.

Существует легенда, не подтвержденная, впрочем, историческими документами, что Петр (имевший большую склонность к изготовлению анатомических препаратов и соответствующие навыки) велел забальзамировать голову В. Монса и установить ее в опочивальне императрицы. После смерти государя этот анатомический препарат сохранялся в большой стеклянной банке с этиловым спиртом в подвале Кунсткамеры[35] вплоть до воцарения Екатерины II. Узнав об этом, императрица распорядилась захоронить голову наряду с некоторыми другими объектами музея. Так закончилась история кавалера и камергера В. Монса…

Одновременно в опалу попал князь А.Д. Меншиков, официально обвиненный в злоупотреблении служебным положением, а неофициально – в попустительстве связи Екатерины и Монса. После мучительного недельного размышления о дальнейшей судьбе жены Петр под влиянием графа П.А. Толстого и вице-канцлера А.И. Остермана отказался от идеи низложения императрицы, прежде всего, во имя легитимности наследственных прав своих детей. В эти же дни Петр уничтожил завещание в пользу Екатерины, подписанное накануне ее коронации в Успенском соборе. На следующий день после допроса В. Монса он послал вице-канцлера А.И. Остермана к голштинскому герцогу Карлу Фридриху – Петр давал согласие на заключение брачного контракта. 24 ноября договор был подписан. Царь отдавал за Карла Фридриха шестнадцатилетнюю дочь Анну, и, согласно контракту, будущие супруги отрекались от притязаний на русский престол. Одновременно был подписан и тайный договор, согласно которому Петр получал право забрать в Россию своего внука, который родится от брака дочери и герцога, чтобы сделать его наследником престола. В этом-то и состоял новый династический план царя. Брачным контрактом с голштинцами он решал важную задачу: теперь после его смерти к власти должен был прийти не Великий Князь Петр Алексеевич – возможный мститель за гибель своего отца, и не жена-изменница, а сын любимой дочери Анны. Пятидесятидвухлетний царь рассчитывал прожить еще несколько лет и увидеть внука. Это было вполне реально – ведь 10 февраля 1728 г. Анна и в самом деле родила мальчика, впоследствии ставшего русским императором Петром III… (Анисимов Е., 1997).

* * *

Представляется целесообразным, исходя из задач данного исследования, более внимательно проследить последние дни жизни государя с точки зрения врача. Подлинность эпизода со спасением в ноябре 1724 года тонувших в Финском заливе у Лахты солдат и последовавшего затем обострения болезни государя рядом историков оспаривается. В противоположность им С.М. Соловьев в «Истории России с древнейших времен» прямо указывал на возобновление приступов болезни после переохлаждения Императора во время спасательных работ – появились «жесточайшие лихорадочные припадки и в животе болезненное жжение». Как следует из «Малого придворного календаря», несмотря на нездоровье, Петр 6 января 1725 года принял участие в церемонии Водосвятия во время праздника Крещения Господня и марше с Преображенским полком по набережной Невы, где простудился.

Сохранился любопытный рапорт лейб-медика Л.Л. Блюментроста о лечении этой простуды втиранием горячего гусиного сала с тертым чесноком в обе половины грудной клетки, а «ломоты в затылке накануне непогоды» – прикладыванием пиявок (последнее может свидетельствовать о возможных подъемах артериального давления у царя. – Ю.М.). Что касается лечения основного заболевания, то назначен был сок облепихи и шиповника.

Как вспоминал врач Николай Бидлоо, когда успокаивающее действие лекарств проходило, царь просыпался ночью, нередко уже в полночь, вспоминал и анализировал сновидения. Часто стал видеть во сне мать Наталью Кирилловну, которую горячо любил, часто писал ей из поездок и трогательно заботился о ней до самой ее смерти[36]. Мощный организм Петра боролся с болезнью. Вновь наступило улучшение. 9 января император был со свитой у своего денщика Василия Поспелова, где прогостил всю ночь. Сохранилось меню, которое там предлагалось: кислые щи, поросенок в сметане, холодная говядина с лимонами, солонина, анисовая водка; вина: португальское, французское, венгерское. Как видим, это очень далеко от современных диетических рекомендаций при заболеваниях почек и мочевыводящих путей. Следующие шесть дней прошли в обычном рабочем режиме, самочувствие Императора как будто бы улучшилось. Он дважды принял командора В. Беринга, вручив ему план предстоящей Камчатской экспедиции, профессора математики Л. Магницкого, посетил Кунсткамеру и Новигацкую школу. Был объявлен указ о предстоящей поездке государя в Ригу.

16 января наступило ухудшение, появился «сильный озноб», царь слег в постель. К 22 января лихорадка прошла, однако больного беспокоили резкая слабость, головная боль. Государь причастился Святых Тайн. 23 января состоялась «операция»[37]. Результат вмешательства – извлечение около 2 фунтов (около 700 мл. – Ю.М.) «гнойной» мочи. Боль во время приступов в эти дни была столь сильна, что крики Императора слышались не только во дворце, но и на прилегающей к нему территории. Какова же должна была быть интенсивность боли, чтобы заставить кричать терпеливого, мужественного Петра? В медицине такие страдания чаще всего причиняет приступ почечнокаменной колики… Блюментрост и Бидлоо не отходили от постели больного[38]. Л. Блументрост вызвал в Петербург двух знаменитостей – Эрнста Шталя и Герман Каау-Бургав. Первый из них вскоре прибыл, но уже не застал государя в живых…

26 января, во время кратковременного улучшения самочувствия, Петр потребовал перо и бумагу для составления завещания. Приободрившись, Петр попросил есть, но во время приема пищи у него неожиданно возник судорожный приступ, он потерял сознание. Придя в себя через два с лишним часа, Император утратил способность говорить и владеть правой рукой и ногой. Прилагая огромные усилия, левой рукой он сумел написать знаменитое: «Все отдать…»; затем сознание вновь оставило его. Последнее, что услышал из уст больного Архиепископ Феофан (Прокопович), было слово «ПОСЛЕ», которое умирающий сопровождал нетерпеливым жестом руки. «Уйдите, оставьте меня в покое, потом я все решу, после!..» – вот что, вероятно, он хотел сказать людям, склонившимся над ним. Но «после» не наступило никогда. По данным Г.Ф. Бассевича (1866), император после утраты «языка и сознания» прожил около 36 часов. В пятом часу утра (по другим источникам – около 6 часов) 28 января 1725 года сердце государя остановилось…

Каких-либо архивных медицинских документов, однозначно свидетельствовавших об врачебном исследовании трупа, не сохранилось. 2 февраля прошло лишь бальзамирование (консервация) трупа. Объем и техника его неизвестны. Почему же не было полной аутопсии? Возможных объяснений, по нашему мнению, три: 1. Правящая элита хотела избежать установления истины; 2. Причина смерти была настолько очевидна, что полного патологоанатомического исследования трупа не потребовалось; 3. Существовал запрет Петра на производство вскрытия.

Какой же была законодательная база в России в обсуждаемой ситуации? Воинский Устав 1716 года, собственноручно отредактированный Петром I, узаконил обязательное вскрытие мертвых тел в случаях насильственной смерти для установления ее причины. В предисловии к Уставу император указал, что он касается гражданских лиц. Петр придавал большое значение медицинскому исследованию трупов для установления истины по гражданским и уголовных делам[39]. Об этом свидетельствует факт и из его семейной жизни. В мае 1718 года скоропостижно умерла его старшая сестра Екатерина Алексеевна. Обер-комендант запросил царя, отсутствовавшего в тот момент в столице, как поступить. Петр ответил грозным письмом, упрекая офицера в незнании Воинского устава. Он предложил организовать вскрытие, чтобы установить, от какой болезни произошла кончина, и срочно его известить (Шершавкин С.В., 1968). Вышеизложенные факты с учетом характера Петра, не только требовавшего исполнения уставов и правил от других, но и законопослушного, в сочетании с ярко выраженным стремлением к установлению истины в любой ситуации, позволяют, с нашей точки зрения, объяснение № 3 исключить.

Первый вариант крайне маловероятен – слишком могущественной была группировка, противостоявшая Екатерине и Меншикову (князья Долгорукие, князья Голицыны, церковные иерархи, генерал-фельдмаршал Репнин и другие, сплотившиеся вокруг внука Императора, Петра Алексеевича, – будущего Петра II), чтобы Меншиков мог дать им малейшие подозрения, препятствуя вскрытию. Остается второй вариант – детального медицинского исследования трупа в современном понимании этого действия не было ввиду ясности и для врачей, и для близких причины смерти. Эта гипотеза представляется наиболее вероятной.

На гипсовой посмертной маске, снятой Растрелли с умершего вскоре после кончины, лицо кажется типичным «лицом почечника»: отечным, одутловатым (особенно веки), разительно контрастируя с известной картиной И. Никитина «Портрет Петра I на смертном ложе», где государь кажется просто спящим. В чем источник этого противоречия с точки зрения судебно-медицинского эксперта? Достоверно известно, что прощание с телом Императора продолжалось 40 дней. Следовательно, для сохранения его от гнилостных изменений обязательно должно было быть применено бальзамирование трупа. Высокое качество консервации (с удалением из мягких тканей избытка жидкости) и гримирования объясняют разницу между портретом и маской, снятой до начала бальзамирования.

Находясь в 1717 году в Голландии, Петр I, живо интересовавшийся медициной, прошел курс анатомии у знаменитого профессора Фредерика Рюйша (другая русская транскрипция фамилии – Рейс), автора различных способов бальзамирования трупов. У него Петр приобрел за 30 тысяч гульденов значительную часть коллекции для Кунсткамеры вместе с секретом препарирования и консервации, при которых сохранялся натуральный вид и цвет органов. Эффективность предложенных Рюйшем методик подтверждена временем. Спустя почти три столетия мы можем познакомиться с указанными препаратами в том же музее! Таким образом, методы бальзамирования были хорошо известны в тогдашней России, использовались на практике, в том числе и в случае с телом Императора.

Хотя многие историки скептически относятся к достоверности фактов, содержащихся в «Подлинных анекдотах о Петре Великом» Я. Штелина (1829), приведем еще одну информацию, возможно, имеющую отношение к обсуждаемым событиям. Врач Паульсен, присутствовавший при бальзамировании тела, якобы говорил о том, что «некоторые же части так отвердели, что весьма трудно было прорезать их анатомическим ножом!». По этой фразе трудно судить – является ли она отражением действительной морфологической картины или обывательской трансформацией представлений о «каменной болезни». Н. Куприянов (1873), опираясь на такие же косвенные данные, указывал «на затвердение в шейке мочевого пузыря и антонов огонь» (формирование гнойника – Ю.М.).

Изучая историко-литературные источники, посвященные смерти Петра Великого, нельзя не обратить внимание еще на одну версию – об отравлении. В вероятностной форме такие суждения уже в наше время высказывались неоднократно. Так, доктор исторических наук В. Волков (1983) в предисловии к роману Ю. Семенова «Версия», ссылаясь на мнение некоего «военного врача», писал, что смерть Петра I последовала от хронического отравления сулемой. Наиболее четко ее сформулировала доктор исторических наук Н.М. Молева на страницах «Медицинской газеты» (№ 111 от 15.02.1989). По ее мнению, последнему обострению недуга в январе предшествовало употребление нового сорта конфет, подаренных кем-то императору. Через несколько часов у больного возникли рвота, цианоз ногтей, онемение в руках, жжение в животе. Исходя из постулата «кому выгодно?», Н.М. Молева полагала, что наиболее заинтересованным лицом в быстром устранении царя был в тот момент светлейший князь А.Д. Меншиков, расследование многолетних злоупотреблений которого срочно завершалось, по высочайшему повелению, в тот период (и мгновенно было прекращено Екатериной после смерти мужа).

Ю.С. Семенов (1985) высказал осторожное суждение о выгодности смерти Петра европейским правящим элитам. Дестабилизация в стране, длившаяся 15 лет, до воцарения Елизаветы Петровны, была на руку экономическим интересам государств – конкурентов России. В ноябре 1724 года Петр сделал сильный дипломатический ход – заключил брачный договор между дочерью Анной и герцогом Голштинским, племянником шведского короля Карла XII, претендентом на его престол. Какполагают историки, этот стратегический замысел был связан с усилением влияния России на соседей Голштинии – Ганновер и Данию и, опосредованно, на Англию, имевшую в этом регионе свои политические и экономические интересы.

Мы внимательно проанализировали гипотезу Н.М. Молевой и полагаем, что перечисляемые ею симптомы (кстати, имевшиеся у государя и ранее) могут характеризовать, как в отдельности, так и в совокупности, самые разные заболевания и патогномоничными (или обязательными) для отравления вследствие приема какого-либо яда с пищей отнюдь не являются. Где же истина? Если составлялись (и сохранились до сих пор!) медицинские документы, констатировавшие состояние здоровья государя в различные годы, предшествовавшие 1724–1725 гг., то наверняка они велись и в последние дни жизни Петра I. Где же они? Увы! Архивы Императора хранились не разобранными более 40 лет – указание об их изучении последовало лишь от Екатерины II, живо интересовавшейся личностью и делами Петра. Однако вследствие неудовлетворительных условий хранения в сырых подвалах Зимнего дворца большая часть папок не сохранилась (в том числе и история предсмертной болезни императора). Л.Л. Блюментрост на 30 лет пережил своего государя, став признанным главой Российского врачебного сословия, первым президентом Академии наук. Мемуары его не сохранились или не были написаны. Наиболее вероятен второй вариант – клятва Гиппократа о неразглашении «всуе» сведений о пациентах в XVIII веке соблюдалась моими коллегами гораздо строже, чем нынче. Е.В. Анисимов (1989) справедливо отмечает замалчивание обстоятельств смерти государя в течение многих десятилетий.

Переходим к завершающей части нашего исследования – авторскому суждению о причине смерти Петра I. Формирование экспертных выводов крайне затруднено отсутствием двух главных диагностических доказательств – медицинской истории болезни и результатов исследования трупа. Тем не менее внимательный анализ вышеизложенных фактов позволяет утверждать нижеследующее. Длительный анамнез заболевания (не менее 8 лет с момента лечения на водах в Спа), выраженный положительный эффект от применения минеральной воды, достаточно характерная клиническая картина, особенно в последний год жизни (приступы лихорадки, провоцируемые переохлаждением, наличие гнойного цистита – воспаления мочевого пузыря, прогрессирующая стриктура (сужение) уретры, стойкая отечность лица, констатируемая современниками и зафиксированная маской, снятой сразу после смерти), отсутствие достоверных признаков отравления (вышеуказанные жжение в животе, рвота, судорожные подергивания мышц вполне укладываются в картину осложненной соматической патологии) указывают, что наиболее вероятно Петр страдал стриктурой уретры, осложнившейся гнойным циститом и восходящей инфекцией[40] с развитием тяжелого пиелонефрита (воспаление почечных лоханок и ткани почек), а на финальном этапе болезни – уремии (наводнения организма токсическими продуктами обмена веществ) и уросепсиса. Можно предположить наличие аденомы предстательной железы у императора, которая имеет место у 1/3 всех мужчин к 60 годам (Тиктинский О.Л., 1990). Это заболевание сопровождается, как известно, нарушением мочеиспускания, а в запущенных случаях – инфекционными осложнениями. Но это лишь гипотеза.

Резко выраженная почечная патология обусловила появление у Петра I еще одного грозного проявления, четко не отмеченного ни одним из исследователей. Как было указано выше, император в последние годы жизни страдал периодическими подъемами артериального давления, с которыми врачи боролись постановкой пиявок на затылочную часть головы. С нашей точки зрения, характерное сочетание симптомов: внезапная утрата функций речи, правых руки и ноги в сочетании с временной потерей сознания, судорогами указывает, что за несколько часов до смерти Петр перенес острое нарушение мозгового кровообращения с кровоизлиянием в левое полушарие головного мозга как следствие очередного резкого подъема артериального давления. Это осложнение часто наблюдается в случаях запущенных, не леченных должным образом нефритов. Мы не настаиваем на бесспорности своего посмертного диагноза.

Однако, возвращаясь вновь и вновь к осмыслению всего комплекса данных о болезни Петра I, считаем наше суждение аргументированным и объективным.

Еще один вопрос, обойти который невозможно, – эксгумация тела Петра и исследование его органов и тканей на наличие ядовитых веществ. Именно в таком плане ставит проблему А. Крылов (1989). Будет ли целесообразным это действие с позиций современной медицины? Многолетний опыт отечественной судебно-медицинской практики, в том числе и автора книги, свидетельствует, что при сроках захоронений, исчисляемых столетиями, постановка вопроса об определении подавляющего большинства ядов, ввиду быстрого их разрушения в трупе, просто бессмысленна. Что касается группы так называемых тяжелых металлов (например, ртути, мышьяка), длительно сохраняющихся в биосредах, следует заметить, что такие соединения очень широко применялись в XVII–XVIII веках в качестве лечебных средств и их обнаружение в трупе ничего не докажет и не опровергнет. Кроме того, как показал опыт эксгумации и исследования в 1995 году останков Георгия, брата императора Николая II, погребенного недалеко от Петра I, условия нахождения трупов в переувлажненном водами Невы грунте Петропавловской крепости крайне неблагоприятно сказываются на останках, сильно разрушая их (а ведь труп Георгия Александровича был погребен спустя почти двести лет после своего великого предка!). Губительное действие оказывают и постоянные ежегодные колебания уровня грунтовых вод при наводнениях, чередуя действие влаги и высыхания. Таким образом, попытка эксгумации останков Петра Великого и их судебно-медицинская экспертиза с научной точки зрения совершенно бесполезны.

* * *

Вернемся в XVIII век. 13 февраля 1725 года тело императора было выставлено в траурной зале Зимнего дворца. Петр лежал в гробу, одетый в алое платье и парчовый камзол, украшенный брабантскими кружевами, в сапогах со шпорами, со шпагой и орденом Св. Андрея Первозванного. 4 марта умерла шестилетняя дочь Петра Наталья, и ее гроб был поставлен рядом. Через неделю состоялось торжественное перенесение в Петропавловский собор. От дворца по набережной до Почтового дома (на месте нынешнего Мраморного дворца) и оттуда по льду Невы до крепости вся дорога была посыпана речным песком и устлана еловым лапником. На лед положили деревянный настил с перилами, декорированными черным сукном. Вдоль всего пути следования процессии выстроились шеренги солдат.

Впереди шли двадцать пять унтер-офицеров гвардии в четыре шеренги с алебардами, обвязанными черным флером. За ними следовали гоф-фурьеры, музыканты с литаврами, трубами, придворные кавалеры, представители остзейских городов и дворянства, два подполковника вели лейб-пферд (главную лошадь) императора, далее несли тридцать два знамени с гербами провинций, при каждом из них – лошадь без седока, напоминавшая об отсутствии владетеля территории. Далее несли штандарты адмиралтейства, русское знамя с государственным гербом и собственное знамя императора. За ними шла фрейден-пферд (личная лошадь) Петра. Следом ехали два рыцаря – в черных и золотых доспехах, шел маршал от строений, несли гербы царств, входивших в Империю, затем – духовное шествие, в том же порядке, как на выносе тел царей в Москве. Перед гробом Петра острием вниз несли четыре государственных меча, короны царств Сибирского, Астраханского и Казанского, скипетр, державу и корону Российской империи, ордена покойного императора. Восемь полковников вели под уздцы лошадей, везших колесницу с гробом. На колеснице стояли, держась за кисти балдахина, тайные советники (Остерман, Голицын, Ромодановский, Апраксин). За гробом в траурных платьях шли Екатерина в сопровождении Меншикова и Головкина (первейшие сенаторы), Анна и Елизавета Петровны, ближайшие родственники. Затем следовали чиновники, шествие замыкала гвардия.

Петропавловский собор не был еще достроен. В нем возвели деревянную временную церковь, стены которой покрыли черным сукном (черный цвет как знак траура впервые в России был употреблен именно в этой церемонии). Гробы поставили на возвышение, под балдахин. Участники прощания во главе с императрицей, цесаревнами, великим князем Петром Алексеевичем (будущим Петром II) и герцогом Голштинским (мужем Анны Петровны) разместились частично в деревянной, частично в недостроенной каменной церкви. Полки гвардии построились на крепостной стене (Кобак А.О., Пирютко Ю.М., 1993). Когда началась заупокойная служба, оба гроба были открыты. По окончании литургии на кафедру взошел вице-президент Синода, Архиепископ Псковский и Нарвский Феофан (Прокопович) и произнес свое знаменитое «Слово на погребение Петра Великого»: «Что се есть? До чего мы дожили, о россияне! Что видим? Что делаем? Петра Великого погребаем! Не мечтание ли се?..». «Слово» его продолжалось около часа, так как, по словам очевидца, «коль ни было кратко… беспрестанно было прерываемо плачем и воплем слушателей… Вопль и рыдание перешло вне церкви к стоящим, и казалось, что самые стены церкви и валы крепости возревели».

Тело Петра посыпали землей, гроб закрыли и возложили на него императорскую мантию. Шесть лет он оставался в деревянной временной церкви посреди строящегося собора, окруженный гербами и знаменами. С 1727 года кроме гроба Петра Великого и Натальи Петровны в соборе находился гроб с телом Екатерины I. Они были преданы земле одновременно – в одиннадцать часов утра 29 мая 1731 г. Это произошло в отсутствие Анны Иоанновны (находившейся в Москве по случаю коронации) с «особенно учрежденной церемонией в присутствии господ от генералитета, адмиралтейства и многих коллежских чинов». Во время погребения был произведен пятьдесят один выстрел.

* * *

Переходя ко второй части главы, вернемся на некоторое время назад… Болезнь давно донимала Петра, но еще пуще беспокоили проволочки в делах, сопротивление, непрофессионализм. Будучи в Олонце на минеральных водах, он признался врачу: «Лечу свое тело водами, подданных – примером. И то и другое исцеление идет медленно. Все решит время, на Бога моя надежда». Время его жизни утекало, болезнь туго затягивала петлю, а незавершенных дел – море. Несоответствие мучило. Время не остановишь, он мог лишь подгонять дела. Принимал решения одно за другим, не откладывая на завтра, понимал, что сегодняшнее время дороже завтрашнего. На сделанное не оглядывался, оно укоренилось, но не утешало, потому что задуманного было больше. Кому дела останутся – все то, что лелеял, вынашивал? Мысли эти досаждали хуже болей в животе. Петру выпала тяжелая смерть. Не в седле, не в бою. Страшны были муки физические, когда боль утихала, подступали муки душевные. Знал, что умирает. Смерть стояла над ним и как будто медлила, заставляла молиться. Каялся ли он за гибель Алексея? Кому теперь передать престол, на кого положиться? Екатерина не отходила от постели мужа, но он ничего ей не говорил, не ею были заняты мысли. Скорее всего, тем, Всевышним судом, перед которым он вот-вот предстанет. И Россией – делом его жизни, незавершенным, оборванным в самом разгаре…

Минула еще одна, как оказалось, последняя ночь императора, наполненная мукой. Петр больше не стонал, бессильное тело вытянулось на широкой постели, лишь сжатый кулак исхудавшей бледной левой руки иногда судорожно двигался по одеялу. «…Он до пятинадесяти часов боролся со смертью, и, хотя ничего не говорил, только беспрестанно стонал и руку левую (понеже между тем правая параличом отнята, ничего не действовала) на сторону метал… В четвертый же час пополуночи ноги не мог двигать и весьма оледеневать начал…» (Прокопович Ф., 1831). Небольшое помещение, где он умирал, было переполнено людьми. У стола, заставленного флаконами с медикаментами, понимая бесполезность своих усилий, хлопотали врачи. В душном полумраке комнаты, переполненном запахом лекарств и ладана, слабо мерцали огоньки лампад, освещая драгоценные оклады икон. Приближалось утро 28 января 1725 года. Около пяти часов грудь государя чуть заметно дрогнула и опустилась в последний раз – он перестал дышать. Мертвенная бледность покрыла ставшее удивительно спокойным окаменевшее лицо. «Все кончено!» – тихо сказал лейб-медик Блюментрост, двое суток не отходивший от постели своего государя и покровителя. Врачи констатировали окончание агонии – отныне Петр принадлежал не людям, а Богу и истории.

* * *

Позволю себе сделать небольшое отступление, несущее сведения об источниках получения объективных данных, которые затем использовались многими художниками, скульпторами, писателями, актерами для реконструкции особенностей внешности Петра Великого. В 1716 году флорентинец Бартоломео Карло Растрелли подписал договор на работу в Петербурге «для делания портретов из воску и в гипсе, которые подобны живым людям». Документ был рассчитан на три года. Однако Растрелли проработал в России двадцать восемь лет – до самой кончины. Приехал он вместе со своим сыном Франческо (спустя три десятилетия сын станет зодчим, которого будут называть королем петербургского барокко). Поначалу Бартоломео трудился над скульптурным украшением града, сооружал фонтаны для Петергофа, лепил фигурки персонажей басен Эзопа для Летнего сада. Мечтал он о том, чтобы вылепить из воска бюст Петра I. Но будет ли позировать ему царь? Однако приближенные уговорили Петра, и он согласился на создание своей «персоны» из воска. Самым трудным для скульптора оказалось лицо царя. Он долго бился над ним, стараясь уловить сходство, и рискнул просить Петра дозволения снять с него гипсовую маску. Растрелли предупредил царя, что технология будет болезненной. Петр подробно расспросил скульптора. Предстояло наголо остричь голову, сбрить брови и усы. Застывший гипс надо будет разбивать, то есть бить царя по голове. Подумав, Петр согласился. Его, любившего все новое, привлекла технология, которую предстояло испытать. В данном случае он был всего лишь объект эксперимента, к этому он относился так же, как и другие новаторы, не считаясь с неудобствами.

Петра усадили в кресло, руки привязали к подлокотникам, туловище – к спинке кресла. Нужна была полная неподвижность. Глаза залепили пластырем. Голову и лицо смазали гусиным жиром, сверху надели бочонок, то есть опалубку, укрепили на подпорках. В ноздри вставили трубочки, чтобы мог дышать, и все сооружение залили жидким гипсом. На рискованной операции присутствовали денщики Петра. Смотрели, чтобы чего-либо не случилось. Стоило, например, зажать трубочки – и царь мог задохнуться. Он был беспомощен, никакого сигнала не мог подать. Все молча ждали, пока гипс застынет. Наконец материал затвердел, отозвался стуком, понятным мастеру. Опалубку осторожно сняли. Принялись раскалывать белую тумбу, в которой заключена была голова императора.

Государь стойко терпел экзекуцию. Скололи, отлепили от лица фрагменты. Он не бранился, не жаловался, поблагодарил мастера, велел принести зеркало, рассмеялся на неузнаваемое свое обличье, на голову, неожиданно маленькую на плечистом теле великана. Копия получилась отличная. То была не маска, а полностью голова Петра. Круглая, лобастая, щеки одутловатые, губы сжаты, выражение силы, величественной, грозной, исходило от мертвенно-белого лица. Растрелли отлил две головы – одну отправил в Ватикан, вторую, после того как скульптор использует в работе, Петр распорядился поместить в Кунсткамеру. Прижизненная маска помогла Растрелли в работе над памятником императору.

После смерти Петра Растрелли сделал с покойного восковую «персону». Она сидит ныне в креслах в Эрмитаже. Петр одет в богатое платье, расшитое серебром. Костюм изготовлен был по случаю коронации Екатерины. Пунцовые чулки, на них серебряные стрелки, красивые пряжки на башмаках. Восковая «персона» несет на себе, по преданию, подлинные волосы государя (в жару, во время боевых действий на реке Прут, Петр остригся наголо и сохранил их). К этой работе скульптор приступил на третий день после кончины императора. Он снял маску с лица умершего. Затем сделал слепки с рук и ног Петра. Растрелли исполнил фигуру императора в дереве и воске. Деревянные руки в локтях, а ноги в коленях имеют шарниры, чтобы сгибаться и разгибаться. Лицо, стопы и кисти рук – из воска. От мертвого лица государя трудно отвести взгляд. Глубокие складки залегли у губ, между бровей, обозначились припухлости нижних век, будто знаменуя тяжкую думу, не оставлявшую его всю жизнь – думу о будущем России…

* * *

Со смерти Петра начался последний акт политической драмы. В Зимний дворец съехались его участники: сенаторы, президенты коллегий, церковные иерархи, генералы. Толпа возбужденно гудела. Вдруг наступила тишина – открылись двери, и к собравшимся быстро вышли Меншиков, Головкин, Макаров, а следом за ними появилась и сама императрица. Прерывающимся от рыданий голосом Екатерина объявила собравшимся ожидаемую весть – государь «отошел в вечное блаженство», оставив подданных сиротами. В этот момент она собрала всю свою волю, держалась мужественно и в конце своей краткой речи дала всем понять, что будет достойно продолжать дело императора, заботясь о подданных и благе страны, как Петр. Екатерина сделала все, что смогла в этой ситуации, и, поддерживаемая под руки придворными, покинула зал. Вперед вышел Меншиков и уверенно повел ночное заседание. Когда присутствующие узнали, что Петр, умирая, не оставил никаких распоряжений о наследнике, всех охватило волнение. В таком случае по традиции новый самодержец избирался общим собранием «государства» – так в России называли высших военных и гражданских сановников и иерархов Церкви. Подобное коллективное решение было невозможно для партии Екатерины – слишком много сторонников было у Великого Князя Петра. Поэтому Меншиков и его союзники стали убеждать присутствующих признать, что престол теперь попросту переходит ко вдове императора, которую Петр I весной 1724 года увенчал императорской короной. Спор ожесточался… И тут сработало «секретное оружие» партии Меншикова – подошли гвардейцы. Возле Зимнего раздался грохот барабанов, все бросились к окнам и увидели, как мелькают перед дворцом зеленые гвардейские мундиры, потом в зал вошли солдаты. Все предложения партии великого князя Петра тонули в приветственных выкриках гвардейцев в честь «матушки государыни» и угрозах «расколоть головы боярам», если они не подчинятся Екатерине. Улучив подходящий момент, Меншиков, перекрывая шум, громко крикнул: «Виват, наша августейшая государыня Императрица Екатерина!» – «Виват! Виват! Виват!» – подхватили гвардейцы. Все быстро и бескровно кончилось – на престол взошла Екатерина I, к восьми часам утра был оглашен манифест о ее воцарении, гвардейцам раздавали водку… (Анисимов Е., 1997).

Кончина государя словно отворила дверь смерти в дом Романовых: за последующие шесть лет из жизни один вслед за другим ушли его жена Екатерина I, дочь Анна, сестра Мария Алексеевна, племянница Прасковья Ивановна, внуки – Петр II и Наталья. Печальный круг смертей замкнула первая жена императора Евдокия Федоровна, в иночестве – Елена. 5 февраля 1722 года Петр Великий издал свой известный Указ, в котором государю предоставлялось право избрать наследника престола по своему усмотрению, чем нарушалась древняя традиция передачи власти по прямой мужской линии. Этот правовой акт сыграл злую шутку со своим автором – трон России в XVIII веке стал игрушкой в борьбе за власть аристократических группировок. Некоторые историки полагали, что Петр I, всю жизнь заботившийся о преемственности своих начинаний, не мог не составить нового завещания, взамен уничтоженного после супружеской измены Екатерины I. По мнению большинства историков, суть трагического происшествия с В. Монсом состояла не в ревности, как это может показаться на первый взгляд (тем более что и Петр даже в зрелые годы не отличался супружеской верностью). У императора вновь, как в истории с царевичем Алексеем, возникли обоснованные опасения, что после его смерти судьба великого наследия окажется в руках человека недостойного. Естественно, у Петра не было никаких иллюзий и в отношении деловых качеств супруги, никогда не занимавшейся государственной, дипломатической или военной деятельностью.

Любое царское завещание в то время удостоверялось высшими церковными иерархами. И здесь называют имя Архиепископа Новгородского Феодосия, вице-президента Синода, – человека, которому Петр доверял особо. Полагают (Н.М. Молева, 1987), что князь А.Д. Меншиков, заручившись молчаливой поддержкой Владыки Феодосия и кабинет-секретаря А.В. Макарова, уничтожил последнее завещание, что вновь открыло дорогу к трону Екатерине. Судьба архиепископа сложилась загадочно. Выпуск первой российской грамматики, строительство крупнейшего в столице Александро-Невского монастыря[41]; школ, больниц, приютов – вот круг обязанностей Владыки. Петр советовался с ним о важнейших делах – судьбе царевича Алексея, обвинениях против бывшей жены Евдокии, о коронации Екатерины, о планах замужества дочерей Анны и Елизаветы. Именно Архиепископ Феодосий возглавил в момент всеобщих колебаний после смерти императора церемонию приведения к присяге высших сановников государства и первым подписал ее текст. Поражает самоуверенное поведение Владыки, его огромные права в первые месяцы царствования Екатерины. Чего стоит одна его фраза об императрице, зафиксированная несколькими свидетелями: «Будет еще трусить, мало только подождать»! Видимо, в момент избрания Екатерины I он о чем-то промолчал, но в любую минуту мог нарушить обещание и тогда… Меншиков поторопился расправиться со строптивым свидетелем: против Владыки было начато следствие, затем последовал суд. Приговор в контексте нелепого обвинения в неуважении к иконам и хищении церковных ценностей был неадекватно суровым. Суд приговорил иерарха к смерти, которая была заменена императрицей заточением в монастырской тюрьме. В опубликованный приговор вошли, видимо, не все, а лишь специально отобранные пункты. Полный смысл обвинения скрывался в следственном деле Тайной канцелярии. Однако ни в одной из описей дело чернеца Феодосия (Яновского) не значится…

Дарованная Владыке жизнь оказалась страшнее смерти – его замуровали в подземелье древней Николо-Корельской обители, находившейся на побережье Белого моря. Основанный в конце XIV века, монастырь был возрожден в 1471 году на средства знаменитой новгородской посадницы Марфы Борецкой, построившей в нем церковь над могилами двух сыновей, утонувших при купании в Северной Двине. В холоде и грязи архиепископ прожил несколько месяцев и скончался в феврале 1726 года «без покаяния». Некоторые историки полагают, не приводя, впрочем, каких-либо доказательств, что инок был удавлен по распоряжению Меншикова. Как только последовала смерть, Измайлов, архангельский губернатор, запросил столицу о дальнейших действиях. События развивались необъяснимым образом. Последовало указание П.А. Толстого – «умершее Федосово тело… взять в Санкт-Петербург» (Молева Н.М., 1987). Труп, который успели захоронить, извлекли из земли, и гарнизонный лекарь «производит анатомию: вынимает из тела… внутреннюю» в присутствии архимандрита Порфирия и офицеров. Лейб-курьер Матюшкин, имея собственноручное указание Макарова, кабинет-секретаря императрицы, срочно выехал из Петербурга к Архангельску, навстречу кортежу из четырех подвод, на одной из которых находился «ящик с некоторыми вещами». Посланец царицы в районе Каргополя провел досмотр содержимого «ящика» – в нем оказался труп опального Владыки Феодосия. Было произведено комиссионное освидетельствование тела, при этом «повреждений и язв» не обнаружилось. Матюшкин, опережая обоз, с бумагой поскакал в Петербург. Интересно, что за четкое выполнение приказа курьер получил неожиданную для всех огромную награду – графский титул и дворец в Москве… Днем позже, уже в районе Белозерска, обоз встретил новый императорский посланец, сержант гвардии Воронин, и, следуя полученному приказу, распорядился об остановке подвод в Кирилло-Белозерском монастыре. 12 марта 1726 года «в пятом часу, в последней четверти» игумену было предложено немедленно организовать захоронение тела.

Так в безымянной могиле у стен Евфимьевской церкви закончил свой земной путь Архиепископ Новгородский Феодосий. Его имя не вошло в большинство справочников, исторических словарей, энциклопедий, выходивших в России после его смерти и до конца XIX века. И это при том, что в трудах о годах правления Петра I он был постоянно действующим лицом! Видимо, «цена лжи о последней воле Петра стала ценой жизни Феодосия» (Молева Н.М., 1987).

* * *

Утро 28 января 1725 года. Петербург встречал уже под властью новой государыни. Кто же была Екатерина I? Откуда родом? «Екатерина – шведка!» – утверждала историк Н. Белозерская. Будущая русская императрица родилась в Швеции в семье армейского квартирмейстера Иоганна Рабе, была окрещена по лютеранскому обряду и названа Мартой. После смерти мужа ее мать перебралась с девочкой в Лифляндию – тогдашнюю провинцию Швеции – и поселились в Риге, где вскоре умерла. Сирота попала в приют, откуда ее взял пастор Глюк – личность, известная в маленьком городке Мариенбурге (ныне Алуксне, Латвия). Есть некоторые факты, которые могут подкрепить мнение Н. Белозерской. В одном из писем своей жене Петр поздравлял ее с годовщиной взятия в 1702 году шведской цитадели на Неве – Нотебурга, в шутку писал, что с занятием этой первой шведской крепости «русская нога в Ваших землях фут взяла». В 1725 году в разговоре с Кампредоном Екатерина, не желая, чтобы окружающие ее поняли, вдруг перешла на шведский язык, которым французский дипломат владел свободно.

Оппоненты этой версии – а их большинство – резонно возражают, что здесь нет ничего странного: Лифляндия почти сто лет была шведской провинцией, шведский был там официальным языком. Этим-то и объясняется шутка Петра. Большая часть ученых убеждена, что Екатерину действительно ранее звали Мартой Скавронской, она происходила из латышских крестьян и родилась в Лифляндии 5 апреля 1684 года,[42] а осиротев, попала в дом пастора Глюка.

Именно с этого момента противоречий в исторических источниках становится все меньше, хотя самих этих документов недостаточно для уверенных выводов. Многое в жизни Марты скрыто от нас. Мы не знаем, чему и как учили ее в детстве и юности, но можно предположить, что то были лишь начальные познания в чтении, письме, арифметике. Впрочем, в грамотности Екатерины можно сомневаться – по-русски она выучилась только говорить, и даже интимные ее письма к Петру написаны рукой придворного писца. Ясно лишь одно – девочка-сирота в многолюдном доме пастора была прислугой, работала на кухне и в прачечной (Анисимов Е., 1997).

Юность Марты пришлась на печальную эпоху. В 1700 году началась Северная война России против Швеции, и на южную Лифляндию стала надвигаться русская армия под командованием фельдмаршала Б.П. Шереметева. Сил для обороны у шведов было мало. Несмотря на надвигающуюся беду, жизнь продолжалась. Летом 1702 года Марта вышла замуж за шведского солдата-трубача. Увы, молодоженам не довелось насладиться семейным счастьем – в августе муж Марты отправился в Ригу. В это время войска Шереметева замкнули кольцо осады вокруг Мариенбурга – война, так много изменившая в жизни будущей императрицы, вплотную подошла к порогу ее дома. Русские войска даже не успели начать осады Мариенбурга, как комендант крепости майор Тиль решил сдаться на милость победителя, оговорив почетные условия капитуляции: свободный выход гарнизона и жителей.

Так Екатерина оказалась в русском лагере, сначала – в услужении у Б.П. Шереметева, затем – А.Д. Меншикова. Здесь и произошла ее встреча с Петром I. Первый раз Екатерина упоминается в письме фаворита, который находился с Петром в Ковно (Каунасе). Весной 1705 года Меншиков написал в Москву письмо своей невесте Дарье Арсеньевой и передал приказ Петра прислать в Ковно «Катерину Трубачеву, да с нею других двух девок немедленно же» для того, чтобы они привели в порядок гардероб царя. Как видим, Екатерина, получившая фамилию по воинской профессии своего первого мужа (от слова «трубач»), упомянута в числе других «девок». То, что Екатерина была поначалу прислугой Петра, видно и из шутки императрицы, которая много лет спустя в письме супругу, намекая на новых метресс царя, писала, что, может быть, еще и она, «старая портомоя», ему пригодится.

Вскоре положение Екатерины изменилось. Петр признал детей, которых она рожала. В марте 1705 г. царь писал Дарье Арсеньевой и ее сестре Варваре – подружкам Екатерины: «Пожалуйте, матушки, не покиньте Петрушки, прикажите сделать сыну моему платье и… прикажите, чтоб ему было пить-есть довольно». Осенью того же года Екатерина родила второго сына, Павла, и в одном из писем приказала поставить такую подпись – «Сам-треть», т. е. она и двое детей. Павел и Петр вскоре умерли, но несчастья не расстроили отношений царя с Екатериной. Он все сильнее привязывался к ней и всегда находил время, чтобы послать маленький гостинец или короткую записку о своей жизни. Писал он и в Преображенское – подмосковный дворец, где несколько лет прожила Екатерина. Именно сюда – к сестре и ее кружку – и пристроил Петр свою лифляндскую пленницу. В дружеском окружении ее обучали обычаям России, языку, назвали новым именем – Екатерина Алексеевна. Отчество она приняла от крестного отца – юного царевича Алексея Петровича, своего будущего пасынка (Анисимов Е., 1997).

Преображенский период жизни Екатерины был для нее испытательным сроком. Она его успешно выдержала. Своей мягкой манерой поведения, трудолюбием и неприхотливостью Екатерина понравилась окружающим, и однажды кто-то из родственников посоветовал царю бросить свои скитания и жениться на ней… Однажды вечером, в ноябре 1707 года, Петр I, находясь в своем скромном домике на Петербургской стороне, приказал запрячь лошадей и вместе с Екатериной в сопровождении одного А. Брюса отправился через Неву в самое уединенное место за Фонтанкой к деревянной часовне. В ней при бледном мерцании лампады Петр тайно обвенчался со своей невестой. На месте этой ветхой часовенки был заложен затем Троицкий собор. По другой версии (А.А. Синдаловский, 1995) тайное венчание Петра и Екатерины произошло на Петергофской дороге в церквушке, на месте которой Петр впоследствии заложил храм Св. Великомученицы Екатерины.

По возвращении из Прутского похода, 19 февраля 1712 года, произошло долгожданное событие – официальное венчание Петра и Екатерины. Это была не традиционная царская свадьба с ее пышными церемониями, а скромная свадьба контр-адмирала Михайлова – под таким именем проходил Петр службу на флоте. В посаженые отцы, как почтительный служака, Петр пригласил своего непосредственного морского начальника, вице-адмирала Корнелия Крюйса. Среди немногочисленных гостей на венчании в придворной церкви дворца Меншикова были моряки, кораблестроители и их жены. Ближними девицами, которые несли за Екатериной шлейф, выступали две прелестные и важные особы. Одной было пять, а другой – три года: это были дочери Анна и Елизавета. Обойдя с матерью вокруг аналоя, они становились законными детьми супругов.

Широкая в костях, полная, загорелая как простолюдинка, Екатерина казалась наблюдателям довольно вульгарной. С недоумением смотрела в 1718 году маркграфиня Вильгельмина Байрейтская на приехавшую в Берлин гостью: «Царица маленькая, коренастая, очень смуглая, непредставительная и неизящная женщина. Достаточно взглянуть на нее, чтобы догадаться о ее низком происхождении». Супруга Петра в молодости отличалась богатырским здоровьем, позволявшим ей без труда переносить изнурительную походную жизнь и по первому зову царя преодолевать сотни верст бездорожья. Она обладала незаурядной физической силой. Камер-юнкер Берхгольц, наблюдавший жизнь двора в 1721–1724 гг., описал в своем дневнике красноречивый эпизод. Однажды царь велел своему денщику Бутурлину поднять на вытянутой руке большой маршальский жезл. Тому это оказалось не под силу. «Тогда его величество, зная, как сильна рука у императрицы, подал ей через стол жезл. Она привстала и с необыкновенной ловкостью несколько раз подняла его над столом прямою рукою, что всех нас немало удивило» (Павленко Н.И., 1999).

Женщина практически безграмотная, Екатерина «до такой степени умела являть пред мужем горе к его горю, радость к его радости и вообще интерес к его нуждам и заботам» (Семевский М.И., 1884), что вскоре сделалась единомышленницей и помощницей в его делах. Шли годы. Умирали одни дети, рождались другие – всего царица родила одиннадцать детей. Этот факт, как и несомненные психотравмы, связанные с гибелью младенцев (до совершеннолетия дожили лишь две дочери – Анна и Елизавета), не могли не отразиться на здоровье императрицы. Особенно подкосила ее последовавшая в апреле 1719 года смерть трехлетнего Петра, с которым связывались надежды родителей в плане престолонаследия. До самой кончины Екатерина практически ежедневно обращалась к вещам сына и его игрушкам.

Иностранные дипломаты, наблюдавшие за ситуацией в России, были единодушны в том, что после смерти мужа Екатерина разительно изменилась. Не осталось и следа от скромной, домовитой хозяйки петровского двора. Времяпрепровождение императрицы заключалось в балах, пикниках, обильных застольях, поездках на лодках. Уже весной 1725 года послы отмечали, что траур по покойному царю стал соблюдаться формально. Вот пример одного из развлечений. В полночь на 1 апреля 1726 года по приказу Екатерины I в городе ударили в набат, оповещавший обычно о массовых бедствиях (пожарах, наводнениях). Когда полуодетые перепуганные петербуржцы выбежали на ночные улицы, они узнали, что таким образом ознаменован приход «Дня смеха». Развлечения во дворце стихали обычно лишь к четырем-пяти часам утра. Непременным их участником был и официальный фаворит царицы камергер граф Густав Левенвольде. День и ночь в жизни Екатерины поменялись местами. Получить аудиенцию у императрицы стало событием даже для Меншикова. Любимой забавой ее была следующая. Она опускала в большой бокал с красным вином червонцы, кольца и дарила их гостям с условием – выпить спиртное залпом!

Роскошная черная коса, алые губы, блестящие темные глаза, полные щеки, горящие румянцем, нежная белизна шеи, плеч, высоко поднятой груди – так описывает Екатерину Алексеевну, изучив множество ее портретов конца 1710-х – начала 1720-х годов М.И. Семевский (1884). Именно такой, в расцвете жизненных сил и обаяния, изображена Екатерина I на известном портрете Жана Марка Натье, написанном в 1717 году. Ныне картина экспонируется в зале № 286 Государственного Эрмитажа. Ничто не позволяет заподозрить, что эта яркая, пышущая здоровьем молодая брюнетка – на пороге последнего десятилетия своей жизни…

А вот описание ее внешности уже после смерти мужа – обрюзгшее багрово-красное лицо, отвисшие щеки и подбородок. Еще один бесстрастный свидетель внешности Екатерины I незадолго до смерти – ее портрет на серебряном рубле 1727 года. Держу в руках эту редкую теперь монету, внимательно рассматривая. Одутловатый женский профиль с небольшим вздернутым носиком, дугообразная бровь, отвисший двойной подбородок, на высокой пышной прическе – маленькая изящная корона…

На фоне синюшного румянца щек Екатерины проступили мелкие вены – злая печать Бахуса, метившего ею многих своих поклонников. Неестественно яркий румянец императрицы нашел отражение как в письмах современников, так и на ее портретах, написанных в последние годы жизни. М.И. Семевский (1884), ссылаясь на «Записки» княгини Дашковой, приводит письмо персидского шаха по поводу восшествия на престол Екатерины I. «Я надеюсь, что Бог не одарил тебя любовью к крепким напиткам; я, который пишу к тебе, имею глаза, подобные рубинам, нос, похожий на карбункул, и огнем пылающие щеки; и всем этим обязан несчастной привычке». Выдержать такой ритм жизни было трудно даже молодым здоровым людям, составлявшим двор Екатерины. Неудивительно, что к концу 1726 года стали нарастать признаки декомпенсации в состоянии здоровья царицы – ее стали мучить приступы одышки и удушья, появились отеки ног, нараставшие к вечеру. С начала 1727 года к ним присоединились боли в груди и частые периоды лихорадки. Екатерина была вынуждена слечь в постель. В кратковременные периоды улучшения, превозмогая себя, она выходила из спальни, принимала участие в развлечениях, но скоро стало ясно, что болезнь не отступит. «Государыня до того ослабла и так изменилась, что ее почти нельзя узнать», – писал в апреле 1727 года дипломат Маньян (Павленко Н.И., 1984).

5 апреля, в день рождения Екатерины, на лед Невы перед дворцом были выведены гвардейские полки. Со стен Петропавловской крепости и от Адмиралтейства прозвучали пушечные залпы. Царица сидела в кресле у открытого окна, наблюдая парад. С трудом поднялась, поддерживаемая придворными, вернулась в спальню, легла в постель. В этот день она подарила дочерям и приближенным несколько копий своего знаменитого портрета, написанного французом Каравакком. Вечером вновь возник приступ лихорадки, императрица стонала, бредила. 10 апреля консилиум врачей поставил диагноз «злокачественной горячки». Поскольку до первой половины XIX века воспаление считалось основой большинства болезней, то лечили их охлаждающими процедурами (например, помещением пузыря со льдом на голову) и кровопусканиями, добавляя к ним прием различных настоев и отваров из трав. Такое же лечение получала и императрица, однако оно существенно не помогало.

Из «Врачебных замечаний о последней болезни и кончине императрицы Екатерины I» В. Рихтера (1820) следует: «Существует мнение, что душевное беспокойство было причиной ее последней болезни, а также то, что она скончалась якобы от яда, данного рукой врача». В архиве находится копия с донесения лейб-медика архиатра И.Л. Блюментроста, в котором сказано, что «10 апреля 1727 года почувствовала воспаление в груди. К ожидавшемуся к седьмому дню болезни критическому перелому тем более умножался кашель и стеснение в груди, так что врачи без труда могли предвидеть возрождение нарыва на легком, что подтвердилось за четыре дня до смерти истинно гнойной мокротой, в большом количестве выходящей через харкание. Слабость умножалась час от часу…».

В краткие периоды улучшения самочувствия, с лихорадочным румянцем, Екатерина пыталась заниматься делами: не читая, подписывала указы, которые готовил А.Д. Меншиков. Прогноз врачей, уверявших, что, поскольку симптомы чахотки возникли у императрицы в зрелом возрасте, болезнь будет развиваться медленно и доброкачественно, – не оправдались. Обострение, возникшее в апреле 1727 года, едва удалось снять постельным режимом, средствами, успокаивавшими кашель и общеукрепляющими. К сожалению, Екатерина не придерживалась рекомендованного медиками режима – она прекратила принимать лекарства, вновь начались ночные увеселения со спиртными напитками. Кувшин с ее любимым венгерским вином постоянно находился в спальне. Существует легенда о сне, виденном императрицей за несколько дней до смерти. Ей приснился муж, манивший Екатерину за собой, на небо. Она поднялась над землей и увидела внизу дочерей, Анну и Елизавету, окруженных шумной пестрой толпой…

Утром 5 мая Екатерина, собрав силы, приняла Меншикова, подписала несколько указов, а также завещание. Днем на высоте одного из приступов кашля возникло обильное кровохарканье с примесью гноя – видимо, произошло опорожнение полости (гнойника, каверны —?), образовавшейся в легком. Положение государыни стало быстро ухудшаться.

Наступила суббота, 6 мая 1727 года. Оставаясь в сознании, жадно вдыхая теплый весенний воздух, врывавшийся в широко открытые окна дворца, Екатерина Алексеевна тихо угасала. Днем начался бред. Кончина последовала около девяти часов вечера. И.Л. Блюментрост констатировал наступление смерти. Екатерина Алексеевна умерла в возрасте 43 лет. Закончился жизненный путь лифляндской крестьянки Марты, ставшей Императрицей Всероссийской. Поистине, волшебная история о Золушке…

Достоверно неизвестно, что же обусловило наступление смерти Екатерины. Некоторые признаки: бочкообразно вздутая грудная клетка, кашель с обильным отделением гнойной мокроты, позволяют думать о наличии у императрицы бронхоэктатической болезни. Все же характерная клиническая картина – приступы удушающего кашля, одышки, болей под лопатками, резкой слабости и психической апатии, сменявшиеся всплесками неестественной лихорадочной активности и веселья, специфическая температурная реакция, быстрое развитие этих симптомов у до того пышущей здоровьем женщины, позволяют полагать, что у царицы был злокачественно протекавший туберкулез легких или, как говорили врачи XVIII века, «скоротечная чахотка».

После смерти государыни по столице поползли слухи, что Екатерина скончалась, якобы «от отравленной засахаренной груши, которую ей преподнес граф Девиер» (Миних Б.X., 1774). Мы оставляем эту версию без комментариев, ввиду явного ее противоречия всему комплексу медицинских и иных данных по факту смерти императрицы.

Термин «туберкулез» был предложен французским ученым Лаэннеком лишь в 1819 году. Быстро он проник и в Россию. До этого такие заболевания обозначались термином «чахотка». Известно, что туберкулез у лиц зрелого возраста имеет особенности течения. Они обусловлены сочетанием воздействия на организм как этой коварной инфекции, так и других патологических процессов, обычно имеющихся у людей после 40 лет. Это вызывает частую недоброкачественность течения туберкулеза. Еще более утяжеляет прогноз сочетание специфического поражения организма с хроническим алкоголизмом, что, видимо, имело место у Екатерины I в последние годы жизни. Процесс, особенно в случаях нарушения режима и адекватного лечения, быстро прогрессирует, захватывая оба легких с развитием казеоза, каверн, обильной гнойной мокроты, с тенденцией к развитию легочных кровотечений (Шебанов Ф.В., 1969). Как видим, сходная клиническая картина отмечалась и у императрицы…

Перенесемся на некоторое время на два года назад. Вопрос о престолонаследии обострился уже к концу 1725 года. Видя полную неспособность Екатерины I к управлению страной и ее слабое здоровье, правящая элита начала просчет шансов разных кандидатов на престол. Претендентов было много: три дочери Иоанна V, две дочери Петра I, его внук Петр Алексеевич… Выбор всесильного светлейшего князя А.Д. Меншикова, поддержанного Долгорукими и Голицыными, пал на сына царевича Алексея и Софьи Шарлотты Вольфенбюттельской, родившегося 12 октября 1715 года. К счастью для мальчика, Екатерина реально оценивала положение и шансы на престол своих дочерей. Она понимала, что в России, где искони привыкли к преемственности власти по мужской линии, после ее смерти все сойдутся на законной кандидатуре сына царевича Алексея, и не стала препятствовать этому процессу. Существует версия о том, как удалось получить согласие императрицы Екатерины I и побудить ее написать завещание в пользу сына ее нелюбимого пасынка, в ущерб родным дочерям. По совету Меншикова, император Карл VI послал тридцать тысяч червонцев Анне Ивановне Крамер, любимой камерфрау императрицы. Завещание было составлено и, что любопытнее всего, – подписано за мать рукой цесаревны Елизаветы. Императрица Екатерина была безграмотна и всегда заставляла своих дочерей подписывать за нее свое имя.

На другой день после кончины Екатерины на объединенном заседании Тайного Совета, Сената и Синода было оглашено завещание покойной царицы в пользу Петра Алексеевича. Наступило новое царствование. Прощание с императрицей было недолгим. 16 мая в ветреный солнечный день состоялись похороны умершей. Три пушечных выстрела ознаменовали начало панихиды во дворце. Затем гроб поставили на катафалк, который двинулся по набережной Невы. Окутанная черной тканью галера перевезла тело в Петропавловский собор, где Екатерина была погребена рядом с супругом.

ЛИТЕРАТУРА

Анисимов Е.В. Время Петровских реформ. – Л., 1989.

Анисимов Е.В., Каменский А.Б. Россия в XVII – первой половине XIX века. – М., 1994.

Анисимов Е. Екатерина I // Романовы. Исторические портреты. – М., 1997. – С. 340–374.

Арсеньев К.И. Царствование Екатерины I. – СПб., 1856.

Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Ф. В. Берхгольца. – М., 1903.

Гранин Д.А. Вечера с Петром Великим. – Дружба народов. – СПб., 2000. – №№ 5–8.

Громбах С.М. Русская медицинская литература XVIII века. – М., 1953.

Гизе М.Э. Нартов в Петербурге. – Л., 1988.

Глинский Б.Б. Царские дети и их наставники. – СПб., М., 1912.

Гусаков Н.И. Петр I и медицина (очерк). – М., 1994.

Журнал, или Поденная записка Петра Великого. – Ч. I–II. – СПб., 1770.

Записки Юста Юля, датского посланника при Петре Великом (1709–1711). Перевод с датского Ю.Н. Щербачева. – М., 1900.

Измайлова И.А. Петр I. Убийство императора? – СПб.: «Нева», 2004.

Кобак А.В., Пирютко Ю.М. Исторические кладбища Петербурга. – СПб., 1993.

Ключевский В.О. Исторические портреты. – М., 1990.

Ковалевский П.И. Петр Великий и его гений. – СПб., 1901.

Крылов А. Тайна январской ночи… – «Медицинская газета». – № 111 (4972) от 15 сентября 1989 г.

Куприянов Н. История медицины в России в царствование Петра Великого. – СПб., 1872.

Мавродин В.В. Основание Петербурга. – Л., 1978.

Майков А.Н. Рассказы Нартова о Петре Великом. – СПб., 1891.

Лаврин А.П. Хроники Харона. Энциклопедия смерти. – М., 1993.

Молева Н.М. Ошибка канцлера. – М., 1987.

Нахапетов Б.А. Тайны врачей дома Романовых. – М.: «Вече», 2005.

Павленко Н.И. Птенцы гнезда Петрова. – М., 1984.

Павленко Н.И. Полудержавный властелин. – М., 1988.

Павленко Н.И. Петр Первый. – М., 1990.

Письма и бумаги Петра Великого. – Т. 12. – М., 1975.

Платонов С.Ф. Биографические произведения. Исторические очерки. – СПб., 1994.

(Прокопович) Феофан, архиепископ. Краткая повесть о смерти Петра Великого. – СПб., 1831.

Пчелов Е.В. Романовы. История династии. – М.: «ОЛМА-ПРЕСС», 2004.

Рихтер В. История медицины в России. – М., 1820.

Руководство по андрологии / Под ред. проф. О. Л. Тиктинского. – Л., 1990.

Семевский М.И. Царица Екатерина Алексеевна, Анна и Виллем Монс. 1692–1724. Очерк из русской истории XVIII века. – Л., 1990 (репринтное издание книги 1884 г.).

Синдаловский Н.А. Легенды и мифы Санкт-Петербурга. – СПб., 1995.

Семенов Ю.С. Пресс-центр. Версия 1. – М., 1985.

Соловьев С.М. Чтения и рассказы по истории России. – М., 1989.

Со шпагой и факелом: Дворцовые перевороты в России 1725–1825 / Сост. М. А. Бойцов. – М., 1991.

Шебанов Ф.В. Туберкулез. – М., 1969.

Шершавкин С.В. История отечественной судебно-медицинской службы. – М., 1968.

Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом. – М., 1829.

Шубинский С.Н. Венценосный хирург // Исторические очерки и рассказы. – М.: «Московский рабочий», 1995. – С. 13–15.

Яковлев Г.М., Аникин И. Л., Трохачев С.Ю. Материалы к истории болезни Петра Великого // Военно-медицинский журнал. – 1990. – № 12. – С. 57–60.

Глава 4

Брауншвейгское семейство

Суровый край! Громады скал

На берегу стоят угрюмом;

Об них мятежный бьется вал

И пена плещет; сосны с шумом

Качают старые главы

Над зыбкой пеленой пучины;

Кругом ни цвета, ни травы,

Песок да мох; скалы, стремнины

Везде хранят клеймо громов

И след потоков истощенных…

А.С. Пушкин. Вадим

Петербург долго готовился к венчанию Анны Леопольдовны и принца Антона Брауншвейгского. Императрица созвала на праздник множество гостей, в том числе зарубежных. Денег на пышную свадьбу не жалела, ведь начиналась реализация давно задуманного ею с советниками плана престолонаследия по линии государя Иоанна V, любимого ею отца…

3 июля 1739 года выдалось изнуряюще жарким. Леди Рондо, жена английского резидента, присутствовавшая на церемонии бракосочетания, оставила нам описание новобрачных. Принц Антон, в камзоле из белого шелка, с длинными локонами, показался ей красивым, но печальным, как бы предчувствовавшим трагическую судьбу совершавшегося брака. Четыре косы невесты обильно были украшены бриллиантами, подаренными Императрицей Анной. На голове сияла маленькая корона. Платье из серебряной парчи сверкало на солнце, отбрасывая маленькие зайчики на огромную толпу дипломатов, военных, фрейлин.

После обильного застолья новобрачные проследовали в опочивальню. Молодую жену облачили в легкий ночной капот белого атласа. Через час к Императрице, остававшейся за столом, приблизился А.И. Ушаков и, благоговейно склонившись к августейшему уху, что-то тихо доложил. Все присутствовавшие замерли от гнева, четко отобразившегося на благодушном лице государыни.

Неизвестный художник. Портрет императрицы Анны Иоанновны. XVIII в.

Она резко поднялась и, тяжело опираясь на руку главы Тайной Канцелярии, проследовала в дворцовый сад. Отправимся и мы за этой парой…

Череда белых ночей уже миновала, но невские сумерки были еще прозрачны, а вышедшая луна освещала пышные заросли, таившие свежесть и пряные запахи цветущих кустарников. Ведомая Андреем Ивановичем, Анна уверенно проследовала в самую гущу деревьев, тянувшихся вдоль бассейна. У редких коптящих фонарей, словно статуи, замерли часовые. Впереди замаячило светлое пятно – белые одежды прятавшейся в саду невесты. Анна широким шагом легко преодолела высокую клумбу, закатав рукава и уперев руки в бока, остановилась над сжавшейся в трепещущий комочек племянницей: «Где место твое? В постели с мужем! Пошто шляешься по садам?» Принцесса, глядя исподлобья, сверля тетку глазами, тихо, но четко ответила: «Противен он мне. Другого люблю». Обомлевшая от дерзости Анна сразу вспомнила манеру держаться покойной сестры. «В мать пошла, супротивица! Мне наследник нужен. О России думай, дура!» И удары посыпались на Анну Леопольдовну (Долгоруков П., 1909; Гребельский П., Мирвис А., 1992). Мощной рукой схватив племянницу за косы, не обращая внимания на заметавшегося Ушакова и часовых, императрица повлекла девушку, как ягненка, обратно во дворец, осыпая грубой бранью. Двери спальни, осыпая чешуйки позолоты, с грохотом распахнулись от мощного удара ноги государыни.

Швырнув невесту на постель, как боевой трофей, Анна Иоанновна подмигнула совсем оробевшему Антону: «Ну, с Богом, зачинайте! Если еще раз сбежит – на портомойню отправлю». И, расхохотавшись басом, выплыла из опочивальни, как фрегат Петра Великого, в ожидавшие ее с трепетом «придворные воды».

* * *

Кем же были юные новобрачные? Как оказались они в огромной, блистающей позолотой дворцовой спальне? Чьи интересы привели туда Анну и Антона? История возникшей 3 июля 1739 года семьи по обилию интриг, детективному сюжету, страшным кровавым эпизодам не имеет аналогов не только в истории Дома Романовых, но, пожалуй, и среди других владетельных династий Европы. Переведем стрелки часов истории. На циферблате – восьмидесятые годы XVII века…

По мере того, как росли юные цари Иоанн и Петр, правительница царевна Софья все яснее видела непрочность своего положения; в беседах с Василием Голицыным она обдумывала план удержания господства над братьями и власти над Россией. Мысль об удалении Петра от трона, даже об убийстве юноши, стала туманить голову сестры; не раз сообщала она об этом фавориту. Князь Василий благоразумно удерживал ее от преступления, а для упрочения положения предложил женить Ивана Алексеевича. Царь Иван был от природы «скорбен главою», косноязычен, страдал цингой; и на восемнадцатом году от рождения, «обремененный немощью духа и тела, служил предметом сожаления бояр, его окружавших. Жених он был плохой, но, весь во власти царевны Софьи, не противился ее желанию» (Семевский М.И., 1989).

Греческий историк Феодози (1774) писал, что брак Ивана был задуман князем Голицыным, который, считая насильственные меры против Петра опасными, советовал Софье: «Царя Иоанна женить, и когда он сына получит, кой натурально имеет быть наследником отца, то не трудно сделаться может, что Петр принужден будет принять чин монашеский, а Софья, за малолетством сына Иоаннова, пребудет в том же достоинстве».

Дело стало за невестой. По обычаям старины в царские терема свезли дочерей московской аристократии. Засуетились родители, закипели страсти придворных честолюбцев. Немощи Ивана были забыты; все ждали его выбора. Был ли он решен Софьей или предоставлен на произвол жениха – неизвестно; но в толпе юных боярышень близорукие очи Ивана остановились на круглолицей толстушке Прасковье Салтыковой. Подобные выборы невест бывали ранее сложнее: боярышням отводили покои, каждой отдельно; угощали всех за столом, увеселяли забавами. Царь присматривался к ним, прислушивался к беседам, осматривал по ночам, кто как спит – не беспокойно ли, и, наконец, отдавал избраннице платок и перстень. Остальных щедро одаривали разными вещами и распускали по домам. На этот раз воля Софьи и немощь Ивана упростили дело, и двадцатилетняя Прасковья без дальнейших испытаний была наречена невестой государя.

Если верить картине, «скомпанованной» по портрету, хранящемуся в московском Новоспасском монастыре, то невеста была высока, стройна, полна; длинные темные волосы густыми косами ниспадали на круглые плечи; круглый подбородок, ямочки на щеках, красивые завитки на невысоком лбу, – все это представляло девушку интересную, веселую и миловидную.

Обряд венчания 9 января 1684 года совершал Святейший Патриарх Иоаким. Звон был в большой новый колокол, а с пришествия государя в собор – во все колокола, и не умолкал до молебна. После венчания и свадебного стола именитые гости, проведя новобрачных в опочивальню, уселись за столы, выжидая «час боевой, когда дружка принесет весть, что у царя доброе совершилось. А на утро следующего дня, как велось обыкновенно, царю и царице готовили мыльни разныя, и ходил царь в мыльню, и по выходе из нея возлагали на него сорочку и порты, и платье иное, а прежнюю сорочку велено было сохранять постельничему. А как царица пошла в мыльню и с нею ближния жоны, и, осмотря сорочку, показали сродственным жонам немногим для того, что ея девство в целости совершилось, и те сорочки и простыни, собрав вместе, сохраняли в тайное место»[43]. Нет причин думать, чтобы все эти формальности не были выполнены, притом удовлетворительно; брачное торжество было «в добром совершении», и родственники новой царицы ликовали за свадебными столами. Родня Прасковьи была обширная: Салтыковы принадлежали к именитейшим фамилиям. Происхождение их восходит к XIII веку: предок Михайло Прушанин выехал из Пруссии в Новгород; от него пошли в пятом колене Морозовы, Чоглоковы, Шестовы, в восьмом колене от Морозова-Салтыка потянулись Салтыковы. Они рано стали играть важные роли на военном и гражданском поприщах; многие из них были доверенными лицами московских государей. Один из Салтыковых, боярин Михаил Глебович, по прозванью Кривой, принимал значительное участие в «смутах» при Лжедмитрии, был сподвижником польской партии и в 1612 году уехал с сыновьями в Польшу, где был щедро одарен королем Сигизмундом. Его сын Федор выстроил в отцовских поместьях, близ Дорогобужа, православный монастырь и принял сан инока с именем Сергия; брат его, Петр, был дедом Прасковьи, отец которой, Александр, при царе Алексее, с завоеванием Смоленска, принял русское подданство. Он служил в Енисейске комендантом, откуда вызван Софьей Алексеевной. А. Салтыков незадолго до свадьбы был сделан правителем и воеводою города Киева. Счастливый родитель был возведен в сан боярина, с повелением переменить имя: вместо Александра он наименован Федором, вероятно, в честь покойного государя. Салтыков был два раза женат: от первого брака родился сын Василий и две дочери – Прасковья и Настасья. Второй его женой была Анна Михайловна Татищева (Закревский Н., 1858).

Семейные связи новой царицы были значительны: при посредстве браков дядей, родного и двоюродных братьев, она была в родстве с Трубецкими, Прозоровскими, Стрешневыми, Куракиными, Долгорукими. Родная ее сестра Анастасия вышла замуж за знаменитого князя-кесаря Федора Юрьевича Ромодановского. Салтыковы были отдаленной родней и Романовых – через мать царя Михаила Федоровича, Ксению Ивановну Шестову. Эти связи чрезвычайно важны в биографии Прасковьи: они служат разъяснением того значения, каким пользовалась она при дворе Петра I. Много говорить о воспитании царицы Прасковьи не приходится; то «не было воспитание, а питание»: ее выкормили полной, статной, с высокой грудью, открытым лицом, выучили плохо русской грамоте (она и впоследствии не была мастерица писать); остальное довершили семейные обычаи. Она выросла в предрассудках и суевериях, верила колдунам, вещунам (Семевский М.И., 1989).

Идя по стопам предков, царица старательно выполняла обрядовую сторону религии; некоторые из ее родных постригались в монахи, умирали схимниками. Прасковья чтила духовенство, дружила с иноками, вела переписку с иерархами (Димитрием, Митрополитом Ростовским, Иовом, Митрополитом Новгородским, Илларионом, Митрополитом Суздальским. Последний, как гласит легенда, предсказал царевне Анне царский престол). С выходом замуж жизнь ее пошла обычной колеей: вместе с супругом она участвовала в церковной жизни, не пропускала праздничных служб, посещала монастыри, делала вклады, участвовала в крестных ходах, раздавала милостыню нищим и колодникам. Что касается дел семейных, то «на праздники Господские, и в воскресные дни, и в посты царь и царица опочивают порознь; а когда случится быти опочивать вместе, в то время царь посылает по царицу, велит быть к себе спать или сам к ней похочет быть. А которую ночь опочивают вместе, на утро ходят в мыльню порознь и ко кресту не приходят, понеже поставлено то в нечистоту и в грех…» (Котошихин Г., 1983).

В конце 1688 года сделалось известно, что Прасковья «очреватела». Царь был счастлив, довольна была Софья; негодовали родные Петра, видевшие в этой беременности следствие интриг правительницы. Наталья Кирилловна убедила сына также вступить в брак; 27 января 1689 года Петр обвенчался с Евдокией Лопухиной. 21 марта того же года в четверг ночью царица Прасковья разрешилась от бремени дочерью. Утром благовест Успенского колокола возвестил Москве о приращении царственного семейства.

В понедельник, 25 марта, новорожденная была окрещена в Чудовом монастыре именем Марии; службу совершал Патриарх; восприемниками были царь Петр и его тетка Татьяна Михайловна. С этого времени почти не проходило года, чтобы Прасковья не радовала мужа рождением дочери. 4 июня 1690 года родилась вторая царевна; 20 числа ее крестил именем Федосьи архимандрит Чудова монастыря; Иван с удовольствием пил заздравную чашу с духовенством и боярами. 29 октября 1692 года Прасковья родила новую царевну – Екатерину. 28 января 1693 года родилась Анна; в следующем, 1694 году 24 сентября царица разрешилась последней дочерью: то была Прасковья. Плодовитость супруги очень радовала Ивана Алексеевича; но родительские сердца претерпели и горестные утраты: из пяти дочерей скоро скончались Мария и Федосья (13 февраля 1690 года и 12 мая 1691 года). При совершении погребальных обрядов в Вознесенском монастыре присутствовали родители[44].

Супруги после падения Софьи не играли никакой роли в управлении: Иван «по скорби главы», Прасковья по ежегодной беременности не мешались в дела, которыми управляли от имени юного Петра его родственники. За Иваном оставался только титул; имя его упоминалось во всех государственных актах, он имел свой двор, являлся народу в торжественных случаях в царском облачении, участвовал в приемах послов, в церковных празднествах.

Ежегодное рождение дочерей у царицы Прасковьи не доказывало, что здоровье ее мужа поправилось; напротив, в 1696 году Иван, достигая тридцатилетнего возраста, хотя не обнаруживал признаков смертельной болезни, но уже таил ее в своей груди. 6 января он ходил в торжественном облачении из Успенского собора на Иордань, устроенную на Москве-реке; день был теплый, совершенно весенний, с дождем и молнией; царь был с непокрытой головой, промочил ноги и сильно простудился. 21 января Иван был в Вознесенском девичьем монастыре на панихиде по царице Наталье Кирилловне; 26 января, в день именин сестры Марии Алексеевны, слушал обедню в дворцовой церкви Святого Иоанна Предтечи; по окончании службы жаловал ближних людей фряжскими винами, стрелецких полковников и гостей – водкой, а через три дня его не стало: он умер скоропостижно 29 января 1696 года, в третьем часу пополудни[45].

«В лето 7204 (1696) году ианнуариа в 29 день остави земное царство, преселися в вечныя обители благочестивый в.г.ц. и в. кн. Иоанн Алексиевич. Царствова 13 лет, 7 месяцев и дней неколико. И погребен в соборной церкви Архистратига Михаила с благочестивыми цари купно» (Беляевский Летописец, 1990). На следующий день Ивана V похоронили подле брата Федора, позади первого столба на левой стороне…

За скупыми строками документов незримо ощущается болезненность, физическая слабость государя. К сожалению, исторические источники крайне бедны указаниями на конкретные симптомы, беспокоившие Иоанна V. Никаких медицинских документов не сохранилось, что делает объективное заключение о диагнозе заболеваний, которыми страдал государь, а также обсуждение причины смерти, очень сложными. Сохранились лишь косвенные отрывочные сведения. Иоанн был, как и Петр, очень высоким, худощавым астеником; парадные облачения, несмотря на все ухищрения дворцовых портных, сидели на нем мешковато. Ходил он тихо, даже вне рамок официальных церемоний, «по-медвежьи» носками стоп кнутри. Судя по прижизненным портретам, черная борода являла разительный контраст с очень бледным лицом.

На этом факте я хотел остановиться чуть подробнее. Выраженная бледность кожи в сочетании с многочисленными обмороками, зафиксированными в исторических источниках, позволяют предположить, что Ивану было присуще низкое артериальное давление (гипотония). Об этом же косвенно свидетельствует любовь государя к резко пахнущим благовониям и растираниям. Даже не медикам хорошо известно, что такие вещества обладают тонизирующим, бодрящим эффектом. Видимо, он лучше себя чувствовал, вдыхая резкие ароматы. Первая помощь при обмороке – вата с раствором нашатырного спирта, поднесенная к ноздрям, вот уже несколько столетий успешно служит людям.

Государь любил говорить о своих болезнях, о способах их лечения; гостям с удовольствием демонстрировал драгоценные ларцы с различными лекарствами, рассказывая о способах их применения. Перед принятием решений, даже малозначимых, Иоанн долго колебался, советовался с близкими. Перед бойкой женой заметно робел, хвалил ее за разумность. В спорах на государственных советах обычно отмалчивался, стремясь при первой возможности покинуть заседание. Очень любил гулять один, даже под дождем, чтобы не встречать людей. Может быть, от «суммы» этих качеств и родилась характеристика – «скорбен главою»?

Ряд признаков противоречит суждению о психической неполноценности Иоанна. Он прекрасно знал распорядок и чинопоследование церковных служб, многочисленные молитвы, что, несомненно, свидетельствует о начитанности и хорошей памяти. Прекрасно помнил обидчиков, например, участников резни в царском дворце во время стрелецкого бунта 18 мая 1682 года, убивших, среди прочих царедворцев, врачей юных царей – Даниила фон Гадена и Яна Гутменша… А.Н. Мячин (1997) в Энциклопедическом справочнике «Мир русской истории», не указывая источник, отмечает, что Ивана за три года до смерти «разбил паралич», после чего царь стал плохо видеть. Возможно, эти суждения проистекают из факта заболевания государя «падучей». Какого характера были эти припадки, установить теперь невозможно.

Отчего же могла наступить смерть? Три недели, прошедшие от момента сильной простуды до наступления трагического исхода, обычный срок развития вяло текущей, не леченной должным образом пневмонии (воспаления легких) с наступлением тяжелой интоксикации (вялостью, апатией, сонливостью). Видимо, врачей не насторожили эти признаки – ведь они и без предсмертной болезни характеризовали обычное поведение государя. У лиц, перенесших нарушения мозгового кровообращения («паралич?» в 1693 году), воспаление легких развивается особенно легко, вследствие нарушения координирующей функции центральной нервной системы.

О чем же постоянно размышлял, сторонясь близких и придворных, благочестивый государь? Что занимало и беспокоило его? Возможно, он провидел страшную судьбу своих потомков: раннюю смерть дочерей и единственной внучки, убийство правнука – русской «Железной маски». Может быть, виделись ему в дальней мгле будущего заброшенные могилы последних родичей, детей Анны Леопольдовны, в чужой датской земле? Кто знает…

* * *

Прасковья ловко вела себя среди дворцовых интриг, не раздражала теток и сестер своего мужа, державшихся старины. Когда после падения Софьи перевес оказался на стороне Петра, царица прервала отношения с попавшими в заключение родственниками. Будучи женщиной старых убеждений, прежнего образа жизни, по-старинному религиозной, она постоянно угождала царю быстрым исполнением его Указов, просьб, заискиванием перед новой царицей и «вельможами-выскочками». Петр любил свою умную, практичную невестку, заботился о ней. Когда овдовевшая Прасковья осталась с тремя маленькими дочерьми, царь предоставил ей право избрать резиденцию. Невестка выбрала Измайлово.

Это село принадлежало в 1630–1640 годах знаменитому Никите Ивановичу Романову, двоюродному брату царя Михаила. Он умер бездетным и все огромные поместья перешли в собственность царствующего дома. Грандиозное строительство (обширный деревянный дворец) и благоустройство (хозяйственные постройки, сады, пруды, зверинец, птичий двор) начались здесь с 1663 года по повелению Алексея Михайловича[46]. Именно Измайлово было выделено Петром I в полное распоряжение семье умершего брата. Для управления хозяйством были назначены брат царицы Василий Федорович Салтыков, в помощь ему с 1701 года – стольник Василий Алексеевич Юшков, человек энергичный, образованный, пользовавшийся полным доверием царицы. Измайлово к концу XVII века стало уютным фамильным гнездом, одним из любимейших поместий Прасковьи. Как часто потом все царевны Иоанновны грезили о счастливых детских годах, проведенных здесь! Бескрайние цветущие сады, пруды с ручными щуками, приплывавшими за кормом по звуку колокольчика, бархатные церковные звоны, плывущие над землей, словно легкие ласковые облака… Величественный Покровский собор стоит до сих пор. Многие годы его украшал драгоценный вклад Алексея Михайловича – чудотворный Образ Иерусалимской Божией Матери.

Женская половина Измайловского дворца была переполнена различными «богомолицами», как их тогда называли: юродивыми, инвалидами (немыми, слепыми, страдавшими дефектами психики, конечностей). Они, обитая в подклетях, в надворных постройках, исполняли функции сказочниц, уборщиц, чесальщиц пяток, помощниц на кухне. Петр I в шутку называл двор Прасковьи «гошпиталем уродов, ханжей и пустосвятов» (Пчелов Е.В., 2002). Носили они темные («смирные») одежды в противоположность пестрым нарядам ярких цветов, в которых щеголяли шуты и скоморохи (преимущественно мужчины), арапы и арапки (купленные или взятые в плен), лилипуты. Отношение к последним было сродни обращению с обезьянами, попугаями и прочими «тварями бессловесными, смысла лишенными».

Быстро неслось время детства. Настало время царице подумать об учебе дочерей. Руководить подготовкой царевен в качестве гувернера и учителя немецкого языка было поручено Иоганну Остерману, старшему брату знаменитого впоследствии кабинет-министра. М.И. Семевский (1989) писал об этом педагоге как о человеке бездарном, малоспособном, не похожем на брата. Подготовкой по французскому языку, танцам и «политесу» руководил Стефан Раумбах. Итоги дефектного обучения выявились позже: царевны не владели иностранными языками, плохо танцевали, не умели держаться в обществе. Сохранившиеся письма их свидетельствуют о низком словарном запасе, отсутствии логики письменной речи, обилии орфографических ошибок[47].

В декабре 1702 года в Измайлове появился необычный гость – известный французский живописец Корнелий де Бруин, которому Петр I поручил написать портреты трех племянниц. Воспоминания художника, изданные в 1872 году журналом «Чтения Московского общества истории и древностей Российских», донесли до нас особенности быта при дворе Прасковьи, в том числе, учебы царевен. Портреты, оказавшиеся впоследствии в собрании А.Д. Меншикова, ныне находятся в Государственном Эрмитаже.

Из трех дочерей любимицей матери, ее отрадой и утешением стала «Свет-Катюшка». Она была старшей дочерью и с малых лет пользовалась материнскими ласками. Не успехи в учебе привлекли особую любовь матери, не красота – и в ней судьба ее обделила, а резкое отличие характера от младших сестер. Сосредоточенная, угрюмая, необщительная Анна, больная от рождения Прасковья – и та, и другая резко отличались от старшей сестры. Благодаря описаниям современников, мы ясно видим перед собой «Свет-Катюшку». Маленькая, преждевременно располневшая, черноглазая, с черной косой, белолицая – она не была красавицей; но обращала на себя всеобщее внимание непомерной болтливостью, громким смехом, беззаботностью и особенной способностью говорить все, что взбредет в ее ветреную головку. Царевна Екатерина была необыкновенно шумлива и темпераментна. Она, казалось, все делала одновременно: смеялась, распоряжалась, плакала, рассказывала неприличные анекдоты (Берхгольц Ф., 1903). С виду непосредственная и очень откровенная, проницательным людям царевна казалась лицемерной, расчетливой и жестокой. После замужества она любила к месту и не к месту появляться в короне и горностаевой мантии, присущих владетельным особам. Тучная, постоянно потевшая, она, по воспоминаниям современников-мужчин, была неприятной и неумелой партнершей в танцах, хотя очень любила балы. Внешность не мешала ей участвовать в спектаклях и представлениях. О ее дворце в Москве говорили, что «обстановка в нем великолепна, стол плох, а воспитание слуг совершенно отвратительно» (Молева Н.М., 1987).

Тихая и неспешная московская жизнь обитателей Измайлова была нарушена Петром I, неугомонным, пытающимся растормошить, вместе со всей Россией, и своих родственников. Для придания веса новой столице, после перевода туда правительственных учреждений, пришла пора собираться в дорогу родовитой аристократии. Переезд из милой Москвы в новую столицу, всячески оттягиваемый семейством Прасковьи, начался 22 марта 1708 года. Бесконечные вереницы колымаг, подвод, всадников и пеших потянулись по едва проложенной дороге. Здесь следовали государыня Прасковья с дочерьми, царица Марфа Матвеевна, вдова царя Федора, сестры Петра Наталья, Мария, Федосья, знатные московские семьи: Ромодановские, Бутурлины, Нарышкины, Салтыковы. 20 апреля процессия была встречена в Шлиссельбурге Петром I и перегружена на суда. Дальнейший переход был совершен вниз по Неве быстро и удобно. «Кто хочет жить со мною, тот должен бывать часто на воде», – неустанно повторял царь (Семевский И.М., 1883). Наиболее удобным и быстрым транспортом в летнее время года стали галерные суда.

С началом строительства Питера в стране прекратились смертные казни: всех преступников Петр велел ссылать на новое место каторги – в Санкт-Петербург. Летом осужденные гребли на галерах, прикованные к веслам, зимой били сваи для фундаментов домов. На ночь каторжников вели в острог и приковывали к стенам или клали в «лису» – разрезанное вдоль надвое бревно с прорезями для ног, которое запирали замками. Жизнь этих изгоев обычно была короткой. Каторжный двор возвели на Адмиралтейском острове – в советское время там была Площадь Труда (ныне – Благовещенская). Общую численность каторжников в строившемся Санкт-Петербурге Е.В. Анисимов (2003) оценивает в 13 тысяч человек.

Пришло время выдавать дочерей замуж. И здесь царица Прасковья изъявила готовность полностью следовать дипломатическим планам Петра I, а не сердечным привязанностям царевен. Первый пришел черед Екатерине. 22 января 1716 года в Санкт-Петербурге, в день аудиенции посла от герцога Мекленбургского[48], состоялось обсуждение свадебного контракта. На основании его герцог Карл Леопольд обязывался вступить в брак немедленно, с подобающим торжеством, в том месте, какое будет назначено по взаимному соглашению. Ее Высочество останется православной, равно как и ее русский штат; в резиденции она будет иметь православную церковь. Герцог обещал определить достоверное содержание супруги. На случай своей смерти герцог закреплял за женой замок Гистров с двадцатью пятью тысячами ефимков ежегодного содержания. Что касается Петра I, то, по свадебному договору, он обязывался снабдить племянницу экипажами, драгоценностями, гардеробом, дать в приданое двести тысяч рублей, если не удастся силой оружия отнять у шведов город Висмар с Барнеминдом, отошедшими от Мекленбурга по Вестфальскому миру.

Нельзя сказать, что новый свойственник царской фамилии был человек симпатичный, достойный родства с могущественным домом. Карл Леопольд «был тип грубого, необразованного, своевольного и в высшей степени взбалмошного владельца лоскутка Германии» (Семевский М.И., 1989). Он вступил в брак с русской царевной в то время, когда еще жива была первая супруга, София-Гедвига, принцесса Нассау-Фрисландская, с которой он не успел развестись. С ней герцог решительно не уживался, точно так же как не мог ужиться с подданными, в которых видел постоянных заговорщиков. Вследствие этого он их бросал в тюрьмы, чинил суд и расправу и, попирая законы, посылал на эшафот. При сварливости, деспотизме и жестокости герцог известен был скупостью. Любимой его поговоркой было: «Старые долги не надо платить, а новым нужно дать время состариться». Знал ли Петр I о характере будущего зятя? Нет сомнения, что знал, но едва ли смотрел на это строго. Такие качества были ничтожны в его глазах перед несомненными выгодами брачного союза. Свадебный договор был подписан представителями своих государей: вице-канцлером Шафировым и советником Габихсталем. Последний в секретном письме обязывался до совершения брака предъявить доказательство о разводе герцога с первой женой.

Достойно упоминания следующее обстоятельство: накануне первого свидания Карла Леопольда с Катериной Ивановной было замечено на небе яркое северное сияние: «превеликий был свет с белым огнем от горизонта до самого зенита. Правда, – писал Петр домой, – хотя натуральное то дело; однако зело было ужасно видеть». Небесное знамение было замечено и в России. Если Петр находил его ужасным, то как должна была объяснять его суеверная толпа? Все считали воздушное явление чудом, грозным предзнаменованием страшных несчастий… Меншиков находил нужным объяснять в знатных домах, между прочим, князю Черкасскому, что «знамение, еже невдавне на воздухе видимо было, не чрезнатуральное, но обычайное есть; еже по универсальному разсуждению философов из серных и селитреных восхождений произходит, и таковыя сияния в сих нордских странах часто видят» (Гец П.П., 1875).

Как сообщает «Журнал, или Поденная записка Петра Великого», «в 8 день [апреля 1716 года] государь, будучи во Гданьске, поутру герцогу Мекленбургскому изволил наложить кавалерию ордена Святого Андрея по подтверждении трактата супружественного, а по полудни в 4 часу щасливо совершился брак Ея Высочества царевны Екатерины Ивановны с его светлостью герцогом Мекленбургским при присутствии государевом и государыни царицы, королевского величества Польского (Августа II. – Ю.М.), также генералитета и министров российских, польских и саксонских».

Жизнь Екатерины Ивановны в замужестве за герцогом Мекленбургским была очень сложна. Тем не менее первые годы в письмах к Петру I и к царице Екатерине она не только не высказывала жалоб на мужа, но и ходатайствовала за него пред своим «дядюшкой и батюшкой», как называла она царя. «О себе извествую, – писала герцогиня почти в каждом из своих писем до 1720 года, – за помощью Божиею, с любезным моим супругом обретаюсь в добром здравии». В июле 1718 года герцогиня прислала к Екатерине Алексеевне важную весточку. Приводим письмо Екатерины (в современной орфографии): «Примаю смелость я, государыня тетушка, Вашему Величеству о себе донесть: милостию Божиею я обеременила, уже есть половина. При сем просит мой супруг, такоже и я: да не оставлены мы будем у государя дядюшки, также и у вас, государыня тетушка, в неотменной милости. А мой супруг, такоже и я, пока-месть живы мы, от всего нашего сердца слуги будем государю дядюшке, также и вам, государыня тетушка… прежде половины беременности писать я не посмела, ибо подлинно не знала. Прежде сего такоже надеялася быть, однако же тогда было неправда; ныне за помощию Божиею прямо узнала и приняла смелость писать до вас, государыня тетушка, и до государя дядюшки, и надеюся в половине ноемъврии (ноября) быть, еже Бог соизволит» («Письма русских государей…», 1862).

В Европе Екатерина оказалась в незавидном положении жены человека, которому было уместнее жить не в просвещенном веке, а в пору средневековья. Пренебрежительно относились к ней немецкие бароны, называвшие царевну «Die wilde Herzogin» – «Дикая герцогиня». Бесправность ее видна во всем: в повелительных письмах Петра, в подобострастных посланиях в Петербург. Прасковья Федоровна печаловалась о ней перед царицей Екатериной Алексеевной… «Прошу у вас, государыня, милости, – писала 23 апреля 1721 г. Прасковья Федоровна, – побей челом царскому величеству о дочери моей, Катюшке, чтоб в печалех ее не оставил в своей милости; также и ты, свет мой, пожалуй, не оставь в таких ея несносных печалях…». Царь Петр внял просьбам и стал настоятельно призывать герцогиню Мекленбургскую в Россию, напоминая ей при том, что по отношению к ее мужу он «многократно не только писал, но и изустно говаривал супругу вашему, чтоб не все так делал, чего хочет, но смотря по времени и случаю» (Семевский М.И., 1989).

Царица Прасковья, между тем, очень хворала: недуг еще более усиливался печалью в разлуке с любимой дочерью, несогласиями со средней и болезнью младшей; но собственные горести не мешали ей выполнять самым тщательным образом все просьбы «свет-Катюшки». Грозные события 1718 года, встряхнувшие высшее общество в обеих столицах, все царское семейство (розыск по делу Алексея Петровича), не могли не встревожить старую государыню, хотя они и прошли для нее благополучно. Из массы лиц, прямо или косвенно замешанных в деле Алексея, Прасковья Федоровна сумела остаться совершенно в стороне; не известно даже, сделан ли был ей допрос. Между тем, она была много лет знакома и переписывалась с казненным по делу царицы Евдокии Лопухиной епископом Досифеем. Алексей на допросе, перечисляя своих сторонников, назвал и Прасковью: «Я ведал, что она ко мне добра гораздо, хотя и без большой конфиденции, чаял же к сему склонну». Вряд ли кому другому удалось бы в этом страшном розыске уцелеть при подобном «оговоре» (Устрялов Н.Г., 1863).

Тем временем пришло время герцогине Мекленбургской рожать. 7 декабря в Ростоке она родила принцессу Елизавету Екатерину Христину, которую в России, после крещения в православную веру, назвали Анной Леопольдовной (а не Анной Карловной, видимо, по второму имени отца). Роды были нелегки для Екатерины Ивановны; первые годы после них она часто хворала, и вести о ее болезни сильно тревожили мать. У Катерины «дуло живот», делались судороги, и мать в интимных письмах всячески старалась ее успокоить. «А что пишешь про свое брюхо, – говорила мать в одной из грамот, – и я, по письму вашему не чаю, что ты брюхата. Живут этакие случаи, что непознаетце; и я при отъезде так была, год чаяла брюхата, да так изошло. Отпиши еще поподлиннее про свою болезнь и могут ли дохтуры вылечить?» Успокаивая дочь, Прасковья весьма беспокоилась, и как для свидания с ней, так еще больше для излечения недугов звала «Катюшку» на Олонецкие воды… «Будет мне возможно ехать, – писала Прасковья – я с Москвы прямо к водам проеду… И ежели тебе возможно от мужа, буде не брюхата, – по-прежнему у нас побывать, как вылечисся, для моей старости и для моей болезни. И ежели не брюхата, и тебе все конечно надобно быть на Олонце, у Марциальных вод для этакой болезни, что пишешь – есть опухоль. И от таких болезней и повреждения женских немощей вода зело пользует и вылечивает. Сестра княгиня Настасья у вод вылечилась от таких болезней. И не пухнет, и бок не болит, и немощи уставились помесячно, порядком. Если не послужат докторская лекарства, всеконечно надобно тебе к водам ехать на Олонец…» («Письма русских государей…», 1862).

Говоря о той пользе, какую принесли минеральные воды сестре Настасье, Прасковья не могла сослаться на себя; несмотря на то, что она посещала их часто, они ей не помогали. По совету государя, она была на Кончезерских водах в 1719 году, ездила в Олонец на «марциальныя воды» в начале 1721 года. Царица пробыла там до 15 марта; была она и в начале 1723 года, но лечение не помогало: она постоянно страдала разными недугами. Как видно из ее писем, заболевания были у нее «великие: мокротная, каменная, подагра и ея натуре таких болезней не снесть…». По стародавней московской традиции осматривать и ощупывать царицу врачам разрешалось лишь опосредованно, сквозь тонкое, лебяжьего пуха, одеяло, поэтому о точности диагностики не могло быть и речи! Ноги ей рано отказались служить, она обрюзгла, сделалась непомерно раздражительной, под влиянием болезней являла иногда характер, в высшей степени зверский… Надо думать, что, кроме лет еще не преклонных – 58, болезнь ее развилась и от неумеренного употребления спиртных напитков. Кто бы ни приезжал в привольное село Измайлово или в ее дом в Петербурге, он редко уходил, не осушив нескольких стаканов крепчайшего вина или водки. Царица Прасковья всегда была так милостива, что сама подавала заветный напиток, сама же и опорожняла стакан ради доброго гостя (Семевский М.И., 1989).

Наконец дипломатические маневры Петра завершились разрешением – дочери вернуться в Россию. От радости старая царица стала бодрее, прошел «лом» в костях, но ходить не могла, и потому, когда узнала, что Катюшка близко, выслала ей навстречу Василия Алексеевича Юшкова, своего любимого фаворита. После пятилетней разлуки Екатерина Ивановна приехала в Москву в августе 1722 года. Государь и императрица 13 числа отправились в Астрахань, в персидский поход. Две недели спустя выехали в Петербург цесаревны Анна и Елисавета Петровны, также в сопровождении большой свиты. Герцогиня Анна Ивановна жила в Митаве. Из именитейших лиц в Москве оставался только герцог Голштинский со своим штатом, добросовестно опорожнявшим с господином кубки с вином в заседаниях кампании, основанной герцогом, под названием «Тост-Коллегии» (Д. Ханенки, 1858).

«Свет-Катюшка» заняла в Измайлове отведенные ей хоромы подле матушки; в больших флигелях разместилась ее свита. Если бы мы вслед за камер-юнкером Берхгольцем, который скоро полюбился герцогине, зашли к ней в измайловский дворец, нам, вероятно, попалась бы навстречу царевна Прасковья – бледная, прихрамывающая, с выдавшимися скулами, с осунувшимся лицом; она по обыкновению «в дезабилье», но это не помешало бы ей подать нам для поцелуя свою руку. Далее – проход в комнаты герцогини, через спальню больной царевны… Катерина Ивановна отпускала уморительные шутки, весело болтала, звонким смехом заливаясь на весь дом. Хотел гость или нет, он должен выпить вина; его подносила либо сама герцогиня, либо ее малютка дочь, либо больная Прасковья. Отказаться было неучтиво, да и не принято. В спальне, устланной красным сукном, рядом с кроватью герцогини, в алькове – постель маленькой принцессы (Берхгольц Ф., 1903).

Вдали от супруга «Свет-Катюшка» не скучала. Молва квалифицировала близкие отношения герцогини Екатерины и князя Михаила Белосельского-Белозерского как любовные. Громкие ссоры и бурные примирения, шумные застолья и грандиозные танцевальные ассамблеи занимали почти все их время. О связи Екатерины Ивановны с князем как о доказанном историческом факте упоминает М.И. Семевский (1884) в книге «Царица Екатерина Алексеевна, Анна и Виллем Монс. 1692–1724».

14 октября 1722 года герцог Голштинский Карл Фридрих посетил Измайлово, увидел довольную царицу Прасковью. Сидя в кресле-каталке, «она держала на коленях маленькую дочь герцогини Мекленбургской – очень веселенького ребенка лет четырех». Камер-юнкер Ф. Берхгольц занес в дневник 26 октября 1722 года запись о посещении в Измайлове герцогини Мекленбургской и ее дочери. Гости были шокированы видом «полуслепого, грязного и страшно вонявшего чесноком и потом» бандуриста, который пел для Екатерины ее любимые не особенно приличные песни. «Но я еще более удивился, увидев, что у них по комнатам разгуливает босиком какая-то старая, слепая, грязная, безобразная и глупая женщина, на которой почти ничего не было, кроме рубашки… Принцесса часто заставляет плясать перед собой эту тварь и… ей достаточно сказать одно слово, чтобы видеть, как она тотчас поднимет спереди и сзади свои старые вонючие лохмотья и покажет все, что у нее есть. Я никак не воображал, что герцогиня, которая так долго была в Германии и жила сообразно своему званию, здесь может терпеть возле себя такую бабу».

О годах, проведенных Катюшкой и ее дочерью после приезда из Германии и до воцарения Анны Ивановны, известно очень мало, как и о характере девочки. Видимо, она росла обыкновенным ребенком. Берхгольц в 1722 году писал, что раз, прощаясь с царицей Прасковьей, он имел счастье видеть принцессу, которая, «будучи в коротеньком ночном капотце, играла и каталась с другою маленькой девочкой на разостланном на полу тюфяке» в спальне бабушки. 9 декабря того же года Берхгольц записал, что его посетил придворный герцогини и «просил, чтобы я после обеда приехал в Измайлово танцевать с маленькой принцессой, которая обо мне спрашивает и ни с кем другим танцевать не хочет». Здоровье внучки Аннушки, болезненной и слабой, ее образование стали предметами забот царицы. Когда Анне исполнилось три года, Прасковья Федоровна стала писать ей письма в Германию. Они до сих пор сохраняют теплоту и трогательность, которые возникают в отношениях старого и малого: «Пиши ко мне о своем здоровье и про батюшкино, и про матушкино здоровье своею ручкою, да поцелуй за меня батюшку и матушку: батюшку в правой глазок, а матушку – в левой. Да посылаю тебе, свет мой, гостинцы: кафтанец для того, чтоб тебе тепленько ко мне ехать… Утешай, свет мой, батюшку и матушку, чтоб оне не надсаживались в своих печалех, и назови их ко мне в гости и сама с ними приезжай, и я чаю, что с тобой увижусь. Да посылаю я тебе свои глаза старые… уже чуть видят свет, бабушка твоя старенькая, хочет тебя, внучку маленькую, видеть» (Анисимов Е.В., 1998).

* * *

Явная декомпенсация нескольких хронических заболеваний царицы Прасковьи, судя по документам, наступила в конце 1720 года. Начиная с этого времени, Прасковья месяцами лежала в постели, «владея только руками. Ноги были поражены “водянкой”» (Семевский М.И., 1883). Иногда наступали ремиссии. Во время одной из них (2 октября 1722 года) Прасковья предприняла путешествие из Измайлова в Москву, в Тайную канцелярию, чтобы собственноручно отхлестать тростью слугу, Василия Деревнина, осмелившегося предать огласке подробности личной жизни своей госпожи. При этом гайдуки переносили ее из кареты в здание на руках.

Весной 1723 года царица Прасковья двинулась в свой последний поход: из Измайлова в Санкт-Петербург. Вереница подвод, выделенных царем, медленно потащилась на север. В Новгороде остановились надолго – разболелась дочь царевна Прасковья. Царица в письме от 4 апреля просила Петра I: «прикажи прислать к нам доктора или лекаря с лекарством; а признаем в ней болезнь лихорадку с горячкою…». Врач был прислан, лечение помогло, и семейство двинулось далее водой, на судах, присланных по Высочайшему повелению. В начале мая Прасковья Федоровна прибыла в новую столицу России, в новый дом на невской набережной, недалеко от Петропавловской крепости. С этого времени с каждым днем царице становилось все хуже, с часу на час ждали кончины. 8 октября ее навестил государь и пробыл у невестки более двух часов. В палатах умиравшей толпились челядинцы царицы. Они тревожно ждали ее кончины в неведении, что будет с ними после ее смерти; тут же были высшие духовные иерархи. Во дворе метались вещуньи, юродивые, нищие, призреваемые милосердной монархиней. Эти лица могли показываться не иначе как с большими опасениями наткнуться на государя; эта встреча значила попасть под батоги; им известно было, как бесцеремонно поступил император с такой же компанией при кончине царевны Марии Алексеевны 20 марта 1723 года.

В доме умиравшей распоряжалась герцогиня Екатерина Ивановна. Императрица утешала ее и часто проведывала больную. Зная, что Прасковья всегда была крайне немилостива к средней дочери, почти ее прокляла, Екатерина Алексеевна напоминала о необходимости полного примирения. 11 октября 1723 года для успокоения дочери и в угоду государыне-невестке старушка продиктовала следующее письмо: «Любезнейшая моя царевна Анна Ивановна! Понеже ныне болезни во мне отчасу умножились, и тако от оных стражду, что уже весьма и жизнь свою отчаяла, того для, сим моим письмом напоминаю вам, чтобы вы молились обо мне Господу Богу. Слышала я от моей вселюбезнейшей невестушки, государыни Императрицы Екатерины Алексеевны, что ты в великом сумнении и яко бы под запрещением – или паче рещи, проклятием – от меня пребываешь, и в том ныне не сумневайся; все вам для вышепомянутой ея величества, моей вселюбезнейшей государыни, отпускаю и прощаю вас во всем, хотя в чем вы предо мною и погрешили. Впротчем, предав вас в сохранение и милость Божию, остаюся мать ваша ц. Прасковья» (Щербатов М.М., 1870). На рассвете 13 октября 1723 года старушка, чувствуя приближение кончины, поручила своих дочерей «Катюшку и больную Парашу» попечению императрицы, настоятельно просила, чтобы с ней в гроб положили портрет ее мужа; наконец, потребовала зеркало, долго в него смотрелась, как бы прощаясь сама с собой, и испустила дух[49].

Похороны Прасковьи состоялись 22 октября 1723 года и были торжественны и продолжительны: балдахин из фиолетового бархата с вышитым на нем двуглавым орлом, царская корона, государственное знамя с крепом, печальный звон колоколов, гвардейцы, император с семьей, петербургская знать в трауре. Высокая черная колесница, запряженная шестеркой покрытых черными попонами лошадей, медленно поползла по Невской Першпективе. Царицу Прасковью до Благовещенской церкви Александро-Невского монастыря провожала вместе с матерью и теткой Прасковьей и пятилетняя Анна. Святейший Синод Указом «ко всем духовным персонам» от 14 октября обязал во всех храмах империи совершить «поминовение по церковному обычаю, как прежде преставившиеся благоверные царицы по скончании их были поминаемы…». Под документом – подписи 9 членов Синода во главе с Феодосием, Архиепископом Новгородским и Священноархимандритом Александро-Невского монастыря и Феофаном, Архиепископом Псковским…

Дела мекленбургского семейства шли все хуже. Муж Екатерины Ивановны не менял своей самоубийственной политики, и император – верховный сюзерен германских князей – пригрозил вассалу передать управление герцогством его брату Христиану Людвигу. Екатерина была огорчена тем, что Карл Леопольд отказывался приехать в Петербург, к Петру, который все же имел возможность, пользуясь своим влиянием в Европе, помочь «дикому герцогу». Петр в 1725 году умер, и после долгой борьбы герцог в 1736 году был лишен германским императором престола, который перешел к его брату, арестован и скончался 28 ноября 1747 года в темнице мекленбургского замка Демниц. С женой и дочерью он после их отъезда в Россию так и не увиделся.

Огорчения Катюшки были недолги – ее всепобеждающий оптимизм брал верх, она веселилась и толстела. Берхгольц записал в своем дневнике, что как-то герцогиня пожаловалась ему: император, видя ее полноту, посоветовал ей меньше есть и спать, и она от этого страдала. Как замечает камер-юнкер, «герцогиня скоро оставила пост и бдение, которых, впрочем, и не могла бы долго выдержать» (Берхгольц Ф., 1903).

* * *

Скажем несколько слов о младшей из сестер Ивановен – Прасковье. Малой тусклой звездочкой мелькнула она на небосклоне российской истории и погасла без следа. О внешности, характере и занятиях ее известно очень мало. Царевна Прасковья очень долго, практически до кончины, сохраняла свою привлекательность: худощавая, грациозная брюнетка, со смуглым задумчивым лицом. Дипломатам она запомнилась как молчаливая молодая женщина, неохотно вступавшая в беседу, но очень приветливая и доброжелательная в отличие от сестер.

Тем не менее, за этой женственной и мягкой внешностью скрывался сильный характер. Не вдаваясь в длительные словоизлияния, столь присущие многим женщинам, в деловых вопросах она ограничивалась краткими дельными суждениями. Морганатический брак ее с Иваном Ильичом (старшим) Дмитриевым-Мамоновым, генералом и сенатором, был счастливым: супруги понимали друг друга с полуслова (Семевский М.И., 1989). Тяжеловесный, громоздкий, с громким хриплым голосом, генерал при жене становился мягче, человечнее. Императрица Анна настороженно относилась к этой паре, особенно после рождения у сестры сына, возможно, видя в них соперников за власть. Герцог де Лириа (1889) писал о генерале: «…Человек храбрый, умный и решительный; служил хорошо и был хороший офицер, но был зол и коварен, и все его боялись». Семейное счастье Прасковьи длилось недолго. 25 мая 1730 года торжественный кортеж, в котором находилась императрица и ее сестры, выехал из Москвы в Измайлово. Гвардейский эскорт возглавлял И.И. Дмитриев-Мамонов. При выезде из столицы генерал-аншеф внезапно упал с коня. В течение двух часов его пытались привести в чувство. Врача в кортеже не оказалось. Когда из Москвы прибыл вызванный лейб-медик, ему осталось лишь констатировать факт скоропостижной смерти (Молева Н.М., 1987). Печальное известие, как громом, поразило обе столицы. Генерал, человек могучей комплекции, никогда не обращался к врачам. Хотя, при тщательном изучении, в биографии 50-летнего супруга царевны выявляется ряд «факторов риска»: многолетнее злоупотребление спиртным, наличие гипертонической болезни (о чем свидетельствовала появившаяся за несколько лет до смерти багровая окраска кожи лица и головные боли), избыточный вес тела, наконец, обильная жирная пища в день смерти (у генерала был прекрасный аппетит). Детальных сведений о характере ран, полученных им в войне со Швецией, не сохранилось, но, возможно, и они сыграли свою роль вместе с другими обстоятельствами. Последней каплей послужил, думается, термический фактор: длительное пребывание в тяжелом парадном костюме на жаре в безоблачный летний день привело к «перегреву» организма, что крайне неблагоприятно для деятельности сердца.

Последовавшая вскоре смерть шестилетнего сына окончательно подкосила всегда слабую здоровьем 36-летнюю Прасковью – она слегла, никого не хотела видеть, отказывалась от лекарств, которые выписывал лейб-медик Л. Блументрост. Болезнь (как было официально объявлено – «каменная») длилась недолго. 8 октября 1731 года наступила тихая, на руках у сестер смерть. Царевна даже не успела (или не захотела?) распорядиться своим имуществом. Знаменитая подмосковная усадьба Суханово, пожалованная ее мужу, обер-прокурору Сената, вместе с другим имуществом перешла к племяннику, Ф.И. Дмитриеву-Мамонову, литератору, писавшему под псевдонимом «Дворянин-Философ» (Низовский А.Ю., 2000). Царевна последней среди женских особ династии обрела покой под сводами собора Вознесенского девичьего монастыря в Кремле, в приделе, специально созданном по приказу Императрицы Анны.

Неоценимым источником сведений о дочерях старой царицы – Екатерине и Прасковье – являются портреты, хранящиеся в Государственном Русском музее (ГРМ). До октябрьского переворота основная масса картин с изображениями членов правившей династии находилась в собрании Романовской галереи Эрмитажа. Наряду с настоящими жемчужинами, такими как полотна Д. Левицкого и В. Боровиковского, там было сосредоточено много творений безвестных мастеров. В 1920-е годы почти все работы русского национального искусства, а также зарубежные, объединенные понятием «россика», были переданы в ГРМ. Большинство интересующих нас изображений написаны художниками, имена которых ныне не известны. Таковы портреты царевны Екатерины второй половины XIX века (№ 7036 по Каталогу живописи ГРМ 1980 г.), середины и второй половины XVIII века (№№ 6590, 6591). Прижизненным изображением царевны является небольшой портрет (№ 6567), происходящий из собрания князя А.Б. Лобанова-Ростовского. Потемневший, покрытый сетью трещин, старый лак. Сквозь него, как через паутину морщин Времени, весело посматривает на зрителя «Свет-Катюшка».

Изображения Прасковьи Иоанновны до нас не дошли. Тем интереснее портрет царевны кисти знаменитого Ивана Никитина, датируемый 1714 годом и происходящий из собрания Е.П. и М.С. Олив (в ГРМ – с 1926 года, № 3795). Смуглая юная красавица. Как много сказано картиной! Художник, «персонных дел мастер», придворный портретист и племянник духовника Петра I, многие годы близко знал царевну Прасковью и, возможно, любил ее…

* * *

Так бы и пропали в безвестности имена наших героинь, если бы в январе 1730 года не умер Петр II[50] и на престол была приглашена членами Верховного тайного совета герцогиня Курляндская Анна Ивановна, тетка одиннадцатилетней мекленбургской принцессы. Анна не имела детей, по крайней мере законнорожденных, и ее смерть могла открыть дорогу к власти либо Елизавете Петровне, либо «чертушке» – так звали при дворе двухлетнего Карла Петера Ульриха, сына Анны Петровны, умершей в 1728 году, и герцога Голштинского Карла Фридриха. Этого государыня ни при каких обстоятельствах допустить не могла. Возник план разрешения проблемы престолонаследия, который разработали вице-канцлер Андрей Остерман и граф Карл Левенвольде. Императрица на него согласилась. В начале 1731 года неожиданно для многих Анна потребовала присяги на верность тому наследнику престола, которого в будущем выберет сама. Этим императрица восстанавливала в силе Устав Петра Великого от 1722 года, по которому самодержец имел право назначить в преемники любого подданного. Стало известно, что им станет тот, кто родится от будущего брака племянницы царицы, которой в ту пору было всего двенадцать лет, и ее мужа. По заданию императрицы Левенвольде немедленно отправился в Европу на поиски жениха, а с юной Анной Леопольдовной в 1731 году начали происходить сказочные перемены.

Девочку забрали от матери ко двору, назначили приличное содержание, штат придворных, начали воспитывать в православном духе. Обучением занимался Архиепископ Псковский Феофан (Прокопович). Именно теперь принцесса Мекленбургская, дочь Екатерины Ивановны и Карла Леопольда, нареченная при крещении по лютеранскому обряду Елизаветой Екатериной Христиной, получила то имя, под которым она вошла в историю России: 12 мая 1733 года отроковицу крестили в Православие, назвав Анной.

Мать, герцогиня Мекленбургская, присутствовала на торжественной церемонии крещения дочери. Спустя месяц Екатерина Ивановна умерла. Все годы после замужества она страдала серьезными женскими болезнями, у нее развилась водянка живота, и смерть пришла, когда ей было чуть за сорок. Злые языки (отзвук их дошел и до современных исторических романистов) утверждали, что хронические «женские» болезни – следствие многочисленных абортов, производимых Л. Блументростом темпераментной герцогине. Ее похоронили рядом с матерью, царицей Прасковьей, в Александро-Невском монастыре.

Общее впечатление от принцессы Анны Леопольдовны, сложившееся у иностранцев-дипломатов, донесла до нас леди Джейн Рондо. Принцесса была невысока ростом, худощава, медлительна, часто погружена в свои мысли, а потому малообщительна, особенно с посторонними. Любила читать стихи, исторические драмы, бродить в одиночестве по пустынным аллеям парка, по анфиладам огромного тетушкиного дворца. Худенький подросток, на высоких каблуках туфелек она ходила по дворцовым залам вприпрыжку, и арапы в чалмах растворяли перед ней двери. Двумя пальчиками несла она перед собой золоченую полу платья. В двери проскакивала бочком – столь пышны были роброны. Фрейлины плавно приседали перед девочкой-принцессой…

Высокого мнения был об Анне будущий обер-камергер Эрнст Миних, сын фельдмаршала. Он писал, что ее почитали холодной, надменной и «якобы всех презирающей». На самом деле ее душа была нежной и сострадательной, великодушной и незлобивой, а холодность была защитой от «грубейшего ласкательства», распространенного при дворе Императрицы Анны. И.И. Лажечников, автор знаменитого романа «Ледяной дом», посвятил в нем несколько строк нашей героине: «Мелькнула на ступенях трона и неосторожно оступилась на них Анна Леопольдовна, это миловидное, простодушное дитя-женщина, рожденная не для управления царством, а для неги и любви». Так или иначе некоторая нелюдимость, неприветливость принцессы бросались в глаза. Много лет спустя французский посланник Шетарди передавал рассказ о том, что Екатерина Ивановна была вынуждена «прибегать к строгости против своей дочери, когда та была ребенком, чтобы победить в ней дикость и заставить являться в обществе». Вероятно, объяснение малосимпатичным чертам Анны Леопольдовны надо искать не только в ее характере, но и в обстоятельствах жизни, особенно после 1733 года…

* * *

Мчал по заснеженным дорогам роскошный поезд в сорок лакированных карет. От Риги их поставили на полозья. Сверкали зеркала и гербы, скакали гвардейцы, оглашая громким ревом труб леса. Словно сказка, несся кортеж по большакам, гонимый политикой в столицу России. Впереди поезда летел слух – везут принца Антона Ульриха Брауншвейгского, жениха принцессы Анны Леопольдовны. Бледный юный человек сидел внутри большого шлафвагена. Перед ним на ремнях покачивалась походная печь. От раскаленной трубы загорался войлок на крыше, его тушили и гнали лошадей дальше. Принц сильно мерз, ничего не ел, был подавлен. Все случилось так неожиданно! За окнами кареты неслись бескрайние русские снега и льды. Санкт-Петербург был готов к встрече. 3 февраля 1733 года в морозный день с утра кареты придворных и дипломатов стали съезжаться к заставе. За Фонтанкой синели леса, дымились костры, каркали вороны. Мадам Адеркас привезла свою воспитанницу – невесту Анну Леопольдовну.

Жениха вывели под руки из шлафвагена, совсем ослабевшего после дорожной качки. Он еле держался на ногах; худенький, белокурый, женоподобный, был неловок от страха и напряжен под пристальными взглядами придворных. Как писал в своих мемуарах Бирон, «принц Антон имел несчастье не понравиться императрице, недовольной выбором Левенвольде. Но промах был сделан, исправить его, без огорчения себя или других, не оказалось возможности». Анна Ивановна не сказала официальному свату – австрийскому посланнику – ни да, ни нет, оставила принца в России, чтобы он, дожидаясь совершеннолетия принцессы, привык к новой стране, изучил русский язык. 28 апреля Антон Ульрих вступил в русскую армию с чином полковника и годовым жалованием 12000 рублей, о чем с гордостью сообщил деду Людвигу Рудольфу. Хотя в патенте на чин полковника принц числился на службе с 28 апреля, но только 3 июля Военная коллегия распорядилась «для верности учинить ему присягу». Не был готов еще и названный в его честь Бевернский кирасирский полк, сформированный из бывшего Ярославского драгунского полка; необходимую сбрую и лошадей, способных нести тяжелых всадников в латах, закупили в Пруссии (Левин Л., 2000). Мать принцессы Анны, герцогиня Мекленбургская, к приезду Антона Ульриха была уже тяжело больна и не вставала с постели. Она не раз приглашала к себе принца, вела с ним долгие беседы, шутила, просила дочь разговаривать с ним только по-русски, обещала, что сама возьмется его учить. Принц безуспешно пытался сблизиться с будущей супругой, но она равнодушно отвергала его дружбу. «Его усердие, – писал впоследствии Бирон, – вознаграждалось такой холодностью, что в течение нескольких лет он не мог льстить себя ни надеждою любви, ни возможностью брака» (Анисимов Е.В., 1998).

В августе 1733 года Антон Ульрих серьезно заболел. Лечили принца академик И. Вейтбрехт и лейб-медик императрицы И. Аззарити. Из медицинского отчета следует, что у принца было длительное расстройство желудка, на полтора месяца приковавшее его к постели. Наконец, в октябре Антон Ульрих выздоровел. С этого времени интересы Брауншвейгского двора в России представлял советник Иоганн фон Кейзерлинг.

20 января 1734 года умирал старый канцлер великой империи граф Гаврила Иванович Головкин. Он погибал в своих палатах на Каменном острове, который недавно ему подарила императрица. Смерть была нестрашна, но убыточна для канцлера, ибо доктора и услуги аптечные обходились старому скряге очень дорого. Слабеющей рукой Головкин прятал лекарства под подушку. Он их не пил – жалко было… Почуяв холод приближавшейся смерти, канцлер собрался с силами, подмигнул Блументросту: «Похороны… Убыток!»

В погребальной церемонии Анна Леопольдовна впервые увидела красавца, поразившего ее девичье воображение, графа Карла Морица Линара, посланника саксонского. Внимание принцессы к Линару заметили многие. Кареты разъезжались от дворца канцлера. Граф, волоча по снегу роскошный черный плащ, прошел мимо принцессы, даже не вглянув, и Анна Леопольдовна всю обратную дорогу плакала на плече многоопытной воспитательницы мадам Адеркас. Довольным уезжал только вице-канцлер Остерман. Он очень любил похороны и покойников. Тихие, они уже не мешали его интригам и сплетням…

В 1735 году разразился открытый скандал, объяснивший стойкое равнодушие Анны к Антону Ульриху. Шестнадцатилетнюю девицу заподозрили в интимной связи с графом Линаром, причем в содействии любовникам была обвинена госпожа Адеркас[51]. В конце июня ее поспешно посадили на корабль и выслали за границу, а вскоре по просьбе русского правительства был отозван и Линар. Причина была, как писал английский резидент Клавдий Рондо (1874), в том, что «принцесса молода, а граф – красив». Пострадал и устраивавший тайные свидания камер-юнкер принцессы Иван Брылкин – его сослали в Казань. Больше всех досталось принцессе. Грозная тетушка беседовала с ней «накоротке», нравоучение перешло в ссору. Анна отхлестала племянницу по лицу, заставила перед образом Пресвятой Богородицы каяться в содеянном. На коленях… С приходом Анны Леопольдовны к власти в 1740 году Линар снова объявился в Петербурге, участвовал в совещаниях, получил орден Святого Андрея Первозванного, бриллиантовую шпагу и прочие награды, что позволило всем считать его фаворитом. Отмечен был и Брылкин – его назначили обер-прокурором Сената (Анисимов Е.В., 1998).

Разлучив Анну Леопольдовну с Линаром, императрица установила жесткий контроль над племянницей и проникнуть на ее половину стало весьма сложно. Фактическая изоляция от подруг, двора, где она появлялась лишь на официальных церемониях, длившаяся пять лет, не могла не повлиять на психику Анны Леопольдовны. Не особенно живая и общительная от природы, она стала замкнутой, склонной к уединению, размышлениям. Принцесса поздно вставала, небрежно одевалась и причесывалась, с неохотой выходила на паркет придворных торжеств. Настоящим испытанием для ленивой и неряшливой Анны Леопольдовны были «банные дни», часто устраивавшиеся тетушкой. Императрица сохранила любовь своих предков к посещению мылен, которые обязательно возводились в составе дворцовых хором на Руси. С переездом Двора из Москвы в 1732 году в Летнем Саду открылось специальное сооружение. Ф.Б. Расстрелли вспоминал: «В Новом саду я построил по приказу императрицы здание бань, с большим круглым салоном и фонтаном в несколько струй воды, а также с несколькими апартаментами, приспособленными для удобства бани, и с несколькими парадными комнатами. Все это было украшено скульптурой и живописью, великолепно выполненными» (Богданов А.И., 2000).

Даже когда Анна Леопольдовна стала правительницей, общество, состоявшее из нескольких человек, даже ее близких знакомых, было для нее тягостно, а о шумных праздниках при ней никто не заикался. Изоляция принцессы была прервана лишь в конце июня 1739 года, когда австрийский посланник маркиз де Ботта д’Адорно от имени принца Антона Ульриха просил у императрицы руки принцессы Анны и получил, наконец-то, благосклонное согласие. Английский резидент Клавдий Рондо (1874) писал: «Русские министры полагают, что принцессе пора замуж, она начинает полнеть, а, по их мнению, полнота может повлечь за собою бесплодие, если замужество будет отсрочено на долгое время».

Взвесив все обстоятельства, императрица решила не откладывать свадьбу[52]. 1 июля 1739 года молодые обменялись кольцами. Антон Ульрих вошел в зал, где проходила церемония, одетый в белый с золотом атласный костюм, его белокурые волосы были завиты и распущены по плечам. Леди Рондо (1874), стоявшей рядом с мужем, пришла в голову странная мысль, которой она и поделилась в письме к своей приятельнице в Англии: «Я невольно подумала, что он выглядит как жертва». Удивительно, как случайная, казалось бы, фраза стала пророчеством. В тот момент жертвой считала себя невеста. Она дала согласие на брак и «при этих словах… обняла тетушку за шею и залилась слезами. Какое-то время Ее Величество крепилась, но потом и сама расплакалась. Так продолжалось несколько минут, пока наконец австрийский посол не стал успокаивать императрицу, а обер-гофмаршал – принцессу».

Свадьба состоялась 3 июля 1739 года. Великолепная процессия потянулась к церкви Рождества Пресвятой Богородицы, стоявшей на месте нынешнего Казанского собора. В роскошной карете сидели императрица и невеста в серебристом платье. Потом был обед, бал – все утомительно и долго. Наконец, невесту облачили в атласную ночную сорочку, отделанную брюссельскими кружевами, герцог Бирон привел в спальню одетого в домашний халат принца, и двери закрыли. Двор целую неделю праздновал свадьбу. Были обеды и ужины, маскарад, опера в придворном театре, фейерверк и иллюминация в Летнем саду. «Все эти рауты были устроены для того, чтобы соединить вместе людей, которые, как мне кажется, от всего сердца ненавидят друг друга; думается, это можно с уверенностью сказать в отношении принцессы: она обнаруживала весьма явно на протяжении всей недели празднеств и продолжает выказывать принцу полное презрение, когда находится не на глазах императрицы», – писала леди Рондо (1874).

После свадьбы перед императрицей и правительством встала проблема успешного завершения беременности Анны Леопольдовны. И здесь, как и в любом важном деле, пригодились основополагающие начинания великого Петра. Вспомнили о знаменитом сподвижнике государя, хирурге и анатоме Николае Бидлоо, высланном после смерти императора в Москву. Н. Бидлоо занимался и родовспоможением, работал в паре с известной акушеркой, некой Энгельбрехт, тоже родом из Голландии. За несколько месяцев до родов Анны Леопольдовны императрица затребовала акушерку в Петербург. Последовал ее Указ Л. Блументросту: «…без сомнения Вам известно, что в Москве имеется бабка-иноземка, Капитанша Энгельбрехт, которая прежде всего с умершим доктором Бидловым всегда на родины езживала и будто особливое в том искусство имеет… Вы ее без сомнения знаете, яко она в Москве довольно знакома…сыскать ее можно в Немецкой слободе…» Л. Блументрост доложил императрице, что несмотря на возраст, указанная акушерка «еще в силе для исправления своего долга» и хорошо знает «науку анатомическую» (Гузов И.И., 2003). В результате постоянных хлопот императрицы и штата медиков роды прошли благополучно. Через тринадцать месяцев после свадьбы около 16 часов 12 августа 1740 года Анна Леопольдовна родила мальчика, названного в честь прадеда Иоанном.

* * *

Пришло время более подробно рассказывать об отце будущего императора Антоне, сыне герцога Фердинанда Альбрехта Брауншвейг-Люнебургского (иной вариант титула – Брауншвейг-Вольфенбюттельского). Семья имела мощные родственные связи: тетка принца была замужем за Карлом VI Габсбургом, императором Австро-Венгрии, одна из сестер была прусской королевой, другая – датской. Мать принца, Антуанетта Амалия, была также сестрой Шарлотты Христины – жены царевича Алексея Петровича. Таким образом, Антон и Петр II были кузенами. Принц Антон получил в юности блестящее светское и военное образование. Многие российские государственные деятели (Б.Х. Миних, А.И. Остерман, А.П. Волынский, А.И. Ушаков) отмечали его «классические дарования», начитанность, намерения быть максимально полезным новой родине. Не чужд ему был и юмор, критическая оценка собственной личности. Принц Антон легко смущался, заливаясь румянцем в разговоре, врожденное заикание при этом еще более усиливалось. «Я – пятый туз в колоде карт игральных», – такая фраза приписывается ему В.С. Пикулем. Действительно, Антон оказался лишним для страны, в которой постоянно мерз, даже летом, посторонним при дворе, где его травили фавориты, постылым для жены, постоянно ему изменявшей. Хорошо к нему стала относиться лишь Императрица Анна, уважавшая его за личное мужество, солидные военные знания, беспрекословное исполнение ее повелений.

От внимания историков ускользнул еще один аспект полезной деятельности принца Антона. Генералиссимус русской армии, он внес существенный вклад в победу над Турцией в войне 1735–1739 годов. Военная образованность и немецкая пунктуальность принца способствовали упорядочению работы тыла армии, в том числе, организации ее медицинского обеспечения. В начале боевых действий армия, после сражений Северной войны под руководством Петра I, утратив прежние навыки, испытывала серьезные трудности. Многие заветы государя и его «птенцов» были забыты. Не только лекарей, но и фельдшеров в армии не хватало. Полковые цирюльники брались проводить на поле боя сложные хирургические вмешательства – извлекали пули из ран, без необходимости ампутировали конечности, пережимая перед этим кровеносные сосуды с помощью конского волоса или накладывая примитивные турникеты. Возникшие раны присыпали пыльцой от сосен и елей для профилактики нагноения. Обезболивание достигалось 2–3 чарками водки перед операциями. Ранения грудной и брюшной полостей лечились только консервативно, наложением «пластырей». Полковые госпитали в походе не участвовали, они лечили больных в местах расквартирования войск. Поэтому полки сопровождались медицинскими чинами с запасом имущества. По возвращении из кампании армия привозила с собой больных и раненых и сдавала их в пограничные госпитали, где они лечились в течение зимы. Весной лазареты освобождались от раненых, отправляя выздоровевших в полки, не излеченных – в постоянные больницы. Не было ни системы подвоза, ни эвакуации раненых. Все необходимое «для жизни и боя», а также всех больных и раненых армия возила с собой. Обозы были огромными: в армии Б.Х. Миниха они состояли из 90 тысяч подвод. Санитарные потери в войне были представлены главным образом больными, потери ранеными были ничтожными. Стремление приблизить медицинскую помощь к раненым породило у талантливого медицинского администратора генерал-штаб-доктора П.З. Кондоиди идею подвижного госпиталя, обоз которого состоял из 2000 подвод. Госпиталь размещался в палатках, которые при его перемещениях свертывались. Проект был утвержден фельдмаршалом Б.Х. Минихом в начале 1738 года и реализован в кампании 1739 года, в конце войны. Результаты реорганизации сказались положительно: русская армия потеряла больными только 2000 солдат, тогда как в предыдущей кампании потери составляли около 30000 человек. Заболеваемость в армии, как и во всех армиях Европы, была очень высокой. По признанию Б.Х. Миниха, «походы в Крым и Бесарабию стоили 100 тысяч людей». Если учесть, что число убитых и пленных в русско-турецкой войне 1735–1739 года составляло всего 2000 человек, то остальные 98 тысяч были жертвами эпидемий. В борьбе с ними применялись карантинные заставы, отделение больных от здоровых, вывоз заболевших из очагов эпидемии в «мало населенные местности» (Будко А., Селиванов Е., 2003). Вспомним же добрым словом на этих страницах генералиссимуса Антона Ульриха Брауншвейгского, внесшего достойный вклад в организацию боеспособной русской армии в конце 1730-х годов, добывшей яркую победу над турками.

Ко времени бракосочетания принца Антона и Анны Леопольдовны, накануне прибытия множества зарубежных гостей, город усилиями властей был приведен в порядок. Снова начала функционировать система санитарного надзора, сложившаяся к концу правления Петра I, а затем забытая. Полиция следила за чистотой улиц, порядком на рынках, опрятностью торговцев. Меры и весы должны были быть «заорленными» (т. е. с государственным гербом – Ю.М.). Запрещалось продавать «нездорового какого съестного харчу и мертвечины». Полицейские должны были быть и дегустаторами, проверяя напитки на вкус, не разведены ли. В Регламенте Адмиралтейств-коллегии среди обязанностей профоса значилось смотреть, «чтобы не испражнялись мимо отхожих мест». Нарушителей заставляли чистить место преступления, а затем публично пороли морскими кошками (многохвостной плеткой – Ю.М.), то же наказание ожидало и любителей выливать помои перед домами, в каналы и реки. Словом, во дни Анны Иоанновны и Анны Леопольдовны, во времена «Слова и дела» порядок в Питере был. Об этом вспоминал в своих мемуарах академик Бильфингер (Анисимов Е.В., 2003).

* * *

В Петербурге вскоре произошли крупные события. 17 октября 1740 года скончалась Анна Иоанновна. Родившийся 12 августа 1740 года сын ее племянницы объявлен был императором под именем Иоанна III[53]. Младенец, бережно завернутый в соболя, на огромной атласной подушке был перенесен в покои императрицы, под личный ее надзор. Здоровый и веселый, он проявлял завидный аппетит, питаясь молоком кормилицы. Фаворит покойной государыни, курляндский герцог Бирон, назначен был регентом Российского государства до совершеннолетия младенца. Но такое положение продолжалось недолго. В ночь на 8 ноября того же 1740 года Бирон был арестован, и мать царственного ребенка, Анна Леопольдовна, объявила себя правительницей. Со дня свержения Бирона Анна и ее супруг стали Императорскими Высочествами, – так звучал теперь официальный титул родителей императора.

Первую годовщину Иоанна, 12 августа 1741 года, Петербург пышно отпраздновал. По обычаю того времени в честь виновника торжества создавались различные аллегорические картины. Составление разъясняющих надписей на иллюстрации входило в обязанности Академии наук, и они писались обыкновенно немецкими профессорами, а переводил их на русский язык М.В. Ломоносов. Несмотря на то, что с восшествия на престол Елизаветы Петровны с особенной тщательностью уничтожались все государственные бумаги с именем императора Иоанна III, все-таки сохранилось «Изъяснение фейерверка и иллюстрации, которые в высокоторжественный и всерадостный день рождения всепресветлейшего державного великого государя Иоанна III, Императора и самодержца всероссийского, и прочее, и прочее, 12 августа 1741 года в Санкт-Петербурге представлены были». Одна из сохранившихся строк: «Россия умножения лета его императорского величества от Бога в глубочайшем смирении ожидает». Победа русских войск над шведами при Вильманстранде 23 августа 1741 года вдохновила Ломоносова на новую оду, в которой отец императора, брауншвейг-люнебургский принц Антон-Ульрих назван «Отца отечества отец!». А по адресу правительницы России, Анны Леопольдовны, в оде находим следующие строки:

Доброт чистейших лик вознес

Велику Анну в дверь небес.

Откуда зрит в России ясно

Монарха в лавровых венцах

На матерних твоих руках…

В этих строках М.В. Ломоносов повторил содержание золотой медали, выбитой по случаю кончины Анны, со следующим изображением: императрица возносится на небо; в то же время она возлагает царскую корону на младенца Иоанна, которого держит мать-принцесса. Мы не знаем, какой правительницей России стала бы Анна Леопольдовна. Можем лишь предположить, что страна продолжила бы сползание в зону полного «онемечивания», утраты национального достоинства, забвения того русского самосознания, которым всегда гордились первые Романовы, будучи патриотами своей страны.

Анна приблизила час своего падения странным поведением. По отзыву Фридриха II, она, «при некоторой трезвости ума, отличалась всеми прихотями и недостатками дурно воспитанной женщины» (Павленко Н.И., 1999). У нее абсолютно отсутствовали способности государственного деятеля. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на ее окружение. По свидетельству современника, наблюдавшего порядки при дворе, Анна Леопольдовна была женщиной беспечной и ленивой, значительную часть суток проводила в спальне вместе с фрейлиной Юлианой Менгден, занимаясь судачеством о придворных новостях. Пребывание в спальне позволяло правительнице быть непричесанной и одетой так, чтобы лишь прикрывать наготу.

Привязанность Анны Леопольдовны к Менгден удивляла современников. Один из них отметил, что страсть любовника к своей возлюбленной не идет ни в какое сравнение со страстью правительницы к фаворитке. Менгден отвечала преданностью. Она ради интересов повелительницы согласилась выйти замуж за ее фаворита графа Линара. Этим фиктивным браком (в августе состоялась помолвка с роскошным ужином из 74 блюд, на котором присутствовала правительница с супругом) пытались легализовать пребывание при дворе фаворита Анны Леопольдовны. Фрейлина впоследствии согласилась сопровождать свергнутую правительницу в ссылку, что не сулило ни радости, ни счастья. В январе 1741 года Анна пожаловала Менгден поместье в Ливонии, приносившее ежегодный доход в 140 тысяч рублей. Еще раньше, в связи с принятием Анной титула Великой Княгини, она пожертвовала фрейлине десять тысяч рублей.

Во время непродолжительного правления Анны положение иностранцев укрепилось еще более, нежели в царствование ее тетушки. Немцы заняли в государстве ключевые позиции: генералиссимусом стал Антон Ульрих Брауншвейгский, дипломатией заправлял вестфалец Остерман, Коммерц-коллегией руководил лифляндец, отец фаворитки барон Менгден, Карл Левенвольде был обергофмаршалом, саксонец Александр Курт Шемберг пребывал во главе горной администрации, руководителем Медицинской канцелярии и Лейб-медиком принцессы оставался уроженец Любека Иоганн Фишер[54]. Вместо того, чтобы опереться на опытных советников, 23-летняя правительница руководствовалась мнением своей недалекой фаворитки. Родом из Лифляндии, та получила деревенское воспитание, готовясь стать супругой какого-либо помещика, но случай вознес ее к вершинам власти, которой она распоряжалась, как домашняя хозяйка. Русских вельмож раздражало пристрастие Анны к иностранцам, невозможность проникнуть к ней для доклада. Если же удавалось добиться аудиенции, то у нерешительной правительницы затруднительно было получить резолюции – она предоставила все дела управления на усмотрение чиновников. Деловые разговоры ее легко утомляли, она без труда поддавалась сторонним влияниям, всегда имела грустный и унылый вид.

Природа все же наградила правительницу одним достоинством. По свидетельству Х. Манштейна (1875), «она была очень хороша собою, прекрасно сложена и стройна; свободно говорила на нескольких языках». Эти данные, ценные для частного лица, не покрывали главного недостатка – отсутствия склонности управлять государством и утруждать себя заботами, выходившими за пределы личных интересов. На горизонте возникла фигура нового Бирона. Им стал друг Анны граф Линар, саксонский посланник, снова появившийся в Петербурге. После обручения с Юлианой Менгден он отбыл в Саксонию устраивать свои дела, чтобы потом поступить на русскую службу. Маркиз Шетарди сообщил и некоторые подробности из интимной жизни супругов: «Правительница по-прежнему питает к своему мужу отвращение; случается зачастую, что Менгден ему отказывает входить в комнату этой принцессы; иногда даже его заставляют покидать постель» (Павленко Н.И., 1999). В этих условиях Анна Леопольдовна не оценила надвигающейся опасности. Кто только не предупреждал ее об угрозе быть свергнутой! Линар считал необходимым отправить Елизавету Петровну в монастырскую келью. Возлюбленная не согласилась. Тогда Линар предложил выслать из России французского посла. Однако правительница побоялась испортить отношения с Францией, и Шетарди остался в Петербурге. Граф Остерман со второй половины тридцатых годов был прикован к постели подагрой. Предчувствие беды заставило Андрея Ивановича решиться на отчаянный поступок: он велел одеть себя и отнести в покои правительницы, чтобы убедить ее принять меры против заговорщиков. Анна не вняла советам и вместо серьезного разговора принялась показывать Остерману новые наряды для младенца Иоанна.

Поведение правительницы объяснить трудно. Видимо, Анна Леопольдовна была уверена, что расположила к себе Елизавету Петровну дорогими подарками ко дню рождения и распоряжением выдать ей 40 тысяч рублей для погашения долгов. За сутки до переворота, 23 ноября 1741 года, Анна затеяла разговор с цесаревной, оставивший у собеседниц противоречивые чувства. Во время приема во дворце правительница встала из-за карточного стола и пригласила Елизавету Петровну в другую комнату, чтобы сообщить ей о готовящемся перевороте и совете арестовать Лестока. Цесаревна во время разговора проявила выдержку и незаурядное актерское мастерство. На упреки Анны она смиренно ответила, что никогда не имела в мыслях предпринять что-либо против нее и заверила, что верна присяге, а вопрос об аресте Лестока – во власти правительницы. Собеседницы настолько расчувствовались, что пролили обильные слезы примирения.

Министр Михаил Головкин и обер-прокурор Иван Брылкин советовали Анне немедленно объявить себя государыней, принять всю полноту власти. Она соглашалась с этими советами, и была даже назначена дата провозглашения императрицы Анны II – 7 декабря 1741 года, в день, когда ей исполнялось 23 года. Однако ночью 25 ноября Анна Леопольдовна проснулась от грохота солдатских сапог. За ней пришли. Есть две версии ареста Брауншвейгской фамилии. По первой Елизавета вошла в спальню правительницы и разбудила ее: «Сестрица, пора вставать!» В постели рядом с Анной лежала Менгден. По другой версии цесаревна, убедившись, что дворец блокирован, послала отряд гренадер на второй этаж арестовывать правительницу, а сама дожидалась внизу «благополучной резолюции и виктории». Увидев солдат, Анна вскричала: «Ах, мы пропали!» По всем источникам видно, что сопротивления она не оказывала, безропотно оделась, села в приготовленные сани и позволила отвезти себя во дворец Елизаветы, что стоял у Марсова поля, на месте нынешнего Михайловского замка. Один из современников рассказывает о скверном происшествии: незадолго до переворота при встрече с Елизаветой правительница оступилась и на глазах присутствующих упала перед ней на колени. Предзнаменование сбылось.

Антону Ульриху одеться не позволили и полуголого снесли вниз, к саням. Не все обошлось гладко при «аресте» годовалого императора. Солдатам был дан приказ взять ребенка, но лишь дождавшись, когда он проснется. Около часа простояли они молча у колыбели, пока мальчик не открыл глаза и не закричал от страха при виде гренадеров. В суматохе сборов в опочивальне уронили на пол четырехмесячную сестру царя Екатерину. Она, как выяснилось потом, из-за этого потеряла слух. Ивана бережно перевезли к Елизавете, и она, взяв его на руки, якобы сказала: «Малютка, ты ни в чем не виноват!» Она крепко прижимала к груди этого ребенка – свой приз, свою судьбу (Анисимов Е.В., 2000).

Хотя Елизавета захватила власть, положение ее было неустойчиво: она не имела полной поддержки среди знати, были поначалу сомнения в верности армии (ведь за ней пошло всего триста солдат). Неясно было, что делать с Иоанном и его родителями. 28 ноября огласили манифест о высылке свергнутого императора, его сестры и родителей за границу, в столицу Курляндии, что было связано с «особливой природной милостью» Елизаветы, ее желанием, как она сказала Шетарди, «заплатить добром за зло». В ту же ночь, в два часа, санный обоз с большим конвоем под командой генерал-полицмейстера В.Ф. Салтыкова по ревельской дороге покинул Санкт-Петербург.

Перед отъездом Салтыков получил инструкцию, согласно которой экс-императора надлежало везти как можно быстрее через Нарву, Дерпт, Ригу до Митавы, оказывая «их светлостям должное почтение, респект и учтивость». Не успел поезд из крытых возков отъехать от Петербурга, как генерал одну за другой получил две новые депеши, требовавшие от него совершенно противоположного: «Ради некоторых обстоятельств то отменяется, а имеете вы путь ваш продолжать как возможно тише и держать роздыхи на одном месте дни по два» и, доехав до Риги, ждать указа (Павленко Н.И., 1999). «Некоторые обстоятельства» заключались в том, что Елизавета пожалела о своем великодушном поступке. Опытные ее сподвижники вопрошали: «А не произойдет ли какого замешания, когда император Иван окажется в чужих краях?» Елизавета опасалась, как бы отец Антона герцог Брауншвейгский вместе с герцогом Мекленбургским, родным дядей Анны Леопольдовны, не воспрепятствовали проезду через их владения Карла Петера Ульриха Голштинского, выписанного императрицей в Россию.

Кроме Юлианы Менгден, семью сопровождали ее сестра Якобина Менгден, полковник А.А. Геймбург, несколько фрейлин и придворных, доктор И. Аззарити, лечивший принца еще в 1733 году, слуги, кормилицы, священник, – всего несколько десятков человек. Наверное, Антон Ульрих вспомнил, как по этой же дороге он прибыл девять лет назад в Петербург, полный радужных надежд. Свита тогда была маленькой, почетный эскорт невелик, но сани летели по заснеженному пути, а из Петербурга навстречу скакали курьеры, требуя ехать еще быстрее, – Императрица Анна желала скорейшего прибытия принца в столицу. Теперь огромный поезд еле двигался; Елизавета явно не спешила выпускать семейство из России.

Тщательная слежка велась за свитой принцев, за их слугами. В мае был арестован и отправлен для следствия в Москву врач И. Аззарити. В чем конкретно он обвинялся, из архивных материалов неясно, известно лишь, что, находясь в тюрьме, он получал какие-то письма. Видимо, Елизавета, приехавшая в это время для коронации в Москву, придавала делу большое значение, если потребовала, чтобы следствие производилось поблизости от нее, а не в столице (Левин Л., 2000).

Режим содержания семьи начали ужесточать, строго следить за возможными контактами, перепиской. В конце 1742 года всех арестантов перевели в Динамюнде – неприступную крепость на Даугаве. Существует предание, что первая дочь Анны, родившаяся в 1743 году уже в заключении, в Дюнамюнде, была названа в честь новой императрицы (Валишевский К., 1989). В январе 1744 года Салтыков получил указ отправить семью в глубь России – в Раненбург (ныне Чаплыгин Липецкой области). Новый лекарь К.Н. Манзей засвидетельствовал, что принцессе надо оправиться после родов. Императрица разрешила задержаться не более чем на две недели и на всякий случай приказала доктору Графу обследовать состояние больной (РГАДА. Ф. 6, оп. 1, д. 335, листы 401–402).

Наконец, 31 января санный поезд из трехсот подвод тронулся в путь. Антон Ульрих спустя много лет вспоминал, что морозы в те дни стояли очень сильные и новорожденная едва не замерзла в холодном возке. Перед выездом Салтыков объявил родителям, что их сына повезут отдельно. По словам генерала, они вышли в другую комнату и плакали там четверть часа, а вернувшись сказали, что подчиняются воле ее императорского величества (Левин Л., 2000).

Начальник конвоя капитан лейб-гвардии Семеновского полка М. Вындомский по ошибке повез арестантов не в Раненбург, а в Оренбург и только в дороге маршрут был уточнен. В конце августа 1744 года в Раненбург прибыл посланник императрицы барон майор гвардии Н.А. Корф с секретным указом. Он должен был ночью отнять у родителей Ивана Антоновича и передать его капитану А. Миллеру, которому приказали везти четырехлетнего малыша в закрытом возке на Соловки, никому его не показывая и не выпуская из экипажа ни на минуту. Примечательно, что Миллер должен был называть мальчика новым именем – Григорий. Корф, судя по его письмам, не был бездумным служакой-исполнителем. Он, понимая, что его руками делается недоброе дело, запрашивал, как поступить с ребенком, если он будет «неспокоен разлучением с родителями». Корфу жестко предписали из Петербурга: «Поступать по указу!». Что пережила Анна, когда ее разлучили с болевшим тогда сыном, трудно представить. Уезжая из Петербурга, она в ответ на обещание императрицы исполнить ее желание, попросила: «Не разлучайте с Юлианой!» Елизавета тогда дала согласие. Теперь она его отменила.

Корф докладывал, что известие о разлучении подруг, о предстоящем путешествии всех как громом поразило. «Эта новость повергла их в чрезвычайную печаль, обнаружившуюся слезами и воплями. Несмотря на это и на болезненное состояние принцессы (она была беременна. – Ю.М.), они отвечали, что готовы исполнить волю государыни». По раскисшим осенним дорогам арестантов отправили в путь (Анисимов Е.В., 1998). Очередная беременность Анны Леопольдовны, холод и бездорожье сделали передвижение семьи из Раненбурга в Соловки крайне медленным. Арестованные прибыли 9 ноября в Холмогоры, где было принято решение зимовать в архиерейском доме.

Барон Н. Корф оставался в Холмогорах всю зиму. 19 марта 1745 года Анна разрешилась от бремени сыном, которого назвали Петром. Появление на свет этого принца было причиной новых волнений для Анны: она поняла, что к ее преследуемой судьбою несчастной семье добавился новый страдалец. Рождение ребенка было скрыто от всех. Н.А. Корф стал его восприемником, а окрестил его с именем Петра иеромонах Илларион (Попов), давший подписку о неразглашении произошедшего «под опасением отнятия чести и живота». Барон поспешил известить об этом императрицу. Вскоре получен был ответ с разрешением не ехать в Соловецкий монастырь, а остаться в Холмогорах на постоянное жительство, под охраной майора лейб-гвардии Измайловского полка Гурьева. Барон Корф отзывался в Петербург, куда он отправился в середине июня 1745 года. В следующем году, с рождением третьего сына Алексея, Анна Леопольдовна заболела родильной горячкой и в первых числах марта скончалась. Антон Ульрих остался с тремя сыновьями и двумя дочерьми. Из них Иоанн содержался отдельно от семьи под особым караулом. К нему имел право входа только лейб-гвардии капитан М. Вындомский, на которого императрица с 1746 года возложила общее руководство охраной[55].

Секретных узников тщательно оберегали от любопытства местных жителей. Рядом с архиерейским домом, в котором жил Антон Ульрих со своим семейством, находился Спасо-Преображенский собор. Его отгородили высоким забором, чтобы богомольцы не могли видеть, что происходит на архиерейском дворе. Для услуг высоким узникам всегда при них находились несколько человек «простого звания». Из посторонних только архангельскому губернатору разрешено было время от времени навещать узников. При них находились еще фрейлина Якобина Менгден, сестра Юлии Менгден, и лекарь К.Н. Манзей. На содержание ссыльных ежегодно отпускалось от 10 до 15 тысяч рублей. Но, кроме денег, им посылались разные подарки. Так, в 1747 году принц Антон получил значительное количество «гданской водки и венгерского вина».

Из донесений офицеров можно усмотреть, что жизнь окружающих Брауншвейгское семейство была наполнена ссорами и драками. Некоторые из солдат или убегали от невыносимой службы, или жизнь кончали самоубийством[56]. Не лучше была жизнь и офицеров. Женам их не разрешалось жить в Холмогорах. Исключение сделали для супруги полковника Миллера. Ей разрешено было жить в ограде архиерейского дома, но с запрещением выхода оттуда. Миллер должен был послать в Петербург план дома и двора, чтобы показать, что жена никак не может из своей половины видеть «известные персоны». Именно жене полковника приписывают, что принц Иоанн узнал о своем высоком происхождении и научился грамоте (Семевский М.И., 1866; Брикнер А.Г., 1874 и др.). Сведения медицинского характера в архивных делах крайне скудны. Упоминается о фактах болезни в 1756 году М. Вындомского и А. Миллера.

Неожиданно для всех Якобина Менгден в 1749 году родила мальчика. Выяснилось, что отец ребенка – лекарь Никита Ножевщиков, привезенный в 1746 году из Москвы на смену лекарю Манзей. По сообщениям М. Вындомского, Никита часто посещал фрейлину, сидел у нее за ширмами, высылая из комнаты караульного солдата якобы для сохранения врачебной тайны. Уличенные родители написали императрице покаянные письма. Сами послания не обнаружены; о них упоминал Ножевщиков в одном из своих писем к Черкасову. Вындомский, невзлюбивший лекаря, предвкушал его строгое наказание. Но, к огорчению капитана, государыня никак не отреагировала на «падение» (как лекарь сам назвал это происшествие) Ножевщикова и Бины. Некоторые факты говорят о том, что Ножевщиков был незаурядной личностью на фоне холмогорских охранников. В 1741 году по решению Кабинета из Медицинской канцелярии были посланы «для лучшего в анатомии и хирургии обучения» на три года в Париж трое, в том числе «из русских – Никита Ножевщиков». Рекомендовал его сам Л.Л. Блументрост (Левин Л., 2000).

В 1757 году ряд документов посвящен «отправке в Санкт-Петербург под арестом солдата Морозова, что он на лекаря Ножевщикова “слово и дело” называл напрасно». Суть происшедшего из документов не усматривается, однако письмо от 28 июля тайного советника, первого лейб-медика П.З. Кондоиди к барону А.И. Черкасову «о содержамся при Кабинете лекаре Ножевщикове» свидетельствует о серьезности инцидента. Ножевщиков из Петербурга после расследования не вернулся. Он был послан служить в Сибирь.

* * *

В архиве Холмогорского Успенского монастыря сохранилась запись о Брауншвейгском семействе. Каких-либо новых интересных данных она не дает. С некоторыми пропусками И.П. Ювачев (1911) опубликовал эту запись. Вот ее текст: «Каменный дом с церквами, где живет настоятельница монастыря, игуменья Агния с сестрами, построен при архиепископе Афанасии в 1684 году. В нем жили до 1744 года архиереи, управлявшие Архангельскою епархиею, имевшие в то время свое место пребывания в Холмогорах. В 1744 году, при архиепископе Варсонофии, дом отошел в казенное ведомство и был употреблен для жилища несчастным высоким ссыльным… Великая Княгиня Анна Леопольдовна скончалась здесь от родов, 7 марта 1746 года, и была погребена в церкви Успения Пресвятой Богородицы. Впоследствии гроб был вырыт и перевезен в С.-Петербург».

Здесь я должен прервать монастырскую летопись и обратить внимание на совпадение названия церкви Зачатия Святой Анны и имени Анны Леопольдовны, проведшей при ней последние годы жизни. Церковь Святой Анны существовала при архиерейском доме задолго до прибытия Брауншвейгского семейства: она была освящена Во имя Зачатия Святой Анны, когда родилась Анна Леопольдовна (7 декабря 1718 года). С учреждением монастыря церковь была освящена Во имя Успения Божией Матери. В этом храме, по холмогорскому преданию, и была похоронена Анна Леопольдовна.

Издавна дебатируется вопрос: была ли погребена правительница в Холмогорах? Императрица Елизавета сделала барону Н.А. Корфу распоряжение, что в случае смерти принцессы заспиртованное тело ее немедленно следует везти в Петербург. Анна Леопольдовна скончалась 7 марта и 18-го ее тело было привезено в столицу. Если принять во внимание состояние дорог в марте и расстояние от Холмогор до Петербурга (около 1000 верст), то девять дней – короткий промежуток времени для перевозки тела принцессы. Надо удивляться той быстроте (по 100 слишком верст в сутки!), с которой его везли. Поэтому утверждение о временном погребении Анны вызывает большое сомнение.

Для дополнения монастырской записи я посчитал нужным привести здесь более подробные сведения о смерти и погребении Анны Леопольдовны из сохранившихся исторических документов. 27 февраля 1746 года у Анны Леопольдовны родился третий сын – Алексей. После родов она заболела «великою горячкой». «Где мой Иванушка! Отдайте мне его…», – повторяла в горячечном бреду умиравшая принцесса. Дыхание становилось все слабее, воспаленные потрескавшиеся от жара губы продолжали призывать сына. Стоявшие в изголовье умиравшей иеромонах Илларион и штаб-хирург Манзей с искренним состраданием смотрели на Анну и сгорбившегося принца Антона, безмолвно сидевшего на постели в ногах супруги.

В Манифесте государыни было объявлено, что «принцесса скончалась огневицею» в возрасте 28 лет. Вероятно, известия из Холмогор о рождении сыновей были не очень приятны императрице. Из приказов офицерам при Брауншвейгской фамилии видно, что правительство тщательно скрывало от публики рождение принцев у Анны Леопольдовны.

Еще раньше барону Н.А. Корфу было дано секретное распоряжение за подписью императрицы: «Ежели по воле Божией случится когда из известных персон кому смерть, особливо же принцессе Анне, или принцу Иоанну, то, учиня над умершим телом анатомию[57] и положа в спирт, тотчас то мертвое тело к нам прислать с нарочным офицером… и сие содержать в крепком секрете, чтоб о том никто другие не ведали, а как оттуда поедете, то объявите о том майору Гурьеву словесно, а сию цыдулу с собою к нам привесть» (РГАДА. Ф. 6, оп. 1, д. 339, л. 1). После выполнения вскрытия засмоленную колоду с телом, обтянутую железными обручами, и бочонок с внутренностями вставили в крепкий ящик, набитый льдом. Гурьев в нескольких местах запечатал его своей печатью, и в ночь на 10 марта отправил тело принцессы в Петербург в сопровождении подпоручика гвардии Льва Писарева и нескольких солдат. Кроме того, он послал нарочного с пакетом на имя кабинет-министра, барона Черкасова, извещая его об отправке тела Анны Леопольдовны. Гурьев переслал с Писаревым рапорт Манзей о причинах смерти Анны Леопольдовны и письмо Антона Ульриха к императрице. Оба эти документа в архиве не обнаружены, они лишь указаны в архивной описи, составленной еще в начале XIX века (Левин Л., 2000). Манзей предпринял все предосторожности для сохранения трупа, а стоявшие еще в ту пору морозы способствовали этим мерам. На дороге Писарев получил посланный ему навстречу из Кабинета указ, в котором предписывалось от последней перед Петербургом станции ехать с телом принцессы прямо в Александро-Невский монастырь. Приказание это было исполнено 18 марта, и Писарев на другой же день с находившимися при нем солдатами был отправлен обратно в Холмогоры (Карневич Е.П., 1993).

Возвращаемся к монастырской летописи: «…Принц Антон был единственный наставник и учитель своих детей, проведших остаток своей жизни в Горзенске, где они пользовались значительною пенсиею от российского двора, имели при себе домовую греческую церковь, ежедневно отправляли церковную службу, говорили по-русски, а по-немецки мало, были весьма набожны, дружны между собою и вообще одарены хорошими свойствами, особенно принцесса Екатерина…».

Читаем далее монастырскую запись: «Принц (Антон Ульрих) умер здесь в 1776 году; похоронен с наружной левой стороны той же церкви[58]. Рабочие, рывшие траншею для построения круговой каменной ограды монастыря, рассказывали, будто бы нашли в земле тело в парадном платье и голубой ленте. Ежели это правда, то надо полагать, что это могло быть тело Антона Ульриха».

Итак, 18 марта поручик Писарев доставил тело правительницы в Петербург, в Александро-Невский монастырь. По прибытии труп был осмотрен лейб-медиками, затем переложен в новый роскошный гроб. В официальном извещении о смерти она была названа «благоверною принцессою Анною Брауншвейг-Люнебургскою». Титула правительницы-государыни, Великой княгини за ней не признали. В императорском указе о смерти Анны Леопольдовны предлагалось всем желающим проститься с покойной «безо всякого озлобления». Интересная ремарка – ведь прошло очень немного времени с момента окончания правления Анны Иоанновны и ее племянницы. Еще живы были многие, пострадавшие в те страшные годы. Тело покойной, в скромном темном платье, без орденских знаков и драгоценностей, в течение нескольких дней было выставлено для прощания в Александро-Невском монастыре. Официальный титул очень характерный – принцесса Брауншвейг-Люнебургская, что подчеркнуло отсутствие связи с правящим императорским домом. Траур при дворе не объявлялся. Хоронили ее как второстепенного члена семьи Романовых. На утро 21 марта были назначены панихида и погребение. В монастырь съехались знатнейшие чины государства – всем хотелось взглянуть на женщину, о драматической судьбе которой было так много слухов. Стоя у гроба Анны, Елизавета тихо плакала…

Ныне по левую сторону ворот Свято-Троицкой Александро-Невской Лавры, в северо-восточном углу территории, находится каменный двухэтажный храм с двумя престолами. В верхней церкви, до постройки нового собора при Екатерине II, находилась рака с мощами Святого Александра Невского, а нижняя, Во Имя Благовещения Пресвятой Богородицы, была усыпальницей. Здесь и нашла себе могилу Анна Леопольдовна, рядом с матерью и бабушкой, царицей Параскевой Феодоровной. Могила бабушки – против Царских дверей алтаря, а «в головах» у нее могила Анны Леопольдовны. Мать ее погребена против Образа Благовещения. С другой стороны, напротив образа Спасителя, нашли себе место упокоения сестра Петра Великого, Наталия Алексеевна, и его малолетний сын Петр. Над могилой Анны Леопольдовны, как и над погребениями окружающих ее особ, лежит каменная плита, в аршин шириною и 1^3/4 аршина длиною, со следующей надписью: «Правительница Анна Леопольдовна, принцесса Брауншвейг-Люнебургская. Родилась 1718 года, декабря 7-го дня. Скончалась 1746 года марта 8-го дня».

В. Поваляев в своем очерке «Судьба Брауншвейгской фамилии в России» («Русский Вестник», 1866, № 7) смерть Анны относит к 6 марта. В «Описи делам по Секретной коллегии», хранившейся у действительного статского советника Морючникова, упоминается о рапорте майора Гурьева: «от 7-го марта, о кончине того числа принцессы Анны, и по исправлении, об отправлении тела ее в Санкт-Петербург». Из трех разных дат смерти правительницы полагаю, наиболее верная – 7 марта (что подтверждено рапортом пунктуального тюремщика), а не 8, как указано на плите. По другую сторону иконостаса, в алтаре, погребены Великая Княжна Анна, дочь Петра III, и Великая Княгиня Наталия Алексеевна, первая супруга Павла I. Могильные плиты на всех упомянутых гробницах имеют один размер и одинаковый характер надписей, поэтому можно предположить, что они изготовлены одновременно, в царствование Екатерины II[59].

В «Описи делам по Секретной коллегии» упоминается о большом числе бумаг, относящихся к погребению принцессы. В них встречаются данные о «дачах духовным персонам», о факелах при погребении, о черном бархате с позументом на покрышку амвона, о прибавке «для народа» караула, об обеденном столе для генералитета, о том, что издержано было на погребение 2882 рубля 28^1/2 коп.

* * *

Итак, Ломоносов оказался плохим пророком. Малютка-император со своими родителями был водворен в Холмогоры – родину великого ученого. Знал ли Ломоносов, что суровое место на берегу Северной Двины стало долгой тюрьмой для высоких узников? Вероятно, первое время он не мог знать этого, потому что ссылка Брауншвейгского семейства была проведена «в величайшем секрете».

В «Исторических бумагах, собранных академиком Арсеньевым», помещены выдержки из документов «Канцелярии тайных розыскных дел» о деле посадского Ивана Зубарева. Из них мы узнаем, что король Фридрих II, через посредство русского эмигранта Манштейна, дал в Берлине Зубареву секретное поручение – организовать освобождение Иоанна Антоновича из заключения. Под предлогом исследования сибирских руд Зубарев познакомился в Петербурге с М.В. Ломоносовым как уроженцем Холмогор. В «Материалах для биографии Ломоносова», собранных академиком Билярским, есть указание, что ученому действительно было поручено исследовать серебряную руду, найденную тобольским купцом Зубаревым. Одновременно эту же руду исследовал Монетной Канцелярии советник Шлаттер. Ломоносов дал хороший отзыв о породе, а Шлаттер не нашел в ней признаков серебра. По этому поводу в Академию наук сделан запрос 13 мая 1752 года. Какой ответ дал М.В. Ломоносов? Неизвестно. Сохранилось, однако, письмо его к своему покровителю, всемогущему графу И.И. Шувалову, из которого можно заключить, что опасность для Ломоносова миновала. «Ежели б не вчерашние строчки, – сокрушался он, – которые Ваше Превосходительство в ответ на мое письмо прислать изволили знаком вашей ко мне милости, не утолили внезапного моего смущения, то б я пришел в отчаяние, не ради своего какого преступления, но ради опасности от несчастья» (Ювачев И.П., 1911). В этом письме он указал на врага своего, который «нашел случай учинить ему великое повреждение». О холмогорских узниках – ни слова. О чем беседовал Ломоносов – можно только догадываться. В конце концов полиция схватила Зубарева и в январе 1755 года изобличила его, как шпиона, подосланного Фридрихом II. Так в это страшное время «слова и дела государева», дыбы и кнута, судьба смилостивилась над Ломоносовым, и дело Зубарева прошло для него без последствий[60].

Попытки освободить Иоанна Антоновича из заключения побудили правительство перевести узника в более надежное место и держать его под строгим караулом. В 1756 году сержант лейб-кампании Савин секретно вывез Иоанна Антоновича в наглухо закрытой карете из Холмогор и доставил его в Шлиссельбургскую крепость под прозвищем колодника «Безымянного». Это нашло документальное подтверждение в найденном известным историком и писателем Г.П. Данилевским «Формуляре Шлиссельбургской крепости», в котором упоминается о прибытии туда брауншвейг-люнебургского принца Иоанна Антоновича в 1756 году.

* * *

Остальные заключенные томились в Холмогорах долгие годы. С отъездом в Ютландию детей, переживших своих родителей, эта тюрьма была отдана (15 марта 1781 года) во владение приказа общественного призрения. В ней поместили мореходную школу. Затем здания снова поступили в духовное ведомство, и в 1802 году там разместился Успенский женский монастырь.

Детальное описание того, как выглядела указанная обитель в начале XX века, оставил нам исследователь и путешественник И.П. Ювачев (1911). Монастырь представлял собою неправильный четырехугольник, занимавший до 2000 кв. саженей. Главные ворота («Святые») с востока, со стороны Преображенского собора, вторые, ведущие к монастырской гостинице, – с запада. Южной стороной обитель выходила к Михеевскому озеру. В юго-восточной части монастырского двора находился бывший архиерейский дом, послуживший тюрьмой для семейства Анны Леопольдовны. Несмотря на переделки, фасад здания, обращенный к монастырскому двору, сохранял древние лепные украшения. Затем вход с лепными арками был переделан в окно, крыльцо разобрано, а входную дверь устроили с западной стороны. В верхнем этаже восточного здания размещалась Успенская церковь. Рядом с ней – большой зал, служивший позже продолжением храма. В правом углу его был устроен придел Святого Николая. В комнате с левой стороны от зала – придел во имя Тихвинской иконы Божией Матери. Все остальное помещение верхнего этажа было занято кельями монахинь. Большой зал, связывающий собой три упомянутых придела, служил для Брауншвейгского семейства главной комнатой. Он слабо освещался небольшими окнами, выходящими на южную сторону. Следующая за залом комната сохранила стиль старинной архитектуры с каменными сводами. В былое время эта комната служила помещением Анны Леопольдовны и ее дочерей. Здесь висели два портрета, писанных масляными красками, сохранившихся от времен пребывания здесь Брауншвейгского семейства.

Кельи имели сводчатые потолки. Внутренняя и наружная стены поражали своею толщиной – до полутора аршин! Когда-то в окнах здания были толстые железные решетки. В нижнем этаже помещались кельи монахинь и просфорная. Близ каменной лестницы, соединяющей нижний этаж с верхом, имелся древний «тайничок», возбуждавший разные догадки. Этот каменный мешок был невелик: шага три длиной и два шириной. На высоте целой сажени – кирпичная арка, несколько выше – другая арка, в верхней сделано прямоугольное отверстие размером не более квадратного аршина. Так как это окошечко было на высоте более 1^1/2 сажени, то оно дало повод утверждать, что здесь была темница для секретных узников. В познавательной книге В. Верюжского «Афанасий, архиепископ Холмогорский» архиерею дана такая характеристика: «Афанасий не стеснялся прибегать и к физическому наказанию провинившихся, как, например, – битью шелепами, сажанью на цепь и т. п. В исключительных случаях практиковалось монастырское заточение (в Соловках)». Из этого и других источников видно, что заточение в каменных мешках практиковалось в архиерейском доме; но сохранившийся тайник, видимо, служил при владыке Афанасии не как тюрьма, а как потаенное место для хранения ценных вещей.

Брауншвейгскому семейству разрешено было кататься на лодке по Михеевскому озеру, омывающему южную сторону здания, поэтому надо предположить, что ограда или тын вокруг места заключения охватывали и озеро. Архиерейский дом стоял недалеко от берега Северной Двины, которая, по воспоминаниям узников, виднелась из одного окна, был обнесен высоким частоколом, окружавшим большую территорию (примерно 400х400 метров) с садом, огородом, баней и другими хозяйственными постройками. Какие-либо детали размещения строений в современных исторических источниках не сохранились. Охрану осуществляли офицеры и солдаты Измайловского полка. Узников сопровождал постоянный голубоватый отблеск стали. Утром – в скудных лучах занимающегося северного дня. Вечером – в мерцающих красках раннего заката. Ночью – даже сквозь плотно сжатые веки. Обнаженные палаши были в крепких руках стражников. Всегда на посту, всегда рядом. За долгие, без сна и в полудреме, ночи, за долгие годы сколько же передумано, оплакано…

Портреты Анны Леопольдовны повторили судьбу вещей, хранящих память о ее несчастном сыне. Большинство их было уничтожено во времена Елизаветы Петровны и Екатерины II. В Петербурге исследователи имеют возможность познакомиться с четырьмя прижизненными изображениями Великой Княгини Анны, хранящимися в Государственном Русском музее. Первое – портрет кисти известного русского живописца Андрея Матвеева (№ 3521 по Каталогу живописи ГРМ,1980 г.). Картина невелика по размерам (56х52 см), не окончена автором, требует реставрации, поэтому составить какое-либо представление о характере молодой женщины в роскошном платье практически невозможно. Портрет, приписываемый кисти И.Я. Вишнякова, датируется 1740 годом (№ 6592). Большой холст, на котором мы видим Анну, восседающую в удобном широком кресле с высокой спинкой. Оранжевое массивное отнюдь не парадное платье контрастирует с бледными, худыми, как бы безжизненными лицом и кистями рук. Белые ленты чепца и пелерины обрамляют холодный «закрытый» лик. Портрет написан в год вершины пути правительницы. Почему же так печальны глаза, тяжел взгляд, плотно сжат рот, судорожно сведены пальцы?

Как врача, меня поразила полная несхожесть лиц дочери и матери царевны Екатерины. Абсолютное различие характеров дополнено принципиально иными чертами лиц… Ничего нет от матери – шумной, бойкой толстушки с румяным лицом. Анна похожа на тетушку – худощавую бледную молчаливую Прасковью. Мы видим еще одно материальное, бесспорное провидение грядущей судьбы представленного на картине человека. Невольно убеждаешься, что в портретах живет частица души изображенного…

Менее известен сохранившийся портрет Анны Леопольдовны, написанный И. Ведекингом в 1732 году (Государственный Исторический музей Москвы). На нем – бледное лицо с высоким прямоугольным лбом, запавшими щеками, тяжелым подбородком, разлетающимися к вискам редкими бровями, плоскими скулами, с длинным утолщенным на кончике носом. Интересно, что честь атрибуции последнего портрета (где Анна изображена вместе с принцем Антоном) принадлежит не искусствоведу или художнику, а замечательному историку – Н.М. Молевой (1965, 1987), много занимавшейся эпохой Петра I и его преемников. Л. Левин (2000) опубликовал данные о трех парадных портретах Анны Леопольдовны, находящихся в художественных собраниях Германии – в Государственном музее г. Шверина, в Ландесмузеуме и в замке Мариенбург.

* * *

Вернемся, однако, к рассказу И.П. Ювачева (1911) об Успенском монастыре: «При входе в гостиную игуменьи, я обратил внимание на портрет Иоанна VI (издание К.А. Бороздина, Петербург. Ромолитография Штадлер и Паттинот), висевший в раме на видном месте. Рядом с ним – два женских портрета. Один портрет – длиной вершков двенадцать, шириною около пол аршина; другой покороче вершка на три. Оба писаны на холсте масляными красками. Сверху грубо покрыты лаком. “Этот портрет, – указала матушка на изображение женщины в парадном платье, с голубой лентой через плечо и с красным орденом на груди, – самой правительницы Анны, а другой, одной из ее дочерей, кажется, Елизаветы. Кто их писал? Неизвестно. Предполагали, что обе дочери занимались на досуге живописью”.

Принцесса Елизавета (если только имели в виду изобразить ее) написана в розовом платье, с небольшим поворотом головы. Я попросил игуменью разрешить мне сделать фотографические снимки с портретов и пригласил для этого здешнего любителя-фотографа А.М. Агарева… Оба портрета вынули из рам и установили в самой большой и светлой келье монастыря, ища положения, чтобы лак не отсвечивал. Местный фотограф оказался мастером своего дела. Он удачно переснял оба портрета, несмотря на некоторые неудобства… Относительно портретов Анны Леопольдовны и ее дочери, кроме неполных и неясных преданий в монастыре, я не мог найти других положительных сведений». Следует отметить, что А. Фирсов в «Историческом описании Холмогорского монастыря» (1894) также сообщал, что один портрет принадлежит Анне Леопольдовне, а другой – ее дочери Елизавете.

Никаких надписей на портретах, никаких признаков – когда и кто писал их. Задняя сторона холста была густо покрыта белилами. Не скрывают ли они каких-либо надписей? Характер письма, краски, холст, – все это говорило за то, что портреты написаны одним лицом. Если допустить, что они исполнены одной из дочерей Антона Ульриха, то портрет Анны Леопольдовны сделан не с натуры, потому что, когда умирала бывшая правительница, старшей ее дочери Екатерине было всего пять лет. Следовательно, она могла писать изображение матери только с другого портрета…

Есть основание предполагать, что художником мог явиться также один из врачей, находившихся при Брауншвейгском семействе. Сначала назначен был штаб-лекарь Манзей, приехавший из Раненбурга в Холмогоры. По смерти Манзея в 1746 году был прислан из Москвы лекарь Ножевщиков. Упоминается также лекарь Бошняк (Рихтер В., 1820). Есть еще догадка. Изображение женщины, с голубой лентой через плечо и с красным орденом на груди, не копия ли с портрета Анны Леопольдовны, написанного в то время, когда она была правительницей? Орденские знаки не должны смущать того, кто думает, что этот портрет исполнен во время ссылки, так как Императрица Елизавета оставила принцессе Анне орден Святой Екатерины. Будучи правительницей, принцесса возложила на себя орден Святого Андрея Первозванного, имеющий голубую ленту. Можно допустить, что у нее мог быть знак ордена Святой Анны, учрежденного в 1735 году герцогом Шлезвиг-Голштинским, Карлом Фридрихом, в память своей супруги Анны (дочери Петра Великого). Красноватый знак ордена на монастырском портрете Анны Леопольдовны имеет большое сходство со старинным изображением знака Святой Анны, находящимся в коллекции Государственного Эрмитажа (Голштинский орден Святой Анны был включен в число российских орденов лишь 5 апреля 1797 года. – Ю.М.).

* * *

Перенесемся вновь на берега Северной Двины, в маленький городок Холмогоры. После смерти жены принц Антон стал еще более тих и кроток. С годами растолстел, обрюзг, стал жить со служанками, и в Холмогорах появились его незаконные дети, которые, подрастая, становились прислугой брауншвейгской семьи. Изредка принц писал императрице письма: благодарил за присланные подарки. Особенно он бедствовал без кофе, который был ему необходим ежедневно.

Антон Ульрих и его дети хворали очень часто. Весной 1764 года у «старшей известной персоны» болели ноги, он страдал водянкой и цингой. Казалось, смерть Антона Ульриха близка, и майор Зыбин запросил указаний на сей случай. По предписанию графа Н.И. Панина, тело герцога следовало анатомировать, положить в гроб, обитый черным или малиновым бархатом с позументами, поставить его в погреб и ожидать дальнейших указаний. В случае смерти кого-либо из детей их следовало хоронить при церкви в Холмогорах по церковному обряду без светской церемонии (Левин Л., 2000).

Спустя всего полгода, получив рапорт о тяжелой болезни Антона Ульриха, Панин прислал новую инструкцию. Теперь тело герцога следовало положить в более скромный гроб, обитый не бархатом, а сукном и, не дожидаясь дальнейших указаний, похоронить возле церкви «внутри ограды дома, где арестанты содержатся, так, чтоб о смерти и о погребении никто посторонние знать и разгласить не могли» (РГАДА. Ф. 6, оп. 1, д. 353, л. 256).

За прошедшие между получением этих двух инструкций полгода случилось важное событие, изменившее статус Антона Ульриха. 5 июля 1764 года в Шлиссельбургской крепости был убит Иван Антонович, некогда – законный император России. Соответственно и Антон Ульрих перестал быть отцом пусть низложенного, заключенного в тюрьму, но живого государя. Пышные церемонии при его погребении (которых была удостоена Анна Леопольдовна) теперь были не нужны. Очевидно, с одной стороны, это изменение статуса узников, а с другой – необходимость навести порядок в делах комиссии побудили Екатерину указом от 14 апреля 1765 года передать комиссию в ведение архангельского губернатора Е.А. Головцына, недавно вступившего в эту должность. Общий надзор оставался за Паниным, к которому рапорты должны были поступать через его секретаря – Г.Н. Теплова.

Рапорты последующих лет заполнены сообщениями о болезнях или самого Антона Ульриха, или его детей. Вот пример обычного рапорта Е.А. Головцына (от 6 августа 1775 года): «Вашему императорскому величеству беру дерзновение всеподданнейше донести, (что) холмогорская команда и известные персоны обстоят благополучно, точию из них принц Антон Ульрих на обеих ногах имеет цинготную опухоль и раны, левым глазом вовсе слеп, а правым слабо видит; а меньшая ево дочь больна жестоким ломом в голове, отчего часто бывают обмороки и рвота, а притом левая нога в плюсне временно пухнет…» (РГАДА. Ф. 6, оп. 1, д. 355, л. 306).

В 1766 году Екатерина II послала в Холмогоры генерала А.И. Бибикова, который от имени императрицы предложил принцу покинуть Россию. Датский дипломат писал, что принц, «привыкший к своему заточению, больной и упавший духом, отказался от предложенной ему свободы». Это неточно – принц не хотел свободы для себя одного, он хотел уехать вместе с детьми. Эти условия не устраивали уже Екатерину. Принцу ответили, что отпустить его с детьми невозможно, «пока дела наши не укрепятся в том порядке, в котором они к благополучию империи нашей новое свое положение теперь приняли» (Анисимов Е.В., 1998).

Обстоятельства кончины Антона Ульриха подробно изложены в рапорте подполковника Полозова (в РГАДА сохранился лишь его черновик). Из него следует, что 28 апреля в 4 часа дня состояние больного резко ухудшилось, у него начались горячка и сильная боль в груди. Лекарь Гассельман использовал испытанные методы: кровопускание, клистиры, припарки, «отчего якобы легче стало». Однако 1 мая Антону Ульриху опять стало хуже, началось кровохарканье; на следующий день он пожелал исповедаться пастору, но, узнав от Полозова, что из-за половодья с Архангельском нет сообщения, просил привести православного священника. Задыхаясь в агонии, он просил государыню дать после его смерти детям «хотя бы малое освобождение» и препоручал их покровительству и великодушию Панина, Головцына, Теплова.

4 мая 1776 года в седьмом часу утра Антон Ульрих умер. Полозов доложил Головцыну, что похороны принца происходили в соответствии с его ордером. Во втором часу пополуночи 5 мая караульные солдаты вынесли гроб с телом бывшего генералиссимуса и в полной тишине похоронили «подле церкви внутри ограды дома, где арестанты содержатся». Все участники печальной церемонии, а также слуги и служащие комиссии, лекарь, солдаты и офицеры дали подписку о неразглашении того, что «старший из известных персон волею Божией умер и о том, где он погребен, под угрозой жестоких истязаний и лишения жизни» (РГАДА. Там же, листы 174–177). Неизвестно, знали ли дети, где был похоронен отец, могли ли хотя бы издали взглянуть на это место?

Выходить во двор они не имели права, окна их комнат были обращены в огород, но увидеть это место, не обозначенное ни крестом, ни камнем, ни просто холмиком, можно было из окон домовой церкви Св. Анны. Провожали ли отца в последний путь дети? Даже этого мы не знаем…

Ныне в Холмогорах возле бывшего архиерейского дома стоит водонапорная башня, заметная издалека за много километров. В середине двадцатого века ее случайно воздвигли на том самом месте, где майской ночью 1776 года был погребен российский генералиссимус принц Брауншвейг-Люнебург-Вольфенбюттельский Антон Ульрих.

Проезжая летом 2001 года мимо Холмогор в знаменитый Антониев-Сийский монастырь, я решил посетить эти памятные для знающих русскую историю места. Тишь, безлюдье и запустение встретили меня в центре известного некогда всей Руси городка. Лишь в маленькой недавно возрожденной церкви приветливо теплились огоньки лампад. Поставив поминальную свечу у подножия Распятия, я помолился об упокоении души рабы Божией Анны со всеми усопшими сродниками…

* * *

Дети Антона Ульриха после его смерти прожили в заточении еще четыре года. К 1780 году они уже давно были взрослыми: Екатерине шел 39-й год, Елизавете было 37, Петру – 35 и Алексею – 34 года. Все они были болезненными, слабыми, с явными физическими недостатками. О старшем сыне, Петре, офицер охраны писал, что «он сложения больного и чахоточного, несколько кривоплеч и кривоног. Меньшой сын Алексей – сложения плотноватого и здорового… имеет припадки». Дочь принца Екатерина «сложения больного и почти чахоточного, притом несколько глуха, говорит немо и невнятно и одержима всегда разными болезненными припадками, нрава очень тихого». Несмотря на жизнь в неволе, без образования (в 1750 году в Холмогоры был прислан указ Елизаветы «о необучении детей известной персоны грамоте до указу»), все они выросли разумными и добрыми людьми, выучились грамоте (Корф М.А., 1993).

Побывавший у них ярославский генерал-губернатор А.П. Мельгунов писал о Екатерине Антоновне, что, несмотря на ее глухоту, «из обхождения ее видно, что она робка, уклончива, вежлива и стыдлива, нрава тихого и веселого; увидя, что другие в разговорах смеются, хотя и не знает тому причины, смеется вместе с ними… Как братья, так и сестры живут между собою дружелюбно, притом незлобливы и человеколюбивы. Летом работают в саду, ходят за курами и утками и кормят их, а зимою бегают взапуски и на лошадях по пруду, читают церковные книги и играют в карты и шашки. Девицы, сверх того, занимаются шитьем белья».

Быт их был скромен и непритязателен. Главой семьи стала Елизавета, полноватая и живая девица, родившаяся в Динамюнде. Она рассказывала Мельгунову, что «отец и мы, когда были еще очень молоды, просили дать вольность, когда же отец наш ослеп, а мы вышли из молодых лет, то испрашивали позволения проезжаться, но ни на что не получили ответа». Говорила она и о несбывшемся их желании «жить в большом свете», научиться светскому обращению. «Но в теперешнем положении, – продолжала Елизавета Антоновна, – не остается нам ничего больше желать, как только того, чтобы жить здесь в уединении. Мы всем довольны, мы здесь родились, привыкли к здешнему месту и застарели».

А.П. Мельгунов докладывал Екатерине II: «Меньшей сестре Елизавете – 36 лет. От падения с каменной лестницы, с самой верхней ступени донизу, на десятом году, она расшибла голову, отчего часто подвержена головной боли, а особенно – в переменные погоды и ненастье. Для предупреждения боли сделали ей на правой руке фонтанель. Она подвержена частыми припадками по слабости желудка. Ростом и лицом похожа на мать. Словоохотливостью, обхождением и разумом Елизавета далеко превосходит братьев своих и сестер. Все они ей повинуются и исполняют все, что она ни прикажет. В 1777 году от приключившейся ей горячки и других женских немощей, она была несколько месяцев в помешательстве, но после оправилась и теперь в совершенном уме. Выговор ее, как и братьев, соответствует наречию того места, где она родилась и выросла» (Куник А.А., 1873).

У Елизаветы была просьба, от которой у Алексея Петровича Мельгунова, человека тонкого, гуманного и сердечного, вероятно, все перевернулось в душе: «Просим исходатайствовать нам у Ее Величества милость, чтоб позволено нам было выезжать из дома на луга для прогулки, мы слышали, что там есть цветы…» И еще: «Присылают нам из Петербурга корсеты, чепчики и токи, но мы их не употребляем для того, что ни мы, ни девки наши не знаем, как их надевать и носить. Сделайте милость, пришлите такого человека, который умел бы наряжать нас». В конце этого разговора с Мельгуновым Елизавета сказала, что если выполнят эти просьбы, «то мы будем очень довольны, ни о чем более утруждать не станем, ничего больше не желаем и рады остаться в таком положении навек» (Анисимов Е.В., 1998).

Прочитав доклад, Екатерина II дрогнула и распорядилась готовить Брауншвейгское семейство к отъезду. Императрица вступила в переписку с датской королевой Юлианой Марией, сестрой Антона Ульриха. Тетушка пленников ответила, что может разместить их в Дании. Начались сборы. В палатах архиерейского дома засверкали золото, серебро, бриллианты – это везли подарки императрицы: гигантский сервиз, перстни мужчинам и серьги женщинам, невиданные пудры, помады, платья. Семь немецких и пятьдесят русских портных в Ярославле поспешно готовили платье для четверых узников. Чего стоят одни «шубы золотого глазета на собольем меху» для Екатерины Антоновны и Елизаветы Антоновны! И хотя императрица была чистокровной немкой, поступила она по-российски – чтобы датские родственники видели, как содержат арестантов царской крови.

26 июня 1780 года Мельгунов объявил Брауншвейгской семье указ императрицы об отправке их в Данию. Они благодарили генерала за вольность и просили поселить их в маленьком городке, подальше от людей. Ночью 27 июня их вывели из дома. Впервые в жизни они вышли за пределы тюрьмы, сели на яхту и поплыли вниз по широкой Северной Двине, кусочек которой они всю жизнь видели из окна. Когда в сумраке белой архангельской ночи появились укрепления Новодвинской крепости, братья и сестры стали рыдать – они думали, что вновь обмануты и что на самом деле их ждут одиночки крепостных казематов. Но их успокоили, показав на стоявший на рейде фрегат «Полярная звезда», который готовился к отплытию…

Когда А.П. Мельгунов, провожая детей Антона Ульриха в Данию, просил их не следовать чьим-нибудь наущениям и «не выходить из воли» императрицы, Елизавета за всех ответила: «Бог нас накажет, если мы забудем милости нашей матери. Мы вечно будем рабы Ея Величества и никогда из воли ея не выступим» (Брикнер А.Г., 1874; Корф М.А., 1993 и др.). Их сопровождали шлиссельбургский комендант полковник И.Х. Циглер, священник, лекарь и вдова лифляндского ландрата Лилиенфельд с двумя дочерьми. Затем их перевели на фрегат «Полярная Звезда» под командой капитана 1 ранга Арсеньева. Ночью с 29 на 30 июня корабль снялся с якоря и вышел из Двинской губы. Непогода задержала плавание и лишь 10 сентября они пришли в Берген, где пересели на датское судно. Брауншвейгское семейство отправилось в город Горзенс, куда и прибыло 13 октября 1780 года. Каждому члену семьи императрица Екатерина II назначила пожизненную пенсию в 8000 рублей. Из них раньше всех (20 октября 1782 года) умерла принцесса Елизавета, позже всех (9 апреля 1807 года) – Екатерина.

А.П. Мельгунов организовал ликвидацию всех следов пребывания узников в Холмогорах. По его распоряжению старая серебряная посуда была отправлена в Петербург, медная и оловянная распродана. В сараях стояли кареты и коляски, в которых Брауншвейгское семейство 36 лет тому назад прибыло из Раненбурга. Старые экипажи были разломаны на дрова, их железные детали распроданы. Мебель и другое имущество подполковник Полозов сдал по описи местному капитану-исправнику.

Была распущена воинская команда, насчитывавшая вместе с отставными нижними чинами около ста человек. Офицеры получили денежные награды, были повышены в чине на одну-две ступени и отправлены в отставку, сержанты стали офицерами, солдаты – унтер-офицерами и капралами. Старики были уволены со службы с приказанием поселиться в Холмогорах или других северных городках среди безбрежной тайги; остальных зачислили в местную воинскую команду (РНБ ОР. Ф. 738. Д. 1. Л. 316).

9 июля 1780 года в Архангельске во дворе губернаторского дома были сожжены немногие вещи, принадлежавшие принцу Брауншвейг-Люнебург-Вольфенбюттельскому Антону Ульриху. В огне исчезли ветхая одежда, костяная юла, игральные кости и «жестяная маленькая коробочка… в ней две запонки и одно кольцо серебряное под золотом» (Левин А., 2000).

Бесспорно, что Павел I, будучи наследником престола, был детально информирован о судьбе своих несчастных родственников, томившихся в Холмогорах. Видимо, благодаря печальной славе этого отдаленного от столиц, сурового климатом места, Павел Петрович принял решение о ссылке именно туда своей супруги, Марии Федоровны. Об этом факте пишут многие современники, в частности Ф.Ф. Вигель (2003) в своих знаменитых «Записках». Судьба распорядилась иначе: император вскоре был убит, а опальная государыня пережила мужа на 27 лет…

Слуги Брауншвейгского семейства под именем «мореходцев» были закрепощены на вечное жительство в Холмогорах. Свободу они получили лишь в царствование Александра II. Пока живы были Анна и Антон Ульрих, местные жители не могли знать, кто были секретные узники. Очевидно, любопытство побуждало их выведать государственную тайну. Впоследствии, когда на престоле была Екатерина II, детям Антона Ульриха и охране предоставлено было больше свободы. Тогда-то жители Холмогор узнали, кого скрывала ограда архиерейского дома. Политические жернова безжалостны, они во все времена перемалывали многие людские судьбы: и самих политиков, и их близких…

* * *

Осматривавшему монастырь И.П. Ювачеву в 1911 году были показаны вещи, связанные с пребыванием в Холмогорах Брауншвейгского семейства; в том числе чтимая древняя Грузинская икона Божией Матери, украшенная жемчугом и красивой брошью в виде двуглавого орла, усыпанная бриллиантами, с маленькой короной. По местному преданию, этот драгоценный дар был сделан Анной Леопольдовной или одной из ее дочерей. Известно, что Елизавета Петровна после ареста оставила правительнице ее фамильные драгоценности, поэтому версия о даре представляется достоверной.

Вторая мемориальная вещь – металлическая чаша (бокал), о которой в старинной описи 1761 года на странице 22 записано: «положил в 1752 году неизвестной команды Максим Вындомский». 27 июля 1744 года вышел указ – приготовить для Брауншвейгской фамилии покои в Соловецком монастыре, а капитану Вындомскому повелели озаботиться поставкою подвод до города Архангельска. После смерти Анны Леопольдовны приказано было ходить к принцу Антону Ульриху только одному лейб-гвардии капитану Максиму Вындомскому. 6 мая 1746 года майор Гурьев передал ему «персоны», команду и деньги. Вероятно, этот офицер и оставил по себе в соборе память в виде этой металлической чаши, или, как она записана, «покала» (бокала). Революционная буря, грянувшая над Россией через несколько лет после путешествия исследователя, разметала и уничтожила большинство православных святынь и исторических ценностей, включая вышеописанные портреты…

Самой трагичной оказалась судьба Иоанна Антоновича. Менялись владельцы императорской короны, но жизнь таинственного узника Шлиссельбурга оставалась неизменной – он был обречен на заточение как при Елизавете, так и при ее преемниках. Его считали опасным узником, в особенности Екатерина II, не имевшая никаких прав на престол. В изоляции коротал дни не только свергнутый император, но и стражники, его охранявшие и обслуживавшие.

Уже Елизавета сделала все возможное, чтобы вытравить из памяти современников имя свергнутого предшественника. В октябре 1742 года повелено было изничтожить императорский титул во всех церковных и гражданских книгах, напечатанных во время правления Бирона и Анны Леопольдовны; в ноябре 1743 года последовал указ о запрещении произносить в проповедях имя Иоанна Антоновича. Трижды повторенными (в 1742, 1743 и 1744 годах) указами велено было сдать на монетные дворы монеты, медали и жетоны с изображением Иоанна; в сентябре 1744 года происходило публичное сожжение присяжных листов. Указом 12 августа 1745 года велено было документы, в которых упоминалось имя Иоанна Антоновича, изъять из дел и отправить в Москву. Они образовали особую коллекцию, и поныне хранящуюся в Российском государственном архиве древних актов (РГАДА). Правительство, во избежание употребления имени Иоанна Антоновича, назвало коллекцию так: «Дела под известным титулом». Информационный потенциал ее низок, ибо в ней сосредоточены документы с октября 1740 по ноябрь 1741 годов. В большинстве своем это – неоконченные дела (без отражения начала и конца события), что крайне усложняет работу с ними.

Дата переворота 25 ноября 1741 года разделила на две неравные части не только биографию Антона Ульриха, но и основную массу документов, в той или иной мере ее освещающих. Значительная часть документов петербургского периода (1733–1741) находится теперь в Государственном архиве Нижней Саксонии в Вольфенбюттеле (StA Wf). Документы, относящиеся к периоду тюремного заключения «Брауншвейгского семейства» в Риге, Дюнамюнде, Раненбурге и Холмогорах (1741–1780), а также к заключению в Шлиссельбургской крепости и убийству императора Ивана Антоновича (1756–1764), сосредоточены в Российском Государственном архиве древних актов (РГАДА) в Москве.

Документы «датского» периода жизни высланных из России четверых принцев и принцесс (1780–1807) хранятся в Государственном архиве в Копенгагене (Rigsarkivet) и в городском архиве Горсенса (Дания), а также в РГАДА. Кроме того, в некоторых архивах России (РГИА) и других государств имеются разные по объему и значению группы документов, имеющих отношение к теме данной главы.

* * *

Примерно за неделю до гибели Иоанна VI Блаженная Ксения Петербургская стала ежедневно плакать. Все встречавшие спрашивали, не обидел ли ее кто-либо. Опечаленная матушка отвечала, с ужасом указывая на восток: «там кровь, кровь, кровь! Там реки налились кровью, там каналы кровавые, там кровь!» Никто не понимал, что сталось с благодушной Блаженной. Лишь некоторое время спустя, когда разнеслась молва о насильственной смерти императора Иоанна VI в Шлиссельбурге, на реке Неве, напротив Ладожского канала, проходящего мимо крепости, грозное предсказание стало ясным…

ЛИТЕРАТУРА

Анисимов Е.В. Россия в середине XVIII века. – М., 1986.

Анисимов Е.В. Женщины на русском престоле. – СПб., 1998.

Бассевич Г.Ф. Записки о России. – М., 1866.

Берхгольц Ф. Дневник камер-юнкера Ф.В. Берхгольца 1721–1725. – М., 1903.

Брикнер А.Г. Император Иоанн Антонович и его родственники. – М., 1874.

Будко А., Селиванов Е. Санкт-Петербург – колыбель Российской военной и военно-морской медицины // Социальная политика. Медицинское обозрение. – № 22 (411). – 2003. – С. 8.

Валишевский К. Царство женщин. – М., 1989.

Верюжский В. Афанасий, архиепископ Холмогорский. – СПб., 1908.

Голиков И.И. История царствования Петра Великого. – СПб., 1858.

Государственный Русский музей. Живопись XVIII – начала XX века. Каталог. – Л.: «Аврора», «Искусство». – 1980.

Долгоруков П.В. Время императора Петра II и императрицы Анны Иоанновны. – М., 1909.

Житие и славные дела Петра Великого. – Соч. Феодози. – Перевод с греческого. – СПб., 1774.

Забелин И.Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. – М., 1901.

Каменский А.Б. Иван VI Антонович // Вопросы истории. – 1994. – № 11. – С. 50–62.

Корф М.А. Брауншвейгское семейство. – М., 1993.

Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича // Бунташный век. – М., 1893. – С. 407–544.

Кочубей В.П. Записка о кончине Иоанна Антоновича // Чтения Общества истории и древностей Российских при Московском Университете. – Кн. 2. – 1860.

Куник А.А. Дети правительницы Анны Леопольдовны (1740–1807 гг.) // Русская старина. – 1873. – Т. 7. – С. 71–73.

Левин Л. Российский генералиссимус герцог Антон Ульрих (история «Брауншвейгского семейства» в России). – СПб: БЛИЦ, 2000.

Лидин М., Полина Т. // Правительница Анна Леопольдовна. – Самые знаменитые иностранцы в России. – М.: Вече. – 2000. – С. 83–89.

Лириа, де. Письма о России // Осьмнадцатый век. – Книга 2. – М., 1869.

Манштейн Х.Г. Записки о России. – СПб., 1875.

Молева Н.М., Белютин Э.М. Живописных дел мастера: Канцелярия от строений и русская живопись первой половины XVIII века. – М., 1965.

Молева Н.М. Ошибка канцлера. – М.: Советский писатель. – 1987.

Новиков Н.И. Древняя российская Вивлиофика. – СПб. – ч. I. – 1773–1775; ч. II. – 1788–1791.

Павленко Н.И. Вокруг трона. – М.: Мысль, 1999.

Пекарский П.И. Наука и литература при Петре Великом. – СПб., 1862.

Письма леди Рондо, жены английского резидента при русском дворе в царствование императрицы Анны Иоанновны. – СПб., 1874.

Письма русских государей и других особ царского семейства. – Издание Московского архива Министерства иностранных дел. – Т. 1, 2. – М., 1861–1862.

Путешествие чрез Московию Корнелия де Бруина в 1702–1703 гг. // Чтения Московского Общества истории и древностей Российских. – 1872. – кн. II.

Пчелов Е.В. Романовы. История династии. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002.

Семевский М.И. Иоанн Антонович // Отечественные записки. – 1866. – Т. 165. – № 3.

Семевский М.И. Царица Прасковья. – М.: Книга. – 1989.

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. – Том IV. – СПб., 1863.

Фирсов А. Историческое описание Холмогорского монастыря. – Архангельск, 1894.

Ювачев И.П. На родине Ломоносова // Исторический вестник. – 1911. – т. СXXVI. – С. 313–327, с. 739–761.

Юст Юль. Записки. – М., 1999.

Неизвестный художник. Портрет императора Петра II. Конец XVIII в.

Глава 5

Засохшие ветви фамильного древа

…На жизненных браздах

Мгновенной жатвой поколенья,

По тайной воле провиденья,

Восходят, зреют и падут;

Другие им вослед идут…

Так наше ветреное племя

Растет, волнуется, кипит

И к гробу прадедов теснит.

А.С. Пушкин. Евгений Онегин

Прежде чем обратиться к героям очередной главы книги, вглядимся в разветвленное родословное древо Романовых. Без этого нам будет очень трудно разобраться в хитросплетениях родственных связей этой семьи, возникших еще во времена Алексея Михайловича. «Тишайшего» государя сменили в управлении страной его дети от первого брака (с М.И. Милославской) Федор, затем Софья, не оставившие наследников. Затем старшая ветвь вынуждена была уступить власть младшей (через краткий период совместного правления Иоанна V, сына Милославской, и Петра, сына Нарышкиной, второй супруги Алексея Михайловича). Так случилось, что Екатерину I сменили на престоле совершенно чужие ей люди: сначала Петр II, сын ненавистного царевича Алексея и Евдокии Лопухиной, затем сводная племянница Петра I Анна, и, наконец, правнук сводного брата великого императора, младенец Иоанн VI. Если попытаться установить степень кровного родства между представителями двух ветвей Романовых, боровшихся за власть в XVIII веке, то окажется, что Иоанн VI приходился Петру II сводным троюродным племянником, а императрица Анна своему юному предшественнику была двоюродной теткой…

16 мая 1727 года состоялись похороны Екатерины I и чрезвычайно быстро, в нарушение обычных правил, уже через неделю совершилось праздничное обручение двенадцатилетнего императора Петра II с княжной Марией Меншиковой, которая была на пять лет старше жениха. Ее отец, всесильный Александр Данилович, торопил события, утратив чувство меры и осторожности. За долгие годы пребывания у власти, после смерти Петра ставшей неограниченной, светлейший князь привык распоряжаться в России, как в своей вотчине. История взаимоотношений Петра Великого и А.Д. Меншикова полна загадок. До сих пор достоверно не известно, что послужило причиной их тесного сближения и многолетней дружбы. Наиболее распространенная точка зрения время их знакомства относит к 1686 году, когда юный Александр поступил в услужение к Францу Лефорту. Недавно увидели свет мемуары, пролившие свет на начало взаимоотношений Петра и Меншикова. Н.Ю. Павловой (1998) впервые на русском языке опубликован фрагмент воспоминаний Питера Брюса (1692–1757), родственника известных деятелей петровской эпохи. Этот шотландский офицер состоял на русской службе в 1710–1727 гг. По его данным, в конце 1689 – начале 1690 гг. царь был приглашен на обед в дом какого-то боярина. В тот день Меншиков оказался на кухне и услышал, как хозяин давал указания повару по поводу блюда, которое, как он говорил, очень нравилось царю. Александр заметил, что боярин подсыпал в мясо какой-то порошок, как будто бы это были специи. Меншиков запомнил блюдо и удалился. Во время обеда он стоял за спиной царского кресла и, увидя, как подали то самое блюдо и поставили на стол, шепотом начал умолять Петра не есть пищу. Царь вышел с Меншиковым в другую комнату и потребовал объяснений. Тогда Александр сообщил, что он видел на кухне. Царь вернулся за стол без тени замешательства на лице, с присущей ему веселостью. Боярин предложил отведать блюдо, говоря, что оно очень вкусное. Царь приказал ему сесть рядом. Положив на тарелку часть предложенной порции, царь велел, чтобы хозяин поел, подавая тем самым гостю пример. Боярин, смутившись, ответил, что не пристало слугам есть вместе со своими господами. Тогда тарелку поставили собаке, и та быстро управилась с ее содержимым, которое в короткое время повергло ее в судороги, а вскоре и вовсе лишило жизни. Произвели вскрытие трупа, и так как действие яда было очевидно, боярина посадили под арест. На следующее утро его нашли мертвым в своей постели, что помешало выяснению всех обстоятельств. Это событие позволило Меншикову войти в доверие к своему господину, который возвысил его из самого низкого состояния до уровня одного из богатейших подданных Российской империи. Трудно сказать, во всем ли достоверна эта история. Во всяком случае, вероятность описываемых событий достаточно велика, так как семья Брюсов всегда принадлежала к кругу наиболее доверенных и приближенных к Петру I людей. Еще один судебно-медицинский аспект российской истории!

Намерение Меншикова породниться с домом Романовых, женив дочь на мальчике-императоре, переполнила чашу терпения многочисленных врагов светлейшего князя. 19 июня 1727 года, в понедельник, с ним случилось несчастье – он тяжело заболел. Врачи пустили Меншикову кровь. Он прибег к любимому лечебному средству – отправился в баню париться; однако, вместо облегчения, князю стало хуже. С 22 июня он не покидал своего дворца. Еще через три дня врачебный консилиум запретил А.Д. Меншикову заниматься делами. Стойкая длительная лихорадка, тяжелый кашель с приступами удушья, эпизоды кровохарканья – комплекс этих симптомов указывает на заболевание легких, скорее всего, туберкулез. Обострение длилось почти полтора месяца. Следует заметить, что еще в конце февраля 1723 года во время пребывания в Москве у Меншикова возник приступ кровохарканья. Была заподозрена чахотка, в связи с чем состоялся консилиум под руководством Л. Блюментроста и Н. Бидлоо. Врачи долго выслушивали и простукивали грудь князя, но туберкулеза не обнаружили, так как отсутствовали «утеснение в груди», одышка. Меншикову были прописаны: диета с запрещением водки, соленых, копченых, острых блюд, режим труда и отдыха с увеличением длительности сна, в том числе, дневного, успокоительные средства (отвар корня валерианы, порошки из рога горного козла). С врачебной точки зрения, очень интересна заключительная часть документа: «надлежит себя остеречь от многого мышления и думания… печаль кровь густит и в своем движении останавливает и легкие запирает, а сердитование кровь в своем движении горячит… ежели кровь густа и жилы суть заперты, то весьма надлежит опасаться… великой болезни…» (Павленко Н.И., 1988). Как видим, консилиум на только дал рекомендации, но и с позиций знаний того времени научно их аргументировал. Шевалье де ла Мотрей, знаменитый путешественник, оказавшийся в 1725 году в Петербурге, так описал в книге «Путешествие в Польше и в России» (1732) внешность А.Д. Меншикова: «Поджарый, тощий, покрытый въевшимся загаром, он таков, каким изображают Дон Кихота». Как видим, по типу телосложения Меншиков был астеником, а это также располагает к заболеваниям легких.

Итак, в июне 1727 года светлейший князь надолго слег в постель и выпустил из рук нити управления огромной страной. Этим немедленно воспользовались его враги. Петр II под влиянием Остермана, Голициных и Долгоруких 7 сентября издал указ, резко ограничивший полномочия Меншикова. Он не забыл, что всесильный фаворит Петра I был причастен к смерти его отца, царевича Алексея. Помнил император и то пренебрежение, которым был окружен в детстве. 2 сентября последовал новый приказ – об аресте и ссылке князя вместе с семьей, включая бывшую невесту государя. В появившейся серии указов Меншиков обвинялся в служебных злоупотреблениях, нанесших ущерб государству и императорской власти. Все документы о низложении всесильного фаворита готовил, как это явствует из материалов Верховного тайного совета, вице-канцлер А.И. Остерман. Началось следствие. Князь был лишен чинов, титулов, состояния…

* * *

Вернемся теперь к одному из героев этой главы, формальному виновнику опалы светлейшего князя – императору Петру II. Детство его прошло под знаком гибели родителей (вскоре после родов сына скончалась мать, принцесса София Шарлотта, через три года умер отец). Общее руководство воспитанием Петра осуществляли князь А.Г. Долгорукий и барон А.И. Остерман – люди, слишком занятые государственными и личными делами для того, чтобы уделять должное внимание подраставшему мальчику. Из его непосредственных учителей известны двое – С.А. Маврин и И.А. Зейкин, обучавшие царевича истории, географии, математике и латинскому языку. Став императором, Петр каждый день по утрам командовал гвардейскими учениями, сам маршировал, а затем шел в учебный класс. Вспоминая наставления великого деда, говорил часто, что «нужно давать лучшее употребление своему времени» (Алексеева А.И., 1998). Так продолжалось до января 1728 года, когда двор стал собираться в Москву на торжественную коронацию. Кто знает, как сложилась бы в дальнейшем русская история, не случись этого переезда в вольготную и праздную прежнюю столицу…

После смерти Петра Великого возник план женитьбы будущего императора на цесаревне Елизавете, но против такого близкородственного брака резко выступила Русская Православная Церковь, поддержанная медиками. Высокий, стройный, казавшийся старше своего возраста, Петр Алексеевич был красив: запоминались правильные черты лица, большие голубые глаза. В 1727–1728 годах в личности юного императора стали заметны фамильные черты – он стал капризным, властным, жестким, не терпящим возражений. В письмах из Петербурга саксонский посланник И. Лефорт, прусский – А. Мардефельд, английский резидент К. Рондо характеризовали Петра, как человека недоброго, не слушавшего разумных советов, «темперамента желчного и жестокого». Дж. Рондо писала в декабре 1729 года: «Он очень высокий и крупный для своего возраста… черты лица его хороши, но взгляд тяжел, и, хотя император юн и красив, в нем нет ничего привлекательного или приятного». Леди Джейн была наблюдательной женщиной – ее описание совпадает с одним из немногих прижизненных портретов императора, принадлежащем кисти Г. Молчанова (ныне – в Государственной Третьяковской галерее).

Обратимся еще раз к верной спутнице истории – нумизматике. Рубль Петра II – одна из наиболее редких и красивых русских монет. Видимо, эскиз для нее готовил талантливый художник-гравер. Внимательно вглядываюсь в профиль юного императора. Продолговатое, как у отца, лицо, небольшой нос, миндалевидные, чуть выпуклые, как у деда, глаза, маленький рот. Выражение лица «скрытное», как бы ускользающее, как у бабушки, Евдокии Лопухиной. Голову украшает роскошный, расчесанный на три группы прядей парик. В целом, Петр II на монете выглядит гораздо старше своих лет. Юный император был щеголем – до сих пор в музеях Московского Кремля сохраняется свыше 100 его кафтанов и камзолов, плотно облегающих фигуру с веерообразными складками, вшитыми в боковые швы, короткие штаны, заправленные в длинные чулки, застегивающиеся под коленом. Костюмы дополнялись пудреным париком и изящными туфлями с пряжками. Из материалов использовались бархат, парча, шелк, тонкое сукно с обилием вышивки, кружева, аппликаций, отделка золотой и серебряной нитью.

После коронации Петр II поселился в старом романовском гнезде – Коломенском дворце под Москвой. В то время это были обширные деревянные хоромы с островерхими крышами, многочисленными башенками, крытыми галереями. Здесь родился его знаменитый дед – Петру показали колыбель государя. Дворец сильно обветшал, крылечки покосились, на лестницах недоставало ступеней, скрипели половицы, но все навевало на царя воспоминания о знаменитых предках, являло собой овеществленную историю Романовых, было исполнено истинно московского духа, столь милого его отцу и бабушке Евдокии.

В это время огромное влияние на Петра II приобрел князь Иван Долгорукий, ставший обер-камергером. Он изобретал для государя различные развлечения, связанные с охотой, прогулками, застольями, карточной игрой. С переездом императорского двора в Москву «потехи» Петра окончательно взяли вверх над его образованием, ведущим времяпрепровождением стала охота. Так, лишь в течение осени 1729 года царь и его свита со сворой в шестьсот собак затравили четыре тысячи зайцев, пятьдесят лисиц, пять рысей. «Царь не терпит ни моря, ни кораблей, а страстно любит псовую охоту. Здесь, в Петербурге, негде охотиться, а в Москве очень можно, поэтому никто не сомневается, что, приехав туда один раз, он едва ли возвратится сюда…» – доносил своему правительству испанский посол де Лириа (Палтусова И., 2004). Император неделями и месяцами отсутствовал в столице, делами практически не занимаясь. С его воцарением Россию подстерегала реальная опасность свернуть с пути реформ и вернуться в XVII век. К счастью, этого не случилось…

Единственным человеком, не потакавшим бездумным развлечениям Петра, была его старшая сестра Наталья. Она своими советами и выговорами сдерживала брата. К несчастью, и ее настиг страшный бич того времени – врачи диагностировали у нее «скоротечную чахотку», то есть туберкулез легких. С осени 1828 года началось медленное угасание пятнадцатилетней Великой княжны. Она тихо умирала в Лефортовском дворце Москвы, окруженная непривычной для нее роскошью. Остались описания облика девочки, относящиеся к последним дням жизни: прозрачное «восковое» лицо, обострившиеся черты, темные круги вокруг запавших глаз, пересохшие губы. Княжну мучили боли в груди, слабость, одышка, периодическое кровохарканье. Больную лечил Николай Бидлоо, знаменитый лейб-медик Петра I, но лекарства не действовали – настои и отвары трав лишь ненадолго успокаивали кашель, погружали в кратковременный беспокойный сон. У ее постели тихо молилась бабушка, инокиня Елена. Вечером 22 ноября внезапно посиневшее лицо, частое неритмичное дыхание, утрата сознания ознаменовали начало агонии. Вскоре наступила смерть.

Как прокомментировать болезнь Натальи Алексеевны и ее трагический исход с позиций современной медицины? В связи с быстрым ростом организма, интенсивной физиологической перестройкой эндокринной системы у подростков наблюдались (и отмечаются до сих пор) остро и злокачественно протекающие формы туберкулеза, сопровождающиеся выраженной интоксикацией и частыми осложнениями. Своеобразное развитие инфекции в этом возрасте обусловило даже введение особого термина, используемого во фтизиатрии – юношеский туберкулез (Кисель А.А., 1949; Шебанов Ф.В., 1969 и др.). Кроме вышеуказанного, важнейшую роль в трагическом исходе болезни царевны сыграло недостаточное лечение, главным образом отсутствие комплексного применения антибактериальных препаратов. К сожалению, эффективные специфические средства для борьбы с туберкулезом появились лишь в XX веке.

После падения Меншикова практически вся власть в стране сосредоточилась в руках многочисленного клана Долгоруких, которые, являясь младшей ветвью рода Рюриковичей, не оставляли честолюбивых планов захватить русский престол. Для усиления и закрепления своего влияния князья решили женить Петра II на Екатерине, дочери Алексея Григорьевича, главы рода. В сентябре 1729 года Долгорукие увезли императора на полтора месяца на столь любимую им охоту в свои подмосковные имения, где он много времени проводил вместе с Катенькой. Бесконечные скачки, попойки изнуряли юного государя, были непосильны, затягивали, как наркотики. Пьяное забытье сражало наповал, не давая времени задуматься, осмыслить происходящее. После одного такого дня в Горенках, роскошном имении Алексея Григорьевича Долгорукова, пировали долго и шумно. Петру то и дело подливали, подкладывали острые кушанья… Проснулся император с головной болью и страшным ощущением чего-то необычного, что случилось ночью, после пира. Лежал в постели полностью обнаженным, сладко болели мышцы рук и ног, горели искусанные губы. Перед глазами настойчиво всплывало лицо Екатерины Долгоруковой, раскрасневшееся, с томными сияющими глазами… 30 ноября 1729 года в Лефортовском дворце Москвы состоялась красочная церемония обручения императора и княжны Долгорукой. Свадьбу назначили на 19 января.

В день помолвки целый батальон гвардии был введен в Лефортовский дворец. В три часа дня у стола, стоявшего посередине торжественного зала, Феофан, Архиепископ Псковский, окруженный архиереями, собирался начать торжественное богослужение. Император, прибытие которого было возглашено обер-камергером, вошел в сопровождении фельдмаршала Долгорукого, канцлера Головкина и вице-канцлера Остермана. Он занял место в предназначенных для него креслах напротив невесты, и, пробыв так несколько мгновений, встал и подвел княжну под торжественный балдахин. Архиепископ Феофан благословил обручальные кольца. Обрученные подошли под благословение бабушки, царицы-инокини, затем началась церемония целования руки императора и государыни невесты. Цесаревна Елизавета Петровна, герцогиня Мекленбургская Екатерина, царевна Прасковья должны были почтительно подходить к руке Долгорукой. Бледное, усталое лицо княжны сохраняло выражение надменного презрения. Церемония сопровождалась пушечными выстрелами. По окончании последовали фейерверки, затем начался бал, длившийся недолго, ввиду усталости невесты. Возможно, ее расстроил неприятный инцидент, предшествовавший помолвке. Когда золотая карета Екатерины, украшенная императорскими регалиями, въезжала в ворота дворца, корона зацепилась за перекладину, упала на мостовую и разбилась на куски. В толпе говорили: «Дурная примета, свадьбе не бывать!». А в то время в далеком сибирском городке Березове тихо угасла прежняя нареченная Петра – Мария Меншикова. Она пережила отца на полтора месяца и скончалась в день своего восемнадцатилетия – 26 декабря 1729 года от той же страшной, не излечимой тогда инфекции – туберкулеза.

Наступило 6 января – праздник Крещения Господня. Началось торжественное Водосвятие на реке Москве – прорубь была пробита под стенами древнего Кремля. На льду построились два полка – Семеновский и Преображенский. Приехавший в санях с невестой Петр вскочил на коня и встал во главе лейб-гвардии. Владыко Феофан трижды опустил крест в прорубь, освящая воды реки. В тот праздничный день никто не вспомнил, что именно на этом месте, в тот же праздник, 6 января 1676 года простудился прадед Петра II – Алексей Михайлович. Проболев около трех недель, он скончался.

Вернувшись во дворец, продрогший царь пожаловался на сильную головную боль. Вначале этому не придали особого значения. Как все эмоционально неустойчивые люди, Петр II всегда болезненно ощущал резкие изменения погоды, тем более что молодой неокрепший организм за последний год вследствие всяческих излишеств стал особо чувствительным к неблагоприятным внешним воздействиям. Внезапную болезнь молодого императора иностранцы, находившиеся при дворе, приписывали сильному морозу, который выдался на праздник. «Не помню дня более холодного, – писала леди Рондо (1874). – Я боялась ехать во дворец… чтобы встретить молодого государя и будущую государыню при их возвращении с Крещенского парада. Они оставались четыре часа на льду, посреди войск. В тот час, когда они вошли в зал, император стал жаловаться на головную боль. Сначала думали, что это – следствие холода, но так как он продолжал жаловаться, то послали за доктором, который посоветовал ему лечь в постель, найдя его очень нехорошим. Это обстоятельство расстроило все собрание. На другой день у императора появилась оспа». Первое время приближенные скрывали истину и распространяли ложные слухи о простуде государя. Утром следующего дня лейб-медик Л. Блюментрост, еще раз осмотрев и опросив государя (при этом выявился очень характерный симптом – боль в области крестца), произнес врачебный приговор – натуральная оспа. Со всех концов Москвы приходили сведения о заболевших страшной болезнью. Ворота домов, где были больные, помечали черной краской, ставили вокруг зажженные смоляные бочки. Помещения окуривали горящей серой, предполагая, что инфекция передается по воздуху, однако эпидемия оспы не прекращалась. В тот же день медики информировали царя об истинном характере его болезни. Были установлены ограничительные противоэпидемические меры в отношении окружающих, чтобы избежать распространения инфекции. Оспа бродила по Москве. Болели и в доме у Сергея Григорьевича Долгорукова, дяди невесты. Ему бы сидеть дома, не разносить заразу, однако желание держаться поближе к царю пересилило здравый смысл. Считают, что именно он занес оспу во дворец (Рихтер В., 1820).

К 9 января оспенные высыпания стали подсыхать, лихорадка спала, сознание полностью прояснилось. Однако врачи не разделяли радости родных – они ждали дальнейшего развития болезни, прекрасно зная страшный «нрав» оспы. Почувствовав некоторое улучшение, Петр, которому не хватало воздуха, не слушая предостережений докторов, встал с постели и, подойдя к окну, распахнул его. Видимо, повторное переохлаждение усугубило прогрессирование инфекционного процесса – оспенные высыпания распространились с кожи на слизистые оболочки дыхательных путей. Каждый вдох стал для царя затрудненным и болезненным. 16 января, после непродолжительной стабилизации состояния, у больного вновь наступило ухудшение – возникли лихорадка с ознобом, бред. Император лежал «в сильном жару», его знобило; врачи не покидали спальню. Они прикладывали к голове больного емкости со льдом, поили клюквенным морсом, протирали кожу уксусом. Петра, покрытого красными пятнами и волдырями, мучил зуд. Постепенно изъязвляясь, высыпания причиняли невыносимые страдания. Петр метался, постоянно просил пить. У постели государя находились врачи – братья Л. и И. Блюментросты, Н. Бидлоо. В ходе лечения возникали споры о целесообразности и очередности применения некоторых лекарств («декоктов», как тогда называли различные отвары). В депеше от 31 января 1730 года саксонский посланник Лефорт доложил своему монарху: «Существуют два различных мнения о причине смерти царя. Одни приписывают ее худосочию, усилившемуся вследствие усталости и изнурения, испытанных на охоте, а другие тому, что доктора Блюментросты сначала лечили лихорадку, предвещавшую оспу, как обыкновенную лихорадку, и давали ему разные прохладительные напитки, а Бидлоо был призван только на третий день, когда болезнь развилась, и он не одобрил способы лечения тех докторов». Естественно, установить диагноз при развившейся картине болезни Н. Бидлоо было легче, чем Блюментростам в самом начале заболевания. Что касается разногласий в способах лечения, то при тогдашнем уровне медицины они не могли принципиально повлиять на исход заболевания. Все усилия лучших врачей империи оказались напрасными – 17 января они известили членов Верховного тайного совета, что надежды на выздоровление нет. К вечеру состояние императора ухудшилось до критического – дыхание стало затрудненным, аритмичным, на расстоянии от больного слышались хрипы в груди. Он потерял сознание. Приближалось 19 января. Врачи констатировали начало предсмертной агонии. По настоянию родственников и согласно традиции три архиерея совершили Таинство соборования. Умиравший стонал, бредил, звал умершую сестру Наталью.

У постели царя плакала бабушка, царица-монахиня. Со смертью внука терпели крах ее мечты, планы мести ненавистным сподвижникам покойного мужа. Царь уже не слышал ее, метаясь по постели. Внезапно затих, вскрикнул: «Скорее запрягайте сани, хочу к сестре ехать!» и бессильно вытянулся на кровати. Л. Блюментрост склонился к императору, молча пощупал пульс, взглянул в неподвижные расширенные зрачки и тихо сказал: «Все кончено. Государь скончался!» Часы показывали без четверти два часа ночи. Петру было четырнадцать лет и четыре месяца; царствование его продолжалось два года и восемь месяцев. С ним пресеклось мужское поколение дома Романовых в прямой нисходящей линии. Еще одна ветвь древнего рода засохла…

Архиепископ Крутицкий Леонид, сопровождаемый фельдмаршалом В.В. Долгоруким и Л. Блюментростом, вышел в комнату, примыкавшую к спальне, и, осенив себя крестным знамением, объявил о смерти государя. В зале метались отец и сын Долгорукие. С кончиной царя рушилась их недолгая власть, еще неделю назад казавшаяся незыблемой. Существует легенда, что А.Г. Долгорукий инициировал составление подложного завещания – о передаче престола невесте Петра II, своей дочери Екатерине, но не рискнул его официально огласить.

Кратко прокомментируем заболевание императора с позиций современной медицины. Известно, что натуральная оспа относится к особо опасным инфекциям. Возбудителем заболевания является так называемый фильтрующийся вирус. Его передача от больного здоровому происходит, главным образом, воздушно-капельным путем. Некоторую роль могут играть и предметы обихода, инфицированные содержимым оспенных высыпаний, подсохшими корочками, отслоившимися с поверхности тела. Сроки инкубационного (скрытого) периода (от момента заражения до появления клинических симптомов) при натуральной оспе обычно составляют 5–15 дней. Клиническая картина в тяжелых случаях характеризуется бредом, потерей сознания, температурной реакцией, поражением кожи и слизистых оболочек оспенными высыпаниями. У не привитых смерть может наступить уже на 4–8 день болезни (Бунин К.В., 1972). Эффективный метод профилактики оспы – вакцинацию Э. Дженнер предложил лишь в 1796 году.

Если сравнить классическое описание клинической картины натуральной оспы, содержащееся в руководствах для врачей, и развитие болезни у Петра II, то мы увидим, что заболевание протекало достаточно типично. Об этом свидетельствуют острое начало, озноб с быстрым подъемом температуры, характерная локализация болей (голова, пояснично-крестцовая область), симптом так называемой «предвестниковой сыпи», появляющейся на 2 сутки, а затем сменяющейся обильной истинной, кратковременное улучшение состояния к 4–5 дню с последующим резким ухудшением через несколько суток. Несмотря на то, что в начале XVIII века не существовало эффективных средств предупреждения и лечения этого грозного заболевания (вакцинация, введение гамма-глобулина, применение антибиотиков), случаи выздоровления от него не были редкостью и наблюдались у физически крепких, обладавших хорошими защитными свойствами людей. К сожалению, организм Петра II не обладал такими качествами, и болезнь у него протекала в злокачественной форме, со сливным язвенным поражением слизистых оболочек дыхательных путей и ранним развитием пневмонии (воспаления легких), что и обусловило наступление смерти. Петр II был похоронен в Архангельском соборе Московского Кремля в третьем ряду справа, недалеко от могилы прадеда, Алексея Михайловича.

В день кончины императора в Лефортовском дворце собрался Верховный тайный совет. Официального завещания царь не оставил. После долгих споров и рассмотрения кандидатур многих претендентов сановники решили предложить корону 37-летней Анне Иоанновне, племяннице Петра Великого. Выражая общее мнение, самый авторитетный член совета, князь Д.М. Голицын, сказал: «…она рождена среди нас и от русской матери в старой хорошей семье, мы знаем доброту ее сердца и прочие ее прекрасные достоинства». Время показало, как ошибся Верховный тайный совет в характеристике Анны…

* * *

Среди персонажей этой книги очень немного таких, о которых писать мне не хотелось. Конкретные документы, объективные свидетельства разных исторических лиц, отечественных и зарубежных, даже приукрашенные парадные портреты несут негативную информацию об этих людях. И среди них – императрица Анна Иоанновна. Но, как говорится, «из песни слова не выкинешь». А «слово» это длилось в нашей истории десять лет, очень часто в страшном сочетании: «Слово и дело!».

Анна родилась в 1693 году в семье царя Иоанна V Алексеевича – старшего брата (соправителя) Петра Великого и Прасковьи Федоровны (Салтыковой). В 1696 году отец умер и царица Прасковья вместе с Анной и ее сестрами поселилась в подмосковной усадьбе Измайлово, где прошли детские годы царевен. В 1708 году семья была переселена Петром I в Петербург. Царица Прасковья не любила свою злую дочь. Анна не получила необходимого образования и воспитания, в результате навсегда осталась малограмотной. Из политических расчетов Петр I выдал ее замуж за герцога Курляндского и Самогитского Фридриха-Вильгельма. Супружеская жизнь Анны продолжалась всего несколько месяцев – 9 января 1711 года герцог заболел и вскоре умер. Преемником Фридриха-Вильгельма на престоле был Фердинанд, после ссоры которого с местным дворянством герцогство стало предметом торга для России, Швеции и Пруссии. Во время своего пребывания в Курляндии (1711–1730) Анна Иоанновна жила преимущественно в Митаве. С 1727 года она сблизилась с Э.И. Бироном, одним из своих придворных, и, окруженная небольшим штатом прислуги, находилась в мирных отношениях с курляндским дворянством, не прерывая связи с Россией, куда изредка ездила, например, на коронацию Петра II. 19 января 1730 года Верховный тайный совет остановил свой выбор на вдовствующей герцогине Курляндской Анне при условии ограничения самодержавной власти. С этими предложениями («кондициями») в Митаву выехали В.А. Долгорукий и М.М. Голицын. Герцогиня подписала «кондиции», в соответствии с которыми обязалась решать основные государственные дела только с согласия Верховного тайного совета, состоявшего из восьми «персон». В случае невыполнения этих условий она могла быть низложена с престола. Приехав в Москву, Анна увидела, что с властолюбивыми «верховниками» не согласны их противники (граф Головкин, барон Остерман, князья Трубецкие, Барятинские и Черкасские), которые предложили собрать Совет и Сенат, где 28 февраля 1730 года князь Черкасский подал императрице челобитную, в которой просил ее обсудить «кондиции» с дворянством и генералитетом. Императрица порвала «кондиции», сослала Долгоруких в свои деревни, а затем большую группу их казнила. Князья Голицыны пострадали меньше – их отстранили от дел и удалили от двора. Управление государством Анна Иоанновна передоверила своему любимцу Эрнесту Иоганну Бирону. Комментируя время бироновщины, В.О. Ключевский (1963) писал: «немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забрались на все доходные места в управлении…Стон и вопль пошел по стране».

Очень характерный для меня, как ученого, факт: за все 10-летие царствования Анны Иоанновны в годы немецкого засилья и падения правительственного интереса к развитию русской культуры, вышло всего 140 книг, из которых очень много на иностранных языках, и значительная доля падает на издания, относящиеся к различным торжествам и праздникам. В этом отразилось характерное для этого царствования положение, когда на содержание двора тратилась огромная по тому времени сумма – около двух миллионов рублей золотом, тогда как на нужды Академии наук и Адмиралтейской академии – всего 47 тысяч рублей, а на Медицинскую канцелярию – 16 тысяч рублей в год (Новицкий Н.А., 1950). Главным достоинством ее правления было то, что по своей человеческой ограниченности Анна не додумалась до принятия каких-либо кардинальных решений и государственная машина, запущенная мощной рукой Петра I, продолжала поступательное движение, понемногу снижая обороты…

Петр Великий положил начало династическому обычаю, прочно укоренившемуся и соблюдавшемуся до Николая II, выдавать дочерей и племянниц замуж за европейских принцев – браки считались надежным фундаментом союзов политических. Анну выдали замуж за герцога Курляндского, ее старшую сестру Екатерину – за герцога Мекленбургского Карла Леопольда. От этого брака в 1718 году появилась на свет дочь. При рождении девочку нарекли Елизаветой Катериной Христиной, а после принятия православия стали именовать Анной Леопольдовной. У ее матери не сложилась семейная жизнь с деспотичным супругом. В 1722 году вместе с дочерью она вынуждена была вернуться в Россию. Герцогиня Мекленбургская Екатерина[61] умерла в 1733 году, и с тех пор Анна Леопольдовна находилась на попечении Анны Иоанновны. Устраивая брачные дела племянницы, императрица не считалась с ее чувствами, а руководствовалась мотивами, жертвой которых стала сама, когда Петр Великий велел ей выйти замуж. Правда, у Анны Леопольдовны все же был выбор – она могла стать женой либо ненавистного ей Петра, сына временщика Бирона, либо столь же нелюбимого герцога Брауншвейгского Антона Ульриха, жившего в России с 1733 года. Свадьба с герцогом состоялась 14 июня 1739 года.

Анна Леопольдовна не оставила по себе памяти ни добрыми делами, ни похвальными намерениями. Исторические документы и мемуары современников дают возможность увидеть ее иной, чем блистательные изображения на парадных портретах. Пушечные залпы со стен Петропавловской крепости в полдень 12 августа 1740 года оповестили граждан Санкт-Петербурга о важнейшем событии: у Анны Леопольдовны родился сын, нареченный в честь прадеда Иоанном. Вдовствующая императрица, не имея детей, задолго до рождения внучатого племянника определила, что ему предстоит стать наследником русского престола.

Леди Рондо (1874) так обрисовала внешность императрицы: «Она примерно моего роста, но очень крупная женщина, с хорошей для ее сложения фигурой, движения легки и изящны. Кожа ее смугла, волосы черные, глаза темно-голубые. В выражении лица есть величавость, поражающая с первого взгляда, но когда она говорит, на губах появляется милая улыбка. Она много разговаривает со всеми, и обращение ее так приветливо, что кажется, будто разговариваешь с равным, в то же время она ни на минуту не утрачивает достоинства государыни. Она, по-видимому, очень человеколюбива, и будь она частным лицом, то, я думаю, ее бы назвали приятной женщиной». Замечу, что этот отзыв относится к первым годам правления Анны. Иностранцы, с похвалой отзывавшиеся об императрице, не скрывали истоков этой похвалы – она подчеркивала благожелательное отношение к ним. Противоположную оценку находим в «Записках» Н.Б. Шереметевой, дочери фельдмаршала, супруги И.А. Долгорукого: Анна «престрашного была взору, отвратительное лицо имела, так была велика, когда между кавалерами идет, всех головою выше, и чрезвычайно толста». А вот замечание А.П. Волынского об интеллекте императрицы: «Государыня у нас дура и резолюции от нее никакой не добьешься, и ныне у нас герцог что захочет, то и делает» (Корсаков Д.А., 1891). А вот еще одно свидетельство мемуариста XVIII века князя П.В. Долгорукого (1997): «Императрица была роста выше среднего, очень толста и неуклюжа; в ней не было ничего женственного: резкие манеры, грубый мужской голос, мужские вкусы. Она любила верховую езду, охоту, в Петергофе в ее комнате всегда стояли наготове заряженные ружья; у нее была привычка стрелять из окна пролетающих птиц. Во дворе Зимнего дворца для нее был устроен тир и охотничий манеж, куда ей приводили диких кабанов, коз, иногда волков и медведей».

Итак, кому же отдать предпочтение: льстецам или хулителям? На мой взгляд, никому, ибо «полярные» свидетельства требуют критического отношения. Когда из исторического далека искусственно вычленяются и изолированно обсуждаются, дутой сенсации ради, худшие черты, это прошлое получается еще отвратительнее, чем было в «свое» время. Не избежала такого подхода и Анна Иоанновна. Не стоит забывать, что о государях в те времена не принято было отзываться дурно. Исключения составляют отзывы А.П. Волынского, отличавшегося резкостью в суждениях. Надежным источником для выяснения характера императрицы служат ее поступки, в особенности в годы, когда она заняла трон и ничто не сдерживало проявлений ее натуры. Картина получается вполне определенная: императрица была жестока, груба, расточительна, духовные запросы низки, основная черта характера – лень. Анна обленилась настолько, что с 1735 года практически устранилась от управления страной. Проявляя болезненную страсть к роскоши, она спешила наверстать упущенное за годы скромной жизни в Митаве. Двор Петра Великого, отличавшийся простотой и немногочисленным штатом, императрица задумала преобразовать в самый пышный в Европе. Она учредила множество придворных должностей, завела итальянскую оперу и балет, немецкую инструментальную группу и два оркестра музыки, для которых выписывались лучшие артисты, велела вместо скромного Зимнего дворца соорудить новый, более роскошный. Все это диктовалось не тягой к европейской культуре, а подражанием и мелким тщеславием (Павленко Н.И., 1999).

Надменная и жестокая, Анна Иоанновна была нелюбима даже матерью, которая примирилась с нею лишь перед смертью, по настоянию Петра I. Она вставала между 7 и 8 часами, туалет ее длился недолго. Императрица была неряшлива, несмотря на страсть к роскоши. После утреннего кофе она проводила некоторое время, разбирая свои драгоценности. В 9 часов начинался прием министров; она подписывала бумаги, часто не читая; затем ехала в манеж Бирона, где у нее была отдельная комната. Там Анна ездила верхом, осматривала лошадей, стреляла. В 12 часов она возвращалась во дворец и завтракала с семьей Бирона. В торжественные дни она обедала в присутствии всего двора, в открытом павильоне, с племянницей Анной Леопольдовной и цесаревной Елизаветой Петровной. Во внутренних покоях императрица носила широкий шлафрок, голубой или бледно-зеленый, голову повязывала, по-крестьянски, красным платком. После обеда она ложилась отдыхать. Бирон оставался возле нее, жена его и дети удалялись. После часового отдыха Анна Иоанновна вставала, открывала дверь в соседнюю комнату, в которой за рукодельем сидели фрейлины, и кричала им: «Девки, пойте!» И девушки должны были петь, пока она им не командовала басом: «Довольно!» По вечерам бывали «куртаги». Играли в фараон, банк, квинтич. Проигрывалось и выигрывалось до пятнадцати тысяч червонцев в вечер. Императрица сама держала банк; только те, кого она лично просила, могли понтировать; она платила немедленно и никогда не брала своего выигрыша, так что честью быть приглашенным к игре Анны приближенные очень дорожили (Долгоруков П.В., 1977).

К знаменательным событиям царствования Анны Иоанновны, бесспорно, должно быть отнесено основание знаменитой впоследствии обители – Троице-Сергиевой Приморской пустыни в Стрельне. Указ Императрицы об этом состоялся 29 августа 1733 года: «…указали мы выдать Троецкова Сергиева монастыря Архимандриту Варлааму (духовнику государыни – Ю.М.) на покупку приморского места четыреста рублев, записав в расход с роспискою…» (Кургатников А.В., 1996). Неоднократно в указах камерцалмейстеру А.И. Кайсарову «о расходах из комнатной суммы» (выделявшейся из казны на «собственное употребление Ее Величества» – Ю.М.) встречаются такие тексты, как нижеследующий: «Указали мы выдать в Троецкой Александроневской монастырь на поминовение блаженныя памяти матери нашей и сестер денег триста рублев, записав в расход с роспискою. Октября 11, 1733. Анна.».

Крайности характера удивительным образом соединились в ней. От знаменитого деда, Алексея Михайловича, унаследовала Анна не только искреннюю глубокую религиозность, но и любовь к шутам, скоморохам, охоте; от матери Прасковьи – тягу к общению с юродивыми, странниками, «дурами», удовольствие от лицезрения страданий и мук людских; от отца – болезненность, слезливость, быструю смену настроения и самочувствия. «Дин-дон, дин-дон… царь Иван Васильевич!» – Так прозвали острые на язык придворные Анну за частые колебания от зверств в духе Грозного до безудержных низкопробных забав.

Любимым местом охоты императрицы был Петергофский парк. Там расставлялись полотна, между которыми собаки гоняли зверей; полотен этих требовалось такое громадное количество, что для хранения их был выстроен отдельный цейхгауз. Практиковался еще способ охоты, называвшийся парфорс-яхт. Он заключался в том, что первоначально устраивалась облава, а затем общество охотников травило и стреляло разного рода зверей. Ружья для императрицы изготовлялись на Сестрорецком заводе и отличались богатой отделкой, золотыми насечками, фигурными ложами; во время охоты они заряжались обер-егерем Бемом, причем пули вкладывались в гильзы, смазанные салом. Императрица стреляла отлично, почти без промаха, и убивала пулей птиц в лёт. Об охотничьих ее подвигах иногда публиковалось в «Петербургских Ведомостях»; так, в № 64 за 1740 год напечатано следующее: «С 10-го июня по 26-е августа ее величество, для особливого своего удовольствия, как парфорс-яхтою, так и собственноручно, следующих зверей и птиц застрелить изволила: 9 оленей, 16 диких коз, 4 кабана, 1 волка, 374 зайца, 68 диких уток и 16 больших морских птиц» (Шубинский С.Н., 1995).

Любовь к тяжелым парадным платьям делала ее громоздкой. Как фрегат, окруженный стаей лодчонок, царица медленно проплывала по анфиладам своих дворцов, сопровождаемая несметной толпой лебезивших фрейлин, кривлявшихся шутов и трепещущих приживалок… Одним из любимых развлечений Бирона и Анны Иоанновны были драки шутов. Их заставили нападать друг на друга, бить по лицу в кровь, валить на землю. Императрица хохотала до слез, глядя на них. Шутам приходилось повиноваться беспрекословно. Одному из них, Ивану Балакиреву, однажды нездоровилось и он отказался вступить в драку. Анна была взбешена. Шута приказано было выпороть нещадно; несчастный два дня пролежал после экзекуции, не будучи в состоянии ни встать, ни повернуться в постели. У царицы была страсть ко всякого рода вульгарному шутовству. Узнав, что В.К. Тредьяковский написал эротическую буффонаду в стихах, она призвала его и выразила желание услышать это произведение. Вот как поэт рассказывал об этом в одном из своих писем: «Имел счастье читать Государыне Императрице, у камеля, стоя на коленях перед Ее Величеством, и по окончании оного чтения удостоился получить из собственных Ее Императорского Величества рук Всемилостивейшую оплеушину» (Долгоруков П.В., 1977). Анне ничего не стоило публично ударить по лицу любого из приближенных за малейшую провинность. Княгиня Е.Р. Дашкова вспоминала, что княжна Хилкова, одна из ее родственниц, получила пощечину только за то, что перепутала фигуры во время танца (Вильмот М., 1987). Неоднократно испытала на себе тяжелую руку тетки и Анна Леопольдовна. За незначительную оплошность князь Голицин был усажен в огромную корзинку с куриными яйцами и ему было велено кудахтать для развлечения государыни. Личность императрицы дополнительно характеризует случай, рассказанный П.Н. Петровым (1879). В юности П.И. Панин, начинавший свою блестящую карьеру, стоял «на часах» во дворце. На свою беду, он почувствовал зевоту именно в тот момент, когда мимо проходила Анна. Он успел пересилить себя, тем не менее, судорожное движение челюстей было ею замечено. За эту ничтожную вину юноша был послан рядовым в пехотный полк, направлявшийся на турецкий фронт. Появилась в придворном обиходе и положительная деталь: большая любительница обильных парадных обедов и ужинов, Анна Иоанновна не терпела пьяных и при ней попойки, характеризовавшие двор при Екатерине I и Петре II, прекратились.

Обладая унаследованным от матери здравым смыслом много повидавшей в жизни русской женщины, императрица не совершала резких телодвижений ни во внешней, ни во внутренней политике. С 1728 года, когда столица была перенесена в Москву, жизнь Петербурга продолжалась как бы по инерции, но ее вполне хватило до возврата статуса стольного града на берега Невы в 1732 году. Это одно из немногих глобальных государственных дел, которое может быть поставлено в заслугу Анне Иоанновне. В эти годы город не покинули, продолжая реализовать задуманное Петром I и заключенные с ним контракты, Доменико Трезини, отец и сын Растрелли, Б.Х. Миних. Рядом с ними трудились «птенцы гнезда Петрова»: архитекторы Михаил Земцов, Петр Еропкин, Иван Коробов, корабельные мастера Филипп Пальчиков и Гаврила Меншиков, художники Андрей Матвеев, Иван Никитин, Григорий Мусикийский и др.

Справедливости ради стоит вспомнить и о добрых делах, выполненных в любимом Анной Летнем саду. Ею была введена должность хранителя и реставратора скульптуры сада, фигуры стали укрывать на зиму рогожами. В 1737 году в саду выпустили 100 соловьев, изловленных специально для этого в Московской, Псковской, Новгородской губерниях.

* * *

В силу своей врачебной специальности не могу не остановиться еще на одном аспекте правления этой императрицы. Анна вошла в историю под прозванием «Кровавой». Страна на десять лет превратилась в гигантский застенок – тысячи людей пытали на дыбах, их жгли раскаленным железом, «урезали языки», вырывали ногти, вешали, четвертовали, сажали на кол, колесовали, топили… Даже перо судебно-медицинского эксперта не в состоянии спокойно и объективно описать весь этот ужас. «Она не щадила крови своих подданных и смертную мучительную казнь без содрогания подписывала…», – вспоминал князь М.М. Щербатов (1986), заставший в живых многих людей, переживших то страшное время.

Тайная канцелярия при Анне Иоанновне располагалась в Петербурге на месте нынешнего дома № 12 по Садовой улице («Дом с четырьмя колоннадами»). При его сооружении в шестидесятых годах XVIII века были обнаружены засыпанные тайные ходы, подземные застенки с орудиями пыток, скелеты замурованных в стены людей (Канн П.Я. 1994). Примерная схема получения показаний выглядела следующим образом. Палачи хватали узника, связывали и поднимали на дыбу. Обычно слышался страшный стон – головки плечевых костей выходили из сочленений, мученик лишался сознания. «Вправить руки в плечевые вертлюги», – командовал Ушаков, руководитель Тайной канцелярии, садист, любивший лично допрашивать арестованных. При ужасающих криках очнувшегося палачи, владевшие врачебными навыками, вправляли вывихнутые кости, затем «отливали» жертву холодной водой, плеская ее на лицо и область сердца. Для «укрепления сил» пытаемого обычно заставляли выпить полкружки водки, что действовало и обезболивающе. Если арестант переносил применение дыбы, могло последовать «копчение» на огне, пытка «испанским сапогом» или иной способ получения признательных показаний. История Тайной канцелярии во времена Анны Иоанновны – это «творческое развитие» кровавой истории подобных органов политического сыска, существовавших и при ее предшественниках. Основной личный состав канцелярии в анненское время составлял около 20 человек. За время ее царствования количество арестованных превысило 10 тысяч, высланных в Сибирь было около тысячи человек. Данные описи дел Тайной канцелярии позволили сделать вывод, что количество «политических дел» при Анне составило более 2000 (Анисимов Е.В., 1998). С противниками Анна и Бирон не церемонились. Я не буду останавливаться на процессе, организованным против А.П. Волынского, завершившемся казнями и увечьями подсудимого и его сподвижников – дело это детально описано в исторической литературе. К правлению Анны Иоанновны относится и последняя по времени казнь, выполненная путем сожжения: погиб на костре «за переход в иудейскую веру капитан-лейтенант Возницын вместе с совратителем своим жидом Борохом Лейбовым» (Полное собрание законов; № 7, 612 – публикация Н.К. Чупина, 1879)[62].

В официальных пособиях, известных в те годы, например, в книге «Прохладный Вертоград, или Врачевские вещи ко здравию человечества» можно прочесть и о лекарствах после пыток или наказаний, например, после правежа. Правежом называлось битье палками неисправных должников или недоимщиков казенных податей. Русский народ весь ужас правежа особенно испытал в 1730–1740-х годах, во время бироновщины. «Бориц есть трава собою горяча и волгостна, во втором ступне имеет мягчительство, но бе тягостно… Листвие тое травы свежее и сухое прикладываем ко внутренним болячкам, также и ко внешним, и ко преломленным составом, и к росшибенным, и ко отоку селезенному. И аще кого биют на правеже с утра или весь день, той да емлет бориц сушеной и парит в кислых щах добрых, и тое нощи парит ноги битые тою травою с кислыми щами гораздо, и такое битое место станет мягко, и тако творит по вся дни, доколе биют на правеже, и ноги от того бою впредь будут целы» (Мулов П.А., 1875)[63].

Несколько слов еще об одном, сейчас полузабытом процессе ее царствования – о фактическом истреблении большинства мужских представителей княжеского дома Долгоруких. Обвиненные в попытке государственной измены, выразившейся в попытке возвести на трон невесту Петра II – Екатерину Долгорукую, а затем – в ограничении самодержавной власти Анны путем введения «кондиций», к ответственности были привлечены 13 представителей этого рода, включая мальчиков-подростков. Четырех женщин и девушек постригли в монахини. Долгоруких казнили: фаворита Петра II Ивана – колесовали, его дядей, престарелых князей Сергея, Ивана и Василия обезглавили. Остальные взрослые подверглись отрезанию языка, наказанию кнутом со ссылкой в Сибирь или на Соловки. Казнь происходила 8 ноября 1739 года на территории Скудельничьего кладбища под Новгородом. П.В. Долгорукий (1997), потомок древней русской семьи, вспоминал: «После казни были вырыты две могилы; в них опустили по гробу, с двумя телами в каждом. После восшествия на престол Елизаветы Петровны князь Николай, брат и племянник казненных, и Михаил, сын несчастного князя Ивана, построили возле кладбища церковь Святого Николая Чудотворца, похоронив в ней оба гроба. Они стоят влево от входа, по правую руку от алтаря, вместо надгробных плит обложены выбеленными известкой кирпичами. Ни надписи, ни имени, ни писем. Я посетил в 1849 году эту церковь и почтительно склонился перед могилами, немыми и такими красноречивыми свидетелями человеческого тщеславия, честолюбия и шаткого счастья…». Вспомним слова князя Д.М. Голицина, мудрого советника и сподвижника Петра Великого, сказанные об Анне: «…Мы знаем доброту ее сердца и прочие ее прекрасные достоинства…». Видимо, не раз казнился своим выбором старый вельможа, тихо угасая через несколько лет в ссылке, в своей вотчине, а затем – в тюрьме.

* * *

Остановимся подробно на состоянии здоровья Анны Иоанновны. Внешним обликом, конституциональными особенностями, как говорят врачи, императрица напоминала не хрупкого, субтильного отца, а мать. Э. Миних (1891), сын известного полководца и политического деятеля XVIII века, писал: «Сложением тела была она крепка и могла сносить многие удручения… могла бы она долговременною и здоровою наслаждаться жизнию, если б токмо каменная болезнь, подагра и хирагра, наследованные скорби, не прекратили дней ее». С этим тезисом согласуется и суждение Х.Г. Манштейна (1875), который в своих «Записках о России» вспоминал об упорядоченном режиме жизни Анны Иоанновны: «…обыденная жизнь императрицы была очень правильная. Она всегда была на ногах еще до 8 часов. В 9 она начинала заниматься со своим секретарем… обедала она в полдень у себя в комнатах. Летом императрица любила гулять пешком; зимой же играла в биллиард. Слегка поужинав, она постоянно ложилась спать в 12-м часу». Очень интересный тезис – Миних пишет о наследственной предрасположенности Анны к перечисленным заболеваниям. Все они являются болезнями обмена веществ. Что касается «каменной» (точнее, почечно-каменной) болезни, то упоминание об этом заболевании императрицы встречается в донесениях посланников в Санкт-Петербурге с середины 30-х годов (об этом неоднократно писал прусский посланник А. Мардефельд). Болезнь проявлялась тяжестью и болями в пояснице, изменениями мочи. Первой информацией о почечнокаменной болезни Анны Иоанновны является письмо царицы Прасковьи от 15 декабря 1714 года к кабинет-секретарю Петра I А.В. Макарову: «а печаль моя та, что неможет у меня дочь, царевна Анна. Прежде немогла 13 недель каменною болезнью… а ныне лежит тяжкою болезнью горячкою» (Дела Кабинета, кн. XXI, л. 1037). В конце сентября 1740 года у нее появились припадки; «на это не обратили должного внимания»: причиной недомогания сочли присущую критическому возрасту императрицы женскую болезнь. Вскоре появилось кровохаркание и сильные боли в пояснице, которые связали с нарывом в почках. Но и это не насторожило императрицу: она надеялась быстро преодолеть недуг. Кроме того, Анна Иоанновна весьма неохотно следовала врачебным советам. Е.В. Анисимов (1998), ссылаясь на материалы следствия арестованного Бирона, приводит его рассказ о том, что он, «увидев, что императрица лекарство с великой противностью принимает, а часто и вовсе принимать не изволит, припадал к ногам Е.и.в., слезно и неусыпно просил, чтобы теми определенными от докторов лекарствами изволили пользоваться. А больше всего принужден был в том докучать, чтоб она клистер себе ставить допустила… к чему напоследок и склонил».

Я внимательно просмотрел все доступные материалы, касающиеся здоровья Анны Иоанновны, и рискну высказать одно оригинальное предположение: императрица страдала болезнью Иценко-Кушинга, которая обычно возникает, как правило, у девочек в детском возрасте в результате поражения (чаще всего, воспалительного, опухолевого) гипоталамуса или гипофиза (отделов головного мозга). Развивающаяся при этом избыточная продукция адренокортикотропного гормона приводит к ожирению лица, шеи, груди, живота при худых конечностях, избыточному развитию волос на лице и теле (по мужскому типу). Наблюдается нарушение менструального цикла, резкие подъемы артериального давления, патология углеводного обмена с развитием признаков диабета, раннее появление атеросклероза. Такие женщины выглядят мужеподобными, громоздкими, тяготеют к мужским занятиям. Очень часто наблюдается бесплодие. Вглядимся в парадные портреты Анны, ее скульптурные изображения, профили на монетах: крупная голова на массивной шее, огромная грудь, выпирающая из корсажа, мощный торс в сочетании с тонкими худыми руками – достаточно характерная картина. С моим предположением согласуется грубый низкий голос, очень ранний, болезненно протекавший климакс и отсутствие у императрицы детей, тяготение к стрельбе, скачкам и другим «неженским» занятиям…

Правление Анны, с точки зрения историков медицины, интересно обилием часто менявшихся придворных врачей. Возможно, это связано и с тяжелым характером императрицы. Специально исследовал эту проблему Б.А. Нахапетов (2005). Однако и ему не удалось обнаружить документов, регламентирующих принципы отбора кандидатов на должность лейб-медика. Очевидно, помимо высокого профессионального мастерства, благонадежности и верноподданности необходимы были и другие качества, возможно, сходные с теми, которые требовались, например, от обер-гофмейстера – придворного, ведавшего дворцовым хозяйством. В инструкции, утвержденной императрицей Анной в 1730 году, говорилось: «Такая персона требуется, которая б не только доброго житья и поступка была, довольное знание и искусство, но знатность и респект имела: верен, скрытен и истинен; и такого христианского жития и поступка был, что паче своим собственным примером нежели наказанием ему подчиненных и прочих придворных служителей основание полагал». Другими словами, требовались верность, скрытность и христианская нравственность. Умению хранить тайны в придворной среде придавалось особое значение, поскольку сведения о состоянии здоровья руководящих деятелей страны, прогноз его на будущее могли стать грозным оружием в борьбе за власть. Широко стали применяться краткосрочные контракты с иностранцами, по истечении срока которых врачи возвращались на родину.

Взаимоотношения между лейб-медиками не были идеальными, несмотря на то что факультетское обещание призывало их к корпоративной солидарности. Так, по докладу лейб-медика И.Х. Ригера, рекомендованного Анне Иоанновне Остерманом, доктор И.Л. Блюментрост был незаслуженно обвинен «во многих непорядках в верхней аптеке» и отставлен от службы без всяких объяснений, без пенсии и положенного жалования. Также без достаточных оснований был уволен лейб-хирург И.И. Пагенкампф, известный своими трудами по акушерству, и доктор Г. Шобер – директор придворной аптеки. Впрочем, собственная карьера Ригера тоже не сложилась. Наводя страх на других, он сам не был свободен от разного рода опасений и, страшась преследований со стороны врага Остермана, Бирона, несмотря на щедрое вознаграждение, в 1734 году бежал из России за границу. Именно Ригер опубликовал в Гааге в 1743 году вывезенный им из России знаменитый рецепт Рюйша для бальзамирования трупов, приобретенный у автора Петром I (Богданов К.А., 2005).

Частая смена лечащих врачей, отсутствие правильного диетического режима питания способствовали утяжелению нарушения обменных процессов. Видимо, с начала 1740 года у императрицы стала развиваться декомпенсация заболеваний: ее беспокоили сильные головные боли и кратковременные утраты сознания (результат подъемов артериального давления?), усилились боли в пояснице, возникали эпизоды «кровавой рвоты». Именно такое сочетание симптомов было отмечено у государыни во время парадного обеда 6 октября (Либрович С.Ф., 1912). Мнения лейб-медиков о прогнозе болезни разошлись: если Фишер предсказывал усиление симптомов и не исключил наихудшего, то Санхец связал произошедший приступ лишь с тяжело протекавшим климаксом.

47-летняя императрица, прикованная к постели, тяжело переживала свою болезнь. К болям в животе и спине присоединились психические нарушения: государыню преследовали кошмары, реализовавшиеся в видениях некоей белой фигуры, бродившей по дворцу… «Это моя смерть», – заявила очнувшаяся от галлюцинаций Анна (Анисимов Е.В., 1998). Несмотря на лечение (примочки, кровопускания, отвары трав, некий порошок Шталя[64]) императрица заметно слабела. 17 октября в полдень у Анны возник левосторонний паралич, появились судороги, нарушение зрения (Миних Э., 1891). Эти симптомы свидетельствуют, что у императрицы развилось кровоизлияние в правое полушарие головного мозга. Чувствуя приближение конца, Анна стала прощаться с близкими…

В огромной спальне перед святыми образами теплились огоньки лампад. За роскошными занавесями постели слабо светилось на прикроватном столике, в специальном серебряном тазу с водой, тусклое пламя ночника. Воздух был спертым, насыщенным запахом благовоний. В пышных белых подушках утопало желтое отечное лицо, окруженное космами черных с проседью волос. Крючковатый нос императрицы заострился, маленькие глаза смотрели поверх голов присутствовавших, полуприкрытые набрякшими веками. Под одеялом горой высилось тело Анны, и запах лаванды не мог скрыть душного смрада, исходившего от больной. Последние слова, по свидетельству английского посланника Э. Финча, императрица адресовала плачущему Бирону, стоявшему рядом с кроватью. «Небойсь!» – четко произнесла Анна, обращаясь к фавориту, понимая, что он лишается единственной мощной опоры. Летний дворец был переполнен. Все ожидали известия от врачей, находившихся в спальне императрицы. Пробило 9 часов… Дверь в зал отворилась, пропустив обер-гофмаршала графа Р. Левенвольда. Он объявил о смерти Анны Иоанновны. Вслед за ним из спальни вышли герцог Э. Бирон и генерал-прокурор князь Н.Ю. Трубецкой. Последний огласил Акт, содержавший волю императрицы. Ужас охватил присутствовавших! Они поняли, что ненавистный всем Бирон становился фактическим правителем страны на семнадцать лет до совершеннолетия Иоанна (Масальский К., 1989).

Достоверных медицинских источников о патологоанатомическом исследовании трупа Анны, в современном понимании этого действия, не сохранилось. Бальзамирование же тела с предшествовавшим ему вскрытием грудной и брюшной полостей и осмотром внутренних органов действительно имело место. Колоритная, но неуместно шаржированная картина этого события, приведенная В.С. Пикулем в романе «Слово и дело», в значительной степени утрирована автором. Вскрытие тела императрицы показало, что в правой почке был найден «коралловидный камень размером с большой палец и много других поменьше». Об этом писал посол Франции Шетарди в донесении в Париж, ссылаясь на информацию барона Остермана (Левин Л., 2000). В сохранившемся списке врачей, исследовавших труп, мы видим имена Каау-Бургава, Кондоиди, Санхеца и де Тейльса.

Изучение симптоматики предсмертной болезни Анны по различным историческим источникам[65], в первую очередь, в отношении мочи, имевшей «гнойный» вид, в сочетании с результатами исследования трупа, при котором в почечных лоханках и в мочевом пузыре были обнаружены камни, дает основание полагать, что причиной смерти являлась хроническая, не леченная должным образом почечнокаменная болезнь, осложнившаяся гнойным воспалением почек и мочевого пузыря. В финальной стадии заболевания у Анны развилось нарушение мозгового кровообращения с кровоизлиянием в головной мозг. Прозекторы не увидели его, так как полость черепа при исследовании трупа обычно не вскрывалась. Версия о болезни Иценко-Кушинга не противоречит вышесказанному. Эта патология могла утяжелить имевшиеся нарушения обмена, нестабильность артериального давления, атеросклеротическое поражение сосудов…

* * *

Почти полтысячи лет стоит на берегах русской речки Тихвинки древний Большой Богородицкий монастырь, основанный во времена Великого князя Московского Ивана IV. Сердце обители – знаменитый Успенский Собор. Его намоленные многими поколениями стены освящали почитаемые образа, два из которых – Тихвинская и Старорусская чудотворные иконы Богоматери стали общероссийскими святынями. Под его мощные своды, низко склонив головы, входили императоры и князья, купцы и крестьяне, грешники и святые – русский народ. Храм разделил страшную судьбу Православной церкви. Он был поруган: его последовательно превращали в тюрьму, склад, госпиталь, цех завода, музей… Чудом удалось спасти 158 икон собора, большинство которых находится ныне в Русском музее (Никонов Н.Г., 1996). Именно у стен Успенского храма начинаем мы наше очередное путешествие по темным лабиринтам русского прошлого. Здесь впервые, много лет назад, услышал я о судьбе очередного героя этой главы – младенца-императора Иоанна VI, человеческая трагедия которого не имеет аналогов ни в российской, ни в европейской истории…

После смерти Анны императором был провозглашен внучатый племянник умершей. Царствование Иоанна Антоновича продолжалось чуть более года – 404 дня. В ночь с 24 на 25 ноября 1741 года сторонниками Елизаветы Петровны был осуществлен успешный переворот в ее пользу. Цесаревна непосредственно в нем участвовала. Отметим немаловажную деталь, сыгравшую, с нашей точки зрения, существенную роль в дальнейшей судьбе Иоанна VI. Елизавета, до отъезда в казармы ожидавшей ее гвардии, перед иконой Спаса Нерукотворного, принадлежавшей отцу, Петру Великому, дала обет о том, что во все время ее царствования никто не будет предан смертной казни. Слово свое она сдержала.

Императрица Елизавета Петровна по восшествии на престол манифестом 28 ноября объявила о решении выслать членов Брауншвейгской фамилии, включая младенца Иоанна, за пределы Российской империи. Четыре наглухо закрытые кареты, окруженные конвоем, на рассвете 12 декабря 1741 года двинулись из Петербурга по направлению к Риге. В этом своеобразном поезде находились бывшая правительница России Анна Леопольдовна с мужем, низложенный император Иоанн, его маленькая сестра принцесса Екатерина, прислуга. Конвоем руководил генерал-лейтенант граф В.Ф. Салтыков, которому было поручено отвезти Брауншвейгское семейство в Кенигсберг и там предоставить свободу в обмен на обязательство отречения от прав на российский престол. Однако все решилось по-другому. Историки расходятся во мнениях о том, что произошло, но члены семьи бывшего императора оказались под арестом в Динаминдской крепости. Спустя год они были переведены в город Раненбург Рязанской губернии. 6 марта 1744 года санный поезд прибыл в Раненбург. Постройки в крепости сильно обветшали; сразу после приезда начался их ремонт и строительство четырех новых казарм. Как и было предписано, Иван Антонович с двумя служительницами был помещен в доме неподалеку от Козловских ворот. В этом же доме постоянно находились подпоручик, унтер-офицер, капрал и сменявшиеся солдаты; в сенях стояли двое часовых, позади дома на земляном валу – трое. Остальная семья находилась в противоположной части крепости под такой же охраной. Часовые были расставлены и по всей крепостной территории (РГАДА. Ф.6, оп. 1, д. 335, л. 441). 27 июня 1744 года последовали новые указы императрицы, в соответствии с которыми местом содержания арестантов избирался Соловецкий монастырь на крайнем севере империи (Семевский М.И., 1866, Непеин И., 1991 и др.).

О внешности мальчика-императора объективных данных практически не сохранилось. На всех портретах Иоанна Антоновича (их в России имеются единицы) изображен ребенок, возраст которого значительно больше одного года. Эти парадные портреты, к сожалению, носят условный характер, и, скорее всего, не передают подлинного облика мальчика-императора. Исключение может составлять портрет младенца в колыбели (гравюра И. Леопольда, 1740 год; Государственный исторический музей). Там же находится известный портрет Иоанна Антоновича с котом, написанный в Динамюнде (1743 г.). Сложно представить, что в жестких условиях содержания «секретных» узников на холсте маслом мог быть тщательно исполнен портрет бывшего императора.

* * *

Прервем ненадолго наше повествование, чтобы рассказать еще об одном моем коллеге, сыгравшем заметную роль в истории России XVIII века. В числе лиц, особо приближенных к цесаревне Елизавете, был Арман (Герман) Иоганн Лесток, родившийся в Ганновере в семье хирурга, эмигрировавшего из Франции. Он приехал в Россию в 1713 году еще при Петре Великом, состоял в штате медиков его супруги Екатерины. С 1725 года Лесток стал личным врачом цесаревны Елизаветы, которая очень привязалась к остроумному, жизнерадостному, и, несомненно, компетентному в своем деле французу. Впоследствии он сыграл одну из ключевых ролей в организации переворота в ее пользу, используя связи с Францией, Швецией, офицерами гвардейских полков. Как врач, Лесток несомненно был осведомлен как о болезнях, так и об интимных подробностях жизни пациентки, что, наряду с ее мнительностью в отношении своего здоровья, несомненно использовал в своих целях. После воцарения Елизаветы лейб-медик был пожалован титулом графа, чином действительного тайного советника, стал директором медицинской канцелярии, т. е. фактически руководителем службы здравоохранения в стране. Его служебные обязанности лейб-медика были регламентированы… предыдущим императором!

От правления Иоанна VI остался любопытный документ, имеющий важное значение для историков медицины, – «Краткое наставление определенным при Его Императорской Величестве лейб-медикусам», утвержденное правительницей Анной Леопольдовной 5 ноября 1740 года: «К сему управлению две персоны определяются, а именно архиатер Фишер первым, а доктор Рибейра Санхец вторым лейб-медикусом, за что им годового жалования каждому по 3000 рублей, окроме свободной квартиры, стола и экипажу, определено. Их должность и труды главнейше в том состоят, чтобы Его Императорского Величества высочайшую особу пользовать и о соблюдении дражайшего оного здравия по крайнейшей возможности и лучшему разумению, и совести попечение прилагать, причем к достижению лучшим успехом такого намерения будет:

Чтобы помянутым обоим лейб-медикусам во всем, еже до состояния Его Императорского Величества здравия касается, всегда согласно поступать и ничего, окроме, что наперед между ними общим советом положено, не предпринимать и потому Посещение Его Императорского Величества, сколько возможно обоим совокупно отправлять или же, по последней мере, ежели когда один из них к Государю пойдет, то о том другому, как он Его Императорского Величества состояние изобрел, тотчас сообщать, а одному никогда ничего не распоряжать, но по содержанию первого пункта о всем обще советовать, и обоим общий исправный журнал о состоянии Его Императорского Величества ежедневно держать и такой журнал в особом месте, чтоб каждому из них оный находить можно, хранить.

Ежели Его Императорскому Величеству (от чего Боже всегда милостиво сохрани!) какая немощь случилась, которая порядочного лечения востребовала б, тогда надлежит и доктора Аззарития к тому пригласить и о употребляемых способах и лекарствах такожде с ним советовать и в таких случаях ему держанной журнал сообщать…

Обоим лейб-медикусам с приглашением оного Аззарития и еще других искусных медикусов отныне распоряд, каким образом императорскую особу и состояние здравия оного пользовать и как в том поступать, точнейше наблюдено было, установить и впредь надлежайше оный исполнять.

Окроме Высочайшего Его Императорского Величества особы имеют они и о обоих Их Высочеств Императорских родителей, как часто и каким образом они того востребуют пользовать.

Такожде надлежит им определенным при Его Императорской Величестве и для услужения оному женский пол во всяких случаях наилучше и со всяким прилежанием толь наипаче пользовать; ибо и соблюдение дражайшего Его Императорского Величества здравия и консервация сих для услужения и призору оного определенных персон зело потребна.

Ежели при сем их управлении еще излишнее время будет, окроме двора и партикулярных немощных пользовать, то им сие право всегда, сколько оное без упущения их главной должности учиниться может, ныне, как и прежде, позволяется, однакож надлежит им от всех таких домов, где болезни, которые каким-либо образом заразительны быть могут, особливо же воспа и оной подобные находятся, тщательно удерживаться, и также свои патрикулярные лечения, дабы оными не вельми во упражнении быть, не далее как на таких персон, как в службе Его Императорского Величества обретаются, распространять».

Именно с пагубным влиянием Лестока на новую императрицу историки связывают трагическое изменение в судьбе Брауншвейгской фамилии, по дороге в Германию арестованной и водворенной в Динаминдскую крепость (Брикнер А.Г., 1874; Либрович С.Ф., 1912). Склонность к заговорам и интригам, в конце концов, погубила его. Канцлер А.П. Бестужев-Рюмин перехватил переписку графа с французским послом Шетарди. Лесток был изобличен и осужден к ссылке.

* * *

Очередная беременность Анны Леопольдовны, бездорожье сделали передвижение семьи из Раненбурга на север, в Соловки, крайне медленным и арестованные прибыли 9 ноября 1744 года в город Холмогоры Архангельской губернии, где было решено зимовать в доме архиерея.

О состоянии здоровья мальчика Иоанна достоверных сведений почти не сохранилось. Известен рапорт барона Корфа на имя императрицы от 10 августа 1744 года о том, что по приезде в Раненбург он нашел ребенка больным от дурного качества питья. О болезнях экс-императора в бытность его узником в Холмогорах также известно немногое. В восемь лет он перенес корь и оспу. В переписке охранников с Кабинетом императрицы отражены случаи частных его недомоганий без конкретной расшифровки их сути. Видимо, правительство рассчитывало, что слабый и болезненный мальчик не вынесет тягот заключения и умрет своей смертью. Однако генотип ребенка оказался сильнее жизненных невзгод. В РГИА мне довелось изучить ряд интереснейших дел, относящихся к заключительному периоду пребывания Иоанна VI в Холмогорах (Ф. 468, оп. 43, д. 68 «Дело по Архангелогородской комиссии за 1754–1755 гг.», д. 70 «Рапорта подполковника А. Миллера и подпоручика А. Зыбина из Холмогор о состоянии секретных арестантов («известные персоны»)… за 1756–1757 гг.)». Донесения, характеризующие состояние членов Брауншвейгского семейства, стереотипны и лаконичны: «…известные персоны обстоят благополучно…».

Когда скончалась мать, Иоанну шел шестой год. Он не узнал о ее смерти, как не знал вообще о судьбе, постигшей его родителей, сестер и братьев. Согласно инструкции, они не могли его видеть, хотя находились на территории одного и того же архиерейского дома Успенского монастыря. Чтобы заставить забыть всех о том, что после кончины императрицы Анны царствовал Иоанн Антонович, Елизавета целым рядом указов повелела уничтожить все портреты и грамоты экс-императора, изъять из обращения монеты с его изображением, книги с упоминанием о нем и т. д.

В 1756 году ему велено было собираться. Глухой ночью сержант лейб-кампании Савин увез Иоанна в Шлиссельбург. Неизвестны конкретные причины, побудившие Елизавету Петровну усилить режим заключения, поместив подростка в мрачную тюрьму. Возможно, это было связано с попытками прусского короля Фридриха II любыми путями дестабилизировать обстановку России, активно действовавшей в ущерб германским интересам. Содержание узника в Светличной башне Шлиссельбургской крепости было строго регламентировано инструкциями графа А.И. Шувалова. Первая инструкция, относящаяся непосредственно к Ивану Антоновичу, датирована 5 октября 1756 года: в камере арестанта постоянно должен был находиться дежурный офицер или сержант. Никто, кроме этих людей, не мог видеть узника; при входе в камеру служителя для уборки арестанту следовало скрываться за ширмой. Он не должен был знать, в каком месте находится тюрьма, далеко ли от нее до Петербурга. Ему запрещалось давать чернила, бумагу «и все то, чем можно писать»; о его состоянии, а также о том, «что он о себе говорить будет», раз в месяц надлежало докладывать в столицу. Охранники тоже лишались личной свободы: они не могли покидать крепость, к ним никто не допускался, в письмах они не смели сообщать, где находятся. В случае болезни как самого заключенного, так и охранников вызвать в крепость лекаря можно было лишь с разрешения П.И. Шувалова (РГАДА. Ф. 6, оп. 1, д. 350, ч. 1, л. 34–37). С начала 1758 года в рапортах старшего офицера команды охранников капитана Преображенского полка Овцына появились сообщения о болезненном состоянии арестанта. У него развился кашель, в плевательнице и на подушках капитан постоянно замечал кровь; по его наблюдениям, «оный арестант перед прежним в лице стал хуже». Сведений о врачебном осмотре больного в рапортах не встречается; А.И. Шувалов иногда присылал для него лекарства: шалфей и «сахар-леденец» (Там же, л. 1–33).

Иван Антонович не мог выйти даже на галерею, тянувшуюся вдоль всей казармы, чтобы глотнуть свежего воздуха. Наглухо закрытые и замазанные краской окна почти не пропускали свет. Для дезинфекции было приказано жечь в камере можжевеловые ветки. Тем не менее, несмотря на такие губительные для любого человека условия, Иван Антонович все же выздоровел, по крайней мере – физически. С середины 1759 года Овцын перестал докладывать о слабости, кровохаркании арестанта, но стал часто писать о своем страхе перед арестантом, якобы грозившим его убить и строившим страшные рожи. Шувалов послал в Шлиссельбург медика для освидетельствования Ивана Антоновича. Однако при медицинском осмотре он был очень тих и смирен, с лекарем говорил спокойно, а когда тот уехал, сразу же, по словам тюремщика, начал буянить и пугать капитана. Когда Овцын попытался его урезонить, тот закричал: «Я здешней империи принц и государь ваш!» (там же, л. 44–45).

Из рапорта капитана Шубина от 1759 года: «Арестант здоров и хотя в нем болезни никакой не видно, только в уме несколько помешался…». Однако в другом донесении тот же офицер писал, что арестант «обо всем говорит порядочно, доказывает Евангелием… и прочими книгами…» (Либрович С.Ф., 1912). Жизнь узника проходила в полном одиночестве. Он не видел никого, кроме офицеров охраны. Сохранилось описание его внешности, сделанное за несколько лет до гибели: «…был очень белокур, даже рыж, роста среднего, с орлиным носом, большими глазами и заикался» (как и отец – Ю.М.). Г.П. Данилевский дополнил это описание указанием роста (около шести футов), телосложения (худощавый), черт лица (большие светло-голубые глаза, каштановая, в виде клина, бородка).

Естественно, одиночное содержание, и это совершенно очевидно с врачебной точки зрения, не могло не наложить свой отпечаток на психику Иоанна. Важно заметить, что сведения о сумасшествии Иоанна исходят от офицеров и их начальников. Ясно, что и те, и другие не были специалистами в психиатрии. Английский посланник писал в 1764 году о секретной беседе с графом Паниным, который только для него (и соответственно – для британского правительства) «раскрыл тайну» бывшего императора: «Ему случалось в разные времена видеть принца… он всегда находил его рассудок совершенно расстроенным, а мысли спутанными и без малейших определенных представлений».

Было ли в действительности расстройство психики у узника? С нашей точки зрения, он сознавал всю сложность своего положения. Скорее всего, некоторые особенности поведения были своего рода защитной реакцией, направленной на введение в заблуждение тюремщиков и правительства, ради сохранения своей жизни. И другой аргумент. Если бы Иоанн действительно был душевнобольным, заведомо недееспособным, зачем было сохранять весь громоздкий, жесткий режим его тюремной изоляции? Строгие меры исключения всякой информации, однако, не помогли. Кто-то научил пленника чтению, письму. Ему было разрешено читать Библию.

Историками доказан факт двух свиданий императрицы Елизаветы и Иоанна, для чего последнего привозили в Петербург. Оба раза государыня была в мужском костюме и изображала собой врача (Либрович С.Ф., 1912). Подробности этих бесед неизвестны. Возможно, Елизавета, разочаровавшись в способностях своего племянника Петра, прибывшего из Голштинии, просчитывала вариант передачи трона Иоанну? Тем не менее, после указанных свиданий в режиме содержания арестанта ничего не изменилось.

Через неделю после воцарения Петра III руководитель охраны Иоанна Овцын был заменен капитаном лейб-гвардии Преображенского полка князем Чурмантеевым. В инструкции, ему данной, впервые появилось указание о возможности лишения жизни экс-императора: «…буде сверх нашего чаяния, кто б отважился арестанта у вас отнять в таком случае противиться сколько можно и арестанта живого в руки не давать». И далее: «Если ж арестованный станет чинить какие непорядки, то сажать его тогда на цепь, доколе он усмирится, а буди и того не послушает, то бить по вашему усмотрению палкой и плетью» (РГАДА. Ф. 6, оп. 1, д. 350, ч. 4, л. 1).

18 марта 1762 года[66] император Петр III прибыл в Шлиссельбургскую крепость на встречу со своим соперником. Приехал инкогнито, в составе свиты генерал-адъютанта барона К.К. Унгерн-Штернберга. Кстати, эти меры предосторожности дали затем ряду историков повод оспаривать факт встречи. Однако Г.П. Данилевский, изучив в 1874 г., во время работы над романом «Мирович» подлинный архив Шлиссельбургской крепости, впервые в русской истории неопровержимо доказал подлинность этого события. Петра III поразили два обстоятельства: неестественная белизна кожи лица и рук (что объясняется полным отсутствием прямых солнечных лучей в камере – Ю.М.), а также несвязность и отрывочность суждений узника. По одним сведениям, Иоанн назвался своим именем, по другим – Григорием, как это повелевалось инструкцией Елизаветы Петровны. Пленнику были переданы от имени императора подарки: часы, табакерка, шелковый шлафрок (Брикнер А.Г., 1874).

На знаменитом историческом полотне Ф.Е. Бурова «Шлиссельбургский узник. Посещение Иоанна Антоновича Петром III» (1885; ныне – в собрании ГРМ) известный художник, знаток русской истории изобразил низложенного императора сильным и гордым человеком. Австрийский и английский посланники в один голос утверждали, что Иван Антонович произвел на посетителей впечатление рослого, физически развитого человека, хотя и с расстроенными от одиночного сидения умственными способностями (Мыльников С.А., 2002). Из сохранившихся рапортов охраны видно, что узник следил за уборкой постели, заботился о своем костюме и «большую часть времени проводил в расхаживании по своей казарме», т. е. камере. Он даже пытался писать – об этом свидетельствовало распоряжение А.И. Шувалова конца 1750-х годов об изъятии у Ивана Антоновича «всяких материалов для письма, в том числе извести от стен (РНБ ОР, ф. 859, л. 176). Версия о сумасшествии Ивана явно сомнительна. Начальствовавший над приставами поручик Преображенского полка Михаил Овцын в июне 1759 года писал Шувалову: «Истинно возможности нет, и я не могу понять: в истину ль он в уме помешан или притворяется?». В.В. Стасов (1966), опиравшийся на рапорты из Шлиссельбурга в Тайную канцелярию, так обрисовал образ узника: «Нам представляется молодой человек, с сильным, неукротимым характером… юноша, узнавший, вопреки всем предосторожностям и запрещениям под смертной казнью, о царственном своем происхождении и с достоинством заявляющий о нем, несмотря ни на какие угрозы;… точно так же, по секрету, контрабандой Бог знает от кого и когда научившийся грамоте и познакомившийся твердо и примечательною памятью со Священным Писанием и множеством книг религиозного содержания – рассуждающий с окружающей его грубою солдатчиною твердо, уверенно, часто совершенно здраво и даже умно – разве все это мало со стороны человека, едва не с первого дня жизни своей вырванного из среды человеческой жизни…».

Свидание произвело на Петра III сильное впечатление. По одним сведениям, он намеревался отпустить Иоанна в Германию, по другим – даже назначить своим преемником, женив на родственнице, принцессе Голштейн-Бекской. Однако жизнь рассудила иначе. Гибель Петра Федоровича практически определила и смерть его троюродного племянника. Часы гибели узника были запущены…

В начале августа 1762 года, т. е. спустя месяц после начала своего правления, Екатерина II в обстановке строжайшей секретности встретилась и беседовала с Иоанном Антоновичем. «Безымянный колодник Григорий» был доставлен офицерами Ингерманландского полка капитаном Д.П. Власьевым и поручиком Л.М. Чекиным в царское имение Мурзинку, близ Петербурга (Г.П. Данилевский считал, что свидание состоялось в Пелле). Ряд историков предполагает, что Иоанн высказал пожелание закончить жизнь в монастыре, но Екатерина приняла решение оставить его в тюрьме. Учитывая крайнюю занятость императрицы в тот период, можно заключить, что результаты встречи были крайне важны для обоих участников.

Как было заявлено в манифесте значительно позже, уже после трагической развязки, «Иоанн лишен разума и человеческого смысла». Почему же Екатерина не решилась предоставить ему свободу или, хотя бы, смягчить условия содержания в тюрьме? В то же время, для императрицы стало, видимо, ясно, что донесения об узнике справедливы: он физически здоров, ориентирован в окружающей обстановке и собственном состоянии. Перед Екатериной и ее ближайшим окружением возник вопрос: что делать с Иоанном дальше? Правительству было хорошо известно мнение общества о незаконности его содержания под стражей. Своеобразным рупором этой группы лиц явился один из авторитетнейших деятелей Православной Церкви, митрополит Арсений (Мацеевич)[67], открыто обвинявший императрицу в нарушении прав монастырей, в узурпации престола. Судьба пастыря сложилась трагически. Он был низведен в простые монахи, сослан в Корельский Николаевский монастырь. Но и там принципиальный архиерей не смирился, продолжая обличать Екатерину II, был за это арестован и заключен в каземат Ревельской крепости, где и скончался.

Обратимся снова к историческим источникам. У подпоручика Смоленского полка В.Я. Мировича явилась мысль освободить Иоанна Антоновича из заточения, увезти в Петербург и при содействии артиллерийского полка возвести на престол. Вдумаемся в этот тезис. Как мог простой, никому не известный офицер решиться на такое грандиозное предприятие? Известно, что он был беден, без связей в высшем обществе. Как сподвижник гетмана Мазепы, дед Мировича был лишен поместий. За грехи деда расплачивался и внук, все это било по самолюбию молодого человека. Екатерине II было известно об амбициозном Мировиче. На что ему было надеяться при реализации плана? Ведь предстоял практически штурм цитадели Шлиссельбургской крепости, имевшей многочисленный вооруженный, хорошо обученный гарнизон.

В ночь с 4 на 5 июля 1762 года, построив 38 солдат в 3 шеренги, будучи дежурным офицером, В.Я. Мирович двинулся к башне, где содержался Иоанн VI. Началась перестрелка между охраной и мятежниками. Мирович распорядился применить артиллерию. Офицеры Д.В. Власьев и Л.Л. Чекин, находившиеся неотлучно в коридоре башни при входе в камеру Иоанна, отразили первый приступ отряда солдат, а затем, боясь, что осуществится намерение захвата узника и для предотвращения смуты убили погруженного в сон экс-императора, т. е. исполнили инструкцию об его уничтожении (Брикнер А.Г., 1874; Бильбасов В., 1888). Ворвавшийся в каземат Мирович увидел распростертое на полу в луже крови тело мученика – он был зарезан офицерами «бритвой» (Лаврин А.П., 1993). По другим данным, узнику были нанесены боевыми шпагами «удары в грудь».

Узнав о происшествии, граф Панин немедленно отправил в Ригу доклад императрице, а коменданту Бередникову ордер. В нем он «с удовольствием» отметил «оказанную присяжную верность к своей всепресветлейшей самодержице и любезному отечеству» и пообещал им «милость и награждение». В постскриптуме Панин приказал: «Мертвое тело безумного арестанта, по поводу которого произошло возмущение, имеете вы сего же числа в ночь с городским священником в крепости вашей предать земле в церкви или в каком другом месте, где б не было солнечного зноя и теплоты (Предполагая перезахоронение Ивана Антоновича по распоряжению императрицы! – Ю.М.). Нести же его в самой тишине несколькими из тех солдат, которые были у него на карауле, дабы как оставляемое пред глазами простых и в движение приведенных людей тело, так и с излишними обрядами пред ними погребение оного не могло их вновь встревожить и подвергнуть каких-либо злоключениям» (РГАДА. Ф. 6, оп. 1, д. 350, ч. 5, л. 239–241). Документы со сведениями о том, где конкретно и как был похоронен арестант, в архивных делах не обнаружены. Имеется лишь опись оставшейся от него одежды; в конце указано: «На нем положено: штаны суконные одни, рубаха с порты, шлафор голубой и с камзолом, колпак, чулки черные шелковые, башмаки с пряжками, простыня одна» (Там же, л. 246).

Имеются сообщения современников о том, что гроб с телом Ивана Антоновича был выставлен в крепостной церкви и толпы народа приходили туда для прощания с ним. Находившийся тогда в Петербурге П. Бюшинг (1771) писал впоследствии, что тело «в простом гробу было принесено в крепостную церковь, и поток людей, которые смотрели на него и оплакивали, был необычайно велик. По этой причине последовал приказ гроб закрыть, и он вместе с телом был затем тайно увезен в Тихвинский монастырь».

Примерно за неделю до гибели Иоанна VI Блаженная Ксения Петербургская стала ежедневно плакать. Все встречавшие спрашивали, не обидел ли ее кто-либо. Опечаленная матушка отвечала, с ужасом указывая на восток: «там кровь, кровь, кровь! Там реки налились кровью, там каналы кровавые, там кровь!». Никто не понимал, что сталось с благодушной Блаженной. Лишь некоторое время спустя, когда разнеслась молва о насильственной смерти императора Иоанна VI в Шлиссельбурге, на реке Неве, напротив Ладожского канала, проходящего мимо крепости, грозное предсказание стало ясным…

* * *

Мне показалось интересным самому ознакомиться с результатами следствия и происшедшем в Шлиссельбурге. Подлинниками государственных документов, имеющих отношение к гибели Иоанна VI, располагают два архивных хранилища – РГАДА (Москва), где в материалах тайной экспедиции есть бумаги, посвященные Брауншвейгской фамилии, и РГИА (Санкт-Петербург), где в фонде 469 (опись 39), хранится дело № 342 «О злодейственном предприятии подпоручика Мировича». Каждый из 67 листов старинной плотной бумаги имеет визу заверки руководителя следствия, Ганса Веймарна. Материал начинается именным Указом: «Из Риги 10 июля 1764 года. Указ генерал-поручику Вейрману. По получению сего немедленно ехать вам в город Слюсельбург и тамо произвесть следствие над некоторыми бунтовщиками, о которых дано будет вам известие от нашего тайного действительного советника Панина, у которого оное дело, и потому он как вам все наставления даст, так и вы всего что касаться будет от него требовать можете. Екатерина».

В деле масса подробных допросов, очных ставок, справок, отношений, прочего следственного материала, но нет главного, что составляет базу заключения для судебно-медицинского эксперта. Нет ни одного слова об осмотре трупа государя, и это, естественно, резко затрудняет реконструкцию обстоятельств его гибели на острове Орешек. Караульные на допросах уклонились от описания деталей происшедшего. Капитан Власьев и поручик Чекин в своих ответах показали, как «они увидели, что привезенную пушку стали заряжать и действительно зарядили, в таком случае видя сей страх и не находя себя инако в состоянии быть, как только для спасения всей команды от напрасной и безвременной смерти сему внутреннему и сугубо злейшему неприятелю уступить, но не ранее того, как уже та особа, получением коей Мирович себя ласкал и за главнейшую себе добычу иметь поставлял, жизнию от них, Власьева и Чекина, истреблена была. А по учинению сего неоминуемого поступка, сержант Иштиряков, прибежав, сказывал, что из пушки палить будут».

Через несколько дней после убийства британский посланник сообщал: «Первый удар разбудил несчастного юношу, который был в постели и спал; он сопротивлялся с такой силой, что переломил одну из их шпаг и, прежде чем умереть, получил восемь ран» (сб. РИО, 1873, т. 12, с. 171). О том, что узник сопротивлялся, писал и А. Бюшинг (1771), имевший возможность беседовать с людьми, получившими достоверную информацию. Впоследствии эти трагические подробности приводились разными авторами, иногда с красочными вариациями. В 1766 году в Лондоне вышла брошюра, автор которой подробно описал трагическую сцену, не называя источников информации: тюремный надсмотрщик нанес узнику первый удар, но тот защищался «как только мог и даже сломал шпагу, которой тот намеревался его убить… Надсмотрщик был яростнее адских фурий. Он позвал на помощь; и тотчас в комнате появился второй палач, такой же ужасный и кровожадный, как первый, который и оборвал жизнь светлейшего несчастного принца, пронзив ему кинжалом грудь и сердце шесть или семь раз» (Левин Л., 2000).

В рукописной записке на английском языке неизвестного автора начала XIX столетия, которая хранится в Британском музее в Лондоне, а копия с нее – в Публичной библиотеке Петербурга, имеются следующие подробности об этом событии: «Власьев и Чекин напали с обнаженными шпагами на несчастного принца, который проснулся от шума и вскочил с постели. Он защитился от их ударов, и, хотя был ранен в руку, сломал одному из них шпагу; тогда не имея никакого оружия, и почти совершенно нагой, но воодушевленный отчаянием, он продолжал сильно сопротивляться, пока наконец они его не одолели и ранили во многих местах; тут наконец он был окончательно умерщвлен одним из офицеров, который проколол его насквозь сзади» (Стасов В.В., 1966).

Вернемся, однако, к материалам следственного дела, хранящегося в РГИА: «После ж вышеупомянутых Мировичем с офицерами говоренных речей он, Мирович, подошел к мертвому и поцеловал руку и ногу оного, приказал солдатам то тело на случившуюся в той казарме кровать положа нести. А вынесши из казармы и перенеся чрез канальный переход, поставили. И некоторые солдаты из команды его, Мировича, говорили ему, что не прикажет ли он тех двух офицеров взять под караул, но он не приказал, уверяя их, что они – де и так не уйдут. А потом оное тело с кроватью подняв, при превождении его, Мировича, и всей тогда в расстройке находящейся команды напереди несли, где и капитан Власьев был веден. По приходе же к фронтовому месту приказал он, Мирович, то мертвое тело поставить пред фронт и велел команду построиться в четыре шеренги. А по постановлении сказал он, Мирович, что «теперь отдам последний долг своего офицерства». Для чего и велел бить утренний поход, при чем сам салютовал. А потом, подошед к мертвому телу, поцеловал оного руку, сказал всем: «Вот, господа, наш государь Иоанн Антонович, и теперь мы не столь счастливы, как бессчастны. А всех больше за то я потерплю, а вы не виноваты…».

Задумаемся, не была ли вся эта затея грандиозной инсценировкой с целью радикально решить проблему Иоанна? Слишком много данных для того, чтобы дать на этот вопрос утвердительный ответ. Небезынтересна характеристика Мировича. А.Г. Брикнер (1874) называл его странным, легкомысленным, суеверным. Детально изучивший все документы этого дела Г.П. Данилевский, не только блестящий романист, но и профессиональный историк, характеризовал своего героя, как картежника и кутилу, постоянно завидовавшего сослуживцам, нуждавшегося в деньгах. Не в этом ли ключ к разгадке «Шлюссельбургской нелепы» (по образному выражению В. Бильбасова)?

Французский поверенный в делах Беранже и саксонский посланник Сакен сообщили своим государям, что дело Мировича не более, как комедия, разыгранная с ведома Екатерины единственно для умерщвления ненавистного ей Ивана (Бильбасов В.А., 1900). Интересно письмо австрийского посланника князя Лобковича канцлеру Кауницу от 3 августа 1764 года: «Кн. Дашкова находится в сильном подозрении, а Н.И. Панин, слагая вину на Мировича, выгораживает Дашкову». Видимо, дипломат имел в виду ставшую известной информацию спецслужб о том, что этого офицера несколько раз видели выходившим из дворца княгини Е.Р. Дашковой, участницы переворота 1762 года, ближайшей подруги императрицы.

И еще одна немаловажная деталь. В.Я. Мирович впервые появился в Шлиссельбургской крепости, имея рекомендательное письмо к приставу князю Ю.А. Чурмантееву от его отца – друга Г.Г. Орлова, фаворита Екатерины II! Многие историки сходятся во мнении, что Мирович по ее указанию специально имитировал штурм каземата, чтобы дать страже законный повод убить претендента на престол. Видимо, он предполагал, что императрица спасет ему жизнь и щедро наградит, но мудрая Екатерина предпочла избавиться от опасного свидетеля. Интересный факт – государыня категорически запретила подвергать Мировича пыткам, что всегда практиковалось в те времена при расследовании тяжких преступлений. Офицера приговорили к четвертованию, которое было заменено обезглавливанием (Стасов В.В., 1968). 15 сентября 1764 года В.Я. Мировича публично казнили, а затем тело сожгли вместе с эшафотом. Строго были наказаны все другие участники «нелепы», но им была оставлена жизнь (Семевский М.И., 1866). Таким образом, вблизи столицы страны, один в Ропше, другой в Шлиссельбурге, с интервалом в два года, насильственной смертью погибли два законных правителя России – императоры Иоанн VI и Петр III, дальние, но кровные родственники. Фактической виновницей их смерти оказалась Екатерина II. О степени ее ответственности историки спорят до сих пор.

Дело Мировича – один из самых темных эпизодов русской истории XVIII века. Практически все историки в шлиссельбургском бунте видели какую-то тайну, не раскрытую официальным следствием, а скорее наоборот, еще глубже припрятанную им. Если это действительно так, то власти хорошо знали свое дело – никаких серьезных улик они потомкам не оставили. Могу предполагать, что вся «шлюссельбургская нелепа» была разыграна, как по нотам, Н.И. Паниным с благословения Екатерины, но вместо доказательств придется ограничиваться только подозрениями. Во-первых, гибель Иоанна была выгодна императрице. К тому же народ поверил в эту смерть, и самозванцы не тревожили его тень. Во-вторых, Мирович давно был знаком с родным братом Панина – служил под его началом в Семилетнюю войну и даже посещал позже дом П.И. Панина. В-третьих, на неоднократные просьбы охранявших Иоанна Д.П. Власьева и Л.М. Чекина освободить их от этой службы Панин отвечал им, что нужно потерпеть до лета, когда их заботы прекратятся. В-четвертых, в письме Екатерины II Н.И. Панину есть двусмысленная фраза о том, что назначенный вести следствие по делу о мятеже Ганс Веймарн «не будет разыскивать ничего лишнего». В-пятых, странно, что в Петербурге заранее знали, что после отъезда императрицы в Ригу «что-то должно случиться». В-шестых, Мировича так и не подвергли пытке, чтобы узнать его сообщников, из-за чего среди членов суда были «многие споры и несогласия». В столь важном государственном деле следствие, вместо того, чтобы разматывать до конца самые тонкие нити, проявило недостаток необходимого в данных обстоятельствах любопытства и явно было сосредоточено на персоне Мировича. Число таких подозрений можно множить, вырванные из общего контекста и собранные вместе, они многим кажутся серьезной версией (Бойцов М.А., 1991).

9 июля 1764 года императрица письменно указала Н.И. Панину: «… безымянного колодника велите хоронить по христианской должности в Шлиссельбурге без огласки же» (Непеин И., 1991). Власьев и Чекин, получив от графа Панина по семь тысяч рублей, выслушали указ: покинуть службу, о случившемся под страхом смерти никому не рассказывать, в столичных городах не бывать, друг с другом не встречаться. Исчезнуть! И они бесследно растворились, не оставив по себе никаких следов…

* * *

Прошло 37 лет… Император Александр I, вступив на престол, потребовал все материалы, относящиеся к делу Иоанна VI. Официальных его суждений об этой трагической истории не сохранилось. Гораздо важнее были действия, которые он предпринял. Истребление документов, в которых содержалось упоминание об убитом, прекратилось. Появились исторические исследования о нем.

В 1802 году впервые было опубликовано генеалогическое древо дома Романовых, где был помещен портрет Иоанна VI. Он перестал быть «императором под запретом». Более того, Александр I лично дважды приезжал в Шлиссельбург с приказом отыскать место погребения с целью перенесения останков в Петропавловский собор Петербурга. Но тела… не нашли! Факт этот побуждает к серьезным размышлениям. Сравнительно небольшой срок, прошедший с момента смерти, существование в то время находившихся в живых очевидцев или участников штурма каземата, актов отпевания, транспортировки, захоронения, незначительная территория Шлиссельбургской крепости и острова Орешек, позволявшие быстро произвести необходимые поиски по распоряжению Александра I, позволяют предположить, что Иоанн VI был похоронен в другом месте. Где же именно? Вновь обратимся к историческим источникам.

Тело Иоанна Антоновича было поставлено в церкви Шлиссельбургской крепости. «Со всех сторон стекался народ видеть его и пролить слезы сожаления. Посещение ко гробу так умножилось, что велено было тело запереть и после перевезти оное в Тихвинский монастырь, находящийся в 200 верстах от С.-Петербурга» (Историко-статистическое описание первоклассного Тихвинского Богородицкого Большого мужского монастыря (СПб., 1859, С. XXX). М.Д. Хмыров (1870) писал, что тело Иоанна, после прощания с ним в Шлиссельбурге, было отвезено в Тихвин и там предано земле у входа в холодный Успенский собор Богородицкого Большого монастыря. Есть и несколько иное указание о месте погребения. Оно находится при входе от Успенского собора в треугольник, лежащий между дорогами главной аллеи и ведущею в теплую Рождества Пресвятой Богородицы церковь (История XVIII столетия, или обстоятельное описание всех важнейших происшествий и достопамятных перемен, случившихся в осьмнадцатом столетии, с приобщением подробных известий о жизни и делах всех славных и достойных примечания мужей, в течении оного живших. – М., 1806, с. 109). Мы попытались приблизительно указать возможное место упокоения мученика на плане монастыря.

В единственном из встретившихся нам источников (С.Д. Шереметев, 1899), являющемся, скорее, беллетристическим, чем историческим, имеются сведения о том, что тело Иоанна Антоновича, привезенное в Большой Богородицкий монастырь из Шлиссельбурга, было погребено в одной из церквей и закрыто простой плитой с надписью: «Император Иоанн III». Вряд ли, с учетом конкретной исторической обстановки того времени, была возможна такая маркировка могилы. Е. Случевский (1888) сообщил о том, что на кладбище Тихвинского Успенского монастыря был похоронен привезенный в 1764 году из Шлиссельбурга Иоанн Антонович. Сохранилось предание, что обсуждать эту тему запрещалось под страхом смертной казни. Погребение совершилось ночью, без сооружения памятника. Старожилы Тихвина полагают, что место это находится недалеко от собора, вправо, если идти от Святых ворот. В народных преданиях называется и еще одно место погребения несчастного Иоанна – под папертью монастырского Успенского собора (Синдаловский Н.А., 1997), «при самом входе» (Пыляев М.И., 2004).

И еще один тихвинский след в этой загадочной истории. Оказалось, что М. Вындомский[68], один из руководителей охраны арестованной Брауншвейгской фамилии, происходил из старинной тихвинской дворянской семьи, и по выходе в отставку был необыкновенно щедро награжден Екатериной II обширными владениями (Мордвинов И.П., 1925).

В 1799 году при постройке каменной монастырской стены и производстве земляных работ внезапно обнаружилась подземная камера с останками человека. Положение тела (в позе молящегося), принадлежавшие узнику вещи (иконы, свечи, лампадное масло и др.) свидетельствовали, что каземат был засыпан землей для сокрытия умершего инока. Извлеченное тело распалось на части, которые в двух ящиках были погребены, якобы, за алтарем Успенского собора. И.П. Мордвинов полагал, что этим таинственным узником мог быть Иоанн Антонович, раненый, но не убитый в Шлиссельбурге, а затем привезенный в Тихвин, где и закончил свой жизненный путь.

Косвенное подтверждение эта версия находила, по мнению И.П. Мордвинова, в следующем факте. С 1768 года в Тихвинском Большом Успенском монастыре в качестве послушника жил купец А.И. Смолин. Переехав в 1771 году в Петербург, он 10 марта в Казанском соборе, после утрени произнес речь, обвинив Екатерину II в разграблении казны. Затем А.И. Смолин подал в Синод челобитную, в которой упрекал императрицу за отобрание монастырских имений, гонения на духовенство, за организацию убийства Иоанна Антоновича. После допроса купца, в Тихвин по личному указанию Шешковского, руководителя Тайной экспедиции, выехал сыщик Зряхов. Документов об итогах поездки не сохранилось, но если предположить, что она находилась в связи с таинственным узником, тело которого было обнаружено в 1799 году, то пристальное внимание следователей к Тихвинскому монастырю становится понятным. А.И. Смолин был заключен в Шлиссельбургскую крепость, откуда через 5 лет переведен в Кирилло-Белозерский монастырь, где вскоре и скончался (Памятники новой русской истории. – СПб., 1871). С медицинской точки зрения, версия И.П. Мордвинова вряд ли состоятельна. Кроме этого, много исторических фактов указывает на наступление смерти Иоанна именно в Шлиссельбурге. Документирован факт нахождения тела и его отпевания в церкви этой крепости. Так что обнаруженные при постройке стены останки принадлежали какому-то другому человеку.

Как же увязать официальное повеление Екатерины II о захоронении Иоанна в Шлиссельбурге с многочисленными указаниями о погребении тела в Тихвине? Думается, был использован часто встречавшийся в XVIII столетии прием: за официальным Указом приходила секретная инструкция совершенно иного содержания, подлежавшая немедленному уничтожению после прочтения…

* * *

Заключительные факты из истории Брауншвейгского семейства таковы. Незадолго до кончины, последовавшей 9 апреля 1807 года, последняя из оставшихся в живых 60-летняя принцесса Екатерина Антоновна обратилась к Александру I с просьбой о пожаловании пенсии находившимся при ней людям. Ходатайство было удовлетворено. В ее документах в качестве реликвии сохранялся серебряный рубль с портретом брата Иоанна. Оба принца и обе принцессы были похоронены в местной церкви г. Горсенза, эти гробницы сохранились до сих пор. С их смертью пресеклось потомство Иоанна V (Русская старина. – Декабрь 1894 г., т. XXXII).

Память о невинно убиенном сохранилась, несмотря ни на что. Известно, что декабристы, заключенные в казематах Шлиссельбургской крепости, в молитвах поминали своего предшественника по тюрьме, царя-мученика Иоанна (Штейнгель В.И., 1985). В официальных же источниках по истории России еще долго приводилась иная версия происшедшего. Так, Всероссийский словарь-толкователь (1893) на стр. 705 сообщал о кончине Иоанна VI очень кратко: умер в 1764 году.

Сегодня в Шлиссельбурге ничто не напоминает о трагедии, описанной в этой книге. Церковь Спаса, в которой когда-то стоял гроб с телом императора, снесли спустя полтора десятка лет после мрачных событий, на ее месте выстроили новую – Во Имя Иоанна Предтечи. Еще через полвека эту церковь снесли и посреди крепостного двора вырос Иоанновский собор. Тюрьма, в которой погиб Иван Антонович, тоже не сохранилась в своем прежнем виде: еще в XIX веке снесена галерея и перестроена казарма, повидавшая за два столетия много других заключенных. В середине ХХ века сбылись давние предсказания Иоанна VI – неприятель действительно обстреливал крепость на протяжении пятнадцати месяцев. Стены и гарнизон устояли, но большинство построек внутри крепостного двора и сейчас лежат в руинах. На крошечном невском островке перемешались камни и могилы многих веков…

Давайте помечтаем, уважаемые читатели. Возможно, придет время, когда в возрожденной святой обители – Тихвинском Успенском мужском монастыре, героически восстанавливаемом настоятелем игуменом Евфимием (Шашориным) с братией, появится скромный памятник Иоанну Антоновичу, тело которого нашло, как нам кажется доказанным, вечное упокоение в Тихвинской земле. Человеческая и историческая справедливость, будем надеяться, восторжествует.

ЛИТЕРАТУРА

Анисимов Е. Петр II // Романовы. Исторические портреты. – М., 1997. – С. 375–390.

Анисимов Е.В. Женщины на российском престоле. – СПб, 1998.

Арсеньев К.И. Царствование Петра II. – СПб., 1839.

Бильбасов В. Шлюссельбургская нелепа // Исторический вестник. №. 5. – СПб., 1888.

Брикнер А.Г. Император Иоанн Антонович и его родственники. – М., 1874.

Волков Н.Е. Двор русских императоров в его прошлом и настоящем. – М., 2003.

Время императора Петра II и императрицы Анны Иоанновны / ред. В. Третьякова. – Тайны истории, век XVIII. – М., 1997.

Всероссийский словарь-толкователь / под ред. В.В. Жукова. – Т. 1. – СПб., 1893.

Данилевский Г.П. Мирович. Сожженная Москва. – М., 1981.

Историко-статистическое описание первоклассного Тихвинского Богородицкого мужского монастыря. – СПб., 1859.

Лаврин А.П. Хроники Харона. Энциклопедия смерти. – Л., 1993.

Левин Л. Российский генералиссимус герцог Антон Ульрих. – СПб.: «Блиц», 2000.

Либрович С.Ф. Император под запретом. – СПб., 1912.

Масальский К. Регенство Бирона // Русская историческая повесть первой половины XIX века. – М., 1989. – С. 246–350.

Мордвинов И.П. Старый Тихвин и Нагорное Обонежье. Исторический очерк. – Тихвин, 1925.

Непеин И. Русская железная маска // Уральский следопыт. – 1991. – № 4. – С. 67.

Никонов Н.Г. Успенский собор // Тихвинец. – 1(15). – 1996. – С. 70–83.

Оларт Е. Тайны Шлиссельбургской крепости. – М.: «Дело», 1912.

Павленко Н.И. Полудержавный властелин. – М., 1988.

Павленко Н.И. Вокруг трона. – М.: «Мысль», 1999.

Письма леди Рондо, жены английского резидента при русском дворе в царствование императрицы Анны Иоанновны. – СПб., 1874.

Полежаев П.В. Фавор и опала // Романовы. Династия в романах. – М., 1995.

Пыляев М.И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. – СПб.: «Паритет», 2004.

Русская старина: Путеводитель по XVIII веку / сост. А.В. Кургатников. – М.: РИК «Культура»; СПб.: «ЛИК», 1996.

Своеручные записки княгини Наталии Борисовны Долгорукой, дочери фельдмаршала графа Бориса Петровича Шереметьева. – СПб., 1913.

Семевский М.И. Иоанн Антонович // Отечественные записки. – Т. 165. – № 3. – СПб., 1866.

Случевский Е. По северу России. – Т. 3 (Балтийская сторона путешествия Их Императорских Высочеств Великого Князя Владимира Александровича и Великой Княгини Марии Павловны в 1886–87 годах). – СПб., 1888.

Соловьев С.М. Чтения и рассказы по истории России. – М., 1989.

Синдаловский Н.А. История Санкт-Петербурга в преданиях и легендах. – СПб, 1997.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. – Кн. 12–13. – М., 1964–1965.

Соснора В. Властители и судьбы. – Л., 1986.

Со шпагой и факелом: Дворцовые перевороты в России 1725–1825 гг. / сост. М.А. Бойцов. – М., 1991.

Стасов В.В. 124 выстрела в Шлиссельбургской крепости // Неделя. – 1966 – № 10–12.

Стасов В.В. Судьба одного заговора // Наука и жизнь. – 1968. – № 8. – С.100–106.

Тюрин В. Век XVIII: отринутые от трона // Великие тайны великих людей / сост. В.Г. Смирнов. – М.: Современник, 1998. – С. 32–47.

Хмыров М.Д. Алфавитно-справочный перечень государей русских и замечательнейших особ их крови. – СПб., 1870.

Шереметев С.Д. Семейство Апрелевых // Русский архив. – Т. 85. – М., 1899. – С. 262.

Штейнгель В.И. Сочинения и письма. – Т. 1. – Иркутск, 1985.

Hermann E. Geschichte des Russischen Staats. – Hamburg, 1849.

Шарль Андре ван Лоо. Портрет императрицы Елизаветы Петровны. 1760 г.

Глава 6

Три возраста русской Венеры

Я, Фебовы презрев угрозы,

Унижусь до смиренной прозы;

Тогда роман на старый лад

Займет веселый мой закат.

Не муки тайные злодейства

Я грозно в нем изображу.

Но просто вам перескажу

Преданья русского семейства,

Любви пленительные сны

Да нравы нашей старины.

А.С. Пушкин. Евгений Онегин

Все часы во дворце хором стали бить три раза. Каминные, настенные, напольные, золотые, бронзовые, малахитовые, словно соревнуясь, оповестили засыпавшее здание об окончании очередного дня хозяйки дома, императрицы Елизаветы Петровны. Мучительно болевшая последний год, царица, уступая требованиям врачей, стала ложиться раньше – в два-три часа ночи. В молодые годы воплощенная «сова», веселая цесаревна никогда не могла угомониться раньше пяти-шести утра…

Елизавете снова, несмотря на выпитые успокоительные декокты, не спалось. Последние месяцы в роскошную огромную постель ложилась редко, дремала в большом кресле полусидя – так было легче дышать, меньше беспокоили влажные хрипы в груди. Царица медленно встала, кутаясь в пуховую шаль; снова к ночи пришел лихой гость – озноб. Зажгла свечу, подошла к зеркалу, горестно вгляделась: «Да… поизносила ты свой образ, Петровна!» Провела по пышным волосам полной, все еще прекрасной рукой. Отодвинув тяжелую, шитую золотом штору, Елизавета долго стояла у окна, глядя на свою спящую столицу. Дымно чадя, проплыли по Невскому проспекту факелы в руках ночного дозора, где-то в лесах за Фонтанкой пропели первые охотничьи рога. Пробило четыре часа. Императрица медленно подошла к бюро из карельской березы с бронзовыми украшениями и потайными ящичками, достала лист плотного пергамента, на котором четким почерком была написана Ода М.В. Ломоносова, посвященная 20-летию ее царствования, только что торжественно отмеченному:

«Великая Елизавет

И силу кажет и державу,

Но в сердце держит сей ответ:

«Размножить миром нашу славу

И выше, чем военный звук,

Поставить красоту наук…»

Подумала: «Все пустое… Лесть, лицемерие… Как же быстро все уходит: молодость, здоровье, жизнь. Все суета сует!». Вспомнила сегодняшнее утро, когда совершая макияж, внезапно почувствовала головокружение, горлом вновь хлынула кровь. Государыня слегла в постель. «Двадцать лет на троне! Как быстро миновало время… Целая жизнь пронеслась. С пользой ли? Все ли сделала, что могла?» – думалось Елизавете. А совершено немало: победоносные войны, упрочившие престиж империи, укрепление экономики, отмена смертной казни, ликвидация Доимочной канцелярии, учреждение Московского университета, Академии художеств, первой гимназии для дворян и разночинцев, строительство Петербурга, развитие театров…

Царицу снова зазнобило, позвонила в золотой колокольчик. Тихо ступая, вошел истопник и стал растапливать огромную печь, отодвинув бронзовый экран. Комната ярко осветилась, наполнилась терпким ароматом сосновых поленьев, весело затрещавших в очаге. Уставшая государыня вновь опустилась в кресло, закрыла глаза, стараясь уснуть. Внезапно вспомнилась такая же зима, давняя зима ее торжества, ее славы…

* * *

Предзимье 1741 года… Ночь опустилась на Неву, уже погребенную под ранним льдом. Спал и Петербург под плотным снежным саваном. Онемеченная, было, Россия императрицы Анны, Бирона, Миниха, Остермана умирала. С ярким морозным солнцем приходящей зари рождалась новая страна – держава Елизаветы, наследницы дел своего великого отца. Как перед каждым человеком в решающий момент жизни открываются три дороги, так случилось и с ней. Альтернативы у Елизаветы не было: взять власть в свои руки, либо подвергнуться принудительному постригу в монастыре или быть заточенной в темнице, а то и погибнуть. Она избрала первый путь. Звезда Елизаветы Петровны взошла глухой морозной ночью 25 ноября 1741 года, когда она во главе заговорщиков – гвардейцев захватила Зимний дворец и арестовала младенца – императора Ивана Антоновича и его мать. Во время штурма произошел забавный эпизод: заговорщики бежали к дворцу через площадь, и Елизавета стала от них отставать – прыгать по сугробам ей мешали длинные юбки.

И тогда солдаты подхватили Елизавету на плечи и внесли в Зимний, ставший на долгие годы ее домом.

Именные списки военных, совершивших переворот 25 ноября 1741 года, позволяют уточнить вопрос о его социальной основе. Перечень состоит из фамилий 308 гвардейцев. Из них 25 % происходили из знатных дворян и однодворцев, 44 % из крестьян, 16 % были детьми священников и купцов, остальные вышли из семей инородцев, казаков, людей посадских.[69] Что касается возраста, то 72 % от числа лейб-компанцев суммарно составляли ветераны, служившие еще при Петре I и юная «необстрелянная» молодежь. Е.В. Анисимов (1986) полагает, что именно это сочетание стало основным «горючим материалом» ноябрьских событий. Как видим, переворот был совершен не аристократической верхушкой – Елизавета опиралась на различные, самые широкие слои общества. Новая императрица сразу была поддержана Русской Православной Церковью, претерпевшей немало незаслуженных обид при бироновщине. Это, в частности, проявилось в блестящих проповедях, произнесенных в декабре 1741 года Высокопреосвященнейшим Амвросием, Архиепископом Новгородским, архимандритами Кириллом (Флоринским) и Димитрием (Сеченовым).

Она родилась 19 декабря 1709 года; год этот много говорит каждому русскому человеку. В день, когда Елизавета появилась на свет, армия ее венценосного отца триумфально вступила в Москву после Полтавской победы. В это время Петр I не был еще повенчан с Екатериной Алексеевной, в чем в последствии упрекали их дочерей Анну и Елизавету, родившихся от этого союза. В это время Петр вернулся в Москву в сопровождении целого отряда шведских пленников, и слава окружила его новое потомство таким сиянием, что, не взирая на мучительные испытания, судьба империи оказалась неразрывно связанной с участью ливонской пленницы Екатерины и ее дочерей.

После преждевременной смерти Петра II наследие Полтавского героя сделалось предметом спора между тремя ветвями царствующей династии. Елизавете сначала не суждено было принять участие в этом соперничестве. Вступив на престол, ее мать возымела относительно нее честолюбивые замыслы. Это отразилось и на воспитании Елизаветы. Старшая дочь императрицы, Анна, заключила брак в Германии, и Екатерина «по важным соображениям» желала, чтобы младшая дочь умела говорить по-французски и хорошо танцевала менуэт. «Соображения» эти известны. Менуэт должен был произвести впечатление на Версаль: императрица думала, что большего и нельзя было требовать от благовоспитанной принцессы. Поэтому, за исключением учителей французского языка, хороших манер и танцев, воспитание цесаревны было предоставлено ее собственному усмотрению. Неудивительно, что оно не было особенно мудро направлено. Она заполняла время верховой ездой, охотой, греблей и уходом за своей несомненной красотой (Валишевский К., 1912).

Черты ее лица не были классическими, «портил» дело нос – короткий и приплюснутый, но великолепные темно-синие глаза украшали и освещали лицо. Впоследствии она не допускала правдивого изображения своего носа на портретах, и знаменитому граверу Шмидту пришлось переделать его на портретах перед «перенесением» на медали, монеты… По той причине она не позволяла изображать себя в профиль. Елизавета была хорошо сложена; у нее были красивые руки и ноги, ослепительный от природы цвет лица. Несмотря на пристрастие к французским модам, она никогда не пудрила волос; они были красивого каштаново-рыжего цвета.

В юности, в костюме итальянской рыбачки, в бархатном лифе, красной коротенькой юбке, с маленькой шапочкой на голове и парой крылышек за плечами – в те времена девушки носили их до 18 лет, а впоследствии в мужском костюме, потому что он обрисовывал ее красивую фигуру, она была неотразима. Елизавета очаровывала мужчин своей живостью, веселостью, резвостью. «Она как будто создана для Франции, – писал саксонский посол Лефорт, – и любит лишь блеск остроумия». В январе 1722 года, объявляя ее, согласно обычаю, совершеннолетней в присутствии многолюдного собрания, Петр ножницами обрезал ей крылья. Ангел превратился в женщину (Павленко Н.И., 1999). Екатерина I не оставляла своей заветной мысли, и в 1725 году осторожно предложила Елизавету в жены Людовику XV. В то время уже давно подготовлялся франко-русский союз; но после Петра I, задумавшего его, Екатерина хотела положить в основание его и это брачное условие. Однако французский двор вежливо отверг предложение породнить короля с дочерью крестьянки…

Еще при жизни Петра II ее стали звать «Венерой», в противоположность сестре царя, серьезной и безупречной Наталье Алексеевне, носившей прозвище «Минервы». Елизавета так и осталась «Венерой», иногда «допуская без стеснения», как писал испанский посол герцог Лирия, «вещи, заставлявшие краснеть скромных людей» (Гельбиг Г., 1900). Она собирала у себя в Александровской слободе молодое легкомысленное общество; когда Анна Иоанновна заставила ее последовать за собой в Петербург, Елизавета продолжала тот же образ жизни и здесь. Она жила на окраине почти бедно, билась в денежных затруднениях и находилась под неослабным надзором грозной царицы. В 1735 году одну из ее горничных заключили в тюрьму, обвинив в непочтительных отзывах о Бироне. Девушку подвергли допросу, высекли и сослали в монастырь. Возник вопрос о заточении в обитель самой цесаревны. Она носила простенькие платья из белой тафты, подбитые гризетом, чтобы «не входить в долги». Тафта и черный гризет должны были производить впечатление траура по покойным родителям и служили своего рода знаменем. Ее прибалтийские родственники – две тетки, трое их детей, получившие аристократические имена и титулы от Екатерины I, но бедные и испытывавшие презрительное обхождение со стороны Анны Иоанновны, доставляли ей массу хлопот и вводили в большие расходы. Она воспитывала на свой счет двух дочерей Карла Скавронского, старшего брата Екатерины I, и постаралась выдать их замуж. Высшая знать пренебрегала ею как за обстоятельства рождения, так и за простонародный характер.

В Александровской Слободе она обходилась с крестьянскими девушками почти как с равными, катаясь с ними на санях, угощая сладостями и принимая участие в их играх и плясках. В Петербурге она наполнила свой дом гвардейскими солдатами, раздавала им подарки, крестила их детей и очаровывала улыбками. «В тебе течет кровь Петра Великого», – восторженно говорили они. Елизавета показывалась публично редко, лишь в торжественных случаях, и «держалась серьезно и грустно, принимая протестующий вид, доказывавший, что она ни от чего не отрекалась» (Валишевский К., 1912).

Вскоре цесаревна окончательно переселилась из Александровской Слободы в Петербург. Видимо, императрица предпочла иметь потенциальную соперницу в борьбе за престол «на глазах» … У Анны возник коварный план для обезвреживания прав Елизаветы: выдать ее замуж за младшего брата Антона Ульриха Брауншвейгского, мужа Анны Леопольдовны. Однако Елизавета категорически отказалась от замужества. Много времени она проводила в Царском Селе, тогда – дальнем и заброшенном столичном пригороде. В 30-е годы XVIII века, во времена Анны Иоанновны, Царское Село было глухим местом. На лесной поляне стоял маленький дворец Екатерины I, некогда подаренный ей Петром, по наследству он перешел к Елизавете. Цесаревна полюбила это поместье, где можно было охотиться, весело проводить время с приятелями вдали от двора Анны, от глаз шпионов. Жить там было не безопасно – вокруг стояли дремучие леса. Сохранилось письмо Елизаветы за 1735 год из Царского Села к своему петербургскому управляющему, в котором она просила срочно прислать ей порох и пули, так как вокруг бродят разбойники и грозятся напасть на дворец (Анисимов Е.В., 1998).

Общеизвестно, что женщины не бывают объективны в описании внешности своих современниц. Тем не менее, Великая княгиня Екатерина Алексеевна (будущая императрица), так характеризовала 34-летнию Елизавету Петровну в своих «Записках»: «…нельзя было… не поразиться ее красотой и величественной осанкой. Это была женщина высокого роста, хотя очень полная, но ничуть от этого не терявшая. Она танцевала в совершенстве и отличалась особой грацией во всем, что делала, одинаково в мужском и женском наряде. Хотелось бы все смотреть, не сводя с нее глаз…». Со времен своей юности, готовясь в невесты королю, Елизавета Петровна прекрасно говорила по-французски, приятно грассируя. На лице ее постоянно были прелестные ямочки улыбки подле ярких крошечных пухлых губ. Несмотря на природный ум и полученное воспитание, Елизавета Петровна в государственной деятельности иногда допускала чисто женские промахи, над которыми потешались ее современники. Так, ею был подписан печально «знаменитый» Указ, запрещавший дамам носить платья и прически, напоминавшие императорские.

Характеризуя личность Елизаветы, В.О. Ключевский (1990) образно подметил, что она попала между двумя встречными течениями, воспитывалась среди новых европейских веяний и преданий благочестивой старины. То и другое влияние оставило на ней свой отпечаток, и она умела совместить в себе вкусы обоих: от вечерни она шла на бал, с бала поспевала к заутрене, благоговейно чтила святыни и обряды Церкви, выписывала из Парижа описания придворных банкетов и фестивалей, любила французские спектакли и до тонкости знала гастрономические секреты кухни. Во всей стране никто лучше Елизаветы не мог исполнить менуэта и русской пляски.

Многим казалось, что цесаревной можно легко управлять. Но таких людей ждала неудача. Елизавета не была так проста, как это казалось на первый взгляд. Если она не позволяла никому из дам затмить себя роскошью наряда, то еще ревнивее относилась к своей власти. В этой красавице была как бы стальная пружина, которая не позволяла никому сломить ее. Она в страшную ночь переворота возглавила мятежников и вела себя с мужеством, необычным для женщины. И не случайно – кровь великого Петра текла в ее жилах. Достались Елизавете и другие черты гениального отца. Став императрицей, она многократно проявляла ум и изворотливость, чтобы перехитрить своих врагов, не совершила ни одной крупной ошибки. Ее упрекали за нерешительность – действительно, государыня любила тянуть с делами и не торопилась подписывать указы. Думали, что она ждет подсказки советника, а она знала, что ей подскажет чутье! Елизавета обладала необыкновенно тонкой интуицией.

В 1735 году леди Рондо писала в Лондон о своем впечатлении от встреч с цесаревной: «Приветливость и кротость ее манер невольно внушают любовь и уважение. На людях она непринужденно весела и несколько легкомысленна, поэтому кажется, что она вся такова. В частной же беседе я слышала от нее столь разумные и основательные суждения, что убеждена: иное ее поведение – притворство». Еще ближе к истине оказался Ж.Л. Фавье (1878), секретарь французского посольства, имевший возможность наблюдать императрицу в конце ее жизни: «Сквозь ее доброту и гуманность в ней нередко просвечивает гордость, высокомерие, но более всего подозрительность. В высшей степени ревнивая к своему величию и верховной власти, она легко пугается всего, что может ей угрожать уменьшением этой власти. Она не раз выказывала по этому случаю чрезвычайную щекотливость. Зато императрица Елизавета вполне владеет искусством притворяться. Тайные изгибы ее сердца часто остаются недоступными даже для самых старых и опытных придворных…»

Общение с императрицей было делом более сложным, чем хождение по льду в туфлях на высоких каблуках. Екатерина II вспоминала: «Говорить в присутствии Ее Величества было задачей не менее трудной, чем знать ее обеденный час. Было множество тем для разговора, которые она не любила: например, не следовало совсем говорить ни о короле прусском, ни о Вольтере, ни о болезнях, ни о покойниках[70], ни о красивых женщинах, ни о французских манерах, ни о науках – все эти предметы разговора ей не нравились. У нее было множество суеверий, которых не следовало оскорблять… она также бывала настроена против некоторых лиц и склонна перетолковывать в дурную сторону все, что бы они ни говорили, а так как окружающие восстанавливали ее против многих, то никто не мог быть уверен в том, не имеет ли она чего-либо против него; вследствие этого разговор был очень щекотливым». Нередко бывало, что императрица с досадой бросала салфетку на стол и покидала компанию. Страшен был редкий гнев царицы, который она вымещала на приближенных, как только золоченые двери за гостями закрывались. Ее прекрасные черты искажались, лицо наливалось пунцовой краской, и она начинала кричать. «Она меня основательно выбранила, – рассказывала Екатерина, – гневно и заносчиво… я ждала минуты, когда она начнет меня бить, по крайней мере я этого боялась». Я напомню читателям, что у Елизаветы были все основания так вести себя в том разговоре с невесткой – она получила доказательства политических интриг Екатерины с послами ряда держав.

Как только родился Павел Петрович, Елизавета сразу же взяла младенца к себе и посвящала ему много времени. Сохранившиеся письма императрицы за последние годы говорят, что она любила этого мальчика глубоко и искренне, интересовалась его здоровьем и воспитанием, думала о будущем. Ходили слухи, что Елизавета задумала устранить Великого князя Петра Федоровича и его жену от престолонаследия, выслать их в Голштинию, а престол передать Павлу, которого начали тщательно готовить к будущему великому поприщу. Именно такого варианта и боялась Екатерина, начиная интригу с Бестужевым и английским посланником Уильямсом, который снабжал Великую княгиню деньгами. Как мы видим, не прошло и двадцати лет, как вновь на сцене – молодая, честолюбивая женщина, иностранный дипломат с тугим кошельком, опять интрига и заговор. Но Елизавета была умнее и решительнее Анны Леопольдовны. Заговор был задушен в зародыше, только страшным усилием воли Екатерина сумела выдержать личный допрос Елизаветы и себя не выдать. Разумеется, с тех пор императрица стала испытывать еще меньше доверия к великокняжеской чете…

Характерная черта Елизаветы – простота поведения, часто воспринималась знатью, как свидетельство «низости» происхождения цесаревны. Ей ставили в вину, что императрица не стеснялась быть крестной матерью многочисленных детей солдат и матросов (не отсюда ли сплетни недоброжелателей о многочисленных «тайных» детях императрицы?), любила английское пиво, не чуралась запросто беседовать с горничными, уборщицами, лакеями. Простоту в общении Елизавета, несомненно, усвоила с детских лет от родителей, она была для нее естественной и удобной чертой поведения. Унаследовала она и простонародную привычку матери: засучивать в гневе рукава платья. Лицо ее при этом покрывалось красными пятнами…

Зимой государыня наслаждалась национальными увеселениями: посиделками, песнями, святочными играми; на масленице она съедала огромное количество блинов и приводила врачей в отчаяние своим пристрастием к щам, буженине, кулебяке. Елизавета стала быстро полнеть. На годовом обеде лейб-кампанцев она появлялась в мундире капитана и подавала сигнал к возлияниям, выпивая символичную рюмку водки. Елизавета была чужда нетрезвых привычек. В этом отношении свидетельства современников, включая самых недоброжелательных, с Мардефельдом во главе, являются все без исключения отрицательными. «Она ни в чем себе не отказывает, как и мать ея Екатерина», писал в 1742 году посланник Фридриха, «только Вакх не принимает в том никакого участия».

От излишеств в питании испортился цвет ее лица, а она дорожила им больше, чем тонкостью талии. Дородность не считалась в России недостатком. Красота и здоровье Елизаветы пострадали в особенности от постоянных бессонных ночей. Она редко ложилась спать до рассвета, и даже лежа в постели старалась отгонять от себя сон, и делала это не только ради своего удовольствия или удобства. Она знала, какие неожиданности готовила иногда властителям ночь, проведенная во сне. В те часы, когда Бирон и Анна Леопольдовна пережили ужасное пробуждение, Елизавета, окруженная в своем алькове полудюжиной женщин, разговаривавших в полголоса и тихо чесавших ей пятки, превращалась в восточную императрицу из «Тысячи и одной ночи» и оставалась в полном сознании до самого рассвета (Валишевский К., 1912).

Возможно, с боязнью покушения была связана и страсть Елизаветы к перестройкам интерьеров. Екатерина II свидетельствует, что императрица никогда не выходила на прогулку или на спектакль, не распорядившись что-то изменить в расположении мебели и вещей. Особенно часто переносили из комнаты в комнату ее постель. Императрица редко спала два раза подряд на одном и том же месте. Наблюдения Екатерины II подтверждает художник Александр Бенуа, который, изучив планы обширнейшего Царскосельского дворца, где все было учтено и продумано, пришел к выводу, что в нем не было опочивальни императрицы, и он тоже объясняет это ее страхом перед ночным переворотом. Есть другое, не менее правдоподобное объяснение. Императрица, приказывая перенести постель или уезжая ночевать в другой дворец, боялась порчи, колдовства, особенно после того, как под ее кроватью нашли лягушачью кость, обвернутую волосом, – явный след работы колдуна (Анисимов Е.В., 1998).

Современники называли ее «веселой» царицей. Балы, маскарады, музыкальные и драматические представления итальянских, немецких и русских трупп – все эти шумные «променады» затягивались далеко за полночь. Известно, что царица Елизавета Петровна была страстной картежницей. В годы ее правления в карты в России играли повсюду: во дворцах, в клубах. Хорошенькие девушки получали тогда «карманные деньги» не для покупки украшений, но «для карточной игры». Правила поведения за ломберным столом были зафиксированы даже в книгах по этикету… Государыня отходила ко сну где-то в шестом часу утра. Как врачу, мне наиболее близко медицинское объяснение этой привычки. Биоритмы, как правило, являются наследственными, а Екатерина I тоже была воплощенной «совой».

В елизаветинские времена придворным торжествам и застольям возвращаются чинность и продолжительность. Приведем описание в «Петербургских Ведомостях» придворного бала, данного 2 января 1751 года. В этот вечер «как знатные обоего пола персоны и иностранные господа министры, так и все дворянство от 6-го до 8-го часа имели приезд ко двору на маскарад в богатом платье и собирались в большом зале, где в осьмом часу началась музыка на двух оркестрах и продолжалась до семи часов пополуночи… были убраны столы кушаньем и конфектами для их императорских высочеств с знатными обоего пола персонами и иностранными господами министрами в особливом покое, а для прочих находившихся в том маскараде персон в прихожих парадных покоях на трех столах, на которых поставлено было великое множество пирамид с конфектами, а также холодное и горячее кушанье. В оной большой зале и в парадных в паникадилах и крагштейнах горело свеч до 5000, а в маскараде было обоего полу до 1500 персон, которые все по желанию каждого разными водками и виноградными винами, кофеем, шоколадом, чаем, оршатом и лимонадом и прочими напитками довольствованы».

П.В. Романов (2000), большой знаток истории пиров и маскарадов, приводит некоторые интересные, хотя и деликатные подробности этих мероприятий. В отличие от Европы, где отправление естественных потребностей на балах было достаточно вольным, и гости могли мочиться в камины, за дверями и шторами, а то и просто с балконов (Людовик XIV запретил строить туалеты во дворцах и периодически переезжал из Версаля в Лувр, а оттуда в Фонтенбло, поскольку после больших приемов эти огромные помещения приходилось изрядно отмывать и проветривать), в России активно пользовались специальными вазонами. Во второй половине бала лакеи сбивались с ног, публично разнося горшочки, чтобы гости могли укрыться с ними за установленными в углах зал ширмами. Такая процедура не считалась неприличной и вполне вписывалась в нравы того времени.

Елизавета желала упорядочить поведение придворных чинов, не соответствовавшее, видимо, своим легкомыслием тому высокому значению, какое придавалось им высочайшей властью. В числе разных мероприятий, направленных к этой цели, заслуживает внимания указ императрицы (от 9 января 1749 г.) гласящий, что во время богослужения в придворной церкви, «ежели кто, какого бы чина и достоинства ни был, будет с кем разговаривать, на тех надевать цепи с ящиками, которые для того нарочно заказать сделать: для знатных чинов медные вызолоченные, а для посредственных белые луженые, а для прочих чинов простые железные». Также императрица воспретила 28 апреля 1747 года употреблять табак в церкви во время богослужения, а «ежели затем ее императорского величества указом в противность оному, табак будет кто употреблять, у таковых табакерки отбирать камер-лакеям и лакеям, кто таковых усмотрит и обратно их не отдавать» (Волков Н.Е., 2003).

Своей подвижностью по государству императрица напоминала великого родителя. Елизавета Петровна часто и длительно путешествовала по России, обычно двигалась в кортеже карет, подвод и повозок общим числом около 200. Интересно, что во время пути осуществлялся жесткий санитарно-противоэпидемический режим. Так, например, в кортеже обязательно имелись специальные кареты, оборудованные санузлом.

Постоянные перестановки мебели в покоях, перестройки во дворцах, внезапные стремительные переезды, столь характерные для повседневного стиля жизни Елизаветы, казавшиеся современникам «странностями поведения», как мне кажется, могут быть объяснены с медицинской точки зрения. Они характеризуют императрицу, как натуру неуравновешенную, импульсивную, невротическую. Возможно, эти особенности были связаны и с мнительностью, подозрительностью Елизаветы, действительно опасавшейся стать жертвой очередного переворота. В.А. Бильбасов (1900), характеризуя пагубный для здоровья режим дня Елизаветы Петровны, писал: «Она отправляется в оперу в 11 часов вечера, ужинает в час, а ложится спать в 5 часов утра». Все эти особенности личности наложились на прочный фундамент наследственности – вспомним, какими энергичными, подвижными, импульсивными были родители Елизаветы.

Мудрая императрица не забывала держать руку на «тайном пульсе» незримых политических событий. Андрей Ушаков лично и регулярно докладывал ей сводки всех важных сведений, попадавших в поле зрения Тайной канцелярии. В Фонде 468 РГИА (опись 39, ед. хран. 16, 17 и др.) и сегодня можно увидеть уникальные секретные документы тех времен – витиеватые подписи Ушакова под «экстрактами» из политических уголовных дел, направлявшиеся Елизавете в 1741–1743 гг., на заре ее правления. У нее действительно были основания опасаться за свою жизнь. В 1742 году был арестован ее камер-лакей А. Турчанинов и два его приятеля-гвардейца. Они готовили план ночного убийства Елизаветы и ее окружения. На допросах заговорщики сознались, что хотели убить императрицу, вернуть на трон Иоанна Антоновича, завербовали для переворота несколько десятков человек. По словам Пецольда, «главный преступник, камер-лакей, действительно уже положил было под спальню императрицы бочонок с порохом…» (Левин Л., 2000). В этом же фонде – разные «подметные» письма, пытавшиеся взбудоражить народ, здесь и допросы врагов императрицы. С волнением держу в руках решавшие судьбы людей плотные пожелтевшие от времени листы бумаги, незримо разделенные пополам: слева – вопросы, справа – ответы. Текст старинный, читается с трудом. Масса «всеподданнейших» пометок Ушакова, сделанных, видимо, накануне докладов государыне. Да, были поводы у Елизаветы плохо спать в начале ее царствования, когда окончательно не сломлена была отчаянно сопротивлявшаяся партия Бирона…

К немногочисленным кровавым эпизодам эпохи относится и так называемое «Лопухинское дело» 1743 года. Я не буду подробно излагать его суть; по мнению современных историков, оно является политической интригой, направленной к устранению А.П. Бестужева-Рюмина французской партией при дворе (канцлер был сторонником сближения России с Австрией и Англией). Все обвинение строилось на доносе: будто бы в доме Лопухиных сочувствуют сосланной Брауншвейгской семье и свергнутому императору Иоанну Антоновичу… Трагическими жертвами интриги стали две женщины: Наталья Федоровна Лопухина (урожденная Балк) и Анна Гавриловна Бестужева-Рюмина (урожденная Головкина, жена обер-гофмаршала и невестка канцлера); обе были статс-дамами, «украшенными портретами государыни Елизаветы». Это не спасло их от публичной казни-пытки.

М.И. Семевский (1874), обобщив доступные сведения о приведении в исполнение приговора 31 августа 1743 года перед зданием Двенадцати коллегий на Васильевском острове, опубликовал в журнале «Русская старина» описание пытки: «…Очередь была за Анной Бестужевой. Супруга замечательного дипломата, невестка министра, управлявшего как внутренней, так и внешней политикой России, уклончивая в своих показаниях на допросах, терпеливая в застенке, нашла способ и на эшафоте смягчить, по мере возможности, грозившую ей участь. В то время как палач снимал с нее верхнее платье, Бестужева, как рассказывают иноземцы, успела передать ему свой крест, золотой, осыпанный бриллиантами. Заплечный мастер понял, чего от него хотят. С свойственным ему уменьем – легко опускать кнут при самом сильном размахе – он, сравнительно с Лопухиной, гораздо легче наказал Бестужеву. Точно так же и урезание языка ограничилось небольшим его кончиком. После того наказывали Степана и Ивана Лопухиных – кнут и урезанье языка, Мошкова и князя Путятина. По окончании экзекуции все наказанные вывезены были в деревню за десять верст от столицы».

Последним крупным политическим процессом, сопровождавшимся пытками и суровым приговором, стало знаменитое дело графа Германа Лестока, первого лейб-медика, главного директора Медицинской канцелярии. Позабывший прямые обязанности и пустившийся в придворные интриги доктор нажил себе многочисленных врагов, сумевших поссорить его с императрицей.

17 ноября 1748 года Лесток был арестован и пытан на дыбе. На допросе в Петропавловской крепости следователь, в частности, спрашивал лейб-медика, «…не искал ли он лекарством или ядовитым ланцетом или чем другим Ее Императорского Величества священную особу живота лишить» (Зимин И.В., 2006). После третьей пытки на дыбе Лесток признал все обвинения, истинные и надуманные (Хмыров М.Д., 1869). Приговор Тайной канцелярии был суровым: «Нещадное наказание кнутом и ссылка в Сибирь в отдаленные города, а именно в Охотск, где содержать до кончины живота его под крепким караулом». Однако Елизавета Петровна, ощущая, видимо, непрочность обвинения смягчила жестокость приговора, и Лесток был лишь сослан – сперва в Углич, а затем в Великий Устюг. При этом ему разрешили взять с собой книги и инструменты. 25 декабря 1761 года, в день кончины Елизаветы Петровны, Петр III отправил в Великий Устюг курьера с известием о помиловании. Екатерина II, взошедшая на престол в том же 1762 году, пожаловала Лестоку пенсию в 7 тыс. рублей и 30 гаков земли в Лифляндии. Умер он в Петербурге 12 июня 1767 года.

* * *

Кратко коснемся, в основном с медицинской позиции, некоторых особенностей частной жизни государыни. Среди мужчин, которым Елизавета в молодом возрасте отвела большое место в своей судьбе, прежде чем ей удалось уделить таковое жизни своего народа, Александр Борисович Бутурлин[71], по-видимому, был одним из первых по времени. Уже в 1727 году в письме к цесаревне М.Е. Шувалова передавала «поклон Александру Борисовичу» (Валишевский К., 1912). Два года спустя в минуту досады, не чуждой, пожалуй, и ревности, Петр II отправил фаворита на Украину. Преемником его явился обер-гофмейстер императорского двора Семен Кириллович Нарышкин. Он слыл за жениха цесаревны. В 1729 году в европейских дипломатических канцеляриях стали открыто говорить об этом браке. Семен и Елизавета были двоюродными братом и сестрой. Семен Кириллович родился в 1710 году, он отличался красотой, соединяя с ней облик утонченного барина, изящество и княжеское великолепие. К сожалению, и тут вмешался Петр II – и преемнику Бутурлина приказано было «путешествовать». Он долго пробыл в Париже и вернулся в Россию через несколько лет. Лишившись жениха, свободолюбивая цесаревна стала позволять себе многое, в том числе, и в интимном плане, хотя, в отличие от Екатерины II, никогда не афишировала этого. Алексей Шубин, гвардейский прапорщик, сблизился с Елизаветой вскоре после отъезда неудавшегося супруга; выказав при вступлении на престол Анны Иоанновны неосторожную приверженность к правам цесаревны, он позволил втянуть себя в заговор в ее пользу. После пребывания в каменном мешке, знаменитой тюрьме той эпохи, где нельзя было ни стоять, ни лежать, и многочисленных пыток, он был сослан на Камчатку, а Елизавета стала подумывать, согласно преданию, о постриге и писать жалобные стихи.

Анна Иоанновна и Елизавета Петровна выбирали себе фаворитов по своему вкусу. Угрюмая Анна остановила выбор на свирепом Бироне. Иным представляется облик елизаветинского фаворита Алексея Разумовского. Если холодная красота Бирона и его высокомерная манера держаться отталкивали, то доступность и простота Разумовского, его готовность помочь человеку, оказавшемуся в беде, напротив, притягивали. Отличались они и по складу характера. В противоположность жестокому и энергичному герцогу Разумовский снискал у современников репутацию человека добродушного и ленивого, чтобы вмешиваться в государственные дела, – честолюбием он не страдал.

Примечательна судьба Разумовского. Он родился в 1709 году в семье регистрового казака Григория Яковлевича Розума, в детстве пас коров. Умопомрачительной перемене в своей жизни он обязан красивой внешности и изумительному голосу. В январе 1731 года полковник Ф.С. Вишневский, проезжая через черниговское село Чемер, где Алексей пел в церковном хоре, обратил внимание на его голос и уговорил диакона, обучавшего молодого человека пению, отпустить его в Петербург. Здесь юношу определили в придворный хор, где красавца заметила цесаревна. Потеряв голос, он стал управляющим имениями цесаревны и из Розума сделался Разумовским. Позже, после переворота в ноябре 1741 года в его жизни наступил новый этап – он стал фаворитом императрицы. Впервые в списках двора Елизаветы он упоминается в конце 1731 года под именем Алексея Григорьева, но не среди певчих и лакеев – нижних категорий служителей, а среди их высшего разряда – камердинеров. Это с безошибочностью говорит об особом значении, которое приобрел красавец-певчий в жизни маленького двора цесаревны. И хотя Разумовский не участвовал в перевороте 25 ноября 1741 года, он был отмечен особо – стал камергером, генералом, обер-егермейстером, кавалером ордена Святого Андрея Первозванного, графом и владельцем огромных поместий.

Историки в точности не знают причин, по которым Елизавета Петровна не выходила замуж: может быть, потому что ей, будучи цесаревной, опостылело томительное ожидание, когда ей навяжут жениха. Возможно, она страдала бесплодием и в ее положении императрицы замужество становилось бессмысленным, ибо наследника было ожидать бесполезно. Не лишено оснований и предположение, что Елизавета предпочитала быть императрицей, нежели супругой мужчины, по обычаю считавшегося главой семьи. Как бы там ни было, но, став государыней, она дала публичный обет безбрачия. Это обязательство отметили послы. К. Финч в конце 1741 года писал в Лондон: императрица «довольно открыто заявляет о своем намерении не выходить замуж». В феврале 1742 года Шетарди информировал Версаль: «Брак столько же противоречит образу мыслей этой государыни и надежде, судя по ее полноте, иметь детей, сколько и желанию народа, который более чем осязательно со времени прибытия герцога Голштинского основывает свою надежду на нем» (Долгоруков П.В., 1909). Существует и политическая версия официального «безбрачия» императрицы. Выйдя замуж за иностранца, Елизавета выскользнула бы из рук своих прежних друзей и «русская партия», руководимая Бестужевым, потерпела бы несомненную неудачу. Своим происхождением, простотой ума, теплотой православной веры Разумовский примыкал к этой группе, где малороссы были в большинстве. Поэтому гипотеза об интриге, воспользовавшейся в данном смысле религиозными чувствами Елизаветы, весьма правдоподобна. Внешне чрезвычайно добродушный и простой, имевший огромное влияние на императрицу ее духовник протоиерей Федор Дубянский был в то же время, по-видимому, тонким царедворцем.

Достоверен тот факт, что с известного времени, совпадающего с посещением в обществе императрицы храма в Перове, скромной церкви, которую Елизавета любила украшать, жертвуя в нее ризы и воздуха, вышитые ею драгоценными камнями, Разумовский занял положение, не похожее на то, что он занимал до той поры. Поселившись в апартаментах, смежных с покоями государыни, он был уже не «ночным императором», а открыто признанным участником официальных приемов, поездок ее величества, со всеми внешними признаками почета, принадлежавшими принцу-супругу. Одно путешествие ее величества было отменено по причине нездоровья Алексея Григорьевича в последнюю минуту, когда Великий князь с супругой уже сидели в санях. Выходя из театра в сильный мороз, императрица заботливо запахивала шубу Алексея Григорьевича и поправляла его шапку…

Обет безбрачия Елизавета Петровна не выполнила, ее публичные заявления были сделаны с целью замаскировать тайные брачные узы с фаворитом. Биограф Разумовских А.А. Васильчиков (1880) полагал, что императрица вступила в тайный брак осенью 1742 года, когда в селе Перове состоялось венчание. Биограф ссылался на то, что с того времени на церковь, где происходило венчание, а также на храм Вознесения в Барашах, где был отслужен благодарственный молебен, последовали щедрые пожалования императрицы в виде дорогой утвари. Таинство венчания совершил о. Федор Дубянский. Ссылался А.А. Васильчиков и на саксонского резидента Пецольда, извещавшего свое правительство в 1747 году: «Все уже давно предполагали, а я теперь это знаю как достоверное, что императрица несколько лет назад вступила в брак с обер-гофмейстером». И сегодня нет прямых свидетельств заключения брака. Выразителен только странный пропуск, сделанный в графе ведомости о семейном положении лейб-кампанцев Елизаветы напротив фамилии Разумовского. У всех трех сотен лейб-кампанцев (привилегированной части елизаветинской гвардии) – пометы: «женат», «холост», «вдов», а у Разумовского – пустая графа. Вряд ли это случайность – ведомость официальная и очень подробная (Анисимов Е.В., 1986).

Документы о браке отсутствуют, молва связывала их уничтожение с повелением Екатерины II Разумовскому представить свидетельство о его браке с императрицей. На случай, если этот факт будет подтвержден документами, был подготовлен указ о даровании фавориту титула императорского высочества. Когда канцлер М.И. Воронцов вручил Разумовскому проект указа, тот его прочел, достал сверток с документами, поцеловал его, прослезился и сказал: «Я не был ничем, более как верным рабом ее величества… осыпавшего меня благодеяниями превыше заслуг моих. Никогда не забывал я из какой доли и на какую степень возведен десницею ее». И бросил свидетельство в камин (Разумовская М., 2004).

Современники рисуют на редкость симпатичный образ фаворита. Со страниц воспоминаний он предстает добродушным лентяем, мало чем интересовавшимся, но не утратившим присущего его народу чувство юмора, в том числе по отношению к своей персоне. Французский посол маркиз Шетарди так описывал внешность молодого Разумовского: «Он брюнет с черной, очень густой бородой, а черты его, хотя и несколько крупные, отличаются приятностью, свойственной тонкому лицу… Он высокого роста, широкоплеч, с нервными и сильными оконечностями, и если его облик и хранит еще остатки неуклюжести, свидетельствующей о его происхождении, то эта неуклюжесть, может быть, и исчезнет при заботливости, с какою цесаревна его шлифует, заставляя, не взирая на тридцать два года, брать уроки танцев, всегда в ее присутствии, у француза, ставящего здесь балеты». Человек глубоко религиозный и великодушный, Алексей Григорьевич сторонился интриг императорского двора. Он покровительствовал людям искусства, отстаивал интересы своей Родины – Украины. Чтобы доставить удовольствие Разумовскому, Елизавета Петровна вместе с ним в 1744 году посетила Киев, назначила его брата гетманом Малороссии. Волей Елизаветы Петровны хозяином «Приморского двора» (ныне – это музейный комплекс «Знаменка» близ Петергофа) стал граф Кирилл Разумовский, фельдмаршал, брат фаворита. Хотя он происходил из крестьян, всю жизнь держал дома у себя в шкафу розового дерева пастушескую свирель и простонародное малороссийское платье, в котором пас в юности овец. Разумовский был самым утонченным гастрономом своего времени. От маркиза де ла Шетарди, который был тоже великим знатоком кулинарного искусства, он переманил к себе многих выдающихся кулинаров. Кстати, посол привез в Россию сто тысяч бутылок вина, из которых шестнадцать тысяч восемьсот было шампанского. Так обычай пить по торжественным дням на Руси шампанское как раз и пошел со времени императрицы Елизаветы из Знаменки, от графа Разумовского.

В бульварной литературе, начиная с XIX века и до наших дней, усиленно смакуется вопрос о многочисленных внебрачных детях Елизаветы Петровны. Много слухов вызывала история неких князей Таракановых – якобы детей Разумовского и Елизаветы, которых вначале будто бы держали взаперти, а потом обучали и воспитывали за границей. По мнению А.А. Васильчикова (1880), речь идет о племянницах Разумовского, детях его сестры, носившей фамилию Дараган. Они долго жили при дворе Елизаветы и потом были отправлены в Швейцарию – получать воспитание и образование. В германской прессе они превратились в таинственных Таракановых.

Достоверно под фамилией «Тараканова» в XVIII в. были известны две особы. Первая – по имени Августа (Тимофеевна), родившаяся около 1744 года. Место рождения ее неизвестно; не ясно также, когда она была отправлена за границу, где получила воспитание и откуда в 1785 году была привезена по повелению Екатерины II в московский Иоанновский монастырь. Принявшая монашеский постриг под именем Досифеи, она прожила здесь до смерти в 1810 году в полнейшем уединении (даже богослужение совершалось только для нее одной), занималась благотворительностью, чтением и рукоделием. Последние годы провела в безмолвии и считалась «праведной». Роста была среднего, худощава и редкой красоты. Только после смерти Екатерины ее стали посещать Митрополит Московский Платон и некоторые знатные лица. На похоронах, при большом стечении народа, присутствовали родственники Разумовских и многие вельможи. Похоронена она в Новоспасском монастыре, рядом с усыпальницей бояр Романовых (Энциклопедический словарь изд. Ф. Брокгауза и Ф. Эфрона, СПб, 1890–1904).

История таинственной монахини получила неожиданное продолжение в наши дни. После возвращения Новоспасского монастыря Русской Православной Церкви в обители начались исследовательские и реставрационные работы. 5 сентября 1996 года захоронение инокини Досифеи было вскрыто насельниками монастыря. Археологический надзор над эксгумацией осуществлял доктор исторических наук А.К. Станюкович, остеологическое исследование выполнил доктор медицинских наук профессор В.Н. Звягин. Вот заключение специалиста: «…1. Исследованные костные останки принадлежали грацильной женщине, относившейся к среднеевропейскому расовому типу большой европеоидной расы, умершей в возрасте около 60–67 лет. 2. На скелете женщины обнаружены следы тяжелой механической травмы позвоночника, имевшей место в детском возрасте, с образованием S-образного изгиба грудного и поясничного его отделов и выпячиванием левой половины спины в виде горба (т. н. кифосколиотическая деформация). Наличие гипоплазии эмали передних зубов, свидетельствующее о стрессе или тяжелом заболевании в раннем детском возрасте, возможно, является маркером данной травмы. 3. Генетически обусловленная длина тела женщины могла находиться в интервале от 155 до 162 см (в среднем около 157,5 см). Но, учитывая деформацию позвоночника, в действительности длина тела была 137–142 см. В результате руки и ноги (их длина 67,5 см и соответственно 78,7 см) казались непропорционально длинными. 4. Признаков, исключающих принадлежность исследованного скелета инокине Досифее, в миру княгине Августе Таракановой (1745/46–1810), не обнаружено. Изображение инокини Досифеи, хранящееся в Новоспасском монастыре, было написано с натуры, поскольку отражает черты физического увечья, имеющегося на ее скелете…» (Звягин В.Н., 2003).

Таким образом, получено авторитетное научное подтверждение факта погребения в 1810 году инокини Досифеи. Вопрос, дискутируемый историками о ее принадлежности к Дому Романовых, остается открытым…

Первым «автором», старательно раздувавшим слухи о многочисленных любовниках и внебрачных детях Елизаветы, стала Екатерина II, неблагородная самозванка, обязанная предшественнице выгодным браком, свободой и самой жизнью, когда раскрылся ее заговор против императрицы. В «Записках» фрейлины А.О. Смирновой-Россет рассказывается, как Николай I, беседуя с А.С. Пушкиным об истории России, сказал, что у Елизаветы Петровны от Разумовского было двое детей: сын, умерший ребенком, и дочь, ставшая монахиней. Этой версии, возможно, соответствует запись в дневнике поэта за 1833–1835 годы: «У Елизаветы Петровны была одна побочная дочь… Это знала Наталья Кирилловна Загряжская от прежних елизаветинских фрейлин» (Васильева Л.Н., 1999). Версию современной петербургской исследовательницы Н.Н. Ротари-Матвеевой о наличии у Елизаветы пятнадцати (!) детей я могу опровергнуть чисто медицинским аргументом: очень полная, наверняка имевшая выраженное нарушение обмена веществ, возможно, диабет, другие заболевания, императрица просто физически не могла быть такой «родильной машиной». Более того, специально занимаясь медицинскими аспектами этой проблемы, я утверждаю, что нет ни одного достоверного исторического свидетельства об изменении внешнего вида Елизаветы, свидетельствовавшего о ее беременности. А ведь она постоянно, ежедневно находилась в эпицентре внимания сотен внимательных глаз. Вспомним и страсть императрицы к обтягивающим туалетам. Так, медицинские аспекты позволяют опровергнуть еще одну историческую «сенсацию».

VII разряд РГАДА хранит несколько интересных пакетов Тайной экспедиции (следственного органа – преемника канцелярии тайных розыскных дел), касающихся самозванцев, в том числе и второй известной в истории Таракановой, арестованной по поручению Екатерины II в Италии. Вот заключение фельдмаршала князя А.М. Голицына, допрашивавшего авантюристку в Петропавловской крепости: «сия женщина еще молодая и довольно миловидная… вздумала сама или наученная зломыслящими на России людьми, выдавать себя за дочь императрицы Елизаветы… свойства она чувствительного, вспыльчивого и высокомерного, разума и понятия острого, имеет много знания, по-французски и по-немецки говорит она совершенно… Росту она среднего, сухощава, статна, волосы имеет черные, глаза карие и несколько коса; нос продолговатый с горбом, почему и походит лицом на итальянку…» (Лукичев М.П., 1986). Как видим, облик женщины резко отличался от ее предполагаемых родителей – высоких полных славянской внешности людей: Елизаветы Петровны и Алексея Григорьевича.

Из рапорта санкт-петербургского обер-коменданта генерал-майора А.Г. Чернышева от 5 декабря 1777 года: «…означенная женщина волею Божьей умре… А пятого числа в том же Алексеевском равелине той же командой, при ней в карауле состоявшей, была похоронена. По объявлении присяги о строжайшем сохранении сей тайны…»[72]

Думаю, с учетом появившихся за последнее столетие исследований, можно полностью принять мнение А.А. Васильчикова (1880), считавшего абсурдными слухи о таинственных, заточенных в монастыри дочерях Елизаветы, о семье Таракановых – «детях» от брака императрицы с А.Г. Разумовским. В XVIII веке иметь побочных детей владетельным особам (как в России, так и в зарубежной Европе) не считалось предосудительным. Вспомним хотя бы благополучные судьбы А.Г. Бобринского, И.И. Бецкого, С.А. Великого и многих других известных исторических персонажей. Таким образом, вызывающая до сих пор жгучий интерес история княжны Таракановой, ее гибель в каземате Петропавловской крепости – всего лишь повесть об очередной авантюристке, неудачно пытавшейся породниться с Романовыми…

* * *

Как рассказывает М.И. Пыляев в книге «Старый Петербург», в середине XVIII века на углу Невского проспекта и Садовой улицы стоял один из красивейших домов елизаветинского времени, пышностью превосходящий такие дворцы, как Строгановский и Воронцовский. Принадлежал он знаменитому графу Ивану Ивановичу Шувалову. Дом был выстроен архитектором А.Ф. Кокориновым. Богатая анфилада комнат дома была увешана портретами и картинами. На Невский проспект выходили окна главного картинного зала. В светлой гостиной (угол Садовой и Невского) «о семи окнах» собирались образованнейшие люди того времени: Ломоносов, Сумароков, Державин, Шишков. Из гостиной боковой выход вел в кабинет, откуда начинался ряд жилых покоев. Вдоль Садовой улицы располагалась длинная галерея с библиотекой, за ней – домашняя церковь.

И.И. Шувалов начал службу при дворе в 1742 году, с 1749 года он – камер-юнкер, фаворит императрицы Елизаветы Петровны, позднее – генерал-адъютант. «Я вечно его находила в передней с книгой в руке, – вспоминала в своих «Записках» о первых встречах с Иваном Шуваловым Екатерина II. – Я тоже любила читать и вследствие этого его заметила; на охоте я иногда с ним разговаривала; этот юноша показался мне умным и с большим желанием учиться… он иногда жаловался на одиночество, в каком его оставляли родные;

ему было тогда восемнадцать лет, он был очень недурен лицом, очень внимателен и казался от природы очень кроткого нрава». Осенью 1749 года в судьбе симпатичного пажа произошла существенная перемена: он перестал страдать от одиночества. Начался «случай» Шувалова. Поначалу увлечение сорокалетней императрицы 22-летним пажем, ставшим камер-юнкером, казалось многим временным, но шли недели, месяцы – и Шувалов окончательно вытеснил из сердца императрицы графа Алексея Григорьевича. Фавориты – отставной и действующий – оказались выше всяких похвал: не было ни сцен, ни скандалов. Разумовский попросту отошел в сторону, а Шувалов его не преследовал. Императрица подарила Разумовскому Аничков дворец на Невском проспекте, сделала его генерал-фельдмаршалом, и он спокойно зажил в свое удовольствие.

Медицинские знания могут быть использованы не только на благо человека, но, к сожалению, и во вред ему. Приведем еще один пример этого, сохранившийся в российской истории. В первый месяц «случая» Ивана Шувалова у него появился серьезный соперник в борьбе за сердце императрицы – юный кадет Никита Бекетов. Елизавета любила бывать на любительских спектаклях, в которых он принимал участие. Увлечение становилось серьезным… Старший кузен Ивана Шувалова, Петр, предложил через «третьих лиц» очень заботившемуся о своей внешности кадету некую косметическую мазь для улучшения состояния кожи лица. Через несколько дней физиономия кандидата в фавориты покрылась мелкой розоватой сыпью, столь напоминавшей по виду сифилитическую, что мнительная Елизавета Петровна, позабыв о своих нежных чувствах к Н.А. Бекетову, немедленно запретила бывать ему при дворе с однозначной формулировкой – «за неприличное поведение» (Павленко Н.И., 1999).

Связь Елизаветы и Шувалова оказалась долгой – до самой смерти императрицы. Нельзя не поразиться несходству характеров, интеллекта в этой паре. Шувалов происходил из небогатой семьи, родился в 1727 году и, следовательно, еще лежал в пеленках, когда цесаревна охотилась с императором Петром II на полях Подмосковья. Ко двору он попал благодаря старшим двоюродным братьям Петру и Александру Шуваловым, входившим в круг ближайших сподвижников Елизаветы. Он не выделялся из блестящей толпы придворных ни ростом, ни статью, не был воинственен, остроумен. Многочисленные факты свидетельствуют, что Иван Иванович оказался необычным фаворитом. Он был скромен, не рвался к чинам, наградам, а главное – не пытался обогатиться за счет подарков своей коронованной подруги, что делали все фавориты, понимая, что век их недолог. В 1757 году канцлер М. Воронцов представил Шувалову для подписания у императрицы указ, делавший Ивана Ивановича графом, сенатором, кавалером ордена Святого Андрея Первозванного и обладателем десяти тысяч крепостных. Шувалов отказался подавать на подпись указ и ответил Воронцову: «Могу сказать, что рожден без самолюбия безмерного, без желания к богатству, почестям и знатности; когда я, милостивый государь, ни в каких случаях к сим вещам моей алчбы не казал [будучи] в таких летах, когда страсти и тщеславие владычествуют людьми, то ныне истинно и более притчину нет» (Анисимов Е.В., 1998).

Иван Шувалов реально находился у власти больше десяти лет, его влияние на государственные дела превосходило то, каким пользовался до него Разумовский. Он подготавливал царские указы, вел переписку с министрами, послами, на протяжении ряда лет был единственным докладчиком у императрицы, которая, видя, как гаснет ее красота, не хотела никого принимать и все больше времени проводила во внутренних апартаментах дворца. «Он вмешивается во все дела, не нося особых званий и не занимая особых должностей, – писал в 1761 году о Шувалове Фавье, – одним словом, он пользуется всеми преимуществами министра, не будучи им» (Гельбиг Г., 1900). С годами недоверчивая императрица все больше полагалась в делах на Шувалова, у нее не раз бывала возможность проверить его честность и порядочность, и он всегда подтверждал блестящую репутацию бессребреника. Шувалов содействовал развитию науки и искусства, покровительствовал ученым, писателям, художникам. План Ломоносова, касающийся создания Московского университета, был энергично поддержан графом, который стал первым куратором университета после его открытия. По инициативе И.И. Шувалова в 1757 году появилась Академия художеств в Петербурге, президентом которой он оставался до 1763 года.

В доме Шувалова гостили многие царствующие особы. Часто навещала его императрица Елизавета Петровна. Стены дома видели и Екатерину II, в царствование которой президент Академии художеств вскоре оказался в опале. В течение 14 лет он жил за границей «по болезни», выполняя отдельные дипломатические поручения русского правительства. Отставив елизаветинского вельможу от государственных дел, Екатерина II тем не менее пользовалась его услугами: граф исправлял ее письма, написанные по-французски (известно, что императрица неправильно писала как по-русски, так и по-французски). Живя в Париже, он правил письма Екатерины II к Вольтеру. Шувалов получал из России черновик, просматривал его, отсылал исправленный вариант в Петербург, где Екатерина II переписывала письмо и отправляла Вольтеру. И.И. Шувалов собрал большую коллекцию западноевропейского искусства, переданную им в Эрмитаж и в Академию художеств. По возвращении в Россию граф не играл существенной роли в политической жизни страны.

Фавор Шувалова оборвался, когда ему было 35 лет; впоследствии оказалось, что это – ровно половина его жизни. И еще 35 лет, до самой смерти, Иван Иванович прожил так, как и мечтал: холостяком, вдали от суетного света, среди любимых картин и книг, в тишине и покое. Он остался самим собой до самого конца. Однажды гость Шувалова, войдя в его кабинет, застал хозяина в мягких креслах, в халате, с томиком Вольтера в руке. «Вот, хоть не люблю его, бестию, – шутливо воскликнул Иван Иванович, – а приятно пишет!» Он был счастливым человеком и сподобился того, о чем мечтает каждый меценат: имя его, вплетя в свои стихи, обессмертил М.В. Ломоносов, который сам будет жить, пока живет русское слово (Анисимов Е.В., 1998). Он умер в Петербурге в 1797 году. На следующий день после кончины графа император Павел, проезжая мимо его дома верхом, «остановился, снял шляпу, поглядел на окна и низко поклонился» (Пыляев М., 1887). И.И. Шувалова похоронили в Благовещенской церкви Александро-Невской Лавры. Его дом, описанный Пыляевым, не сохранился. Известно, что усадьба располагалась на большой территории, ограниченной Невским проспектом, Садовой, Итальянской и Малой Садовой улицами. На углу последних сохранился перестроенный С. Чевакинским дворец И.И. Шувалова. В этом здании в 1797 году разместилось Министерство юстиции, а в наше время – Дом санитарного просвещения и городской Музей здравоохранения (Итальянская, 25).

* * *

Рассмотрим подробнее данные о здоровье Елизаветы Петровны. О детских ее недугах известно немногое. В июне 1717 г. Елизавета перенесла оспу, протекавшую, видимо, достаточно легко, что следует из письма Екатерины I («от оной болезни уже освободилась бес повреждения личика своего» – Е.В. Анисимов, 1986). Состав придворных врачей, лечивших Елизавету Петровну, ставшую императрицей, был поистине интернациональным. Среди медиков мы видим грека П.З. Кондоиди, немца Я.Ф. Монсея, португальца А. Санхеца, французов Г. Лестока и В.В. Фузадье, голландца Г. Каау-Бургаве…

Несколько слов, как и в других главах, следует сказать о развитии медицины в России времен Елизаветы Петровны. В организации здравоохранения в стране она стремилась следовать предначертаниям отца. Резкий сдвиг в подготовке русских врачей произошел еще в начале XVIII века. Это было вызвано развитием экономики и ростом культуры, необходимостью борьбы с частыми вспышками эпидемий, охватывающими большие территории и уносящими тысячи жизней, потребностями армии. В 1706 году указ Петра I о постройке в Москве, за Яузою-рекою, «в пристойном месте» госпиталя «для лечения болящих людей» предусматривал организацию при нем училища на 50 человек. В дальнейшем такие госпитали со школами при них, преобразованными в медико-хирургические училища, были открыты в Петербурге, Кронштадте, Елисаветграде.

В 1755 году, по инициативе Ломоносова, активно поддержанной императрицей Елизаветой, был основан Московский университет с медицинским факультетом. Кроме подготовки врачей и лекарей, специальные школы и повивальные институты выпускали акушерок и повивальных бабок. Этого было недостаточно для того, чтобы удовлетворить огромную и все возраставшую потребность страны во врачах, но количество отечественных медиков неуклонно увеличивалось. К 1770 году, по докладу Медицинской коллегии, в ее ведении находилось «во всех местах докторов – 46, лекарей – 488, подлекарей – 364» (Громбах С.М., 1953). На месте нынешнего военно-медицинского госпиталя (на углу наб. Фонтанки и Старо-Петергофского пр.) в середине XVIII века возникла Калинкинская больница, куда подвергали принудительной госпитализации и лечению женщин, «ведших разгульную жизнь» и имевших «прилипчивые» болезни. Больные в течение всего времени могли в нем находиться в масках, не называя своего имени и звания. Интересна история возникновения этого медицинского учреждения. Императрица часто переходила от увеселений к посту и молитве. Начинались угрызения совести и плач о грехах. Она требовала к себе духовника протоиерея Федора Дубянского, искренне каялась. Именно по настоянию о. Федора была наряжена особая «калинкинская» комиссия разыскивать гулящих женщин, как русских, так и иноземок. В те времена в Петербурге общество с возмущением обсуждало «дело Дрезденши». Приезжая фрау содержала великолепный притон у церкви Вознесения. Хозяйка была схвачена, заведение закрыто, а девицы были отосланы на Прядильный двор в Калинкину деревню.

Руководил «калинкинской комиссией» коллежский асессор Бекетов, в подчинении у которого находилась особая команда. Указ об этом был подписан непосредственно Елизаветой 29 июня 1750 года. Несколько позже, 1 августа 1750 года, был опубликован еще один именной указ, касающийся Калинкинского смирительного дома: «Понеже по следствию и показаниям пойманных сводниц и блядей… как известно, около Санкт-Петербурга по разным островам и местам помалу открывается, что уже несколько собой являться начали, – того ради Ея Императорское Величество указала: тех кроющихся непотребных женщин и девок, как иноземок, так и русских, сыскивать и во исполнение того Ея Императорского Величества указу Главной Полицейской канцелярии указать по всем островам от полиции определенным командам непотребных жен и девок и сводниц смотреть и, пристойным образом разведывая, оных ловить и приводить в Главную полицию, а оттуда с запиской присылать в Калинкин дом. Оным командам накрепко приказать, чтобы честным домам обид и приметок никаких не чинили и кроме единых тех непотребных пристанниц ничем ни до кого не касались» (Аравийский Р.А. и соавт., 2003).

Был проведен розыск по всему Петербургу и его окрестностям: забирали «красавиц», которые жили в подозрительных местах, и даже жен от мужей «по оговору». «Девиц забрав запирали на прядильный двор в Калинкиной деревне под караул… стоявшие на карауле у оных заключенных многие подвергли себя несчастью» – т. е. заразились сифилисом (Капустин М.Я., 1885). Постепенно судьба прядильного двора шла по пути превращения его из исправительного учреждения в лечебное. Видимо, в первое время он выполнял оба эти назначения. В «Истории Санкт-Петербурга» П.Н. Петрова (1885) упоминается, что в сентябре 1759 года была ограблена церковь при «Калинкинском исправительном доме с госпиталем при нем». Следовательно, к 1759 году при Калинкинском доме официально существовал госпиталь. В плане Санкт-Петербурга 1777 года уже четко указывается: «Градская больница в Калинкине с 1762 года» (Фролова М.А., 1959).

Исследования последних лет (А. Будко, А. Шабунин, 2002) свидетельствуют, что не Екатерине II, как считалось ранее, а Елизавете Петровне принадлежит честь первых организационных мероприятий по борьбе со страшным врагом человечества – оспой. Осенью 1741 года эта инфекция проникла в Петербург и впервые превратилась в эпидемию, заставившую императрицу издать строгий указ, запрещающий являться ко двору контактным с «оспенными болезнями», возбранялось также посещать врачей. Последним предписывалось оказывать помощь больным на дому. Указом 3 апреля 1755 года был определен особый доктор, а к нему два лекаря «для призрения и пользования одержимых оспой, корью и лопухою». Еще через два года в Москве были открыты «оспенные дома», где предполагалось применять оспопрививание, которое уже практиковалось в Европе. Было установлено, что если ввести здоровому человеку оспенную лимфу (содержимое оспенных пузырьков) от больного, то разовьется легкая форма оспы, которая даст иммунитет на все последующие годы жизни этого человека.

Врачи, лечившие императрицу и ее ближайших родственников (лейб-медики), формально входили в штат придворных медицинских установлений, но фактически подчинялись лично монарху. Например, в указе Елизаветы Петровны от 6 декабря 1748 года о назначении первым лейб-медиком и архиатром доктора Г. Каау-Бургава, который «во всевысочайшем уважении искусства, прилежания и трудов о нашем и императорской нашей фамилии здравии неутомленное верно ревностное бдение имел», было сказано: «Впрочем, в единственном нашем ведении состоять и прямо от наших повелений зависеть имеет» (Нахапетов Б.А., 2005). К штату лейб-медиков в царствование Елизаветы Петровны примыкала должность «бадерши» (от немецкого Bad – ванна, курорт). На этом посту с 1754 года находилась Анна Тимофеевна Селиверствова, вдова угличского купца. Она владела «бабичьим делом», «мануальным художеством» (массажем), кровопусканием, «ставлением» клистиров, пиявок, кровососных банок, лечебных ванн разных составов.

Наиболее радикальные изменения в организации здравоохранения в империи времен Елизаветы связаны с именем Павла Захарьевича Кондоиди. Он стал одним из замечательных деятелей российской медицины. Родом грек с острова Корфу, в Россию он был привезен дядей – Афанасием Кондоиди, служившим учителем в семье молдавского князя, а затем ставшим епископом в Суздале. Одаренный мальчик окончил гимназию при Санкт-Петербургской академии наук и был отправлен в Лейденский университет, где учился на медицинском факультете. В 1732 году Павел после защиты диссертации стал доктором медицины. С 1734 года служил военным врачом. В русско-турецкую войну 1735–1739 гг. в возрасте 28 лет П.З. Кондоиди стал генерал-штаб-доктором армии Б. Миниха. В 1753 году он был назначен архиятером (главным врачом) и первым лейб-медиком императрицы Елизаветы Петровны с чином тайного советника. На высший медицинский пост в России вступил высокообразованный врач, энергичный, трудолюбивый администратор, свободно владевший греческим, латинским, итальянским, французским и немецким языками. Как отметил историк российской медицины Я.А. Чистович, не было ни одного вопроса в области медицины, который не был бы поднят и решен П.З. Кондоиди за семилетний срок его руководства медициной. Огромный вклад он внес в становление военно-врачебного образования. Комплектование госпитальных школ при нем стало производиться главным образом «природными россиянами» из числа семинаристов, выпускников духовных училищ. Срок обучения в госпитальных школах был ограничен семью годами. По инициативе П.З. Кондоиди в 1754 году в Санкт-Петербурге была открыта Медицинская библиотека «для общего просвещения докторов, лекарей и аптекарей», которая в последующем признавалась лучшей в Европе (с основанием Санкт-Петербургской медико-хирургической академии библиотека была передана ей). В госпиталях было введено обязательное патологоанатомическое вскрытие всех умерших для определения причин смерти, уточнения диагностики и лечения. Изданы инструкции для дивизионных докторов об осмотрах инвалидов, основаны акушерские школы в Петербурге и Москве. П.З. Кондоиди принадлежит идея учреждения первого в России походного подвижного госпиталя во время русско-турецкой войны. Летальность среди раненых и больных после развертывания этого госпиталя была снижена в 15 раз. Таковы основные заслуги П.З. Кондоиди перед российской медициной. Не приходится сомневаться в том, что он еще многое мог бы сделать, если бы в 1760 году скоропостижная смерть не оборвала в полном расцвете его замечательную жизнь (Селиванов В.Е., 1999).

* * *

Сохранились скупые медицинские данные о состоянии здоровья Елизаветы в эти годы, в частности, записка врача П. Буасонье, опиравшегося на наблюдения лейб-медика П.З. Кондоиди (Архив князя Воронцова. – М., 1870–1875). Фактологическое значение их для исследователей невелико, так как современные концепции функционирования организма принципиально иные, чем в XVIII веке, а рассуждения наших коллег о циркуляции и смешении различных жидкостей в теле имеют явно умозрительный характер.

Первый «припадок» у императрицы зарегистрирован осенью 1744 года. Случались они и позднее, но без ощутимых последствий. Временами она беспрекословно внимала предписаниям врачей, строго соблюдала диету и безотказно употребляла всякие снадобья, но обычно указания докторов старалась игнорировать. Не были ли эти припадки следствием эпилепсии? Ее, видимо, можно считать наследственной болезнью Нарышкиных. Есть неясные указания на наличие соответствующих припадков у Наталии Кирилловны, матери Петра I. Исторически документированы приступы, напоминающие эпилептические, и у ее знаменитого сына. История с Евфимией Всеволожской, невестой Алексея Михайловича, повторила «сюжет» Марии Хлоповой, суженой его отца. И в том, и в другом случае «припадки» трактовали как проявление «падучей» – эпилепсии. Именно поэтому первые Романовы страшно боялись этого недуга. Подробное описание одного из «приступов» у Елизаветы Петровны мы находим в «Записках» Екатерины II: «…Императрица находилась в начале сентября в Царском Селе, где 8 числа, в день Рождества Богородицы, пошла пешком из дворца в приходскую церковь, чтобы слушать обедню. Едва обедня началась, как императрица почувствовала себя нехорошо, вышла из церкви, спустилась с крыльца, находящегося наискосок от дворца, и, дойдя до выступа на углу церкви, упала на траву без чувств, окруженная толпой народа… Никто из свиты императрицы не последовал за ней, когда она вышла из церкви, но вскоре предупрежденные дамы свиты побежали к ней на помощь и нашли ее без движения и без сознания среди народа, который смотрел на нее и не смел подойти. Императрица была очень рослая и полная и не могла упасть разом, не причинив себе сильной боли самим падением. Ее покрыли белым платком и пошли за докторами и хирургом; этот последний пришел первым и нашел, что самое неотложное – это пустить ей кровь тут же, на земле, но она не пришла в себя. Доктор долго собирался, будучи сам болен и не имея возможности ходить. Принуждены были принести его в кресле: это был покойный Кондоиди, грек родом, а хирург – Фузадье, француз эмигрант. Принесли из дворца ширмы и канапе, на которое ее поместили; лекарствами и уходом ее слегка привели в чувство; но, открыв глаза, она никого не узнала и спросила невнятно, где она. Все это длилось более двух часов, после чего решили снести Ее Императорское Величество на канапе во дворец. Гласность события увеличивала его печаль: до сих пор держали болезнь императрицы в большом секрете, а с этой минуты случай этот стал публичным. В течение нескольких дней императрица не могла свободно владеть языком и не могла говорить без затруднения; говорили, что во время обморока она прикусила себе язык. Все это заставляло предполагать, что эта слабость происходила больше от конвульсий, нежели от “обморока”»… И в дальнейшем, по свидетельству Екатерины II, у Елизаветы констатировались «очень сильные конвульсии, регулярно почти каждый месяц… эти конвульсии заметно ослабляют ее организм, после каждой конвульсии она находится в течение двух, трех или четырех дней в состоянии такой слабости и такого истощения всех способностей, какие походят на летаргию, что в это время нельзя ни говорить с ней, ни о чем бы то ни было беседовать».

Врачи полагали, что главной причиной обмороков является тяжелый процесс климакса, неуравновешенность и истеричность больной, а также нежелание придерживаться режима. Как и надлежит докторам XVIII века, они выражались туманно и загадочно: «Несомненно, что по мере удаления от молодости жидкости в организме становятся более густыми и медленными в своей циркуляции, особенно потому, что они имеют цинготный характер». Рекомендации докторов: покой, клизмы, кровопускания, лекарства – все это было отвратительно Елизавете, знавшей в жизни только приятное и веселое. Выписанные ей лекарства приходилось запрятывать в мармелад и конфеты – как маленькой девочке.

О распространении, которые принимала практика «прочищающей терапии», и о доверии пациентов к этим процедурам в XVII–XIX вв. можно судить по хрестоматийным прецедентам: подсчитано, к примеру, что Людовик XIII в течение одного года получил от своего лейб-медика Бувара 47 кровопусканий, 215 рвотных и слабительных, 312 клизм (т. е. без малого один клистир в день). Другой поклонник слабительного, Гете, из года в год ежедневно пил, по предписанию врачей, мариенбадский Kreuzbrunnen (ежегодно более 400 бутылок), прибавляя к нему горькую соль, пилюли из ревеня, ялапы и азафетиды. Литературные иллюстрации медицинской практики XVII–XVIII вв. редко обходятся без упоминания о кровопускании и клистире (Богданов К.А., 2005). В ежегодных «Месяцесловах» существовал обязательный медицинский раздел. В нем часто описывались порядок и методика кровопускания, в частности, в зависимости от даты лунного календаря, от темперамента пациента и др. (Громбах С.М., 1953).

Я полагаю, что можно говорить о наличии у Елизаветы Петровны эпилепсии с большими судорожными редкими припадками. Описание этих припадков, «выход» из них соответствует современным представлениям об относительно доброкачественном течении у нее этого заболевания. В последние годы жизни императрица уже не могла танцевать – задыхалась. Она стала носить темные платья, повязывать на шею темный декоративный платочек, чтобы скрыть двойной подбородок. Ни посты, ни строгая умеренность в пище вне них не смогли замедлить прибавку веса – государыня сильно располнела. В сочетании с любовью к сладкому, с часто мучившей ее жаждой, склонностью к гнойным процессам кожи это может говорить о грозной болезни – сахарном диабете. Два последних года жизни императрицы прошли в мучительной борьбе с тяжелыми болезнями. Прогрессировала бронхиальная астма, которой царица страдала с 1755 года. Приступы кашля и удушья утяжелялись. Вскоре к ним присоединились симптомы недостаточности кровообращения – стали «пухнуть ноги», появилась «водянка груди» (Наумов В., 1997). Осень 1761 года императрица безвыездно провела в Царском Селе, спасаясь от посторонних глаз. С ней неразлучно находился только Иван Шувалов. Историки почти ничего не знают о последних месяцах жизни Елизаветы – фаворит никому не рассказывал об этом. Вероятно, императрица, чьи мнительность и суеверность усиливались с годами, была в отчаянии. Ее должна была страшно напугать неожиданная сильная гроза, которая гремела над дворцом в необычайно позднее осеннее время, на пороге зимы. Такого не помнили даже старики.

Возможно, в раскатах грома и освещающих деревья парка вспышках молний Елизавета увидела зловещее предзнаменование. Известно, что она панически боялась смерти. Лафермиер писал в мае 1761 года: «Ее с каждым днем все более и более расстраивающееся здоровье не позволяет надеяться, чтобы она долго прожила. Но это тщательно от нее скрывается и ею самой – больше всех. Никто никогда не страшился смерти более, чем она. Это слово никогда не произносится в ее присутствии. Ей невыносима сама мысль о смерти. От нее усердно удаляют все, что может служить напоминанием о конце». Но финал неумолимо приближался: в страхе смерти Елизавета отказывалась лечиться и следовать какому-либо режиму. Осенью 1761 года датский посланник Гакстгауз писал о болезни императрицы: «Ноги ее покрыты чириями, так сильно распространившимися, что она совершенно не в состоянии стоять на ногах», у нее часто повторялись припадки, которые заканчивались обмороками (Анисимов Е.В., 1998).

В последнюю зиму царствования Елизавета лишь раз показалась на публике. В последний раз вскинули гайдуки паланкин – понесли Елизавету Петровну в театр. Обессиленная, лежала на носилках императрица, оглушенная лекарствами. А рядом вприпрыжку скакал курносый и резвый мальчик в кудряшках, внук ее Павел. Все дипломаты, аккредитованные тогда в Петербурге, были чрезвычайно взволнованы «поразившей всех нежностью» императрицы к этому ребенку (Разумовская М.А., 2004). Предполагают, что в сердце умирающей женщины созревало решение: «Петру Третьему не бывать – быть на престоле Павлу Первому!» Пытаясь отбросить законы, Елизавета хотела отдать престол России внуку, под регентством опытных царедворцев – Шуваловых… Паланкин плыл по воздуху; мальчик держал в своих маленьких ручонках горячую и влажную длань царственной бабки. Публики в театре было мало, и Елизавета велела: «Пустите солдат. Чего же актерам пустому залу играть?». В придворный театр были запущены военные. Посадив на колени внука, Елизавета досмотрела до конца свой последний спектакль. Потом встала и поклонилась солдатам. Это был ее последний политический жест: «дщерь Петрова» отблагодарила поклоном военных, принесших России славные победы.

Пространное объявление о кончине государыни было напечатано в «прибавлении» к столичной газете «Санкт-Петербургские ведомости» от 28 декабря 1761 года (№ 104). Оно называлось «Краткое описание болезни и кончины Ея Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны». В нем говорилось о том, что «болезненные припадки» были примечаемы у императрицы «уже с некоторого времени», но «весьма крепкое сложение тела» и твердость духа давали надежду на «долголетнее государствование»: «Столь благополучна казалась конституция Ея Императорскаго Величества», – тем более, что мужество, предписания врачей и лекарства оказывали «совершенно желаемое действо». В середине ноября у императрицы открылась «простудная лихорадка». Действие снадобий, которыми пользовали врачи августейшую больную, дало основания полагать, что опасность миновала, «и Ея Императорское Величество так делами упражняться изволили, что о болезни едва упоминаемо было». Это в самом деле имело место, ибо известно, что 3 декабря Елизавета Петровна через своего кабинет-секретаря выразила Сенату гнев за то, что в исполнении именных указов «происходят излишние споры и в решениях медленность». Императрица известила сенаторов, что ей известны причины остановки в делах – члены Сената почти никогда не ездят «в присутствие»; императрица пригрозила, что ей будут докладывать о тех, кто оставляет дела в небрежении (Соловьев С.М., 1993). Но болезнь все-таки взяла свое…

12 декабря 1761 года у императрицы возник тяжелый приступ кашля и удушья, перешедший в рвоту. Врачи Монсей, Шиллинг, Крузе пустили государыне кровь. Ее била лихорадка. Жар долго не унимался. Улучшение наступило лишь 17 декабря. Елизавета Петровна снова взялась за государственные дела. Был подписан Указ об отмене налога на соль, об освобождении осужденных за ряд преступлений. В беседе с духовником сказала: «Рождество Христово близко – так хотелось бы дожить». Вечером 23-го императрице вновь стало хуже, она опять слегла, исповедалась и приобщилась Святых Тайн. В Сочельник ее соборовали. Она почувствовала облегчение, вызвала наследника с женой и графа А.В. Олсуфьева, который записал ряд ее государственных распоряжений.

5 января 1762 года (25 декабря ст. ст.) граф Мерси д’Аржанто доносил Марии-Терезии о подробностях смерти Елизаветы Петровны: «Припадок, которым началась болезнь русской императрицы, повторился с ее величеством в ночь с 3 на 4 число этого месяца и притом так сильно, что она несколько часов лежала изнеможенная, как бы при последнем издыхании, после чего наступило истощение всего организма при постоянной потере крови из различных органов тела. 4 числа поутру государыня приобщилась Св. Тайн». Об этих скорбных мгновениях известно также, что, находясь при смерти, в полном сознании и сохраняя присутствие духа, Елизавета попрощалась с Великим князем и его супругой, причем просила будущего императора в заботах о своем наследнике Павле Петровиче поддерживать в семье согласие, завещала племяннику быть милостивым к подданным, стараясь расположить их к себе (Депеша британского посла Роберта Кейта от 5 января 1762 года // [Turgenev A.N.]. La Cour de Russie Il y a cent ans. Extraits des depeches des ambassadeurs anglais et franсais. Paris, 1858. P. 178). Воля умирающего священна, и, по отзывам присутствовавших, Петр Феодорович клятвенно обещал выполнить все, о чем просила императрица (Депеша французского дипломата Луи Ле Тоннелье барона де Бретейля от 11 января 1762 года // Там же).

По поводу последней болезни императрицы Елизаветы В. Рихтер (1820) упоминал донесения лейб-медика Я.Ф. Монсея, опубликованные в прибавлениях к «Санкт-Петербургским ведомостям» 28 декабря 1761 года: «Еще с прошедшего (1760) года монархиня подвержена была болезненным припадкам в груди, опухоли в ногах, оказались признаки завалов в животе. Простуда, последовавшая 17 ноября 1761 года, имела следствием лихорадочные припадки, которые пресеклись 1 декабря. Но с 12 числа того же месяца в 11 часов вечера началась рвота с кровью, которая с великой силой возобновилась и на другое утро в пять часов. Хотя врачи сначала почитали болезнь сию неправильным волнением крови, происходящим от геморроидов, но при кровопущении весьма изумились, находя в крови воспаление. Последнее явление служит им, некоторым образом, извинением касательно кровопускания, учиненного ими при опухолях в ногах (видимо, при отеках нижних конечностей кровопускания тогда не рекомендовались. – Ю.М..); и на другой день также отворяли кровь, но без всякой ощутительной пользы для страждущей. 22 декабря последовала новая и сильная противу прежнего рвота с кровью, и императрица скончалась 25 того же месяца в три часа пополудни».

Используя современную нозологию, Б.А. Нахапетов (2005) предполагает, что Елизавета Петровна страдала портальным циррозом печени, связанным, возможно, с пороком сердца и длительной сердечно-сосудистой недостаточностью («опухоли в ногах») и осложнившимся смертельными кровотечениями из варикозно расширенных вен пищевода («рвота с кровью»). Так что упоминание ее врачей о «геморроидах» не было столь уж беспочвенным…

* * *

Время царствования Елизаветы Петровны принадлежит к периодам нашей истории, изученным недостаточно. Ее правление, идеологически продолжавшее царствование Петра I, осталось как бы в тени реформ великого императора. Видимо, именно этим объясняется малочисленность научной литературы по истории России 1740–1750-х годов. Наиболее фундаментальным и объективным источником для интересующихся правлением «Дщери Петровой» до сих пор остается «История России с древнейших времен» С.М. Соловьева. Многолетнее изучение различных аспектов деятельности Елизаветы позволяет мне утверждать, что царствование этой императрицы стало одним из самых славных в жизни России. Два десятилетия правила дочь Петра Великого, и эти годы, против ожидания, оказались самыми спокойными в истории XVIII века. Благодаря любившей искусство Елизавете у нас появились первый театр, университет в Москве, Академия художеств, гимназии. С тех пор в России полюбили гитару и романс. Но даже не за это мы вспоминаем веселую Елизавету. Эта кокетка вошла в русскую историю как гуманнейшая царица – она не утвердила ни одного смертного приговора. Такого не бывало никогда! Внешне небогатое глобальными событиями, менее яркое и пышное, чем правление Екатерины II, двадцатилетие Елизаветы стало более национальным, более самобытным, особенно в сравнении с затхлыми застойными годами властвования Анны.

Как бы ни старались некоторые историки в отдельных чертах уменьшить бедствия бироновщины, оно навсегда останется самым темным временем в истории XVIII века, ибо дело шло не о материальных лишениях: народный дух страдал, пришла измена основным правилам великого Петра, чувствовалась самая темная сторона новой жизни, чувствовалось иго Запада, более тяжкое, чем прежнее иго Востока. И от этого избавила Россию дочь Петра Великого.

Россия ПРИШЛА В СЕБЯ. На высших местах управления снова явились русские люди, и когда на должность назначали иностранца, то Елизавета спрашивала: разве нет русского? Говоря о значении ее царствования, мы не должны забывать характер Елизаветы. Веселая, страстная к утехам жизни в ранней молодости, она должна была пройти через тяжкую школу испытаний и прошла ее с пользой. Крайняя осторожность, сдержанность, умение проходить между толкающими друг друга людьми, не толкая их, – эти качества, приобретенные ею в царствование Анны, когда безопасность и свобода постоянно висели на волоске, Елизавета принесла на престол, не потеряв добродушия, снисходительности, патриархальных привычек, любви к искренности, простоте отношений. Наследовав от отца уменье выбирать и сохранять способных людей, она призвала к деятельности новое поколение русских, знаменитых при ней и после нее… (Соловьев С.М., 1966).

* * *

Императрица Анна, возвращая в Северную столицу свой двор из Москвы, сделала Зимним дворцом пустующий дом покойного генерал-адмирала Ф.М. Апраксина. К приезду государыни дом был переделан архитектором графом Франческо Бартоломео Растрелли. Ему приходилось многократно перестраивать дворец. Обросший пристройками, он нуждался в кардинальном преобразовании, и Растрелли подготовил проект постройки на его месте нового величественного здания. В 1754 году на Невской перспективе (на месте ныне существующих домов №№ 11–15) менее чем за год им был возведен деревянный дворец, куда переехала императрица, и началось строительство существующего ныне здания. Созданной Канцелярии от строений была «отдана в ведение» вся торговля и навигация по Неве и Волхову, придано три тысячи солдат; со всей страны свезли в Петербург каменщиков, плотников, столяров. И все же строительство длилось долго – более семи лет. Императрица Елизавета умерла, не дожив нескольких месяцев до намеченного на Пасхальные праздники переезда в новый дворец, который она так ждала.

И все же существующий дворец – это во многом ее Зимний. Он возведен ее любимым архитектором в стиле ликующего барокко, который она так чтила. Ход строительных работ находился под постоянным присмотром государыни, даже когда она уезжала из столицы. И сейчас при взгляде на дворец первыми вспоминаются имена Елизаветы и Растрелли, хотя императрица не успела сюда поселиться, а граф был вынужден покинуть Россию через месяц после прихода к власти Екатерины II, не завершив отделку созданного им шедевра. Императрица не простила зодчему прекрасных отношений с Елизаветой и Петром III. Не успел закончить он и второе свое гениальное творение – Смольный монастырь, куда Елизавета хотела удалиться на старости лет. Эти великолепные здания – самые прекрасные из всех созданных в Петербурге иноземными зодчими – памятники самой Елизавете Петровне. У ее венценосного родителя есть Медный всадник; у Александра I – знаменитая Колонна; у Николая I – статуя Клодта; у Александра II – Спас на Крови; у Александра III – конная статуя Паоло Трубецкого. А у Елизаветы – ее дворец и собор ее монастыря (Шульц С.С., 1999).

По многочисленным историческим источникам известно, что смерть государыни точно предсказала Блаженная Ксения Петербургская. Чтимая народом юродивая накануне кончины Елизаветы Петровны долго ходила по городу, и, плача, говорила: «Пеките блины, вся Россия будет печь блины…». Петербуржцы не очень удивились этим словам, поскольку обычай печь блины на Рождество Христово был повсеместно известен и чтим. Поразила лишь глубокая скорбь Блаженной Ксении накануне праздника. Только на следующий день стало понятно ее предсказание – блины обязательно подавались к столу и на дни кончины. На панихиде по государыне Елизавете Петровны царствовала не скорбь, не торжество смерти. По всеобщим отзывам, господствовало какое-то особое светлое чувство, как будто провожали в дальний, заранее предназначенный путь хорошего доброго человека, наконец-то возвращающегося к себе, в свой родной дом…

ЛИТЕРАТУРА

Анисимов Е.В. Россия в середине XVIII века. Борьба за наследие Петра. – М., 1986.

Анисимов Е.В. Женщины на российском престоле. – СПб, 1998.

Аравийский Р.А., Белянин В.Л., Мочалов В.С., Васильева Н.В. Калинкинская больница – первая гражданская больница Санкт-Петербурга. – СПб.: Издательский Дом СПб МАПО, 2003.

Бильбасов В.А. История Екатерины II. – Т. I–II. – Берлин, 1900.

Богданов К.А. Врачи, пациенты, читатели. – М.: «О.Г.И.», 2005.

Валишевский К. Дочь Петра. – СПб., 1912.

Васильева Л.Н. Жены русской короны. – М., 1999.

Васильчиков А.А. Семейство Разумовских. – В 5 томах. – СПб., 1880–1894.

Ватала Э. Любовные утехи русских цариц. – М., 2000.

Волков Н.Е. Двор русских императоров в его прошлом и настоящем. – М., 2003.

Гельбигг. Русские избранники. – Берлин, 1900.

Долгорукий П.В. Время Петра II и Анны Иоанновны. – М., 1909.

Записки императрицы Екатерины Второй. – СПб., 1907.

Зарин А.Е. Царские развлечения и забавы за 300 лет. – Л., 1991.

Звягин В.Н. Опыт медико-криминалистического исследования церковных захоронений // Проблемы комплексного изучения церковных и монастырских некрополей / под ред. А.К. Станюковича. – Звенигород, 2003. – С. 165–221.

Зимин И.В. «Дело врачей» и компания против «безродных космополитов времен императрицы Елизаветы Петровны» // История Петербурга. – 2006. – № 1 (29). – С. 56–57.

Исторические бумаги, собранные К.И. Арсеньевым. – СПб., 1872.

Ключевский В.О. Курс русской истории. – М., 1990.

Мякотин В.А. Лекции по русской истории. – СПб., 1892.

Павленко Н.И. Вокруг трона. – М.: Мысль, 1999.

Пыляев М. Старый Петербург. – СПб., 1887.

Разумовская М.А. Разумовские при царском дворе. – СПб.: «Петербург – XXI век», 2004.

Романов П.В. Застольная история государства Российского. – СПб., 1991.

Семевский М. Исторические портреты. – М., 1966.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. – М., 1963–1966.

Хмыров М.Д. Русская военно-медицинская старина // Военно-медицинский журнал. – 1869. – Т. 47. – №№ 1, 2, 3.

Глава 7

«Паденье третьего Петра»

Мой дед, когда мятеж поднялся

Средь петергофского двора,

Как Миних, верен оставался

Паденью третьего Петра.

Попали в честь тогда Орловы,

А дед мой в крепость, в карантин.

И присмирел наш род суровый,

И я родился мещанин…

А.С. Пушкин. Моя родословная

Приближалось Рождество Христово 1761 года. К этому дню при дворе Елизаветы обычно готовились весело и радостно. На этот раз во дворце стояла тишина. Императрица была вновь тяжело больна. За полторы недели до праздника с государыней «сделалось дурно». Несмотря на все усилия врачей прогрессировало ухудшение состояния здоровья. Императрица молилась, прося у Бога милости, поручила Сенату объявить именной указ об освобождении из тюрем значительной части осужденных, возврате ссыльных, отмене соляного налога. После опубликования манифеста Елизавете стало легче, но она трезво оценивала свое состояние, долго беседовала с наследником и ведущими политиками страны, отдавала распоряжения командованию армии, победно действовавшей против Фридриха II. 23 декабря Елизавета Петровна исповедалась и причастилась, через несколько часов изъявила желание собороваться. Следующий день начался перезвоном колоколов над столицей – пришел светлый праздник Рождества Христова. Растрелли торопливо достраивал ныне существующий Зимний дворец, но переехать в него императрица не успела. Необходимые для завершения здания 38 тысяч серебряных рублей она распорядилась отдать погорельцам.

Приемная государыни была переполнена. Самые близкие, включая наследника и его жену, находились у изголовья больной. Императрица простилась с родными, придворными. Практически до самого конца Елизавета, глядя на духовника, повторяла за ним слова молитвы. К вечеру началась агония, государыня потеряла сознание. Ночью старейший член Сената, фельдмаршал Н.Ю. Трубецкой, официально сообщил о смерти «дщери Петровой». Долгое и блестящее царствование завершилось.

Л.К. Пфандцельт. Коронационный портрет императора Петра III. 1762 г.

Ей, единственной из Романовых, довелось умереть в Двунадесятый церковный праздник, что по народному поверью случается лишь с достойными людьми. Холодный ветер врывался в широко распахнутые окна опочивальни, где у тела хлопотало духовенство и приближенные, совершая облачение его в последний путь. Лицо императрицы не требовало косметики и грима: как и при жизни, на нем запечатлелись доброта и спокойствие. По образной характеристике В.О. Ключевского (1937), Елизавета Петровна была умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня, которую многие бранили при жизни, но все искренне оплакали после смерти.

25 января 1762 года состоялось торжественное погребение. День выдался морозный, но туманный. Вдоль всего пути, по набережной Невы и по проложенным мосткам на льду стояли войска. Стволы ружей солдаты держали «на погребение», стволами книзу, заунывно звучали трубы и флейты, раскатисто били дробь барабаны. Новый государь Петр III, по отзывам современников, вел себя «недостойно»: идя за гробом, он то еле плелся, отставая от колесницы, то вдруг «кидался бежать с прыжками и смехом». Растерянные камергеры и пажи еле успевали нести за ним концы траурной мантии.

* * *

Карл Ульрих (1728–1762) был сыном герцога Фридриха Гольштейн-Готторпского и царевны Анны, старшей дочери Петра Великого. Официальный документ-депеша, направленная гольштейнским министром Г.Ф. Бассевичем в Петербург о первенце, появившемся в герцогской семье: «Он родился между 12 и 1 ч. 21 февраля (10 февраля по старому стилю) 1728 года здоровым, крепким. Его решено назвать Карл Петер» (РНБ, ф.73, № 84, л.1). Как видим, документ противоречит сведениям ряда историков о хилом и слабом сыне Анны Петровны. Рождение юного герцога в Киле отмечалось торжественно. Праздник вышел на улицы. Едва оправившаяся от родов Анна Петровна встала с постели, подошла к окну, открыла его, любуясь на праздничный фейерверк. В теплую комнату ворвался порыв сырого холодного ветра. Захлопотавшим фрейлинам, пытавшимся закрыть окно спальни в опасении простуды, герцогиня сказала: «Мы, русские, не так изнежены, как вы, и не знаем ничего подобного» (Штелин Я.Я., 1866). Бравада дорого обошлась молодой хрупкой женщине: Анна Петровна сильно простудилась и 4 мая 1728 г. скончалась от «горячки». По другим данным (Тимирязев В., 1903), смерть наступила от скоротечной чахотки. Безутешный супруг учредил в честь умершей жены гольштейнский орден Святой Анны, впоследствии введенный и в России. Тело покойной было забальзамировано и отправлено в Петербург на том же корабле, на котором она прибыла в Киль. Погребение состоялось в Петропавловском соборе[73] 12 ноября 1728 года.

В лице будущего русского императора произошло посмертное примирение двух врагов, так как этот принц был одновременно внуком Петра I и короля Карла XII. В детстве владельца Голштинского герцогства готовили в наследники Стокгольмского престола, поэтому он отлично знал шведский язык, лютеранский катехизис, латинскую грамматику, математику.

Карл рос болезненным ребенком. Методы воспитания были суровыми. Образование будущий император получал под руководством гофмаршала О.Ф. Брюммера, который подвергал мальчика вредным для здоровья наказаниям. В результате принц стал «раздражителен, вздорен, упрям» (Ключевский В.О., 1990). Когда мальчику исполнилось 10 лет, ему был присвоен чин секунд-лейтенанта, что произвело на принца огромное впечатление: любовь к военным занятиям стала как бы второй натурой и преобладала у Петра над всем остальным. В 1739 году отец умер, и регентом осиротевшего мальчика в Киле стал его двоюродный дядя Адольф Фридрих (1710–1771), епископ Любекский, будущий король Швеции. Опекун в воспитание Петра не вмешивался, и оно шло по ранее заведенному порядку. Как видно из донесения гофмаршала О. Брюммера, представленного 26 апреля 1740 года регенту, маленького герцога учили истории, письму и счету, французскому и латинскому языкам, танцам, фехтованию. Беда заключалась в том, что Брюммер, невежественный швед, не гнушаясь ругани и рукоприкладства, всячески унижал своего подопечного. Например, привязывал мальчика к столу или одевал ему на шею картинку с изображением осла. По словам видевшего все это учителя французского языка Мильда, Брюммер «подходил для дрессировки лошадей, но не для воспитания принца». Позднее, находясь в Петербурге, Петр вспоминал «о жестоком обхождении с ним его начальников», которые в наказание часто ставили его коленями на горох, от чего ноги «краснели и распухали» (Штелин Я.Я., 1866).

Интересно, хотя и не бесспорно, суждение о Петре Федоровиче П.И. Ковалевского (1995), известного психиатра XIX века: «…На всякий род… природою отпускается известная сумма нервной жизненной энергии, в качестве духовных и телесных проявлений, которая затем, более или менее равномерно, распределяется между членами этой семьи. Если по какой-либо случайности одному из членов семьи природою дано будет немного и явится в ней гений, то остальные… будут проявлять некоторый «недочет»… У Петра III дед был по отцу великий военный гений (Карл XII), по матери – мировой государственный гений (Петр I). Диво ли, что на долю Петра III осталось слишком мало из семейной сокровищницы дарований!». Рано став круглым сиротой, юный принц был затребован в 1742 году своей теткой Елизаветой Петровной в Россию и провозглашен наследником престола под именем Петра Федоровича.

По данным Я.Я. Штелина (1866), осенью 1743 года Петр перенес febris continua lenta (тяжело протекавшую длительную лихорадку). Усилия голштинского лейб-медика, статского советника Струве, приехавшего с юношей из Киля, были тщетны. Встревоженная Елизавета Петровна распорядилась о передаче больного своим врачам Бургаве, Санхецу и Гюйону. Вскоре наступило выздоровление. Весной 1744 года Великий князь перенес плеврит («с колотьем в боку»), а осенью, ослабленный путешествиями из Москвы в Киев и обратно, трижды болел – сначала «расстройством желудка», потом, в ноябре, корью, а в следующем месяце на пути из старой столицы в Петербург захворал оспой. Некоторые симптомы – «гнойная короста», небольшая лихорадка, относительно недолгое течение заболевания, а также сам факт выздоровления, – позволяют думать, что это была не натуральная оспа, как считают некоторые историки, а ветряная, протекающая обычно у подростков и взрослых тяжело, но с благоприятным для жизни прогнозом. С тех пор «оспинки» навсегда украсили лицо Петра. Считают, что принц в юности страдал фимозом (сужением крайней плоти), и, пока ему не сделали обрезание, не мог вести полноценную половую жизнь (Буянов М.И., 1994). Внешность наследника была всегда заурядной: небольшой рост, хрупкое телосложение, узкие плечи не делали его привлекательным[74]. Говорил он быстро, обильно перемежая русские фразы немецкими и французскими словами.

Считая образцом армию прусского короля Фридриха II, Петр старался усвоить манеры и привычки немцев, начал «выкуривать непомерное количество табаку[75] и выпивать непосильное множество бутылок пива, думая, что без этого нельзя стать настоящим офицером» (Ключевский В.О., 1937). Вот исторически верный портрет Петра: «в небольшой, на прусский образец, треуголке, с тростью, огромным палашом, в высоких ботфортах и в простой без меха епанче, стоял среднего роста, вертлявый, невзрачный, сильно тронутый оспой гвардейский штаб-офицер. Круглые, сероватые глазки его были заспаны, прямой добрый носик покраснел от ветра… полный белый подбородок, как и простоватые веселые губы, то и дело вздрагивал от громкого смеха…» (Данилевский Г.П., «Мирович»). Вспомним и исторические миниатюры А.С. Пушкина, цитировавшего воспоминания о детских годах своей знаменитой родственницы, кавалерственной статс-дамы Н.К. Загряжской: «Я была очень смешлива; государь, который часто езжал к матушке, бывало, нарочно смешил меня разными гримасами; он не похож был на государя». А.Т. Болотов (1875) в своих обширных мемуарах оставил колоритное описание традиционных вечеринок у наследника с участием голштинских офицеров, заезжих певиц и актрис. Воспитанный в пуританских условиях, Петр, попав в свободную во всех отношениях атмосферу двора Елизаветы Петровны, так и не смог привыкнуть к дозам и частоте потребления спиртных напитков придворными и военными.

Несмотря на физические недомогания и суету придворной жизни, благодаря умелому обхождению со своим воспитанником Я.Я. Штелину удалось за короткий срок добиться успехов. Не получивший в детстве должного развития, но от природы сообразительный и впечатлительный, Великий князь обладал великолепной памятью. Она, по словам Штелина, была «отличная до крайних мелочей». Петр «знал твердо главные основания русской истории, мог пересчитать по пальцам всех государей от Рюрика до Петра I». Любимыми предметами у него были военные, особенно артиллерия и фортификация.

1745 год в жизни Великого князя, которому исполнилось 17 лет, ознаменовался важными переменами. 7 мая польский король Август III Фридрих в качестве викария Германской империи объявил Петра Федоровича достигшим совершеннолетия и правящим гольштейнским герцогом с прекращением регентства Адольфа Фридриха. 25 августа наследник российского престола вступил в брак с Ангальт-Цербстской принцессой Софьей Фредерикой Августой, нареченной в православии Екатериной Алексеевной. Летней резиденцией «малого двора» стал Ораниенбаум, который императрица подарила племяннику в 1743 году. Придворным архитектором наследника был знаменитый Антонио Ринальди, соорудивший для Великого князя потешную крепость Петерштадт и миниатюрный двухэтажный дворец.

С детства одинокий и заброшенный, Петр поначалу ощущал к Екатерине если не любовь, то искреннюю симпатию и родственное доверие. Напрасно: ей нужен был не он, а императорская корона. Этого Екатерина не скрывала ни в позднейших «Записках», ни после свадьбы. При всей своей ребячливой открытости Петр почувствовал это довольно скоро, уже в 1746 году. Брак долго оставался бездетным и лишь через девять лет после свадьбы, 20 сентября 1754 года в семье родился сын Павел. За рождение ребенка императрица пожаловала племяннице 100 тысяч рублей. Брак оказался несчастливым, причин тому было множество. О них написана масса исследований, к которым я и отсылаю интересующихся этой проблемой. Напряженность взаимоотношений супругов характеризует известный эпизод, произошедший во время торжественного обеда 9 июня 1762 года по случаю заключения мира с прусским королем, когда Петр III публично обозвал супругу дурой. Император в ссорах с женой неоднократно угрожал ей заточением в монастырь и заключением нового брака – со своей любовницей графиней Е.Р. Воронцовой.

В повести «Пуншевая водка» прекрасно знавший исторические источники М.А. Алданов дал краткую характеристику Петра III: «Он не был ни зол, ни жесток, – был гораздо добрее Петра Великого, да быть может, и царствовавших за ним женщин. Но Россией он не интересовался, будучи воспитан в надежде на занятие шведского престола, не считал себя русским, из двух своих знаменитых дедов предпочитал не Петра, а Карла XII. По натуре своей серьезных дел не любил и заниматься ими не хотел». Личностные особенности императора скоро привели к конфликтной ситуации во взаимоотношениях с двумя самыми могущественными силами в России – Церковью и армией. Дело в том, что Петр III намеревался отобрать у Дании герцогство Шлезвиг, считая его своим наследственным владением. В русско-прусском мирном договоре имелся пункт о помощи Фридриха II России в случае соответствующего конфликта. Предстоящая война была очень непопулярна в стране, особенно, в армии. Протест генералов и офицеров вызвало также введение прусских порядков – от узкой неудобной формы до ежедневных маршировок и проделывания различных артикулов. Недовольство гвардии было усилено готовящимся проектом ее раскассирования по армейским полкам. Пагубным образом на репутации Петра сказалось его пренебрежение к церковным православным обрядам, составлявшее разительный контраст с глубокой искренней религиозностью Елизаветы Петровны. Именно при нем была задумана печально известная секуляризация монастырской недвижимости, затем развернутая и завершенная Екатериной II. В.А. Бильбасов (1900) писал, что незадолго до переворота Петр III, воспитанный в духе лютеранства, предложил Архиепископу Новгородскому Димитрию вынести из церквей образа, кроме Христа и Богоматери, «попам бороды свои обрить и одевать такое платье, какое носят иностранные пасторы».

Недовольство в правящих кругах политикой императора умело стимулировалось его женой. К лету 1762 года в столице сформировался заговор. Его идейными руководителями стали Екатерина Алексеевна и граф Н.И. Панин, дипломат, воспитатель цесаревича Павла, а непосредственными исполнителями – группа гвардейских офицеров, возглавляемая братьями Г.Г. и А.Г. Орловыми. К Петру шли доносы о готовящемся мятеже, но тот, «веселый и беззаботный… ни на что не обращал внимания и продолжал ветреничать в Ораниенбауме» (Ключевский В.О., 1937). 27 июня один из участников заговора, Л.Б. Пассек, был арестован. На следующий день утром А.Г. Орлов информировал об этом Екатерину, находившуюся в Петергофе. Было решено немедленно поднимать гвардейские полки. Императрица в карете Орлова тайно покинула дворец и направилась в Петербург. В тот же день, после приведения гвардии к присяге новой самодержице, Екатерину поддержали Сенат и Синод. Переворот завершился. В.А. Бильбасов (1900) посчитал, что, когда свергали Петра III, число активно действовавших гвардейских офицеров было около 40 человек (для сравнения – число непосредственно участвовавших в перевороте 12 марта 1801 года составляло 180 человек)[76].

Среди сановников, находившихся в Ораниенбауме с императором, не растерялся один восьмидесятилетний фельдмаршал Б.Х. Миних, незадолго до этого возвращенный из двадцатилетней сибирской ссылки. Он предложил смелый план, который непременно спас бы Петра III. Старый воин прекрасно понимал, что в Ораниенбауме с горсткой голштинцев защищаться от восставшей гвардии невозможно. Выходов было два. Первый – немедленно отплыть в Кронштадт под защиту его мощных стен и орудий. Второй – двигаться на галере в Ревель, а оттуда – в Померанию к армии, готовившейся воевать против датчан с тем, чтобы развернуть полки на взбунтовавшуюся столицу. Пока растерявшийся император медлил, мятежники предугадали возможный его демарш. Вице-адмирал И.Л. Талызин по поручению Екатерины прибыл в Кронштадт. Команда крепости была срочно приведена к присяге новой государыне. Капитана порта и коменданта, отказавшихся это сделать, арестовали. Галера с Петром все же двинулась к Кронштадту, но с большим опозданием, когда гарнизон был предупрежден мятежниками и отказался пустить законного императора в гавань. Царь промедлил – и потерял все… «Если бы Петр III был не Петр III», – скептически писали позже историки. Герцог Э.И. Бирон выразился конкретнее: «Если бы он вешал, рубил головы и колесовал, то остался бы императором…».

Играя на скрипке мелодию, Петр Федорович иногда «по-детски» пропускал наиболее сложные места, двигаясь по нотам дальше. Также он был склонен поступать и в политике, и в личной жизни. В частности, это случилось, когда С. Понятовский и Великая Княгиня Екатерина Алексеевна были пойманы «с поличным» на интимной связи. По обычаю, жена-изменница подлежала монашескому постригу или позорной депортации из страны. Петр пожалел жену и уговорил государыню Елизавету Петровну простить ее. Так же вел он себя и в дни переворота…

Опубликованный 28 июня манифест гласил, что Екатерина II вынуждена вступить на престол, «побуждаемая опасностями, какими грозило всем минувшее царствование». На медалях в память о ее коронации была сделана надпись: «За спасение веры и отечества». Когда императрица со своими полками 29 июня заняла Петергоф, там был арестован Петр III. В момент задержания от непосильных потрясений с ним случился обморок. В этот трагический день рядом с государем находились, исполняя свой служебный долг, лейб-медик Монсей и гоф-медик Унгебауэр (Штелин Я.Я., 1909). Шестимесячное царствование завершилось.

В РГАДА (разряд I, дело № 25) сохранились документы из секретной папки Екатерины II, в том числе три записки Петра, где он молил победительницу-супругу о пощаде. Характерна подпись – «votre humble valet» (преданный вам лакей – фр.). Одна из записок написана по-русски: «Я ещо прошу меня, Ваша вола изполная во всем, отпустить меня в чужеи краи». Круглый, детский, старательный почерк, малограмотный лепет о пощаде – видеть все это страшно и жалко…

Государь признал поражение. «Паденье третьего Петра» (А.С. Пушкин) произошло. Местом пребывания низложенного императора была определена Шлиссельбургская крепость, но поскольку не успели приготовить необходимые камеры, он был помещен в Ропшинском дворце, примерно в 20 верстах от Петербурга, где содержался под охраной, руководимой А.Г. Орловым, братом фаворита императрицы. Таким образом, в июле 1762 года в России сложилась уникальная ситуация. В державе оказалось три императора: правнук царя Ивана Алексеевича Иоанн VI находился в каземате Шлиссельбургской крепости, внук Петра Великого Петр III был изолирован в Ропше, а Ангальт-Цербстская принцесса под именем Екатерины II заняла российский трон.

Расскажем кратко о местах, где произошел один из кровавых эпизодов истории Дома Романовых… Ропша – уникальная усадьба, принадлежавшая императорской семье. Она славилась не архитектурным ансамблем, а редчайшим искусственным «гидропарком», созданным на основе бьющих из земли кипящих ключей. Узнав о целебных свойствах самого сильного из источников – Иордани, Петр I устроил на Княжей горе небольшую усадьбу для пользования минеральными водами. В 1714 году он подарил ее вместе с обширными лесными дачами ближайшему сподвижнику Федору Юрьевичу Ромодановскому. Его сын Иван, унаследовавший от отца должность начальника Тайной канцелярии, отдал вотчину в приданое дочери Екатерине, вышедшей замуж за соседа по имению, сына канцлера Головкина – Михаила Гавриловича. Поместья объединили, центром стала Ропша, где были выстроены каменные хоромы. М.И. Головкин, приверженец правительницы Анны Леопольдовны, был в 1742 году сослан в Березов, а Ропша отошла в казну. Императрица Елизавета Петровна часто приезжала сюда на охоту и решила обустроить усадьбу. Ф.Б. Растрелли значительно увеличил протяженность террасы, на которой стояли постройки, возвел второй этаж, пристроил перпендикулярно к боковым флигелям Кухонный и Малый гостевой корпуса, образовавшие внутренний двор, выстроил Большой гостевой и Конюшенный дома. Комплекс построек приобрел масштабность, но был лишен дворцовой импозантности. Доминирующее положение строений подчеркивал Нижний партерный сад перед главным фасадом дворца и многомаршевые лестницы, проложенные по откосам террасы.

Незадолго до смерти Елизавета подарила Ропшу наследнику престола Петру Федоровичу. Взойдя на престол, Екатерина II пожаловала Ропшу своему фавориту Григорию Орлову. Но он невзлюбил это омраченное убийством место и уделял внимание только Гатчине. Его наследники продали Ропшу в 1782 году Ивану Лазаревичу Лазареву (1735–1801), придворному ювелиру (Глинка-Мурашова И.В., 2005).

С 1801 года Ропша перешла в собственность царской фамилии. Строения постоянно ремонтировали, пруды чистили, вели тщательный уход за парком, особое внимание уделяли гидротехническим сооружениям. Николай II часто приезжал в Ропшу на охоту. Во время Великой Отечественной войны дворец был разрушен, но потом восстановлен. Заброшенный в 1990-е годы, он гибнет, уцелевший остов здания с пустым глазницами окон производит тяжелое впечатление, но парк привлекает своей пустынностью, красотой водных бассейнов и старых деревьев…

* * *

Государя поместили в одной комнате, воспретив выпускать его не только в сад, но и на террасу. Дворец был окружен гвардейским караулом, грубо обращавшимся с пленником. О режиме содержания Петра красноречиво свидетельствует его письмо жене: «…прошу не приказывать, чтобы офицеры находились в той же комнате со мной, когда я имею естественные надобности, – это невозможно для меня» (Наумов В., 1997). Поначалу охранники, видимо, уповали на естественную кончину Петра, не отличавшегося крепким здоровьем. Основанием для такого рода мыслей могло стать ухудшение здоровья императора, наступившее сразу же по прибытии в Ропшу из-за переживаний в трагические для него дни. Советник датского посольства Андреас Шумахер (1991) сообщал: «При своем появлении в Ропше он уже был слаб и жалок. У него тотчас же прекратилось сварение пищи, обычно проявлявшееся несколько раз на дню, и его стали мучить почти непрерывные головные боли». Курьер с извещением о болезни Петра III прибыл в Петербург только 1 июля. Он передал желание больного, чтобы приехал его лечащий врач голландец Иоганн Людерс (Лидерс). Врач отказался, видимо, полагая, что в этом случае ему придется постоянно находится в Ропше или в других местах заточения Петра. Людерс ограничился тем, что выслушал симптомы болезни, нашел их неопасными для жизни и выписал лекарства.

2 июля Екатерина распорядилась удовлетворить все просьбы супруга, за исключением доставки фаворитки Воронцовой. Императрица велела отправить в Ропшу врача Людерса, обер-камердинера Тимлера, арапа Нарцисса, а также скрипку и «мопсинку собаку». Впрочем, неясно, понадобилось ли все это бывшему императору, ибо в тот же день Екатерина получила письмо от Алексея Орлова, в котором сообщалось, что Петр Федорович «очень занемог, и схватила его нечаянная колика, и я опасен, чтоб он сегодняшнюю ночь не умер, а больше опасаюсь, чтоб не ожил». В циничном послании Орлов не скрывал того, что оставлять бывшего императора в живых крайне опасно: «Первая опасность для того, что он все вздор говорит, и нам это нисколько не весело. Другая опасность, что он действительно для нас всех опасен для того, что он иногда так отзывается, хотя в прежнем состоянии быть» (Павленко Н.И., 1999). Очень интересно, не правда ли? По сути, уже накануне заговорщики подготовили «сценарий» развития событий.

В изложении дальнейших событий современники переворота расходятся. Вот как выглядит происшедшее по версии А. Шумахера: Людерсу только 3 июля около полудня пришлось волей-неволей усесться с мопсом и скрипкой в скверную повозку, в которой его и повезли самым спешным образом. Примерно в это же самое время император лишился последнего своего слуги – камер-лакея Маслова. Это было так. Когда император немного задремал, этот человек вышел в сад подышать свежим воздухом. Не успел он там немного посидеть, как к нему подошли офицер и несколько солдат, которые тут же посадили его в закрытую повозку. В ней его привезли в Санкт-Петербург и там выпустили на свободу. «Сразу после увоза слуги один принявший русскую веру швед из бывших лейб-компанцев – Шванвич, человек очень крупный и сильный, с помощью других людей жестоко задушил императора ружейным ремнем. О том, что несчастный государь умер именно такой смертью, свидетельствовал вид бездыханного тела, лицо у которого было черно, как это обычно бывает у висельников или задушенных». Удушение произошло вскоре после увоза Маслова – это следует из того, что как Людерс, так и отправленный в Ропшу позже придворный хирург Христофор Паульсен, застали императора уже мертвым. Стоит заметить, что Паульсен поехал в Ропшу не с лекарствами, а с инструментами и предметами, необходимыми для вскрытия и бальзамирования мертвого тела. Видимо, в Петербурге знали, что именно там произойдет.

С версией А. Шумахера перекликаются данные еще двух иностранцев, оставивших воспоминания о гибели Петра III. К. Рюльер (1909) полагал, что в Ропше «6 июля перед обедом подали водку, разлитую в рюмки. Та, которая предназначалась Петру Федоровичу, была с ядом. Петр, заподозрив неладное, отказался. Тогда Алексей Орлов попытался влить ему водку в рот насильно. Петр стал вырываться. На помощь к Орлову подбежали князь Федор Барятинский и Григорий Потемкин. Они стянули салфеткой шею императора, а Орлов обеими ногами давил ему на грудь. Соединенными усилиями они задушили его».

Еще один современник, Георг фон Гельбиг, писал, что убийцы поехали в Ропшу, чтобы «собственноручно умертвить его в случае, если яд, который ему дадут, не скоро убьет его. Так как яд не действовал, потому что Петр пил теплое молоко, то убийцы решились задушить его… Они обвязали шею Петра платком, и так как он стал кричать, то покрыли матрацем, после чего крепко затянули платок» (Балязин В.Н., 1995). Крупнейший зарубежный знаток истории России Е. Hermann (1853) писал: «…человек, который нес курьерскую службу и случайно находился в соседней комнате, свидетельствовал, что никогда в жизни не слышал такого душераздирающего вопля, как крик императора в предсмертной агонии».

Итак, несмотря на то, что по указанию Екатерины II все достоверные сведения о кончине Петра III были уничтожены[77], не подлежит сомнению, что он был задушен в Ропшинском дворце после того, как отравленное спиртное не подействовало на него. Петр III был убит в одной из комнат I этажа дворца, примыкавшей к центральному залу. Покои эти и в XIX веке вызывали страх у придворных, вынужденных размещаться здесь во время приездов Двора (Фредерикс М.П., 1997).

Итак, вечером 6 июля в комнате Петра сервировали стол с обилием спиртного, подали и игральные карты. Через некоторое время слуги, находившиеся в отдаленных комнатах, услышали дикие, нечеловеческие крики, доносившиеся из апартаментов императора… Кто же находился вместе с пленником в помещении, вход в которое был закрыт после того, как все сели за ужин? Мнения историков на этот счет разноречивы, но несколько фамилий называют практически все исследователи.

Назовем этих участников: А.Г. Орлов, капитан лейб-гвардии, «головой выше среднего человеческого роста и наружности, какую никто не мог бы позабыть – страшное лицо от уха до рта было пересечено глубоким шрамом» (М.А. Алданов); капитан лейб-гвардии Л.Б. Пассек, «мрачный великан с лицом отпетого забулдыги» (В.С. Пикуль); А.М. Шванвич, лейб-кампанеец, будущий комендант Кронштадта, человек огромной физической силы, «вошедший в историю» благодаря своему поединку с А.Г. Орловым, в ходе которого нанес последнему удар саблей, после чего остался уродовавший лицо рубец; князь Ф.С. Барятинский, «толстый и на вид добродушный… так мало в его наружности заметны отвратительный характер и кровожадный нрав» (Марта Вильмот). Возможно, в комнате находились премьер-майор лейб-гвардии Н.И. Рославлев, капитан лейб-гвардии М.Е. Баскаков, сержант лейб-гвардии Н.Н. Энгельгардт, актер Ф.Г. Волков, лейб-медик К.Ф. Крузе – приятели А.Г. Орлова. По свидетельству большинства историков, в тот день в Ропше был и подпоручик Г.А. Потемкин, в будущем – светлейший князь, генерал-фельдмаршал, многолетний фаворит Екатерины II, сменивший на этом «посту» Г.Г. Орлова, но в момент убийства он отсутствовал в комнате, где развертывались трагические события.

Вот как они описаны руководителем охраны императора. Письмо А.Г. Орлова Екатерине написано на сером листе простой (видимо, случайно подвернувшейся) бумаги качающимся («пьяным», как заметил Н.Я. Эйдельман) почерком: «Матушка! Готов иттить на смерть, но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на Государя!.. свершилась беда, мы были пьяны, и он тоже, он заспорил за столом с князь Федором; не успели мы разнять, а его уж и не стало, сами не помним, что делали, но все до единого виноваты, – достойны казни. Помилуй меня хоть для брата…». Это письмо Орлова многие десятилетия хранилось среди секретных бумаг Екатерины II и было обнаружено Павлом I после восшествия на престол. Некоторые исследователи (Д.Д. Дмитриев, Г.А. Веселая, 1987) полагают, что сохранившаяся записка Орлова – копия, снятая Ф.В. Ростопчиным, а подлинник был сожжен Павлом Петровичем после смерти матери. С.М. Соловьев, В.А. Бильбасов, В.О. Ключевский в своих исследованиях изучили пять записок непосредственных участников события, 16 документов очевидцев, из которых подавляющее большинство датируется 1762 годом (Эйдельман Н.Я., 1982). Ни один из заговорщиков, естественно, не оставил письменных свидетельств о конкретных подробностях убийства.

Итак, мы располагаем косвенными данными о следующих предполагаемых орудиях травмы: подушке (матраце) со следами крови, обнаруженной прислугой в комнате, где все произошло; «укушенном императором» кулаке Шванвича, салфетке (или платке), ружейном ремне. С применением какого-то острого орудия увязываются описания тела Петра перед погребением в Благовещенской церкви: после того, как на шее были констатированы «рваные раны» (К. Рюльер употребил выражение – «уязвленная шея»), она была обмотана шейным платком (шарфом), на голове находилась низко надвинутая на лицо шляпа.

Резюмируя изложенное, можно утверждать, что основной «анатомической мишенью» оказалась шея императора. Наиболее вероятно, что смерть последовала от комбинированного воздействия: и непосредственного удавления руками, петлями, возможно, образованными из «подручных» предметов, и множественных ударов кулаками и ногами (тело погибшего было обнаружено на полу), и сдавления груди, и закрытия отверстий рта и носа подушкой в финале трагедии. Вряд ли государь оказал серьезное сопротивление – слишком неравны были силы. Участники переворота умело использовали характерологические особенности Петра III: напоив его вином, что было легко сделать, спровоцировали ссору, зная вспыльчивость и конфликтность императора во хмелю. Возможно, именно это позволило В.Я. Мировичу в подложном манифесте от имени Иоанна VI, оглашенном солдатам перед штурмом Светличной башни Шлиссельбурга, утверждать, что Петр «опоен смертным ядом». С судебно-медицинской точки зрения, версия об отравлении столь же несостоятельна, как и официальная версия о смерти от заболевания.

Многие зарубежные историки (К. Рюльер[78], С. Марешаль и др.) обвиняли Екатерину в непосредственной организации убийства мужа. Позиция большинства отечественных исследователей более осторожная (Лихотин Г.А., 1974). Но то, что императрица публично солгала в манифесте от 7 июля 1762 года, информировав всех о ненасильственной смерти Петра, – это признают все. Вот версия о происшедшем самой Екатерины II, изложенная в письме польскому королю Станиславу Понятовскому: «Страх вызвал у него понос, который продолжался три дня и прошел на четвертый; он чрезмерно напился в этот день, так как имел все, что хотел, кроме свободы. (Попросил он у меня, впрочем, только свою любовницу, собаку, негра и скрипку; но боясь произвести скандал и усилить брожение среди людей, которые его караулили, я ему послала только три последние вещи). Его схватил приступ геморроидальных колик вместе с приливами крови к мозгу; он был два дня в этом состоянии, за которым последовала страшная слабость, и, несмотря на усиленную помощь докторов, он испустил дух, потребовав (перед тем) лютеранского священника. Я опасалась, не отравили ли его офицеры. Я велела его вскрыть; но вполне удостоверено, что не нашли ни малейшего следа (отравы); он имел совершенно здоровый желудок, но умер он от воспаления в кишках и апоплексического удара. Его сердце было необычайно мало и совсем сморщено…»[79] Однако истина о насильственном характере смерти Петра III быстро распространилась не только в обеих столицах России, но и за ее пределы. Так, французский поверенный в делах Беранж в своем рапорте Людовику XVI прямо обвинил Екатерину в организации убийства мужа (Эйдельман Н.Я., 1989). Сочинение французского дипломата К. Рюльера настолько интересно, что на нем оставил пометки сам французский король. Примечания в 1803 году были списаны с подлинника неким Сулави и посланы канцлеру А.Р. Воронцову для поднесения Александру I. Рукопись осталась в бумагах канцлера и напечатана в XI книге «Архива князя Воронцова» и в «Русском Архиве» за 1905 год, № 10. Выясняя, кто виноват в перевороте, король Людовик XVI писал: «Вина Петра III заключается в предоставлении большой самостоятельности супруге и в недостаточном наблюдении за образовавшейся вокруг нее партией честолюбцев, а вина императрицы – в недостатке снисхождения к супругу. Выходя из этих двух положений, при которых каждый из супругов заслуживает порицания, они оба были доведены фаворитами до крайней степени опасности, из которой не было другого исхода, кроме страшного преступления». Наблюдая демонстративное притворное горе Екатерины по поводу смерти мужа, М.А. Фонвизин (1996) привел слова дипломата Бретейля: «Эта комедия внушает мне такой же страх, как и факт, вызвавший ее».

Известию о том, что законный государь, молодой и здоровый, внезапно умер от «геморроидальной колики», мало кто поверил. В народе поползли слухи о его «чудесном спасении» и о том, что он скоро вернется к управлению. Чтобы пресечь эти разговоры, императрица была вынуждена согласиться с кратковременным доступом к телу для прощания. Труп Петра III прямо из Ропши был перевезен в Благовещенскую церковь Свято-Троицкого Александро-Невского монастыря (а не в Петропавловский собор, где хоронили его венценосных предшественников). В полутемном храме пришедшим проститься подходить близко к телу и останавливаться было запрещено. Это обстоятельство способствовало впоследствии разговорам о том, что в гробу лежал другой человек. Думается, что все было гораздо проще – процедура прощания была сокращена и ограничена, чтобы избежать возможного выявления повреждений на теле умершего. Похороны состоялись очень быстро, уже 10 июля. На скромном обряде погребения императрица «по просьбе Сената» не присутствовала.

В обстоятельствах наступления смерти Петра III до сих пор много неясного. В частности, вызывает сомнение объявленная Екатериной II дата кончины. Слухи о более ранней, по сравнению с официальной, дате смерти сразу же проникли в общество. В дневниковых записях близкого к Петру III академика Я.Я. Штелина (1909) имеется лаконичная запись: «5 июля кончина императора». В свете информации А. Шумахера по-новому зазвучали до того не вполне ясные документы. Любопытно, что датированы они тем же числом, что и запись Штелина: 5 июля. В первом из них генерал-поручику В.И. Суворову и майору Воронежского пехотного полка Пеутлингу предписывалось прибыть в Санкт-Петербург. Ни о целях вызова, ни о причинах спешки при этом не говорилось. Зато имелась ссылка на то, что приказ ехать в столицу исходил от Екатерины II. Дело рассматривалось как спешное и секретное. В чем оно заключалось, можно понять из второго документа, направленного из Петербурга в Ораниенбаум: «Секретно. Ордер господину майору Пеутлингу, обретающемуся при карауле в Ораниенбауме. По получении сего немедленно извольте вынуть из комнат с господином советником Бекельманом бывшаго государя мундир – голштинский кирасирский, или пехотный, или драгунской, который скорее сыскать можете, и запечатать комнаты опять вашею и советника печатями, и прислать оный мундир немедленно с сим посланным. Как тот мундир будете вынимать, постаратца, чтобы оный кроме вас двух, видеть, ниже приметить хто мог, и сюда послать, положа в мешок и запечатать. И везен бы был оный сокровенно… Генерал-поручик В. Суворов». С какой целью и немедленно требовалось отвозить одежду Петра Федоровича в столицу? Почему это было окружено таинственностью, которая подчеркивалась не только грифом «секретно», но и припиской на документе: «Весь ордер целиком написан рукой генерала Суворова»? (ГАРФ, ф. 728, оп. 1, ч. 1, № 178, л. 17–19). Не в этом ли мундире был помещен в гроб покойный государь?

* * *

Дальнейшая судьба участников «ропшинской нелепы» сложилась вполне благополучно. Большинство из них дожило в богатстве и почете до преклонных лет. Присутствие многих заговорщиков на роскошном праздничном обеде 16 июля 1794 года, устроенном Екатериной II в Царскосельском дворце, скупо зафиксировал Камер-фурьерский журнал. Вспоминая день смерти и порицая факт убийства Петра III, княгиня Е.Р. Дашкова писала в своих «Записках», что с того момента братья Орловы стали ее непримиримыми врагами, а Алексей после возвращения из Ропши, несмотря на свою наглость, ни разу в течение двух десятилетий не посмел обратиться к княгине ни с каким вопросом. Через много лет, описывая свою встречу с А.Г. Орловым, воспитанница Е.Р. Дашковой Марта Вильмот (1806) вспоминала: «Ныне он богаче любого князя в христианском мире… Рука, удушившая Петра III, покрыта бриллиантами, а один огромный алмаз закрывает портрет Екатерины, улыбающейся ему в вечной благодарности».

Французский писатель маркиз Астольф де Кюстин (1790–1857) свои впечатления о посещении Ораниенбаума описал в нашумевшей и тогда же запрещенной книге «Россия в 1839 году» (издана в 1843 году). Для него резиденция Петра III – это материализованное в уцелевших развалинах свидетельство об одном из трагических событий истории. «Меня, – записал Кюстин, – отвели в какое-то сельцо, стоящее на отшибе; я увидел пересохшие рвы, следы фортификаций и груды камней – современные руины, возникшие благодаря скорее политике, чем времени. Вынужденное молчание, неестественное уединение, властвующее над этими проклятыми обломками, очерчивают перед нами как раз то, что хотелось бы скрыть; как и повсюду, официальная ложь здесь опровергается фактами…». И далее глубокое замечание, свидетельствовавшее о наблюдательности и широте мысли автора: «Правду не похоронишь вместе с мертвецами: она торжествует над боязнью государей и над лестью народов, ибо ни боязнь, ни лесть не в силах заглушить вопиющую кровь; правда являет себя сквозь стены темниц и сквозь могильные склепы; особенно красноречивы могилы людей великих, ибо погребения темных людей лучше, нежели мавзолей государей, умеют хранить тайну о преступлениях… Когда бы я не знал заранее, что дворец Петра III был разрушен, я мог бы об этом догадаться; видя, с каким рвением здесь стараются забыть прошлое, я удивляюсь другому: что-то от него все-таки остается».

* * *

Совершенно абсурдная, с точки зрения современной медицины, официальная версия о скоропостижной смерти Петра III от «геморроидальной колики» стала потенциальным источником для еще одного российского бедствия, стоившего стране огромных моральных и финансовых потерь. Я имею в виду появление многочисленных самозванцев – лже-Петров III, в том числе самого известного из них – Емельяна Пугачева…

В стране было неспокойно. Войны, засухи, недород. По деревням ходили странники, пророчествуя близкий конец света. Из Петербурга прибыли фельдъегери и привезли приказ о том, чтобы присягали новой царице. Петра III, говорят, убили. А другие рассказывали, будто он сам умер. И пополз из посада в посад, из кабака в кабак слух, что царь-батюшка не умер, а скрывается и ждет только своего часа, чтобы пойти с народом на господ. В 1765 году «царь» объявился. Его схватили, он оказался беглым солдатом Гаврилой Кремневым. Когда дело о мнимом императоре было передано Екатерине II, та изволила милостиво усмотреть, что произошло оно «без всякого с разумом и смыслом соображения и единственно от пьянства, буйства и невежества». Гаврила Кремнев был бит кнутом и сослан в Нерчинск. Чем суровее были кары, тем сильнее становилась вера в скрывавшегося царя. И когда донской казак Пугачев поднял восстание, для многих он был не кем иным, как Петром III. Когда секли дворовых людей за разговоры о Пугачеве, они кричали под кнутом: «Жив царь Петр Федорович!» Но единожды убитый заговорщиками, а затем публично казненный на Лобном месте в Москве, император не хотел умирать. Он брел по России, объявляясь то в крестьянском сословии, то среди казаков, то среди солдат. Был свой «Петр III» и у скопцов – Кондратий Селиванов, один из духовных руководителей этого движения. Образ скопца был далеко не последним в списке ролей, которые пришлось принять на себя императору. После своей смерти он «прожил» не только более долгую, но и более яркую жизнь.

Не довольствуясь обширными пределами России, «Петр III» покинул ее границы и объявился в Черногории. «Он был среднего роста, – писал один из современников, – костистый, бледный, лицо покрыто оспинами, густые волосы космами падали на лоб, спускаясь до глаз». Многие, впрочем, знали его под именем Стефана. Черногория переживала в то время период раздробленности. Кровная вражда, междоусобицы раздирали маленькую страну. Каждый родовой союз стремился посадить на королевский престол своего человека. Тогда-то объявился вдруг в тех краях «русский царь». Капитан Танович, видевший в Петербурге Петра III, свидетельствовал, что Стефан и император – одно и то же лицо. Монах Феодосий, также знавший Петра, утверждал то же самое. Последние сомнения отпали, когда в одном из монастырей разыскали портрет русского царя. Было решено, что «копия с оригиналом верна» (Горбовский А., 1966). Депутация самых уважаемых черногорцев появилась у дверей дома, где жил Стефан. Его просили согласиться царствовать в Черногории. Он разорвал прошение, которое принесли ему депутаты, отказывался принять царство, пока там не прекращены распри. Гонцы доложили обо всем скупщине. После такого жеста никто не сомневался, что человек, которому предстояло править Черногорией, действительно русский император. В январе 1769 года в Цетинье на народном собрании самозванец провозгласил себя русским царем Петром III. Называть себя он просил просто Стефаном. Так подписывался он и на государственных бумагах: «Стефан, малый с малыми, добрый с добрыми, злой со злыми».

Правление «русского императора Петра III» в Черногории продолжалось шесть лет. Страна избавилась от междоусобиц. Стефан оказался отличным государственным деятелем. Ему удалось отвести угрозу нашествия турок при помощи мер не военных, а строительных. Он приказал выстроить большую казарму для русских солдат, которые должны якобы вот-вот прибыть на помощь черногорцам. Правитель правильно рассчитал, что через шпионов это станет известно паше. Так и произошло. Стефан не ошибался, имея в виду турецких агентов в Черногории. Но он не мог догадаться, насколько близко стояли к нему эти люди. Ночью, спящего, его зарезал слуга, подкупленный турками. Так русский император, многократно клейменный, сеченный кнутом, сосланный в Сибирь, в третий раз принял смерть. История самозванцев с этим именем на этом не обрывается. В 1774 году снова появился человек, выдавший себя за Петра. В этом качестве двенадцать лет объезжал он европейские города, вступал в переписку с монархами, ему писали Вольтер и Руссо. Судьба этого самозванца оказалась не лучше других, принявших роковое имя. Все они погибали насильственной смертью. Последний «император» был арестован в Амстердаме и вскрыл себе вены. Призрак окончательно сошел с исторической сцены.

Что можно сказать в заключение? Крупнейший знаток биографии Петра III А.С. Мыльников в монографии «Легенда о русском принце» (1987), а затем известный петербургский историк М.М. Сафонов в серии телепередач (1996–1997), посвященных русским монархам, призвали к критическому взгляду на тотальное очернение личности Петра III, начатое по инициативе Екатерины II. Императрице в этом занятии явно изменило чувство меры и логики. И внимательные исследователи тут же «поймали ее за руку». Так, например, обстояло дело с книгами, которые, по словам Екатерины, читал ее муж (лютеранские молитвенники и рассказы о разбойниках). В Ораниенбаумском дворце до сих пор личная библиотека императора занимает четыре комнаты. Основу ее составили книги отца, привезенные из Киля. Сохранился подлинный каталог этих томов – античные авторы, описания путешествий, судебные процессы, военное искусство. Рухнули и обвинения Екатерины в импотенции мужа. Имея официальную любовницу, Е.Р. Воронцову, Петр III не упускал и шансов на успех у придворных дам, будучи не очень разборчив в связях. На вопрос, зачем императрице понадобился этот слух, я попытаюсь ответить в следующих главах. Не выдерживают критики и утверждения Екатерины II о том, что ее супруг был грубым солдафоном, интересовавшимся лишь воинской муштрой. Имеются многочисленные свидетельства о том, что Петр виртуозно играл на скрипке и охотно солировал на дворцовых спектаклях. К наследникам перешла собранная им коллекция скрипок Страдивари и Амати. Кстати, государь успел основать в Ораниенбауме специальное музыкальное училище…

Как писал Я.Л. Барсков (цит. по Н.Я. Эйдельману, 1982), один из лучших знатоков Екатерининского времени, «ложь была главным орудием царицы; всю жизнь, с раннего детства до глубокой старости, она пользовалась этим орудием, владея им как виртуоз, и обманывала родителей, мужа, любовников, подданных, иностранцев, современников и потомков». Интересно, что известный русский дипломат, многолетний посол в Англии граф С.Р. Воронцов, брат Е.Р. Дашковой, категорически протестовал против публикации записок сестры, считая, что Петр III и Екатерина II представлены в них необъективно: император – отрицательно, его жена – излишне восторженно. Отнюдь не легковесный интерес к «несчастному Петру III» проявлял и А.С. Пушкин – согласно именному указателю к большому академическому изданию его «Полного собрания сочинений», имя Петра III упоминалось на 111 пушкинских страницах. Воспоминания о нем А.С. Пушкин записал в 1833–1835 гг. со слов Н.К. Загряжской, дочери гетмана и президента Академии наук К. Разумовского. Среди тех, кто позитивно оценивал Петра III, находились такие выдающиеся представители отечественной культуры, как В.Н. Татищев, М.В. Ломоносов, Г.Р. Державин, Н.М. Карамзин… И все же негативная оценка оказалась более живучей. Она была воспринята крупнейшими русскими историками дореволюционной поры, от С.М. Соловьева до В.О. Ключевского, и во многом не преодолена до сих пор.

В царствование Петра Федоровича было издано несколько важных и своевременных указов: например, о позволении бежавшим за границу раскольникам вернуться в Россию, о даровании вольностей дворянству. В соответствии с последним манифестом дворяне могли жить, по своему усмотрению, в городе или в деревне, служить или не служить, уезжать в другие страны и т. д. За шесть месяцев правления он издал 192 именных и сенатских указа, которые составили базу преобразований, развернувшихся в стране уже после его смерти. Фактически реформаторские идеи, прежде всего в отношении армии, и привели к недовольству Петром III, активно подогреваемому Екатериной.

Одним из первых рескриптов Петра III была ликвидирована ненавистная всем Тайная розыскных дел канцелярия. Известный публицист и историк М.И. Семевский (1996) подчеркнул, что «Манифест об уничтожении Тайной канцелярии был принят всей Россией с восторгом и умилением». Внук великого реформатора отменил пытки. Многочисленные материалы свидетельствуют, что активная деятельность за сто восемьдесят шесть дней царствования раскрыла и отрицательные и положительные стороны характера Петра III, противоречивость его натуры. Непоследовательность в принятии решений, отсутствие политической гибкости, неспособность к компромиссам в государственных делах – все это соседствовало с жаждой работы, добротой и доверчивостью.

Несомненный интерес представляют штрихи к портрету Петра III, сделанные М.И. Семеновским. По его мнению, государь, вступивший на трон на тридцать четвертом году жизни, был «человек в полном цвете сил и здоровья, живой, необыкновенно подвижный и обуреваемый жаждой деятельности. Петр всюду хотел быть, все видеть, многое предпринять, многое из того, что видел и о чем слышал, переделать».

В связи с этим обратим внимание на распорядок дня императора. Как только куранты Петропавловского собора пробивали семь часов утра, Петр III вставал и с обычной для его натуры живостью одевался. Он обыкновенно надевал сапоги или башмаки с заостренными носками, камзол и брюки соломенно-желтого цвета и короткий прусской формы кафтан зеленого сукна, с воротником и обшлагами красного цвета, обшитыми толстым галуном. Таким был тогдашний гвардейский мундир. Прусский орден, присланный Фридрихом II, служил постоянным украшением мундира Петра. Волосы императора были собраны в две большие пукли и сильно напудрены, усов и бакенбардов он не носил, а выразительные глаза оживляли его моложавую, добродушную и подвижную физиономию. При одевании он балагурил со своими генералами и флигель-адъютантами, отдавал приказания, выпивал чашку кофе и выкуривал трубку табака. Тут ему передавали последние новости личный секретарь Дмитрий Волков, генерал-прокурор Сената Александр Глебов, президенты коллегий и прочие чины. Докладов было много, так как император хотел все знать, входил во все дела. В первые же дни его правления была упразднена Конференция, стоявшая при Елизавете Петровне во главе руководства внутренней и внешней политикой, и ее дела распределили между коллегиями и Сенатом. Сразу же государственные мероприятия стали выполняться лучше и быстрее (Мыльников А.С., 1987).

Иногда утром в кабинет Петра III приходила Екатерина. В одиннадцать часов доклады кончались, и Петр со своим окружением спешил на дворцовую площадь, где каждый день его ждал развод какого-нибудь гвардейского полка. Когда Петр Федорович выходил к разводу, он брал перчатки и трость, надевал портупею с длинной шпагой, поясной шарф, большой гвардейский знак, шляпу прусского образца, обшитую широким галуном. Император не забывал также взять с собой в карман записную табличку, какие по его приказу должны были носить гвардейские офицеры (Манько А.В., 2003). Кончался развод, и Петр III отправлялся в Сенат, заезжал в Синод, где со времени Петра Великого не была ни одна из властительниц России, посещал коллегии, появлялся в Адмиралтействе, бывал на монетном дворе, осматривал фабрики, распоряжался продолжавшейся постройкой Зимнего дворца.

Рассказывая о реформах, начатых Петром III, остановлюсь подробнее на области, наиболее мне близкой – медицине. Для иллюстрации изменений в этой сфере расскажем об одном из ее деятелей, оставившем заметный след в организации здравоохранения. Яков Монсей родился в 1700 году в Шотландии. Получив там медицинское образование и приобретя некоторую практику, он в 1736 году поступил на русскую службу, подписав трехлетний контракт с послом в Англии А.Д. Кантемиром. В России Монсей служил лекарем Санкт-Петербургского адмиралтейского госпиталя, затем врачом в армии Б.К. Миниха на Украине. В результате денежного недоразумения с Медицинской канцелярией он в 1740 году покинул Россию и переехал во Францию, где защитил диссертацию и получил в университете Реймса степень доктора медицины. В 1741 году Монсей возвратился в Россию и, сдав положенный экзамен в Медицинской канцелярии, был принят на государственную службу, сначала врачом русских войск в Финляндии, затем – 1-й Московской дивизии. В конце 50-х гг. доктор по указанию императрицы с успехом провел лечение находившейся в ссылке в Ярославле жены герцога Бирона. После скоропостижной смерти архиатра П.З. Кондоиди указом от 29 сентября 1760 года Монсей был назначен лейб-медиком и пожалован чином действительного статского советника.

Вступивший на престол император Петр III назначил Монсея архиатром и директором Медицинской канцелярии. В указе говорилось: «Во всевысочайшем уважении искусства, прилежания и трудов, с каковыми действительный статский советник лейб-медик Яков Монсей по его знанию и искусству всеусердствуя службу оказывал блаженныя и вечной славы достойныя памяти государыне императрице, вселюбезнейшей Е.И.В. тетке Елисавете Петровне, Е.И.В. всемилостивейше пожаловали его Монсея за эту его верноусерднейшую и долговременную службу архиатром, первым лейб-медикусом и главным директором над медицинскою канцеляриею и всем медицинским факультетом во всей Российской Империи с жалованием по 7000 рублев ежегодно, и притом он собственною своею персоною в единственном Е.И.В. ведении состоять и прямо от Е.И.В. повелений зависеть имеет…».

Я.Ф. Монсей особое внимание обратил на совершенствование медицинской службы вооруженных сил, которая составляла основную часть государственной медицины в России. 28 февраля 1762 года он представил Петру III доклад «О приведении управления медико-хирургических и аптекарских наук, яко самонужнейшее для пользы общества дело, в лучшее состояние». Одновременно им был представлен «План о рангах принадлежащих Его Императорского Величества к медицинскому факультету чинов». Император согласился со всеми предложениями и наложил резолюцию: «Быть по сему». На основании одобренных императором предложений указом Правительствующего Сената весь «медицинский факультет» России получил более высокие чины и прибавки к жалованию.

Я.Ф. Монсей составил «Наставление служащим в полках, во флоте и других командах лекарям, как поступать при отправлении своей должности», которое должно было заменить устаревшие разделы «Воинского устава» Петра I. В «Наставлении» особое внимание обращалось на обязательное и тщательное ведение «лазаретных книг» и «скорбных листов» (т. е. историй болезней), на необходимость повышения профессионального уровня медиков. Монсей много внимания уделял и гражданскому здравоохранению: он предлагал помимо городовых врачей иметь еще и губернских и провинциальных докторов, или ланд-физиков. Это предложение также было одобрено императором, который 3 июня 1762 года утвердил доклад архиатра (Нахапетов Б.А., 2005). Характеризуя свои отношения с императором, врач писал в одном из писем: «…Благодаря Богу, я не только уважаем и любим моим государем, но также обладаю доверием и дружбой всей нации» (Мирский М.Б., 1996). Грянул государственный переворот. Видимо, Монсей оказался до конца верен своей присяге, ибо 22 июля 1762 года именным указом Екатерины II он был уволен в отставку «по слабости здоровья», перед отъездом рекомендовав в русскую службу своего дальнего родственника Джона Роджерсона, который впоследствии был врачом Екатерины II, Павла I и Александра I. Я.Ф. Монсей возвратился в Шотландию, где и умер в Эдинбурге 2 февраля 1773 года. С его отставкой в России закончилось архиатрство, на смену Медицинской канцелярии пришла Медицинская коллегия, руководство которой было передано в руки немедиков, что отрицательно сказалось на организации здравоохранения в стране…

Для истории отечественной медицины чрезвычайно важен утвержденный Петром III 20 апреля 1762 года доклад Сената об открытии психиатрических больниц. В резолюции Императора сказано: «Безумных не в монастыри определять, а построить нарочитый дом, как то обыкновенно и в иностранных государствах учреждены долгаузы; а в прочем – быть по сему…» (Полное собрание законов Российской Империи с 1649 года. – СПб., 1830. – Т. 15–16. – № 11509). Поводом к рассмотрению вопроса явилось предложение Сената сослать в монастырь душевно больных князей Козловских (Каннабих Ю., 1994).

* * *

Перенесемся ненадолго в небольшой гольштейнский городок Бордесхольм на севере Германии. Здесь давным-давно миссионер Вицелин занимался христианизацией населявших Гольштейн язычников – славян. Тогда эти края назывались Вагрией. Возвышается в этом городке старинный готический собор. В его правом приделе стоит мраморный саркофаг, по углам которого размещены фигуры львов с геральдическими щитами в передних лапах. Это – место упокоения Карла Фридриха, отца Петра III. Он очень любил эти красивые места, располагавшие и к охоте, и к отдыху. Нынешнее название придела символично: Русская часовня (Russenkapelle). Почему «русская»? Ведь погребенный здесь герцог – немец. Однако его здесь почему-то считали русским. Не так ли, как в придворных кругах Петербурга его сына почитали за «голштинца»? Неожиданное сплетение географии и политики, по-своему странное и трагическое… Саркофаг стоит у одной из стен просторной часовни. Больше в ней нет ничего! И это символично: жена и сын Карла Фридриха погребены далеко отсюда, в соборе Петропавловской крепости, на берегах Невы. Саркофаг в Русской часовне – символ одиночества. По сути дела, почти всю свою жизнь Карл Фридрих был одинок. Синдром одиночества с детских лет во многом определил и характер его сына, будущего Петра III.

Много лет спустя, осмысливая перемены в Европе и подводя итоги уходящего века, прусский король Фридрих II, кумир Петра, так оценил его судьбу: «Он дал прогнать себя с престола, как мальчишка, которого отсылают спать». Краткая и верная оценка! Найдите время, уважаемые читатели, и обязательно побывайте в Ораниенбауме, во дворце Петра III, – он много интересного расскажет внимательному посетителю о своем бывшем владельце.

* * *

7 ноября 1796 года, после смерти Екатерины II, Павел Петрович стал императором. Одним из первых его действий было восстановление исторической справедливости в отношении отца. Поздним вечером 19 ноября по Невскому проспекту от Зимнего дворца к Александро-Невскому монастырю двигалась мрачная процессия – тридцать карет, обитых черным сукном, шестерки лошадей в темных попонах, кучера и лакеи с обеих сторон экипажей в траурных ливреях. Императорский двор торопился на встречу с Петром III. Павел, спустя 34 года после смерти отца, похороненного по обряду простого дворянина, в голштинском мундире, решил организовать торжественное перезахоронение останков.

Они были извлечены из могилы, положены в обитый золотом глазетом гроб и водружены посреди собора. Павел, в императорской короне, приблизился к останкам отца и, сняв венец, возложил его на гроб родителя. Труп, находившийся по воспоминаниям очевидцев в состоянии скелетирования, был облачен в горностаевую мантию. Обряд прощания длился две недели. Специально образованная «Печальная комиссия» обратилась в Придворную контору, ведавшую организацией Траурных церемоний: «По высочайшему Его Императорского Величества повелению назначено сего 2-го дня, если мороз не будет свыше 15 градусов, быть перенесению тела благочестивого Государя императора Петра Федоровича из Свято-Троицкого Александро-Невского монастыря в Зимний Его Императорского Величества дворец». 2 декабря останки Петра Федоровича под колокольный звон всех церквей Петербурга, при участии императорской гвардии были привезены в Зимний дворец и поставлены рядом с телом Екатерины II в Георгиевском зале, пышно декорированном В. Бренна (Шуйский В.К., 1986). Далее в документах, хранящихся в деле № 32 (РГИА, фонд 469, опись 2), предусматривается участие, наряду с другими должностными лицами, также «лейб-медиков, лейб-хирургов и хирургов, кои назначены будут от действительных статских советников Крузе и Роджерсона…»

5 декабря, в пятницу, состоялось перенесение тел Петра III и Екатерины в Петропавловскую соборную церковь, а 18 декабря, в четверг, после совершения Высокопреосвященнейшим Гавриилом, Митрополитом Новгородским и Санкт-Петербургским литургии и панихиды, «тела были опущены в землю». О своем личном участии в последовавшем 5 декабря переносе тел Петра II и его жены в Петропавловскую крепость писал И.В. Лопухин (1859), следовавший в процессии непосредственно за Павлом I, как его статс-секретарь. Собрав оставшихся в живых стариков – екатерининских вельмож, причастных к заговору против отца, император приказал им «лобызать» останки. По высочайшему повелению, царскую корону за гробом, в страшный мороз, нес один из убийц, граф Алексей Орлов. Оба тела, Петра и Екатерины, были преданы земле рядом, в Петропавловском соборе. Утонченная месть Павла за отца совершилась!

ЛИТЕРАТУРА

Бильбасов В.А. История Екатерины II. – Т. I–II. – Берлин, 1900.

Болотов А.Т. Памятник протекших времен, или Краткие исторические записки о бывших происшествиях и носившихся в народе слухах. – Ч. 2. – М., 1875.

Горбовский А. Двойники, самозванцы или исторические личности, жившие дважды. // Наука и жизнь. – 1966. – № 2. – С. 65–70.

Дашкова Е.Р. Записки. – М., 1987.

Записки Екатерины II. – Полн. собр. соч. – Т. XII. – СПб., 1906.

Записки сенатора И.В. Лопухина. – Лондон, 1859 (репринтное издание – М., 1990).

Каннабих Ю. История психиатрии. – М., 1994.

Ключевский В.О. Курс русской истории. – М., 1937.

Ковалевский П.И. Император Петр III, император Павел I. – СПб., 1909.

Лихотин Г.А. Сильвен Марешаль и «Завещание Екатерины II». – Л., 1974.

Манько А.В. Августейший двор под сенью Гименея. – М.: Аграф, 2003.

Мыльников А.С. Легенда о русском принце. – Л.: «Наука», 1987.

Мыльников А.С. Петр III. Повествование в документах и версиях. – М.: «Молодая гвардия», 2002.

Наумов В. Петр III // Романовы. Исторические портреты. Михаил Федорович – Петр III. – М., 1997. – С. 558–600.

Нахапетов Б.А. Тайны врачей Дома Романовых. – М., 2005.

Павленко Н.И. Вокруг трона. – М., 1999.

Переворот 1762 года / Тайны истории. Век XVIII. Сост. В. Третьякова. – М.: Терра; 1997. – С. 151–271.

Письма сестер М. и К. Вильмот из России. – М., 1987.

Рюльер К. Переворот 1762 года. – М., 1909.

Семеновский М.И. Шесть месяцев из русской истории XVIII века. Очерк царствования Императора Петра III // Отечественные записки. – 1867. – №№ 7–9.

Со шпагой и факелом: Дворцовые перевороты в России 1725–1825 гг. / Сост. М.А. Бойцов. – М., 1991.

Тимирязев В. Шестимесячное царствование Петра III // Русские императоры, немецкие принцессы. – М.: «Изографус», «ЭКСМО-ПРЕСС», 2002.

Штелин Я.Я. Записки о Петре Третьем, Императоре Всероссийском // Чтения в Обществе истории и древностей российских. – 1866. – Т. 5. – С. 69.

Эйдельман Н.Я. Грань веков. – М., 1982.

Эйдельман Н.Я. Мгновенье славы настает… Год 1789-й. – Л., 1989.

Herrmann E. Geschichte des russischen Staates. – Bd. 5. – Hamburg, 1853.

И.Б. Лампи. Портрет императрицы Екатерины II. 1780-е гг.

Глава 8

Императрица Екатерина II. Великая?

Напрасно видишь тут ошибку:

Рука искусства навела

На мрамор этих уст улыбку,

А гнев на хладный лоск чела.

Недаром лик сей двуязычен.

Таков и был сей властелин:

К противочувствиям привычен,

В лице и в жизни арлекин.

А.С. Пушкин. К бюсту завоевателя

Я долго шел к главе о Екатерине II: читал ее знаменитые «Записки» и материалы о ней, работая в РГИА, делал архивные выписки, рассматривал образцы почерка, вглядывался в портреты, написанные художниками в разные годы. Поразила противоречивость, крайность суждений современников и историков: от восторга, обожания до ненависти и решительного осуждения. Видимо, разные точки отсчета дают различные оценки. Для одних царствование Екатерины II – счастливейший период в истории России, для других она – коварная интриганка, незаконно захватившая трон с помощью своих любовников. Четкое представление о женщине и самодержице не складывалось – образ двоился, троился, расплывался в исторической дали. Казалось, что Екатерина смеется над попытками судебного медика, живущего в начале XXI века, разгадать тайны ее характера, состояния здоровья, медицинского «подтекста» некоторых событий царствования, обстоятельств прихода к власти и ухода в мир иной…

Выручила старая экспертная привычка к повторным осмотрам мест происшествий по сложным уголовным делам. Я отправился в Зимний и Екатерининский дворцы, прошел по комнатам, где она некогда жила, работала, любила. Увидел платья, которые она носила, книги, которые читала, предметы, бывшие у нее в руках. Я убежден в том, что в помещениях, где подолгу живут люди и где остаются их вещи, портреты, одежда, книги, навсегда сохраняется некая нематериальная аура, воспринимаемая подготовленным и внимательным исследователем. Интуиция меня не обманула. Работа над главой о Екатерине пошла быстрее, образ «сложился», хотя и получился многослойным, противоречивым, неоднозначным – таким, какой и была в жизни эта, без сомнения, выдающаяся женщина. Последним звеном, позволившим замкнуть цепь процесса исследования, стало детальное изучение «Записок» императрицы – книги, более столетия засекреченной в России – удивительного синтеза мемуаров, исторического романа и христианской исповеди. В очередной раз, приходя в Эрмитаж, стою перед огромным парадным портретом императрицы, долго смотрю на величественное лицо, живые умные глаза, внимательно и проницательно глядящие на меня. Лик словно притягивает к себе, приглашая к беседе. Попытаемся в очередной раз перевести часы истории назад, в середину XVIII столетия…

* * *

Екатерина по матери принадлежала к голштейн-готторпскому княжескому роду, одному из многочисленных владетельных домов Германии, а по отцу – к еще более мелкому роду – ангальт-цербстскому. Отец будущей императрицы, Христиан Август, подобно многим соседям, северогерманским князьям, состоял на службе у прусского короля, был полковым командиром, потом губернатором города Штеттина, неудачно баллотировался в курляндские герцоги и кончил службу фельдмаршалом, возведенный в это звание по протекции русской императрицы Елизаветы. В Штеттине и родилась у него (21 апреля 1729 г.) дочь София-Фредерика-Августа[80]. В.О. Ключевский (1998) точно подметил: «В этом кругу все жило надеждами на счастливый случай, расчетами на родственные связи и заграничные конъюнктуры, на сплетения неожиданных обстоятельств. Поэтому здесь всегда сберегались в потребном запасе маленькие женихи, которые искали больших невест, бедные невесты, тосковавшие по богатым женихам, наконец, наследники и наследницы, дожидавшиеся вакантных престолов. Понятно, такие вкусы воспитывали политических космополитов, которые думали не о родине, а о карьере и для которых родина была везде, где удавалась карьера. Здесь жить в чужих людях было фамильным промыслом, служить при чужом дворе и наследовать чужое – династическим заветом».

Родичи девочки по матери с начала XVIII века служили на чужбине. Дед ее (по боковой линии) Фридрих Карл, женатый на сестре Карла XII шведского, в начале Северной войны погиб в бою, сражаясь в войсках своего шурина. Один ее двоюродный дядя, герцог Карл Фридрих, женился на старшей дочери Петра I Анне и имел виды на шведскую корону. Зато сына его, Карла Петра Ульриха, родившегося в 1728 году, шведы в 1742 году избрали в наследники престола, чтобы этой любезностью задобрить его тетку, русскую императрицу, и смягчить условия мира, но Елизавета Петровна уже запланировала племянника для своего престола, а вместо него навязала шведам другого голштинского принца – Адольфа-Фридриха, родного дядю Екатерины.

Екатерина родилась в скромной обстановке дома прусского генерала и росла резвой, шаловливой, бедовой девочкой, любившей попроказить над старшими, особенно надзирательницами, щегольнуть отвагой перед мальчиками. Родители не отягощали ее воспитательными заботами. Отец был усердный служака, а мать, Иоганна-Елизавета, – неуживчивая и непоседливая женщина, которую так и тянуло на ссору, кляузу, интригу, приключения. На своем веку она исколесила чуть не всю Европу, служила Фридриху II по таким дипломатическим делам, за которые стеснялись браться настоящие дипломаты, и незадолго до воцарения дочери умерла в Париже в стесненном положении, потому что Фридрих скупо оплачивал своих агентов. Девочка могла только благодарить судьбу за то, что мать редко бывала дома: в воспитании штеттинская комендантша придерживалась простейших правил, и Екатерина потом признавалась, что за всякий промах приучена была ждать материнских пощечин (Ключевский В.О., 1998).

Беззаботное детство окончилось 1 января 1744 года, когда на имя принцессы Иоганны пришло письмо из Петербурга от императрицы Елизаветы, приглашавшей ее с дочерью прибыть в Россию. Послание ожидали, его появлению предшествовала длительная интрига, в которой участвовал король прусский Фридрих II. Он, как и российская императрица, правителем стал недавно, но у него были грандиозные планы, для исполнения которых необходимо было иметь в Петербурге верного человека. Когда Елизавета Петровна стала подыскивать невесту для наследника престола, великого князя Петра Федоровича[81], Фридрих сделал все возможное, чтоб ею стала принцесса Фике, как называли ее родственники, с чьей матерью его связывали давние отношения.

Путешествие в Россию оставило в памяти неизгладимый след. Уже в первом российском городе – Риге их встречали с непривычной торжественностью. Когда 29 января мать и дочь покидали город после непродолжительной остановки, их сопровождали, кроме свиты из вельмож и офицеров, эскадрон кирасир и отряд Лифляндского полка. Они ехали в императорских санях, обитых изнутри соболями, 3 февраля прибыли в Петербург. Тут перед глазами изумленных путешественниц предстали великолепный дворец, знатные вельможи, русские люди, населявшие огромный город, с которым затем будет связана вся жизнь Екатерины… Потом путь продолжился до Москвы, где находилась в то время Елизавета. Первая встреча с ней произвела на юную принцессу неизгладимое впечатление. Что касается будущего мужа, то на его счет Екатерина с самого начала не обольщалась, поняв, что он уступал ей в духовном развитии и видел в ней не столько девушку, за которой надлежит ухаживать, сколько товарища. Он рассказывал ей «об игрушках и солдатах, которыми был занят с утра до вечера». Не переменился Петр и после свадьбы: по-прежнему играл в куклы и, к ужасу молодой жены, даже приносил их на брачное ложе. Визг собак, клацанье ружейных затворов, стук сапог, звяканье шпор надолго заполнили великолепные княжеские покои…

В.О. Ключевский писал, что «виды на венец земной в Екатерине поддерживали дух и мужество. Для осуществления этих видов понадобились все наличные средства, какими ссудили ее природа, воспитание и какие она приобрела собственными усилиями… Она решила, что для осуществления честолюбивой мечты ей необходимо всем нравиться, прежде всего, мужу, императрице и народу. Задача облегчалась тем, что она хотела нравиться надобным людям независимо как от их достоинств, так от своего внутреннего отношения; умные и добрые были благодарны ей за то, что она их понимает и ценит, а злые и глупые с удовольствием замечали, что она считает их добрыми и умными; тех и других она заставляла думать о ней лучше, чем думала о них… Она была внимательна и вежлива со всеми, никому не давая предпочтения, оказывала великую почтительность матушке, которую не любила, беспредельную покорность императрице, над которой смеялась, внимание к мужу, которого презирала, всеми средствами старалась снискать расположение публики, к которой одинаково перечисляла и матушку, и императрицу, и мужа. Поставив себе за правило нравиться людям, с какими ей приходилось жить, она усваивала их образ действий, манеры, нравы, прибегала к расспросам прислуги, обоими ушами слушала россказни словоохотливой камер-фрау, знавшей соблазнительную хронику всех придворных русских фамилий со времен Петра Великого, запасалась от нее множеством анекдотов, весьма пригодившихся для познания окружавшего ее общества».

Между тем, многоголовая гидра измены, предательства, иностранного шпионажа и интриг плелась, росла, пухла, окружала Елизавету Петровну со всех сторон, и стареющая императрица не в силах была совладать с ней. Елизавета все чаще болела, и в головы тех, кто окружал трон, естественно, приходили мысли, как сложится их судьба после смерти императрицы. Не могла не думать об этом Екатерина, ее отношения с мужем ухудшались, она понимала, что когда он придет к власти, то поспешит избавиться от нее. Среди придворных перспектива иметь своим властителем Петра Федоровича не вызывала восторга. У канцлера А.П. Бестужева-Рюмина, который прежде был одним из ярых противников брака Петра и Екатерины, возник план возвести на престол вместо Великого князя его жену – разумную, спокойную, но, как он полагал, по-женски слабую. Посадив ее на трон, можно было спокойно управлять страной за спиной императрицы. Великая княгиня была в курсе замыслов канцлера и, хотя, по всей видимости, не принимала их всерьез, но и не отвергала. В 1758 году после многолетней придворной борьбы противники Бестужева одержали верх, и он оказался в опале. К счастью для Екатерины, канцлер успел уничтожить документы, которые могли бы ее скомпрометировать, а во время объяснения с императрицей ей удалось оправдаться. Елизавета еще раз с сожалением констатировала, что Екатерина умнее своего мужа.

Императрица была недовольна поведением племянника, часто, как утверждает в своих «Записках» Екатерина, плакала от его выходок и подумывала о том, чтобы лишить Петра престола в пользу его сына Павла. Нерешительная Елизавета вряд ли перешла бы от намерений к действиям, а вот кто-нибудь из придворных вполне мог задумать переворот, чтобы править от имени мальчика-императора. Случись подобное, и Петр с Екатериной могли быть в лучшем случае высланы из страны заграницу, а то и куда-нибудь в Сибирь. История Брауншвейгской фамилии, томившейся в это время в далеких Холмогорах, была у всех в памяти. Подобное будущее Екатерину не привлекало, и она разработала план, описание которого сохранилось в ее переписке с английским послом Чарльзом Уильямсом. Уже с конца 1750-х гг. будущая императрица вербовала себе сторонников среди гвардейских офицеров. При первом известии «о начале предсмертных припадков» Елизаветы она собиралась обеспечить надежную охрану сына, велеть верным офицерам привести во дворец каждому по пятьдесят солдат, а затем принять присягу командира дворцового караула.

Из писем к Уильямсу видно, что писала их совсем не та наивная девушка, которая приехала в Россию в 1744 году. В переписке с дипломатом Екатерина откровенно высмеивала Елизавету, сообщала послу подробности событий при дворе, снабжая свои описания циничными замечаниями. Картина становится и вовсе неприглядной, если принять во внимание, что полномочный представитель Англии при петербургском дворе не только получал от Великой княгини информацию, но и ссужал ее деньгами (Каменский А.Б., 1997). Дальнейшие исторические события кратко изложены в предшествующей главе, что позволяет мне обратиться непосредственно к личности будущей императрицы.

* * *

Каковы же были внешность и характер Екатерины? Многие годы работы судебно-медицинским экспертом убедили меня, что эти две категории теснейшим образом связаны, и достаточно опытному взгляду тщательно оценить облик, манеру держаться, одеваться, как быстро становится ясна и «начинка» этого человека. Особо ценный материал дает изучение почерка и содержание писем. Анализируя впечатления современников и историков о Екатерине II, я столкнулся с достаточно пестрой картиной.

Вот как характеризовал императрицу первых лет царствования К.К. Рюльер (1911): «Приятный и благородный стан, гордая поступь, прелестные черты лица и осанка, повелительный взгляд…Большое открытое чело и римский нос, розовые губы, прекрасный ряд зубов, нетучный, большой и несколько раздвоенный подбородок. Волосы каштанового цвета отличной красоты, черные брови и таковые же прелестные глаза, в коих отражение света производило голубые оттенки, и кожа ослепительной белизны. Гордость составляет отличную черту ее физиономии. Замечательные в ней приятность и доброта для проницательных глаз суть не что иное, как действие особенного желания нравиться, и очаровательная речь ясно открывает опасные ее намерения».

Наиболее информативным для меня, как врача, оказался портрет Екатерины II, исполненный Эриксеном Вигилиусом в середине 1760-х годов. Ныне эта картина украшает собой зал № 173 Государственного Эрмитажа. Она представляет собой редкий тип парадного портрета, где императрица представлена перед зеркалом, что позволяет одновременно изучить лицо в профиль и анфас, создавая целостное впечатление об изображенном человеке. Монументальность и статичность фигуры оживляется энергичным жестом правой руки, веером указывающей на самое дорогое в жизни этой женщины – расположенные на столике императорские регалии. Что касается многочисленных мраморных бюстов Екатерины II (бульшая часть их хранится в собрании Государственного Русского музея), то именно их изучение привело меня к избранию эпиграфа к этой главе! Опытному взгляду судебного эксперта многое скажет и сохранившееся мундирное платье Екатерины II («дамский униформ» лейб-гвардии Конного полка), относящееся к концу к 1770-х годов. Размеры и фасон одежды прямо указывают на ее принадлежность женщине ниже среднего роста, достаточно полной и величественной.

Спокойная, почти постоянная улыбка на лице, низкий «грудной» голос с легким немецким акцентом, внимательное отношение к людям сразу покоряли беседовавших с императрицей и составляли разительный, подчеркиваемый самой Екатериной контраст со взбалмошным, невнимательным к собеседникам Петром III. К. Массон (1998), в течение 10 лет служивший при русском дворе, вспоминал: «Ее собственная ласковость и простое обращение облегчали непринужденность для тех, кто имел к ней доступ и присутствовал при ее туалете. Но как только она надевала свои перчатки, чтобы выйти и появиться в соседних апартаментах, она принимала совершенно отличное обхождение и лицо. Из любезной и шутливой женщины она превращалась в величественную и сдержанную императрицу… Она ходила медленно и мелкими шагами, лоб у нее был высок и ясен, взгляд спокоен и часто опущен. Она здоровалась легким наклонением головы, не лишенным грации, но с улыбкой по заказу, являвшейся и исчезавшей вместе с ее поклоном. Если тот, кому она предоставляла поцеловать свою руку, был иностранцем, она делала это учтиво и обыкновенно говорила ему несколько слов об его путешествии и прибытии. Но именно в это время гармония ее лица воочию искажалась, и на мгновение забывали великую Екатерину, видя перед собой только старую женщину, потому что, открывая рот, она не показывала уже зубов, и голос ее был слабый и лишен отчетливости в произношении. Нижняя часть ее лица имела что-то жесткое и грубое, ее светло-серые глаза – что-то лживое, и известная складка у основания носа придавала ей вид несколько зловещий».

В.О. Ключевский не идеализировал Екатерину и весьма критически оценивал ее как личность. Так, в не вошедшей впоследствии в опубликованные тексты лекции, читанной в 1880–1881 гг., он утверждал следующее: «Это был самый простой ум, но отлично выдержанный, хорошо дисциплинированный. Изучая ее сочинения, вы невольно поражаетесь, вспоминая, как она много училась и читала, бесцветностью их внутреннего содержания, часто даже узкости ее мысли… всего меньше вы найдете у нее простоты, искренности чувств… шутка ее натянута, искусственна, видно, что каждый каламбур ею выношен, достается с трудом… о чем бы она не говорила, чего бы не коснулась, везде я и я… привычка оглядываться на себя превратилась в наклонность любоваться собой. Так создался ее характер под влиянием положения и воспитания… ее житейским ремеслом вышло искусство обрабатывать людей… эта привычка выработала мысль, что обрабатывать людей всего лучше, служа орудием и игрушкой в их руках, потому что люди всё делают для послушной и приятной игрушки» (Рахматуллин М., 1998).

Особенно резко о личности императрицы отзывался князь М.М. Щербатов (1986): «Ее пороки суть: любострастна, совсем вверяющая своим любимцам, исполнена пышности во всех вещах, самолюбива до бесконечности, и не могущая себя принудить к таким делам, которые ей могут скуку наводить; принимая все на себя, не имеет попечения об исполнении и, наконец, столь переменчива, что редко и один месяц одинаковая у ней система в рассуждении правления…» И далее: «…дружба чистая никогда не вселялась в сердце ее, и она готова лучшего своего друга и слугу предать… не имеет она материнских чувств к сыну своему и обо всех за правило себе имеет ласкать безмерно и уважать человека, пока в нем нужда состоит, а потом по пословице своей, выжатый лимон кидать».

Современники резко порицали тщеславие Екатерины. Иосиф II писал князю Кауницу: «Не должно забывать, что мы имеем дело с женщиною, которая столь же мало, как и я сам, печется о благе России: нужно льстить ей. Тщеславие – ее идол; успех и угодничество испортили ее». Екатерине нравилось, когда ее называли Минервой. Оды Г.Р. Державина, в которых была восхваляема императрица, вполне соответствовали ее вкусу. В то время, когда финансы России находились в крайнем расстройстве, Екатерина называла государственное хозяйство империи образцом порядка и правильного устройства. Мысль о неудаче была самой тяжелой; она не была разборчивою в средствах для достижения цели, искренность ее во многих случаях подлежит сильному сомнению (Брикнер А.Г., 1895).

Что касается религиозности Екатерины, то Фридрих II прямо обвинял ее в лицемерии и ханжестве. Ей было нелегко решиться на принятие православия, но затем она постоянно употребляла внешнее благочестие как средство для упрочения своего положения в России. Строго соблюдая правила Церкви, исполняя религиозные обязанности, императрица старалась произвести впечатление на своих поданных. В связи с обсуждением религиозности Екатерины следует упомянуть об одном, почти забытом ныне петербургском храме. С 1733 года по 1737 год на Невском проспекте была построена церковь Рождества Пресвятой Богородицы. Именно в этом храме состоялось крещение ее в православие 28 июня 1745 года, здесь она венчалась с Петром Федоровичем 21 августа 1745 года, здесь каялась после его гибели. Павел, последовательно искоренявший все, что напоминало ему о матери, приказал разобрать храм и объявил конкурс на сооружение нового грандиозного собора в честь Чудотворного Казанского Образа Пресвятой Богородицы, который и был заложен в 1801 году на нынешнем месте…

В раздражении по поводу французской революции она заявила, что все протестантские правительства хорошо бы сделали, решившись принять православие, потому что это исповедание должно считаться оплотом против «безнравственной, анархической, преступной, богохульской и опрокидывающей престолы заразы»; она сравнивала греческую церковь с дубом, имеющим глубокие корни. Рядом с этими замечаниями встречаются в письмах императрицы смелые выпады против чрезмерной набожности и изуверства.

Работая в РГИА, я обратил внимание на автографы Екатерины II. Сколь различным оказался ее почерк! Крупный, размашистый, «мужской» – в официальных подписях на указах, мелкий, убористый, с многочисленными исправлениями, «игривый» – в частных письмах и мемуарах[82]. И здесь постоянное движение, мимикрия, стремление адаптироваться к собеседнику.

Суммируя вышеизложенное, можно сказать, что Екатерина обладала умом государственного деятеля, огромной работоспособностью, сильной волей, в сочетании с большой хитростью, лицемерием, неограниченным честолюбием и тщеславием. Мне кажется, что это была натура скорее рационалистическая, нежели эмоциональная, умеющая подавлять в себе вспышки гнева, радости, печали. Жесткий самоконтроль и постоянное стремление ориентироваться на «общественное мнение» были одними из главных черт ее характера. Екатерина представляется мне яркой незаурядной актрисой и, одновременно, талантливым режиссером пьесы, называемой жизнью этой женщины.

* * *

Начиная рассказ об образе жизни, занятиях, привычках, быте императрицы, мне представилось необходимым познакомить читателя с жилищем русских самодержцев – Зимним дворцом, где они проводили бульшую часть своего времени. Создавая здание, Растрелли положил в основу его планировки следующую композиционную схему: в угловых частях должны были располагаться покои царской семьи и придворных, парадные помещения – Большой Тронный зал, Придворная церковь, театр; эти угловые части соединялись с севера и востока анфиладами залов, а с юга и запада – жилыми покоями. В общем виде такое назначение помещений продолжало сохраняться до 1917 года. В первые годы царствования Екатерины II юго-западный угол дворца был занят помещением «Оперного дома». По мере разрастания царской семьи эту часть дворца перепланировали под жилые помещения, а для театра по проекту Джакомо Кваренги был выстроен большой дом за Зимней канавкой. Императрица, первоначально занимавшая западные комнаты дворца с окнами на Адмиралтейство, в начале своего царствования переехала в южную часть здания, а на антресолях первого этажа, под своими покоями, разместила фаворита Григория Орлова.

Две главные анфилады парадных комнат – Невская и Большая – сходятся перпендикулярно друг другу в северо-восточной части здания, куда поднимается величественная Иорданская лестница. Ее название связано с торжественно отмечавшимся праздником Святого Богоявления (Крещения Господня) – 6 января по юлианскому календарю. В этот день император спускался по лестнице к Неве, где устраивалась Иордань – прорубь во льду – и совершался водосвятный молебен. От Иорданского подъезда к берегу протягивался помост, покрытый коврами. По нему император проходил к расположенной на берегу Иорданской сени – голубой ротонде с золотыми звездами на куполе и позолоченным крестом. Рядом с ним вставали великие князья, высшие придворные чины, знаменосцы различных полков. Митрополит окроплял Святой водой всех присутствующих.

Невская Анфилада, созданная в 1791–1793 гг. Джакомо Кваренги, после пожара 1837 года восстановленная в прежнем виде В.П. Стасовым, включает три обширных помещения – Аванзал, Николаевский (самый большой по площади во дворце) и квадратный Концертный зал. Большая Анфилада, расположенная в восточной части здания, ориентированная с севера на юг, состоит из Большого Фельдмаршальского, Петровского (Петра I), Гербового (Белого) и Пикетного (Гренадерского) залов. Через Портретную галерею можно пройти в Георгиевский зал; созданный Кваренги в последние годы царствования Екатерины II как Большой Тронный, он был торжественно открыт после поражения восстания Костюшко и третьего раздела Польши. Привезенный А.В. Суворовым из Варшавы трон польских королей – национальная святыня Польши – по распоряжению императрицы был превращен в стульчак с пробитой в центре трона дырой и поставлен в уборной Екатерины. Некоторые историки считают, что на этом стульчаке государыню и настиг апоплексический удар, сведший ее в могилу (Шульц С.С., 1999).

В обыкновенные дни государыня в Зимнем дворце вставала в семь часов и до девяти занималась делами в Зеркальном кабинете, куда ей подавали кофе с густыми сливками и гренками, такой крепкий, что камер-лакеи несколько раз переваривали его для себя. В столице лишь она пила такой напиток – на пять маленьких чашек уходил фунт кофе. В десятом часу выходила в спальню и садилась на стуле, обитом белым штофом, перед выгибным столиком. В это время ожидали все имевшие дела для доклада; дежурный камердинер во французского покроя и произвольного цвета платье, в башмаках, в белых шелковых чулках и с пудреной прической – стоял у дверей спальни; по звону колокольчика он входил в спальню и получал приказание позвать обер-полицмейстера, за ним входили с докладами все прочие. Вошедший кланялся по обыкновению и целовал руку, когда угодно ей это было, и если имел дело, то по данному знаку садился за столом против государыни… Статс-секретари докладывали ежедневно, вице-канцлер – по четвергам, а генерал-прокурор – по воскресеньям с сенатскими мемориями. В двенадцать часов слушанье дел прекращалось; государыня выходила в малый кабинет для прически волос; прическа оканчивалась не более как с четверть часа. В сие время приходили оба великие князя для поздравления с добрым днем; после государыня выходила в уборную для наколки головного убора. Чепчик накладывала А.А. Полекучи, гречанка, пожилая девица и глухая; булавки держали две Зверевы, девицы зрелых лет, которые в молодости слыли красавицами; лед на блюдце и полотенце держала Марья Степановна Алексеева, собою видная, густо нарумяненная, но некрасивая. Во время наколки чепца государыня обтирала лицо льдом и разговаривала с некоторыми из присутствовавших, в числе коих нередко бывали ее шталмейстер Л.А. Нарышкин и А.С. Строганов. По окончании туалета государыня возвращалась в спальню одна, а камер-юнгферы выходили другою дверью вперед, в уборную комнату и после входили в спальню для одевания, при чем находилась уже и Марья Савишна Перекусихина. Одевшись, до обеда государыня занималась чтением книг или слепками камеев, которые она иногда дарила. После обеда время проходило за чтением иностранной почты, в дни, когда оная приходила, а в другие дни чтением какого-либо сочинения до законодательства относящегося. В Царском Селе, в долгие летние дни иногда немного спала. В шесть часов начиналось вечернее собрание в ее покоях или театре в Эрмитаже. В десятом часу все разъезжались, а в одиннадцать часов императрица уже почивала.

С 1769 года бессменным первым лейб-медиком Екатерины II стал Джон Самуэль Роджерсон. Несмотря на свое недоверие к научной медицине, императрица ценила своего врача и всецело ему доверяла. Колоритный портрет доктора оставил Ф.Г. Головкин (2003): «…у него были неловкие манеры, но его поведение отличалось утонченностью. Его должность, требующая познаний, и высокая игра в карты открыла ему все ходы. Им пользовались даже для секретных переговоров с Веной и с другими дворами, и политика вообще, после игры, была его преобладающей страстью. Он имел привычку по воскресеньям, во время обедни во дворце становиться у дверей, где дипломатический корпус ожидал выхода императрицы, чтобы поцеловать у нее руку; это было довольно смешно и не особенно нравилось посланникам. Однажды г. де Сварт, состоявший в течение пятидесяти лет поверенным в делах Голландии, маленький, толстый, красный и злобный старичок, воспользовавшись минутным молчанием, сказал громко: “Я заметил, что существует два класса людей, которые знают толк в политике, – портные и доктора”. Можно себе представить, какой это вызвало хохот… Сэр Самуэль после этого долго не принимал у себя посланников».

Образ жизни императрицы в последние годы был одинаков. В зимнее время имела она пребывание в большом Зимнем Дворце, в среднем этаже, над правым малым подъездом, против бывшего Брюсовского дома, где ныне находится экзерциз-гауз. Собственных ее комнат было немного. Взойдя на малую лестницу, входили в комнату, где на случай скорого отправления приказания государыни стоял за ширмами для статс-секретарей письменный стол с прибором; комната стояла окнами к малому дворику. Из нее выход был в уборную, в которой окна были на дворцовую площадь. Отсюда были две двери: одна направо в бриллиантовую комнату, а другая налево в спальню, где государыня обыкновенно дела слушала. Из спальни прямо входили во внутреннюю уборную, а налево в кабинет и зеркальную комнату, из которой один вход в нижние покои, где жил П.А. Зубов, а другой, прямо через галерею, в так называемый ближний дом, где прежде жил Потемкин (Масссон К., 1998).

Рассказ врача о Екатерине II, естественно, будет неполон без характеристики ее диетических привычек. Обедала императрица обычно в час дня. Граф Сегюр, участник трапез, вспоминал, что царица была воздержана в пище и питье, и некоторые насмешливые путешественники ошибались, уверяя, что она употребляла много вина. Они не знали, что красная жидкость, всегда налитая в ее стакане, была не что иное, как смородинная вода. Среди блюд присутствовали крепкие бульоны, отварная говядина. Из фруктов государыня отдавала предпочтение яблокам и грушам. Только под старость, следуя рекомендациям врачей, она стала выпивать 1–2 рюмки мадеры в день. Просматривая Камер-фурьерский журнал за июль 1796 года, я обратил внимание и на трапезы императрицы. Среди участников «обеденных кушаний» в обычные дни было не более 11–13 человек. Помимо фаворита П.А. Зубова на почетном 2–3 месте, как правило, указаны фрейлина А.С. Протасова, а также духовник Екатерины II о. Савва Исаев. 15 и 17 июля в обедах участвовал М.И. Голенищев-Кутузов (он указан в списке седьмым). В знак особого доверия вино императрице обычно подавал обер-гофмаршал Ф.С. Барятинский. Ежедневные записи в журнале завершаются стандартно: «Ее Величество, препроводя вечер с некоторыми особами в разговорах до половины десятого часа вечера, отсутствовала в Свои апартаменты».

Главным занятием Екатерины кроме политики была литература. Читать и писать доставляло ей величайшее удовольствие. Всей Европе было известно, что Фридрих II находил время писать ежедневно. Екатерина заметила по этому поводу: «читать и писать становится удовольствием, коль скоро к этому привыкнешь». Собрание всего, чтобы было писано Екатериной, составило бы целую библиотеку. Нельзя не удивляться тому, что она, принимая деятельное участие в управлении делами, употребляя ежедневно по несколько часов на совещания с государственными людьми, находила столько времени для частных занятий. К последним можно отнести и переписку императрицы с множеством лиц. Петр I также писал тысячи писем, однако все они, почти без исключения, не более как краткие записки и распоряжения. Великий преобразователь не имел понятия о роскоши подобной болтовни в письмах в том виде, в каком это было возможно Екатерине.

Характеризуя личность и привычки Екатерины II, нельзя не упомянуть еще об одном ее увлечении. Речь идет о собирании драгоценностей. В личных покоях государыни имелась специальная Бриллиантовая комната, где хранились личные, а также часть государственных украшений императрицы. Большинство этих вещей сейчас экспонируется в Золотой кладовой Эрмитажа и Алмазном фонде Оружейной палаты. Характеризуя количественно это хобби Екатерины, следует указать, что около 40 % вещей, находящихся в Алмазном фонде, является ее заказами или подарками ей. Здесь хранится знаменитая подвеска с розовым турмалином рубеллитом («Рубин Цезаря») в виде виноградной грозди, подаренная шведским королем Густавом III в 1777 году, а также бриллиантовая корона, созданная в 1762 году ювелирами Г.Ф. Эскартом и И. Позье ко дню коронации. Мастера с блеском выполнили требование заказчицы соединить большую величину и сложную композицию с изяществом и легкостью (масса венца – 1907 г). По желанию императрицы в корону был включен один из семи главных фамильных камней Романовых – огромная темно-красная шпинель (399 каратов), принадлежавшая царю Алексею Михайловичу. Одной из жемчужин ювелирного собрания Эрмитажа стала огромная коллекция ее драгоценных табакерок. Екатерина II до конца своих дней с удовольствием играла в карты, особенно в рокамболь и в вист, но в отличие от Елизаветы Петровны, очень не любила проигрывать. Этим, кстати, пользовались многие царедворцы (А.С. Строганов, Е.В. Чертков и др.), чтобы сделать императрице приятное.

Еще одним «хобби» Екатерины была привычка лично вникать в громкие политические и уголовные процессы. В связи с особенностями своей специальности не могу не остановиться на некоторых вопросах организации следствия и судопроизводства во времена ее правления. Знаменитые дела Е.И. Пугачева и А.Н. Радищева подробно освещены в литературе. Я кратко расскажу о двух малоизвестных процессах. Руководителем дознания по всем крупнейшим делам при Екатерине продолжал оставаться «бессменный» Степан Иванович Шешковский. Высокий, чуть сутулый, худощавый, с умным бледным лицом и проницательным взглядом глубоко сидящих глаз, одевавшийся в темное, он производил гнетущее впечатление. С.И. Шешковский пользовался такой страшной репутацией, что при одном упоминании его фамилии люди бледнели. В присутственных местах никто не смел обращаться к нему первым, даже большинство вельмож. Уважал он только Г.А. Потемкина и считался лишь с ним.

Рассказывая в этом плане об эпохе Екатерины II, нельзя обойти вниманием дело первой серийной убийцы (модный нынче термин) в России – Дарьи Николаевны Салтыковой. Оставшись в 25 лет вдовой и безраздельной хозяйкой тысяч крепостных, этот «урод рода человеческого» (по образному замечанию императрицы) замучила десятки людей. Убийства совершались садисткой открыто, не в глухой деревне, а в Москве, на Кузнецкой улице. Попытки дворовых жаловаться на свою госпожу ни к чему не приводили – Салтыкова подкупала чиновников, в том числе начальника московской полицейской канцелярии, прокурора сыскного приказа и др. Убийства продолжались в течение почти семи лет, с 1756 по 1763 год. Следствие тянулось шесть лет и получило реальный ход лишь когда соответствующие материалы попали в Сенат. Юстиц-коллегия, допросив десятки человек, установила, что Салтыкова лично умертвила или приказала убить не менее 138 человек. Следователи констатировали: «В числе убитых мужчин были два или три, а остальные все женщины… некоторые забиты до смерти конюхами или другими людьми Салтыковой… но большую часть убивала она сама, наказывая поленьями, вальком, скалкой…» (Анисимов Е.В., 1986). Ныне психиатры определяют болезнь Салтыковой как садизм и садолесбиянство. Она находила удовольствие в пытках девушек и молодых женщин, причем в списке убитых ею лично значатся две девочки 11 и 12 лет. Скупое описание телесных повреждений на трупах позволяет предполагать наступление смерти жертв от черепно-мозговой травмы, сочетанной тупой травмы груди и живота с повреждением внутренних органов, травматического шока[83]. Несмотря на неопровержимые улики, садистка не призналась ни в одном преступлении, видимо, рассчитывая на поддержку высокопоставленных родственников (из рода Салтыковых, в частности, происходила царица Прасковья, супруга Ивана V; многие представители этой семьи имели титулы). К чести Екатерины II, она все же отдала убийцу в руки судей. Приговор был жестким – пожизненное заключение. Салтыкова спокойно выслушала приговор, стоя на эшафоте с надписью «мучительница и душегубица» на Лобном месте. 33 года убийца провела в тюрьме Иоанновского монастыря Москвы, так и не раскаявшись. Имя «Салтычихи» на многие десятилетия стало нарицательным. Дело Салтыковой по завершении процесса сначала попало в секретный отдел Петербургского Коллежского архива, затем, после ряда архивных реорганизаций, оказалось в РГАДА, где хранится и ныне.

Судебное преследование настигало и высших руководителей Русской Православной Церкви. В этом плане показательным является дело Высокопреосвященнейшего Арсения, Митрополита Ростовского. Елизавета в начале своего царствования возвратила имения монастырям и церквям. Петр III приказал передать управление церковными имуществами Коллегии экономии. Описи монастырских имуществ производились при Петре III грубо, без учета мнения Церкви. При вступлении Екатерины II на престол архиереи подали ей жалобы и просили о возвращении управления церковными имуществами. Она по совету А.П. Бестужева-Рюмина удовлетворила их желание. Однако вскоре приказано было произвести новые описи монастырским и церковным имуществам; против них особенно восстал Ростовский митрополит Арсений (Мацеевич). В донесении Священному Синоду он выражался резко, цитируя церковно-исторические факты, сделал оскорбительные для Екатерины сравнения. Синод представил дело императрице в надежде, что она и на этот раз выкажет свою обычную мягкость. Это не оправдалось: донесение Владыки Арсения вызвало такое раздражение в Екатерине, какого не замечали в ней ни прежде, ни после. Она не могла простить Митрополиту сравнения ее с Юлианом, Иудой и желания выставить нарушительницей своего слова. Митрополит Арсений был приговорен к ссылке в Архангельскую епархию, в Николаевский Корельский монастырь, а затем, вследствие новых обвинений – к лишению монашеского сана и пожизненному заточению в Ревеле. До октябрьского переворота в 1917 году в Корельской обители сохранялась деревянная колода, к которой был прикован смелый архипастырь. Справедливости ради следует отметить, что столь строгий приговор был обусловлен не только спорными имущественными вопросами: Владыко Арсений[84] позволял себе осуждать императрицу и за открытый разврат.

* * *

Рассказывая о Екатерине, невозможно обойти вниманием удивительное явление придворной жизни, характеризующее не столько свободные нравы конца XVIII века, сколько нашу героиню. Речь идет о фаворитизме. Известно, что многие правительницы, современницы этой государыни, например, австрийская императрица Мария-Терезия, также не отличалась строгой моралью и высокой добродетелью. Но случай с Екатериной II, в последние годы жизни одряхлевшей, несомненно, страдавшей рядом тяжелых соматических заболеваний женщиной, выпадает из общей скандальной хроники. Он, бесспорно, заслуживает трактовки скорее врача, чем историка или писателя.

Характеризуя этот «феномен», К. Массон (1998) писал о Екатерине II: «Чтобы удовлетворить свой темперамент, она имела бесстыдство учредить придворную должность с помещением, апартаментами, почестями и в особенности с определенными обязанностями. Из всех должностей эта должность выполнялась наиболее добросовестно: краткого отсутствия, мимолетной болезни того, кто ее занимал, было иной раз достаточно для того, чтобы его заместить. Эта была сверх того должность, по отношению к которой государыня обнаруживала наиболее выбора и разборчивости. Я думаю, что не было примера, когда бы она возвела на нее неспособного субъекта, и, исключая междуцарствия в промежуток от Ланского до Ермолова, она ни разу не оставляла ее вакантной на 24 часа… Многие из фаворитов, ограничиваясь главной обязанностью, которою оно предписывало, и почти не имея других достоинств, кроме способности хорошо ее выполнять, имели мало влияния вне спальной, ванной и будуара. Другие обнаруживали честолюбие, смелость и самоуверенность, получали громадный вес или сохраняли власть над умом Екатерины, после того как потеряли ее сердце или отказались от ее интимных милостей. Другие, утомив свою любовницу или истратив свое здоровье в любви, сохраняли ее благодарность и дружбу и, признанные неспособными обслуживать лично государыню, считались еще достойными публично служить империи»[85].

Мне думается, что наука, и в том числе медицинская, и скандал несовместимы. Для художника античная статуя с ее наготой точно такой же предмет изучения, как препарируемый анатомом или судебным медиком труп. От исследователя, посвятившего свое перо жизнеописанию Екатерины II, нельзя требовать изложения сальных анекдотов. К. Биркин (1870) совершенно справедливо писал: «Если к любви (мне кажется, термин «секс» был бы здесь более уместен – Ю.М.) в истории отнестись единственно как к источнику добра и зла, если на любовь посмотреть только как на силу слабых и слабость сильных, тогда биография временщика или фаворитки бесспорно может иметь смысл и значение». Именно с этих позиций позволю себе упомянуть о некоторых фаворитах Великой княгини (затем императрицы) Екатерины Алексеевны.

Подавляющим большинством историков в список ее официальных любовников включены 12 человек (в скобках указаны годы, в ряде случаев спорные, в которые они занимали свой «пост»): Сергей Васильевич Салтыков (1752–1754), Станислав Август Понятовский (1755–1758), Григорий Григорьевич Орлов (1760–1772), Александр Семенович Васильчиков (1772–1773), Григорий Александрович Потемкин (1773–1776), Петр Васильевич Завадовский (1775–1776), Семен Гаврилович Зорич (1776–1778), Иван Николаевич Римский-Корсаков (1778–1779), Александр Дмитриевич Ланской (1779–1784), Александр Петрович Ермолов (1785–1786), Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов (1786–1789), Платон Александрович Зубов (1789–1796). С большой долей вероятности в этот список могут быть включены Захар Григорьевич Чернышов, Алексей Григорьевич Орлов, Никита Иванович Панин. Краткие биографические данные вышеуказанных лиц приводятся в комментариях. Я позволю себе бегло остановиться лишь на некоторых моментах их жизни, имеющих отношение к обсуждаемой теме.

В РГИА мне удалось убедиться, во что обходились государственной казне сексуальные развлечения царицы. Фонды 60–70-х годов XVIII века переполнены указами, собственноручно подписанными Екатериной II. Текст их довольно стандартный: «О выдаче графу Григорию Григорьевичу Орлову 100 тыс. руб.[86] на именины из колыванского серебра или золота, не требуя на них отчета» (подчеркнуто мной – Ю.М.). Затем в указах появляются фамилии Васильчикова, Потемкина и других (РГИА, ф. 468, опись 39, №№ 119, 120, 123 и др.). Интересно, что практически всех фаворитов «объединяла» еще одна женщина. Речь идет об А.С. Протасовой, кузине Григория Орлова, ставшей по его рекомендации сначала юнгферой при дворе императрицы, а затем – статс-фрейлиной. Высокая, худощавая, молчаливая, она отличалась преданностью Екатерине и четкостью в реализации своих специфических обязанностей – сводни и «потворенной бабы». Почти все фавориты, начиная с А.С. Васильчикова, прошли через постель этой женщины перед официальным «допуском» к императрице. Вот что писал об этой процедуре хорошо осведомленный в дворцовых интригах А.Н. Тургенев: «В царствование Великой посылали обыкновенно к Анне Степановне Протасовой на пробу избираемого в фавориты Ее Величества. По осмотре предназначенного в высокий сан наложника матушке-государыне лейб-медиком Роджерсоном и по удостоверению представленного годным на службу относительно здоровья препровождали завербованного к Протасовой на трехнощное испытание. Когда нареченный удовлетворял вполне требования Анны Степановны, она доносила всемилостивейшей государыне о благонадежности испытанного, и тогда первое свидание было назначено по заведенному этикету двора или по уставу для посвящения в сан наложника» (Балязин В.Н., 1995).

Некоторые мемуаристы XIX века полагали, что две приемные дочери, унаследовавшие после нее огромное состояние и графский титул, пожалованный Александром I – дети Екатерины и Григория Орлова. В настоящее время большинство историков считают, что это были племянницы – дочери ее брата Петра. «Профессия» Протасовой наложила незримый отпечаток на отношение к ней современников – она крайне редко упоминается в мемуарной литературе как нечто неприличное, о чем не принято говорить вслух. Интересно, что графиня, слишком много знавшая о высшем свете, продолжала благоденствовать и после смерти Екатерины. До глубокой старости она продолжала служить при дворе. Единственный известный мне портрет А.С. Протасовой кисти А. Кауфман (1788) сохранился в собрании Государственного Эрмитажа. Он находится в экспозиции зала № 170. На картине изображена величественная, но достаточно скромно одетая дама со спокойным непроницаемым лицом, которое оживляют темные выразительные глаза, обращенные на зрителя. Графиня окружена племянницами – дочерьми умерших братьев, разительно контрастируя с роскошно одетыми девушками. Плотно сомкнуты губы, холодом и покоем веет от могущественной фаворитки Екатерины II. Она показалась мне зримым воплощением древнего афоризма: «Слово – серебро, молчание – золото…».

Традиционно современники и историки первым в галерее официальных фаворитов императрицы назвали Сергея Васильевича Салтыкова. Он был двумя годами старше Екатерины, принадлежал к старшей линии знаменитой семьи, ведшей свой род с XIII века, и находился в дальнем родстве с Романовыми. В 1750 году С.В. Салтыков женился на фрейлине императрицы Матрене Балк, и вскоре стал камергером великого князя Петра, что позволяло ему часто находиться подле Екатерины. «Сергей Салтыков, – писала императрица в “Записках”, – дал мне понять, какая была причина его частых посещений… Я продолжала его слушать; он был прекрасен, как день, и, конечно, никто не мог с ним сравняться ни при большом дворе, ни при нашем. У него не было недостатка ни в уме, ни в том складе познаний, манер и приемов, какие дают большой свет и особенно двор. Ему было 25 лет; вообще и по рождению, и по многим другим качествам это был кавалер выдающийся… Я не поддавалась всю весну и часть лета». Как-то во время охоты на зайцев, оставшись наедине с Екатериной, Салтыков признался ей в любви. Когда у Великой княжны появились первые признаки беременности, Елизавета Петровна запретила ей ездить верхом. 14 декабря 1752 года двор выехал из Петербурга в Москву, и по дороге у Екатерины произошел выкидыш. Ожидавшиеся роды не состоялись. Петр заподозрил жену в неверности, поскольку ее беременность была для него полной неожиданностью.

Известный мемуарист А.Т. Болотов (1986) писал: «Петр Федорович стал обходиться с нею с величайшею холодностью и слюбился напротив того с дочерью графа Воронцова и племянницею тогдашнего великого канцлера Елисаветою Романовною…». Когда Болотов впервые увидел Е.P. Воронцову, то, не зная, что за дама прошла перед ним, спросил дежурного офицера: «Кто б такова была толстая и такая дурная, с обрюзглою рожей боярыня?» И был поражен, когда тот сказал, что это Воронцова. «Ах, Боже мой! Да как это может статься? Уж этакую, нескладную, широкорожую, дурную любить, и любить еще так сильно государю? В самом деле была она такова, что всякому даже смотреть на нее было отвратительно и гнусно».

К этому времени Елизавета Петровна окончательно изверилась в способности своего племянника стать отцом наследника престола. Императрица очень хотела иметь внучатого племянника, продолжателя династии. Нетерпение ее стало столь велико, что она приказала найти для Екатерины надежного фаворита, который сумел бы сделать то, что не удавалось супругу. А.П. Бестужев предложил прекрасного собою, умного и отличного поведения Сергея Салтыкова. Возможно, канцлер уже знал о связи, существовавшей между камергером и Екатериной. Поручив Бестужеву уладить это дело, императрица для надежности дала такое же задание своей кузине М.С. Чоглоковой, и та, отозвав Екатерину в сторону, сказала, что сама она верна своему мужу, но бывают «положения высшего порядка, которые вынуждают делать исключения из правила». Таким «положением высшего порядка» было продолжение династии (Балязин В.Н., 1995). Когда состоялся этот разговор, роман между княжной и Салтыковым был уже в полном разгаре и имел своим результатом беременность, закончившуюся, как мы уже знаем, выкидышем. Однако Салтыков хотя и любил Екатерину, но еще более любил себя и свою карьеру, за которую опасался при сложившихся обстоятельствах. Он то появлялся везде возле Великой княжны, то исчезал, объясняя такое поведение опасением скомпрометировать ее. Лето 1754 года двор снова провел в Москве и Подмосковье, а затем тысячи карет двинулись в Петербург.

Екатерина призналась Елизавете Петровне, что вновь ожидает ребенка… Освидетельствование, выполненное придворной акушеркой Адрианой фон Дершарт (она же затем принимала роды) подтвердило этот факт. Здесь мы переходим к очень деликатному моменту – происхождению Павла Петровича, долгожданного наследника престола, родившегося 20 сентября 1754 года. В своих мемуарах Екатерина дает понять, что на протяжении первых лет супружества Петр играл только в куклы в постели жены, заставлял ее выслушивать монологи на военную тему, придумывая фантастические истории о своих подвигах на полях сражений, пьянствовал и открыто волочился за другими женщинами, но «не был мужчиной». Когда приставленная к Екатерине М.С. Чоглокова от имени императрицы обвинила ее в отсутствии детей, Великая княгиня отвечала, что, будучи пять лет замужем, она до сих пор сохранила девственность. Медицинское обследование подтвердило ее слова и выявило, что причина была в Великом князе. Источники сохранили сведения о некой операции, которая была ему сделана (по-видимому, речь идет о хирургическом устранении фимоза – сужения крайней плоти полового члена. – Ю.М.).

Происхождение Павла всегда волновало историков, так как в период, предшествующий его рождению, у Екатерины была связь с Салтыковым. Некоторые исследователи предполагали даже, что Екатерина специально подробно описала этот роман, чтобы поставить под сомнение права сына на престол. Однако такие предположения безосновательны. Рассказ о столь интимных вещах был обусловлен самим жанром мемуаров, которые писались в ту пору, когда в моде были написанные от лица женщин романы с подробным изложением любовных приключений. Екатерина писала свои «Записки» по-французски и старалась соответствовать литературным вкусам того времени. А внешность, характер и манера поведения императора Павла I слишком напоминали Петра III, чтобы усомниться в царском происхождении. Более того, многие черты его характера, поведения и вкусов, как, например, любовь ко всему военному, долго еще проявлялись и в следующих поколениях его потомков (Каменский А.Б., 1997). Знаменитый мемуарист, тайный советник Ф.Р. Вигель (2003), видевший в современниках в первую очередь отрицательные черты и пороки, в своих «Записках» отметил: «Павел Петрович был в детстве прекраснейший ребенок и, между тем, чрезвычайно похож на отца своего…». Согласимся с ним!

Что касается позиции Петра Федоровича, то она изложена в послании Великого князя королю Швеции Адольфу Фредерику: «Сир! Не сумневаясь, что ваше величество рождение великаго князя Павла, сына моего, которым моя любезнейшая супруга благополучно от бремени разрешилась сего сентября 20 дня в десятом часу перед полуднем, принять изволите за такое происшествие, которое интересует не меньше сию империю, как и наш герцогский дом; Я удостоверен, Сир, что ваше величество известитесь о том с удовольствием и что мой сын со временем воспользуется теми сентиментами, которые ему непрестанно внушаемы будут, и учинит себя достойным благоволения вашего величества. В протчем прошу подателю сего, моему камергеру господину Салтыкову во всем том, что он, ваше королевское величество, о непременной моей дружбе и преданности, тако ж де и о соучастии моем во всегдашнем вашем и королевского дома вашего благосостоянии имянем моим обнадежить честь иметь будет совершенную веру подать. Я же пребываю вашего королевского величества к услугам готовнейший племянник».

После рождения Павла Екатерину оставили в покое. Петр надолго увлекся Воронцовой, а императрица считала, что невестка выполнила отведенную ей задачу. Новорожденного она забрала в свои покои, воспитывала как находила нужным, и мать допускали к сыну только с разрешения Елизаветы Петровны. Великая княгиня была представлена сама себе. Место отосланного из Петербурга Салтыкова через некоторое время занял молодой секретарь английского посольства Станислав Понятовский. Изящный, красивый, образованный, он был достойным собеседником и приоткрыл перед подругой еще одну, дотоле неведомую ей область, посвящая в тайны международной политики. Екатерина к этому времени в полной мере освоила искусство придворного поведения и научилась делать то, что ей нравилось, скрывая это от императрицы. Так, она тайно убегала на свидания к любовнику и каталась верхом, используя мужское седло, что было строжайше запрещено Елизаветой. Их связь обнаружил Петр Федорович, который предложил жене перестать обманывать друг друга. С этого времени они со своими «предметами» образовали своеобразный «квартет» союзников. Понятовский вспоминал о том, как они несколько раз ужинали вчетвером, после чего Великий князь уводил Воронцову со словами: «Ну, итак, мои дети, я вам больше не нужен, я думаю». Близкие отношения великокняжеской четы, по-видимому, еще не были окончательно прерваны. Девочка, родившаяся у Екатерины 9 сентября 1757 года и нареченная Анной, не вызывала у Петра Федоровича сомнений в своем отцовстве. Он, если верить Екатерине, «очень радовался рождению ребенка, устраивал у себя в комнате торжественные увеселения, велел праздновать это событие в Голштинии и с полным самодовольством принимал поздравления». Анна умерла от оспы в полуторагодовалом возрасте 12 апреля 1759 года. Примерно тогда же брак наследника престола окончательно приобрел формальный характер, хотя Екатерина рассчитывала остаться необходимой мужу, который по-прежнему прибегал к ее поддержке и советам (Каменский А.Б., 1997). Что касается Понятовского, то в сентябре 1757 года он под благовидным предлогом был удален из Петербурга. Судьба этого человека удивительна. Она уготовила ему печальную участь стать последним королем Польши перед окончательным разделом государства. Во времена Павла I он вынужден был почти через 40 лет вновь вернуться в Петербург и тихо закончить здесь свои дни. С бывшей любовницей ему суждено было мельком свидеться еще раз – во время знаменитого путешествия Екатерины по «потемкинским деревням» на юге России в 1787 году. Впрочем, проказнице-истории угодно было соединить любовников еще раз. В одном из залов парадной анфилады 2 этажа Зимнего дворца рядом висят портреты Екатерины и Понятовского, улыбаясь друг другу и зрителям…

М. Евгеньева (1990) утверждает, что постоянным любовником императрицы был и Н.И. Панин, с которым она сошлась до связи с Г.Г. Орловым. Он был богат, умен, нетребователен и совершенно не ревнив. Владелец огромного крепостного гарема, Никита Иванович постоянно раздаривал быстро надоедавших одалисок друзьям и родственникам. Любя смену впечатлений, Панин не мешал Екатерине в ее похождениях, и сам поставлял ей «разовых» любовников, выбирая ничтожных офицеров атлетического телосложения, с чувственными наклонностями. По-настоящему он ревновал людей только к одному – к власти в империи. Именно поэтому лишь двое из целого «полка» любовников царицы – Орлов и Потемкин – стали его врагами. Обоих ему удалось оттолкнуть от руля управления…

О семье братьев Орловых я уже упоминал в предыдущей главе. После переворота 1762 года и убийства Петра III, Григорий, не отличавшийся умом и воспитанностью, начал вести себя как будущий император. Он позволял себе лежать на кушетке, в то время как Екатерина разговаривала с придворными, называл царицу в их присутствии на «ты», отпускал двусмысленные шутки.

Самонадеянный и тщеславный, он заявил, что, если захочет, Орловы свергнут ее с престола. Наконец, граф потребовал, чтобы императрица сдержала свое обещание выйти за него замуж. Однако на пути замыслов Орловых встали Н.И. Панин и К.Г. Разумовский, воспользовавшиеся лицемерием и нерешительностью Екатерины, не хотевшей связывать свое будущее с необразованным грубым офицером, но, в то же время, связанной клятвой о замужестве. По столице поползли слухи, что царица желает венчаться с убийцей мужа. Переговорив с группой доверенных вельмож, Екатерина II созвала заседание Государственного Совета и заявила, что желает обвенчаться с Г.Г. Орловым. Сенаторы неприязненно молчали. В полной тишине во весь огромный рост поднялся Панин и произнес ставшие знаменитыми слова: «Императрица может делать все, что ей угодно. Но госпожа Орлова никогда не будет нашей императрицей» (Соловьев С.М., 1963). Орлов смертельно побледнел и вскоре покинул заседание. Он понял, что проиграл партию… Была и еще одна причина официального разрыва. Орлов владел их общим секретом – тайной гибели Петра III, которую Екатерина всю оставшуюся жизнь тщетно пыталась забыть. Их интимные отношения по инерции еще продолжались, однако все понимали, что разрыв неизбежен. В 1772 году императрица поручила Г.Г. Орлову от имени России подписать перемирие с Турцией. По сути, это была почетная ссылка.

Обе стороны делали попытки примирения, разрыв был долог и мучителен. Они обменялись прощальными подарками – граф получил прекрасный Мраморный дворец на берегу Невы, императрица – огромный алмаз (189,6 карата), с тех пор украшавший скипетр русских самодержцев и получивший имя дарителя. Фамилия фаворита увековечена в знаменитой породе орловских рысаков, выведенной на конезаводе в Воронежской губернии. Вскоре Орлов женился на юной фрейлине Зиновьевой, которая была моложе его на 24 года. С 45 лет бурная жизнь гвардейца с грандиозными попойками, участием в драках, частой сменой любовниц заканчивалась трагически – он заболел психическим заболеванием. Анализ симптоматики позволяет утверждать, что у Орлова развилась шизофрения. Графа привезли в Петербург. Он впадал в забытье, пускал слюни, как ребенок, был неопрятен… Давние любовники встретились вновь, в последний раз – но Григорий уже не узнал свою Катеньку. Он тяжко и долго болел в последний год жизни. Мучения и боли были ужасными, крики графа сотрясали дом и были слышны далеко вокруг. Чтобы заглушить их, он приказал оркестру играть торжественные марши, под звуки которых прошла лучшая часть его жизни. «Гордый, могущественный, блестящий Орлов умер[87] в ужасном безумии, пачкая лицо своими экскрементами… Многие утверждают, что Потемкин отравил его травой, действие которой состоит в причинении сумасшествия…» (Массон К., 1998). Версия об отравлении Г.Г. Орлова, впервые изложенная в книге секретаря Саксонского посольства в России Георга фон Гельбига «Русские фавориты», вызвала резкую отповедь Екатерины II и высылку дипломата из Петербурга.

Сын Екатерины и Григория Орлова, родившийся 11 апреля 1762 года, был назван Алексеем. Из-за того, что мать купила для него в Тульской губернии село Бобрики, доходами с которого предстояло обеспечить его жизнь и воспитание, мальчику дали фамилию Бобринский. Первые двенадцать лет прожил он в доме у дворцового истопника В.Г. Шкурина (затем – камердинера Екатерины II), воспитываясь вместе с его детьми, благодаря чему они получили прекрасное образование, а в 1775 году поехали вместе со своим названным братом за границу. Бобринский закончил Сухопутный кадетский корпус, получив при выпуске золотую медаль и чин поручика, затем уехал в путешествие по России и Европе. Оно продолжалось три года, в течение которых молодой человек побывал в Поволжье, на Урале, на Украине. Затем проехал он Австрию, Италию, Швейцарию, Францию и Англию. Возвратившись в Россию, повелением Екатерины был он поселен в Ревеле. Императрица редко позволяла сыну навещать ее, он почти безвыездно жил в своем замке Обер-Пален, а также в Москве. Его дворец сохранился и поныне (Малая Никитская, 12). Когда Екатерина умерла, вступивший на престол Павел возвел Алексея Григорьевича в графское достоинство, присвоил чин генерал-майора гвардии. Последнее обстоятельство косвенно подтверждает, что Екатерина не любила сына, ибо Павел спешил облагодетельствовать тех, кого почитал обиженными матерью. В возрасте тридцати шести лет Алексей вышел в отставку и поселился в одном из своих имений – Богородицке. С годами Бобринский превратился в тихого помещика – домоседа, занимался чтением книг по агрономии, ботанике и минералогии, увлекался астрономическими наблюдениями. Этим он сильно напоминал дядю – Владимира Григорьевича Орлова, бывшего перед тем директором Академии наук, а к тому времени уже более двадцати лет жившего в подмосковном имении Отрада, где вел тот же образ жизни, что и племянник, – читал, старался образцово вести хозяйство и увлекался теми же науками. Умер Бобринский в Богородицке 20 июля 1813 года, оставив трех сыновей – Алексея, Павла, Василия и дочь Марию. Их потомки до сих пор живут в России, Франции и США.

Не успел Орлов летом 1772 года покинуть столицу, как его апартаменты в Зимнем дворце занял другой фаворит, представленный государыне Н.И. Паниным, – А.С. Васильчиков. Прусский посланник в Петербурге граф Сольмс 3 августа 1772 года писал королю Фридриху II: «Не могу более воздерживаться и не сообщить Вашему Величеству об интересном событии, которое только что случилось. Отсутствие графа Орлова обнаружило весьма естественное, но тем не менее неожиданное обстоятельство: Ее Величество нашла возможным обойтись без него и перенести свое расположение на другой предмет. Конногвардейский поручик Васильчиков привлек внимание государыни… При переезде двора из Царского Села в Петергоф Ее Величество первый раз показала ему знак своего расположения, подарив золотую табакерку. Этому случаю не придали значение, однако частые посещения Васильчиковым Петергофа, заботливость, с которою она спешила отличить его от других, веселое и спокойное расположение духа со времени удаления Орлова, неудовольствие родных последнего открыло глаза царедворцам. Хотя до сих пор все держится в тайне, но никто из приближенных не сомневается, что Васильчиков находится уже в полной милости у императрицы». Вскоре после первой «брачной» ночи из бедного гвардейского офицера он превратился в графа, кавалера ордена Св. Александра Невского. Несмотря на легкость нравов, царивших при дворе, общество было шокировано этой внезапной открытой связью. Григорий Орлов, узнав, что у него появился «заместитель», бросив дела, решил выехать из Ясс в столицу. Однако пока он собирался в Петербург, Васильчиков успел надоесть царице. Эта связь, базировавшаяся только на интимных отношениях, быстро наскучила царице, которая просто не знала, о чем беседовать и что поручить новоиспеченному графу, обладавшему нулевыми умственными способностями. Васильчиков был отправлен в Москву.

Место официального фаворита вновь стало вакантным, но ненадолго. Екатерина, не стесняясь, сообщала постоянному корреспонденту и другу, барону Фредерику Гримму, подробности своих связей. Рассказывая о появлении Г.А. Потемкина, Екатерина писала: «Я удалила красавца Васильчикова, он был очень скучен! Но он уже замещен. Ах, что за голова у этого человека. Он забавен, как сам дьявол». Григорий Александрович Потемкин стал крупным государственным и военным деятелем. Сын небогатого смоленского дворянина, отставного офицера, приписанный к гвардии в шестнадцатилетнем возрасте; недоучившийся гимназист, исключенный из гимназии при Московском университете; гвардеец, получивший чин подпоручика в результате дворцового переворота 1762 года. Скромно начиналась карьера человека, ставшего впоследствии самым влиятельным деятелем в окружении Екатерины II.

А начиналось все с незначительного эпизода. Потемкин обладал актерскими способностями: мог воспроизвести голос и манеры любого человека. А.Г. Орлов, желая позабавить императрицу, решил представить ей этого «шута». Так Потемкин оказался в кругу приближенных Екатерины II. Вкрадчивые манеры и тонко рассчитанная лесть возымели свое действие: императрица заинтересовалась новым приближенным. Потемкину удалось отличиться в русско-турецкой войне 1768–1774 гг. Он получил чин генерала. 27 мая 1773 года в бою под Силистрой (город на северо-востоке Болгарии) русские войска под руководством А.Г. Потемкина разбили превосходящие силы турок. Об этом сражении докладывал в рапорте от 30 мая 1773 года генерал-майор А.В. Суворов, под началом которого служил Потемкин. Такого успеха было достаточно, чтобы последний был возведен в графское достоинство и получил чин генерал-адъютанта, присваивавшийся всем фаворитам. В 1774 году Потемкин организовал военные мероприятия против Пугачева, затем был назначен генерал-губернатором трех причерноморских губерний: Новороссийской, Азовской и Астраханской. В 1783 году осуществил присоединение Крыма к России, за что получил титул светлейшего князя Таврического.

Прервав интимные отношения с императрицей[88], Потемкин поднялся в жизни до таких высот, каких никогда не достиг бы, оставаясь только любовником. История не богата примерами, чтобы мужчина и женщина, уже разделенные в личной жизни, продолжали оставаться нерасторжимы в делах государственных. Сегюр, Кобенцль, де Кастера, Вертгеймер и наши историки, Бартенев и Кобеко, писали о браке Екатерины с Потемкиным как о факте точно известном. Доказательства этого имеются. Из семьи Энгельгардтов, родственных Потемкину, вышло впоследствии немало ученых. Среди них особенно известен В.П. Энгельгардт (1828–1915), приятель композитора М.И. Глинки, доктор философии и астрономии, член Академии наук, автор монографии о А.В. Суворове. Он имел частную обсерваторию в Дрездене, которую передал в дар Казанскому университету, где она находится и поныне. Здесь же разместился его архив, в котором был альбом, хранивший фотографии брачных венцов Екатерины и Потемкина, украшенные миниатюрными портретами. Энгельгардт своей рукою оставил в альбоме надпись, удостоверяющую законность брака (Пикуль В.С., 1990). О венчании Екатерины и Григория существует по меньшей мере три рассказа. По словам издателя журнала «Русский архив» П.И. Бартенева, племянница и любовница Г.А. Потемкина графиня Браницкая, урожденная Энгельгардт, говорила князю М.С. Воронцову, что запись об этом браке хранилась в особой шкатулке, которую затем вместе с документом бросил в море по пути из Одессы в Крым граф А.Г. Строганов, получивший строгий наказ сделать это от своей матери – урожденной графини Браницкой.

По словам князя Г.Ф. Голицина, Екатерина и Потемкин венчались в храме Св. Сампсония, что на Выборгской стороне. Ее духовник был там в готовности, а сопровождала императрицу лишь одна камер-фрау М.С. Перекусихина. Венцы держали граф А.Н. Самойлов – племянник Г.А. Потемкина – и Е.А. Чертков. Внук Екатерины и Г.Г. Орлова граф А.А. Бобринский говорил, что один экземпляр брачной записи был положен в гроб графа А.Н. Самойлова, а второй, полученный М.С. Перекусихиной, должен был храниться у князя П.Д. Волконского и у Чертковых. Венчание происходило осенью 1774 года или в середине января 1775 года (Балязин В.Н., 1995).

В начале лета 1791 года Потемкин по поручению императрицы стал собираться на юг для завершения военных действий и подписания мирного договора. 23 июля он ужинал в доме своего банкира и старинного приятеля, барона Ричарда Сутерланда. «Все утверждают, что ему (Потемкину – Ю.М.) был дан Зубовым медленно умерщвляющий яд. Банкир Сутерланд умер в Петербурге в тот же день, тот же час и чувствуя такую же тоску, как князь Потемкин чувствовал, умирая среди степи» (Пикуль В.С., 1990). Из дневника Д.С. Роджерсона, лейб-медика Екатерины II. Запись от 15 декабря 1791 года: «…после ужина сообщили о внезапной смерти барина Сутерланда. Ее Императорское Величество велели мне ехать… Когда приехал, все было кончено. При теле уже находился обер-полицмейстер. Освидетельствование тела я не проводил, да это было и не нужно, потому что это сделал врач, привезенный обер-полицмейстером. Удивительно, однако, было то, что похоронили барона в спешке, в эти же сутки, и чуть ли не втайне…» (Петров В.В., 1999).

На подъезде к Чернигову, через несколько недель пути, светлейший князь отметил появление тупых болей в животе. Потемкин вынужден был снизить скорость передвижения. В карете в результате тряски боли усиливались, князя беспокоило угнетенное состояние духа, он стал равнодушен к известиям с фронта и из столицы. Миновали Малороссию и двинулись по Молдавии. Остановились в Яссах, куда были вызваны послы турецкого султана Селима. Лечением с этого момента стали руководить три известных врача: генерал-штаб-доктор армии Тиман, доктор хирургии Массо, штаб-лекарь Санковский (Шубинский С.Н., 1995). Екатерина письмом от 4 сентября поздравила князя: «Ушаков весьма кстати Селима напугал; со всех мест подтверждаются вести о разграблении Мекки арабами…я здорова, у нас доныне теплые и прекрасные дни». Лежа под тулупом, Потемкин наблюдал в окно как тяжелеют виноградные кисти, а по воздуху летят жемчужные нити паутины. От лекарств, подносимых врачами, он отказывался. «На что вы жалуетесь?» – спрашивали его. «Скушно мне», – отвечал князь. Он быстро уставал, становясь беспомощнее ребенка. Слабеющей рукой Потемкин утверждал последние распоряжения по флоту и армии. К лекарствам он испытывал отвращение, три дня ничего не ел, только пил воду. 21 сентября больной пожелал приобщиться Святых Тайн и послал за духовником, Архиеписком Херсонским Амвросием. Потемкин исповедался и причастился, после этого стал бодрее и спокойнее, но ненадолго. Секретарь светлейшего, В.С. Попов, сообщал Екатерине: «Горестные его стенания сокрушали всех окружающих. 22 сентября Его Светлость соизволил принять слабительное, а 23-го рвотное. Сегодня в полдень уснул часа четыре и, проснувшись в поту, испытал облегчение». Консилиум врачей постановил давать хину. 27 сентября Потемкин оживился, графиня Браницкая показывала ему свои наряды, он с большим знанием дела обсуждал дамские моды. 2 октября Попов, встав на колени, умолял Потемкина принять хину, но светлейший послал его подальше. На следующий день, когда он еще спал, штаб-доктор Сан-ковский не мог нащупать на его руке пульса. «Его Светлость, – докладывал В.С. Попов в Петербург, – не узнавал людей, руки и ноги его были холодны как лед, цвет лица изменился».

В ночь на 4 октября Потемкину стало легче. Он велел собираться в Николаев, а оттуда в – Петербург. Его обеспокоили очередные известия об интригах Зубовых против него. «Я эти больные зубы вырву!» – пригрозил светлейший. Потемкина в кресле вынесли из дома, положили на диван в просторном экипаже, казаки эскорта вскочили в седла. Утром 5 октября, в степи, в 30 верстах от Ясс, князь приказал остановиться и положить его на траву – состояние ухудшилось. Потемкин стал задыхаться и вскоре скончался. Факт предсмертного удушья позволил сформулировать официальную причину смерти – сердечная астма. Тело доставили в Яссы, где главный хирург армии Массо произвел бальзамирование, письменных документов о его объеме и результатах не сохранилось. Затем тело покойного с пышным кортежем было доставлено в Херсон. Захоронение состоялось в склепе церкви во имя Святой Екатерины. Таврический дворец, олицетворявший собой богатство и могущество Потемкина, с его смертью перешел в казну. Екатерина II в память о фаворите в последние годы жизни проводила здесь часть весны и осени, вспоминая молодость, любовь и славу. Однако судьба готовила неприятный сюрприз памяти Потемкина. Павел I, взойдя на престол, приказал засыпать его склеп землей, а памятник, сооруженный на месте смерти, снести. Император считал, что Потемкин принес России гораздо больше вреда, чем пользы.

Секретная заделка склепа с гробом Потемкина и уничтожение надгробного памятника породили молву, будто тело вынуто из гроба и погребено где-то во рву херсонской крепости. Между тем тело оставалось в гробу неприкосновенным, в чем имеются свидетельства очевидцев. Так, в 1818 году екатеринославский Архиепископ Иов (Потемкин), в бытность свою в Херсоне во время объезда епархии, пожелал, по родству, убедиться в справедливости молвы; в присутствии соборных священников он приказал поднять церковный пол, проломать свод склепа и, вскрыв гроб, удостоверился в нахождении в нем трупа. В 1859 году по случаю внутренних починок в соборе пять лиц спускались в склеп и, вынув из развалившегося, засыпанного землей гроба череп и некоторые кости Потемкина, вложили их в особый ящик и оставили в склепе; при этом было произведено расхищение могилы: взяты все пуговицы с мундира, куски золотого позумента и сняты даже туфли с ног трупа. Наконец, в 1874 году Одесское общество истории и древностей при содействии военного министра Д.А. Милютина решило привести в порядок могилу Потемкина, сделать над ней мраморную плиту с надписью и окружить место погребения решеткой. По вскрытии уполномоченными пола в церкви обнаружился свод склепа, проломанный в двух местах, из которых одно было заложено наглухо камнями, а другое досками; по снятии последних открылся склеп, частично засыпанный землей. В склепе был найден деревянный ящик небольшой величины; в нем лежал череп с выпиленной с задней стороны треугольной частью и наполненный массой для бальзамирования; на черепе были видны клочки темно-русых волос; тут же лежало несколько других костей. В разрыхленной земле оказались: части истлевшего деревянного ясеневого гроба; куски свинцового, разрушенного, очевидно, не временем, а человеческими руками; остальные кости с истлевшими кусками роскошной одежды, на которой вышиты три звезды: св. Георгия, св. Владимира и св. Андрея Первозванного; небольшой железный лом, остатки бархата и несколько гробовых скоб и подножий; на ножных костях заметны были следы шелковых чулок. Уполномоченные собрали все кости, уложили их в особый свинцовый ящик, который поставили в склепе; отверстия в своде были заделаны, над ними положена мраморная доска. Остатки позумента, скобы, подножия и звезды были положены в особый ларец, оставленный в ризнице крепостного собора (Шубинский С.Н., 1995).

* * *

Теперь ненадолго возвратимся в лето 1775 года, когда Екатерина II и Григорий Потемкин жили в Москве. В их распоряжение был передан дом князей Голицыных, что у Пречистенских ворот. В начале июля Москва жила ожиданием приезда победителя турок фельдмаршала П.А. Румянцева. Скромный полководец от триумфального въезда в город отказался и приехал к императрице вечером 8 июля без эскорта, имея при себе одного дежурного офицера, тридцатисемилетнего полковника Петра Васильевича Завадовского, которого он взял с собой для ведения записей. Екатерина встретила Румянцева на крыльце голицынского дома. В эти же минуты она заметила и Завадовского, статного, исключительно красивого мужчину, который стоял, окаменев, ибо был поражен сердечностью встречи и простотой государыни, одетой в русский сарафан. Заметив заинтересованный взгляд императрицы, брошенный на Завадовского, фельдмаршал тут же представил красавца Екатерине, лестно о нем отозвавшись как о человеке образованном, честном и храбром. Екатерина пожаловала офицеру бриллиантовый перстень с выгравированным по золоту собственным ее именем и назначила своим кабинет-секретарем. Вскоре началось его восхождение к следующей должности – фаворита. «Случай» Завадовского продолжался недолго. Причины разрыва с императрицей остались не ясны, и он тихо был удален от двора, не успев нажить ни врагов, ни друзей…

Человеком, сменившим Завадовского на ложе Екатерины, оказался Семен Григорьевич Зорич, личность яркая и неординарная. Во время жестокого боя в 1770 г. с численно превосходящими силами турок отряд Зорича был окружен. Командир получил две раны копьем, одну – саблей и был взят в плен. Четыре года просидел он в страшной тюрьме – Семибашенном замке, потом еще год прожил в Константинополе, после заключения Кучук-Кайнарджийского мира вернулся в Россию. Получив орден Святого Георгия 4-го класса, был представлен Потемкину, и тот решил использовать Зорича в своих целях. Так бравый воин стал очередным фаворитом. В сентябре 1777 года Зорич был уже генерал-майором, кавалером иностранных орденов, обладателем богатых поместий и местечка Шклов в Могилевской губернии, купленного ему Екатериной. Однако ни чины, ни ордена не прибавили Зоричу интеллекта, которого ему недоставало. Еще не отметив годовщину своего «случая», Семен Гаврилович рассорился со своим соперником и благодетелем Потемкиным. Пребывая вместе с ним и Екатериной в Царском Селе, он вызвал князя на дуэль, но вместо поединка отправился за границу, куда его мгновенно выслала Екатерина. Осенью 1778 года ему велено было отправляться в Шклов. Зорич поселился в старом замке, отделав его с необычайной пышностью и устроив в доме беспрерывный праздник. Дальнейшая жизнь генерала сложилась не лучшим образом. Он был азартным игроком, причем имел репутацию шулера. К его грандиозным проигрышам вскоре примешалась афера с изготовлением фальшивых ассигнаций, которые печатали гости Зорича – польские графы Аннибал и Марк Зановичи. Расследование скандальной истории поручили Потемкину. Он приехал в Шклов, арестовал обоих братьев, а Зорича уволил в отставку. Лишь в январе 1797 года Павел I вернул Зорича в армию, но уже в сентябре за растрату казенных денег его снова уволили (Балязин В.Н., 1995). Все же Зорич оставил по себе добрую память. 24 ноября 1778 года он основал на собственные деньги Шкловское благородное училище для мальчиков-дворян, готовившихся стать офицерами. В училище занималось до трехсот кадетов. 29 мая 1799 года здание сгорело, и это так сильно подействовало на Зорича, что он слег и 6 ноября того же года умер. Вскоре занятия возобновились, но уже в Гродно, затем после длительных скитаний по разным городам в 1824 году училище обосновалось в Москве, получив название – Первый кадетский корпус.

В декабре 1777 года императрице Екатерине II было 48 лет. В это время (по другим данным – с лета 1778 года) в ее жизни появился новый фаворит – двадцатичетырехлетний капитан кирасир Иван Николаевич Римский-Корсаков, человек необыкновенной красоты и обаяния. Представила очередного кандидата императрице графиня П. Брюс, предварительно информировав ее о том, что этот офицер имеет славу неустрашимого дуэлянта и Дон-Жуана. Увидев перед собой цветущего молодца богатырского телосложения, сумевшего поддержать светскую беседу, Екатерина приняла решение. Гвардейца отправили на освидетельствование к Роджерсону и к одной из «пробирных» статс-дам, которые дали ему блестящую характеристику. Он быстро получил звание флигель-адъютанта, а затем камергера и генерал-адъютанта. Императрица часто просила его петь – он имел прекрасный голос. Отсутствие опыта интриг, добродушие и открытый нрав сослужили фавориту плохую службу – императрица отправила его в «отставку» уже в октябре 1779 года, щедро наградив: драгоценности и особняк на Дворцовой набережной оценивались современниками в огромную по тем временам сумму – 700 тысяч рублей. Затем Иван Николаевич жил в Москве, где до сих пор сохранились два его дома, составляющие единый ансамбль (Тверской бульвар, 24–26). Славившийся своим добросердечием и хлебосольством хозяин устраивал здесь эпикурейские пиры для своих многочисленных друзей и знакомых. Иван Николаевич подвергся опале со стороны Павла I вместе с другими фаворитами Екатерины и после ее смерти был сослан в Саратов. Александр I простил генерала, и тот благополучно дожил до 78 лет. Любимым его занятием в старости оставалось пение и игра на скрипке. Истории угодно было сохранить ряд документальных свидетельств романа Екатерины II и И.Н. Римского-Корсакова. Так, в РГИА хранится подлинник Указа Екатерины II от 1779 года «О пожалованных камергеру Ивану Римскому-Корсакову 50 тысяч рублей на покупку подмосковной, да 40 тысяч рублей на серебряный сервиз» (фонд 468, опись 39, ед. хран. 68). Кроме того, оказалось, что сохранились письма императрицы и этого фаворита! Газета «Известия» сообщила 17.11.99 г. в № 216 (25561) о том, что на аукционе в Париже, проводившемся Объединением Дрюо, за 53 тысячи долларов была продана переписка Екатерины II и И.Н. Римского-Корсакова (14 писем) в роскошной папке из красной кожи с золотым тиснением. Текст записок императрицы свидетельствует о том, что она просто потеряла голову от молодого гвардейца. «Самое прекрасное создание Бога», – пишет она в одном из писем. Один из потомков рода Римских-Корсаковых в начале нашего века продал папку английскому коллекционеру. Кто стал владельцем теперь – неизвестно. Рассказать об И.Н. Римском-Корсакове мне представилось интересным в связи с широко обсуждаемыми ныне достижениями медицинской генетики. Оказалось, что «музыкальные» гены этого древнего русского рода активно проявлялись у многих его представителей. В истории Русской Православной Церкви оставил заметный след Митрополит Сибирский и Тобольский Игнатий, современник царя Алексея Михайловича и его сыновей – Федора и Петра. В течение трех лет (с 1677 по 1679 г.) он создал знаменитый Музыкальный кодекс («Ирмологий»), воплотивший богатство и красоту церковного пения того времени. Наибольшую же известность этому роду принес великий композитор Николай Андреевич Римский-Корсаков (1844–1908), оставивший обширное, и, поистине, бессмертное музыкальное наследие…

В конце 1779 года (по другим данным – несколькими месяцами позже) у Екатерины II появился следующий фаворит – представитель знатной, но обедневшей фамилии Александр Дмитриевич Ланской. Связь стареющей императрицы и двадцатилетнего красавца-кавалергарда оказалась, в отличие от предыдущих, очень прочной, окрашенной в теплые тона доверительных человеческих отношений. Внешность его сразу обращала на себя внимание. Крепкое телосложение, правильная осанка, пышные белокурые волосы, мечтательные голубые глаза, полные грусти, правильной формы брови на свежем лице делали его похожим на девушку. При этом он был высокого роста, с прекрасно развитыми мышцами. Ланской, воспитанный в духе беспрекословного повиновения самодержцам, не посмел отвергнуть переданное ему через «пробир-дам» предложение императрицы. До Екатерины II Александр не имел связей с женщинами. Он был с ней нежен и заботлив, как сын. Более того, случилось невероятное – он не только полюбил царицу, привязавшись к ней всем сердцем, но и Екатерина не могла жить без него. Юный провинциал своей наивностью и житейской неопытностью разительно отличался от прежних фаворитов. Ланской стал самой поэтичной и изящной привязанностью стареющей царицы, пробудил в ее огрубевшей душе остатки чистых чувств. В одном из писем к Гримму сказано о Ланском: «Если бы Вы видели, как генерал Ланской вскакивает и хвастает при получении Ваших писем, как он смеется и радуется при чтении! Он всегда огонь и пламя, душа искрится у него из глаз. О, этот генерал существо превосходнейшее. У него много сходства с Александром. Этим людям хочется до всего коснуться» (Брикнер А.Г., 1865). Гений блестящего портретиста Д.Г. Левицкого обессмертил облик А.Д. Ланского, утонченного, несомненно, талантливого человека, трагическая судьба которого немым укором связана навсегда с биографией Екатерины II. Это лучшее изображение, с моей точки зрения, из немногих портретов юного фаворита, украшает ныне зал № 10 Государственного Русского музея.

Ланской всегда оставался равнодушен ко всему, что лично его не касалось, но дорожил своей «карьерою». Фавориту казалось, что привязать к себе Екатерину можно лишь сексуальностью, и он обратился к помощи врача лейб-гвардии Григория Федоровича Соболевского; выслушав его мужские опасения, штаб-доктор заверил молодого человека, что поможет ему. Он назначил Ланскому обычное в то время стимулирующее средство. Однако кантариды (шпанские мушки) постепенно снижали эффект воздействия, и Соболевский был вынужден постепенно увеличить дозы. Казалось, ничто не предвещало надвигавшейся трагедии. Ланской был здоров, весел. Внезапно для окружающих 19 июня 1784 года у фаворита появились боли в горле, лицо и шея отекли, кожа покрылась сыпью. За пять дней до гибели появились многократные рвоты, лихорадка, одышка, периодические отеки. Несмотря на усилия лейб-медика М. Вейкарда и его помощников (по неясным причинам, руководитель врачебного штата императрицы Д. Роджерсон в лечении Ланского участия не принимал), 25 июня 1784 года наступила смерть. По версии М. Вейкарда (1886), описавшего ход и проявления болезни, причиной ее стало систематическое применение белой мази, содержащей кантаридин, постоянно находившейся в спальне Ланского. О причинах смерти Ланского в обществе распространялись самые невероятные слухи. Так, княгиня Е.Р. Дашкова, образованная, казалось бы, женщина, президент Академии наук, вспоминала в своих «Записках» о том, что «у Ланского лопнул живот». Источником таких сплетен, видимо, явилась водянка, развившаяся у фаворита в ходе болезни.

Согласно официальным сообщениям, причиной смерти А.Д. Ланского был дифтерит (Дмитриев С.С., Веселая Г.А., 1987). Эта версия вызывает много вопросов. Так, термин «дифтерит» предложен Бретонно лишь в 1826 году (Большая медицинская энциклопедия, том 7; М., 1977); он трансформировался позднее в современное название – дифтерия. Под дифтерией понимают острую инфекционную болезнь с воздушно-капельным путем передачи, характеризующуюся воспалением в зеве, гортани, трахее, реже в других органах с образованием фибринозных налетов и явлениями интоксикации, как правило, поражающую детей. Против версии о дифтерите, помимо иной клинической картины, говорит отсутствие сведений о заболевших среди людей, контактировавших с Ланским – а уже в то время было известно, что это заболевание – заразное. Дифтерия у взрослых течет атипично, вяло, как правило, с меньшим токсикозом. В 90 % процесс локализируется в зеве и диагностируется в качестве лакунарной ангины. Смертельные исходы крайне редки и наблюдаются лишь у людей, ослабленных каким-то тяжелым заболеванием или состоянием. В то же время, все современники пишут о крепком здоровье и прекрасном физическом развитии А.Д. Ланского. Изложенное, в сочетании с анализом скупых клинических признаков, отмеченных в литературе, заставляет меня усомниться в «официальной версии» о смерти фаворита и предположить, что она оформилась позже, уже в XIX веке.

В отличие от вышеприведенных версий гибели Ланского, существует и маловероятная, практически не поддерживаемая современными историками. Она базируется на двух фактах: заявлении Екатерины Панину и Потемкину о желании выйти замуж за юного фаворита за месяц до его внезапной болезни, а также о последовавшей через несколько дней после похорон высылке светлейшего князя в Херсон. Прокомментировать эту версию с врачебной точки зрения невозможно ввиду полного отсутствия сведений о ядовитом веществе, которое могло быть дано подозреваемыми вельможами Ланскому.

Вернемся к версии М. Вейкарда. Что можно сказать о так называемых «шпанских мушках» с современной точки зрения? Действующее вещество их – кантаридин – добывали в XVII–XIX веке экстрагированием в этиловом спирте высушенных жучков Li¤ae vesicutoriae. Известно, что в начале XIX века маркиз де Сад использовал это средство для отравления своих гостей, наблюдая их смерть в сексуальном возбуждении. Так называемые «шпанские мушки» применялись не только внутрь, но и наружно, в качестве раздражающего и обезболивающего средства, в виде пластырей, мазей, настоек при ревматических болях, плевритах, пневмониях и других воспалительных процессах (Кравков Н.П., 1931). В настоящее время намечается тенденция к возвращению кантаридина в арсенал медикоментозных средств как средства, резко усиливающего половое влечение и эрекцию (Тиктинский О.Л., 1990), несмотря на то, что этот препарат характеризуется легкостью возникновения передозировки – так называемый лечебный эффект быстро переходит в токсический. Принимаемые внутрь препараты кантаридина при передозировке вызывают гастроэнтерит (воспаление желудка и тонкой кишки) с возникновением тошноты, рвоты, поноса, болей в животе. Выделяясь из организма через почки и мочевые пути, кантаридин вызывает также острый нефрит (с развитием отеков) и цистит (воспаление мочевого пузыря). При высоких степенях передозировок выявляется воздействие этого препарата на центральную нервную систему в виде оглушения, судорог. Мне, как судебно-медицинскому эксперту, ближе версия М. Вейкарда, связавшего гибель фаворита с систематическим применением «кантарид».

После смерти Ланского покои фаворита в Зимнем дворце пустовали около полугода – беспрецедентное время для Екатерины. Императрица была безутешна. Скорбь мешала ей заниматься государственными делами. Царице было трудно в одиночестве, старые фавориты, горевшие желанием вернуться, надоели, как опостылевшие мужья после долгой совместной жизни. Мудрый Потемкин решил провести на вакантное место очередного ставленника. Им оказался молодой адъютант светлейшего Петр Ермолов. Это был заурядный офицер, обладавший, однако, очень привлекательной наружностью. При дворе его называли Белым арапом. Светлые курчавые волосы, смуглое лицо, широкие скулы, толстые чувственные губы, крупные зубы сразу обращали на себя внимание. Через несколько дней после представления императрице Ермолов перебрался в покои фаворита, щеголял во флигель-адъютантском мундире. Однако, будучи человеком недалеким, он не смог принять предложенные ему «правила игры». Будучи страстным картежником и бильярдистом, он часто убегал из дворца в игорные притоны, не прекратились и его связи со светскими проститутками. Екатерина, сделав любимцу несколько внушений, быстро приняла радикальное решение. Получив сто тысяч рублей «командировочных», отставной фаворит был выслан из Петербурга.

Через несколько дней после удаления Ермолова должность фаворита оказалась укомплектованной. Им стал очередной адъютант Г. Потемкина – Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов. Видимо, светлейший князь, чувствуя шаткость позиций Ермолова, заблаговременно заготовил кандидатуру дублера. Дмитриев-Мамонов был гораздо ярче предшественника в человеческом плане: умен, прекрасно образован, владел несколькими языками, обладал волевым твердым характером. Екатерина II так описывала нового любимца в письме к барону Гримму: «…Рост выше среднего…чудные черные глаза…Крепок душою, силен и блестящ по внешности. У него ум за четырех, неиссякаемый источник веселья и много оригинальности в понимании вещей и суждениях. Кроме того, безграничная искренность». Единственный физический недостаток, который отметили придворные: Мамонов «был дурно сложен в нижней части фигуры» (Массон К., 1998). Сохранившиеся изображения А.М. Дмитриева-Мамонова немногочисленны. Практически единственный, находящийся в открытой экспозиции портрет, принадлежащий кисти Михаила Шибанова, написанный в 1787 году, находится в зале № 8 Государственного Русского музея. Талант художника прекрасно виден при сравнении молодого вельможи с открытым простым лицом и сумрачно, устало глядящей на зрителя пожилой женщины в дорожном костюме – Екатерины II…

Новый фаворит быстро приобрел большое влияние на внутреннюю и внешнюю политику. Он, как Ланской, стыдился своего положения. Этим объясняется то обстоятельство, что оба они охотно подчинились распоряжению императрицы не выходить из дворца, сохраняли верность своей державной любовнице. Требуя постоянства Мамонова, Екатерина приблизила к себе юного гвардейца Казаринова, которого случайно увидела на параде. За одну ночь с императрицей он получил имение, стоившее 400 тысяч рублей. Екатерину, как и большинство монархов, не обошли и обвинения в однополой любви. М. Евгеньева (1990) прямо пишет о связи, существовавшей у императрицы с крепостной молдаванкой, подаренной Г. Потемкиным, а также о конфликте Екатерины с А.В. Суворовым, отказавшемся представить ко двору свою юную красавицу-дочь, понравившуюся императрице.

Наступил 1789 год. В это время в России даже в самых отдаленных губерниях чувствовалось недовольство. Причиной тому были недостаток продовольствия, вздорожание жизни и данные о том, что на турецком фронте русские солдаты тысячами погибают не от неприятеля, а от голода и болезней. Даже среди вельмож находились люди, которые говорили, что дурному управлению и фаворитизму пора положить конец. Характер императрицы стал меняться. Она потеряла прежнюю веселость, стала раздражительна, возросла ее подозрительность. Физически она отяжелела, морщины на лице стали явственнее, медленнее походка. Мрачные мысли начали ее преследовать. Однажды, увидя в окно кучу слетевшихся галок и ворон, она сказала Храповицкому: «После дождя выползли из земли червяки – они их едят. В этом мире все пожирают друг друга» (Балязин В.Н., 1995).

Время показало, что, сколько бы ни дарила Екатерина Мамонову, она не смогла купить его сердце. Не помогали ни ордена, ни богатые подарки. Ничего не мог сделать и светлейший князь Потемкин, специально прискакавший по письму Екатерины в Петербург. Когда-то румяный, жизнерадостный, Дмитриев-Мамонов стал мрачным, брюзгливым. Причина разлада скоро прояснилась. Как-то ночью Екатерина не могла заснуть и спустилась в сад. Свет огромной луны почти растворялся в бледном сумраке. Серебрились деревья, кусты и струя журчащего фонтана. На скамейке под статуей Амура, прильнувшего к Психее, сидел мужчина, обнимавший женщину. Это странное совпадение поз пробудило любопытство императрицы. Она подошла поближе и увидела Дмитриева-Мамонова и фрейлину Дарью Щербатову. Такого случая еще не было в жизни Екатерины. Все ее многочисленные связи кончались тем, что она отказывалась от своих фаворитов. Это был первый случай, когда отказались от нее. Утром Екатерина вызвала генерал-адъютанта. К ее удивлению, он волновался меньше, чем она. «Я люблю ее и прошу разрешения Вашего Величества жениться на ней», – объяснил Дмитриев-Мамонов. Императрица согласилась.

Свадьба была сыграна, новобрачные получили богатые подарки и уехали в Москву. Начались сложные интриги придворных – каждый старался продвинуть своего «человека» в фавориты.

Кандидат был найден графом Н.И. Салтыковым – гвардии секунд-майор Платон Александрович Зубов. При помощи Анны Никитичны Нарышкиной – наперсницы императрицы – он быстро приобрел доверие и любовь Екатерины. Его зловещая тень легла на последние, и без того мрачные годы ее царствования. Платону Зубову было всего 23 года, но он был холодно-расчетлив и циничен. Приближенные уверили царицу, что юноша безумно в нее влюблен, и самонадеянная Екатерина, которая и в старости была убеждена в том, что сохранила красоту и обаяние, охотно этому поверила. П. Зубов, став фаворитом, сделался наглым и требовательным, высокомерным и заносчивым, в том числе и с членами царской семьи. Платон Александрович в 1790-х годах находился в такой силе, что генерал-губернаторы только после третьего его приказания садились на кончик стула, а сенаторы смеялись, когда с них срывала парик любимая обезьянка фаворита. Он мог абсолютно все: однажды небрежно подписал счет на 450 рублей, представленный Императорской академии художеств механиком и титулярным советником Осипом Шишориным: «По приказанию вашей светлости сделан мною находящемуся при свите персидского хана чиновнику искусственный нос из серебра, внутри вызолоченный с пружиною, снаружи под натуру крашенный с принадлежностями…» (Эйдельман Н.Я., 1991).

Екатерина, восхищаясь любовником, занималась его воспитанием, все более привязывалась к своему творению, сделавшемуся ее идолом. Между тем ее похотливые желания еще не угасли, и она на глазах у всех возобновила те оргии, которые когда-то справляла с братьями Орловыми. «Валериан, один из братьев Зубовых, младший и более сильный, и здоровяк Петр Салтыков, их друг, были сотоварищами Платона, чтобы его сменять на поприще, столь обширном и столь трудным для выполнения… она образовала интимное общество, состоявшее из фаворитов, придворных и самых надежных дам. Это общество собиралось два или три раза в неделю, под именем Малого Эрмитажа. Здесь часто бывали в масках, и царствовала вольность обращения: танцевали, представляли пословицы, составленные Екатериной, играли в замысловатые игры. Не было вида веселья, которое бы не было позволено. Лев Нарышкин исполнял ту же роль, что Роклор при дворе Людовика XIV, и одна записная юродивая, по имени Матрена Даниловна, ему вторила. Это была старая пустомеля, весь ум которой состоял в том, чтобы упражняться в нелепом сквернословии. Она имела право, как все безумные, говорить все и обо всем… Впоследствии Екатерина образовала другое собрание, более тесное и таинственное. Три фаворита, о которых мы только что говорили, Браницкая, Протасова и несколько доверенных горничных были его единственными членами. Там-то и справляла Кибела Севера свои тайные мистерии. Подробности об этих забавах принадлежат книге более непристойной, чем эта, и автор обязан был сжечь записи, которые могли ему напомнить то, что вывело бы наружу более пикантное» (Массон К., 1998).

После скоропостижной смерти императрицы Зубовы почувствовали, что почва уходит у них из-под ног. Они всячески лебезили перед Павлом I, унижались и пресмыкались, вымаливая у набожного государя христианское прощение. Доверчивый император поверил лицемерному раскаянью и оставил их при дворе. Чем они отблагодарили Павла I, читатель узнает из следующей главы. Бурная неправедная жизнь уготовила блестящему фавориту печальный конец жизни. Последние годы его прошли в Виленской губернии, в поместье Янишки, куда он был тихо удален дипломатичным Александром I. Из гибкого, стройного человека к пятидесяти годам Зубов превратился в дряхлого старика, седого и сгорбленного. Смерть пришла за ним в неполные 55 лет. Существует много изображений последнего фаворита в зените молодости и славы, в частности, знаменитые парадные портреты В.Л. Боровиковского и Ж.Б. Лампи, бюст, выполненный скульптуром Ж.Д. Рапят. В то же время, изображений фаворита в последние годы жизни (а он пережил свою любовницу на 26 лет) известно не было. Недавно искусствоведами был атрибутирован портрет неизвестного мужчины, называемый «Охотник с соколом», хранившийся в фондах Владимирского историко-архивного и художественного музея-заповедника. Интересно, что главную роль в успешной атрибуции сыграло судебно-медицинское исследование! Я не оговорился. Представители нашей замечательной специальности способны выполнять самые разнообразные экспертизы, относящиеся к личности человека, в том числе и к различным его изображениям.

Один из ведущих судебных медиков нашей страны, заслуженный врач России, профессор Виктор Николаевич Звягин, который заведует отделом Российского Центра судебно-медицинской экспертизы, любезно предоставил мне результаты своего уникального исследования, связанного с идентификацией портретного изображения П.А. Зубова. Привожу выдержки из Мнения специалиста: «…Из 60 исследованных признаков словесного портрета, сравнение изображения “Платон Зубов” – “Охотник с соколом” может проводиться по 53 признакам. Полное совпадение указанных изображений наблюдается по 48 признакам, вероятное – по 5 (№№ 2.7, 6.1, 9.3, 9.6, 10.2). Каких-либо признаков словесного портрета, исключающих принадлежность изображений “Мужчина с соколом” Платону Зубову, при исследовании не обнаружено. Признаки (20), отмеченные “*”, обладают относительно малой частотой встречаемости в популяции, по сравнению со средним типовым лицом, и резко индивидуализируют внешность человека, делая его легко узнаваемым… Результаты исследования, проведенного по методу словесного портрета, не исключают того, что портретное изображение Светлейшего князя Платона Александровича Зубова (1767–1822) и пожилого мужчины, изображенного на картине неизвестного художника “Охотник с соколом”, принадлежат одному и тому же человеку». Так благодаря помощи науки оказалось расшифрованной еще одна историческая и искусствоведческая загадка.

Завершая изложение материалов, посвященных проблеме фаворитизма, невозможно обойти вниманием медицинский и физиологический аспект этой проблемы. Признаюсь, что ей нередко посвящены вопросы слушателей во время моих лекций об особенностях здоровья и личности монархов. Избыточная половая активность Екатерины теоретически могла быть обусловлена рядом патологических состояний. Первым из них следует назвать синдром гипоталамической гиперсексуальности. Это нередкое у женщин состояние протекает волнообразно: периоды адекватного полового поведения чередуются со своеобразными кризисами (чаще в предменструальный период) с резким повышением влечения к лицам противоположного или своего пола, с общим возбуждением. Больные тревожны, беспокойны, не находят себе места. Часто эти состояния сопровождаются болевыми ощущениями в низу живота, пояснице, чувством жара во влагалище. Оргазм возникает легко, при самых незначительных стимуляциях, но часто не приносит облегчения состояния. При этом синдроме[89] часты нервно-психические расстройства, наиболее часто астения с нарушением сна (ночная бессонница, сонливость днем), приступами страха, состоянием депрессии. Иногда констатируются припадки с тоническими судорогами. Синдром диагностируется редко, а отклонения в поведении таких женщин трактуются как «неврастения», распущенность, асоциальное поведение. Вышеописанную гиперсексуальность следует дифференцировать с нимфоманией, которая, как правило, является проявлением разнообразных психических заболеваний (Васильченко Г.С., 1983). Под нимфоманией сексопатологи понимают половое влечение навязчивого характера. При таких состояниях сексуальное возбуждение субъективно не сопровождается специфическими изменениями половых органов, оргазм достигается с трудом или не наступает вообще. Это толкает женщину на частую, подчас беспрерывную смену партнеров. Если одновременно выявляются признаки психического заболевания, то половое возбуждение совпадает с маниакальной фазой. Нередко нимфомания сопровождает патологически протекающий климакс. Наличие таких состояний у женщины, как правило, заканчивается психической импотенцией у мужчин, с которыми она поддерживает половые связи (Тиктинский О.Л., 1990). Состояние гиперсексуальности у женщин иногда носит и функционально-динамический характер, возникая по типу невроза. В данном случае одновременно наблюдается признаки гиперстенической формы неврастении, частые истерические реакции (Банщиков В.М. и соавт., 1969).

Если внимательно проанализировать поведенческие характеристики императрицы, то мы увидим практически полное отсутствие у нее вышеуказанной патологической симптоматики. Как же тогда оценить особенности сексуального поведения Екатерины II? У читателя возникнет еще один вопрос – кого и что считать нормальным в сексе? Понятие нормы в медицине весьма многозначно, достаточно условно и имеет значение только в определенной системе отсчета. В современной науке «нормальное» включает не только средне-статистическую величину, но и серию отклонений от нее в известном диапазоне. Кроме этого, эталоны физиологии, психологии и морали могут не совпадать друг с другом, так как это разные категории. К сожалению, и в рассуждениях о «нормальной» и «ненормальной» сексуальности моральные стандарты смешиваются с психическими или физиологическими, статистические с функциональными и т. д. (Кон И.С., 1988). После знаменитых научных работ Фрейда, Кинзи, Мастерса и Джонссон стало общепризнанным, что сексуальность индивида не может быть понята вне целостной личности, а личность – без учета ее сексуальных переживаний. Взаимоотношения природного и социального в развитии сексуальности понимаются в настоящее время не механически, а на основе преломления того и другого в индивидуальной биографии. Это побуждает исследователя искать истоки психосексуальных аномалий в прошлом жизненном опыте личности. Огромное значение, по Фрейду, имеют ранние детские переживания, отношения с родителями и сверстниками, обстоятельства первого интимного контакта, начальные месяцы супружеской жизни. Многие половые отклонения, казавшиеся ранее преступлением или следствием физической дегенерации, трактуются теперь сексологами как гипертрофия или фиксация отдельных компонентов нормального сексуального развития, элементы которых каждый при желании может обнаружить в своей собственной психике (Кон И.С., 1988). В этом плане, одним из факторов, обусловивших избыточную половую активность Екатерины II в зрелом возрасте, могла быть своеобразная форма самоутверждения, подтверждение сохраняющегося высокого уровня физической и интеллектуальной активности (вспомним обостренное честолюбие бедной немецкой принцессы, «Золушки», ставшей императрицей). Заслуживают внимания воспоминания современников об обостренной чувственности юной Софии, подавленной ханжеской атмосферой семьи и педантичным воспитанием. По-видимому, так же можно трактовать и намеки в «Записках» Екатерины на ее раннюю сексуальность. Еще одним фактором, который мог сформировать столь бурные проявления половой функции императрицы в зрелые годы, являлся и неудачный брак, затормозивший и извративший развитие сексуальности. Вспомним откровенное пренебрежение Петра Федоровича к супруге, в том числе и в интимном плане.

Первые романы Екатерины были лишены пошлости. Она искренне увлеклась Салтыковым, затем Орловым. И лишь позже любовь заменило сластолюбие, банальная похоть. «Что касается смены фаворитов, то она объясняется не только пресыщенностью императрицы, но и тем, что они ей часто изменяли и с течением времени становились все нахальнее и требовательнее», – пишет М. Евгеньева (1990). Спорное утверждение, опровергаемое многими примерами (вспомним финансово и карьерно скромных Заблудовского, Ланского, Римского-Корсакова).

В настоящее время доказано, что половая активность женщин положительно коррелирует с удовлетворенностью профессией, наличием других интеллектуальных увлечений, общественной деятельностью и жизнерадостностью (Schnabl S., 1976; Starke K., Friedrich W., 1984). Интересны в этом плане данные о сексуальной активности в браке мужчин и женщин старше 60 лет: хотя более половины из них прекращают в этом возрасте половую жизнь, 13 % продолжают ее даже после 70 лет (Verwoerdl A., 1976). Думается, на оценку сексуального поведения Екатерины II оказал влияние и принцип традиционного «двойного стандарта», господствовавший в отношении поведения полов многие века до середины XX столетия: что разрешалось мужчине, то запрещалось женщине. Я далек от оправдания бесспорной сексуальной распущенности императрицы. Слишком тяжелый финансовый ущерб государству и моральному состоянию общества это нанесло. Но нельзя и рисовать ее человеческий портрет лишь черной краской. Просто «принцесса Фике», как называли ее в юности, стала продуктом своего бурного времени и непростой противоречивой судьбы…

* * *

Как врачу, мне показалось интересным проследить изменения состояния здоровья Екатерины в молодости, когда формируется тот физиологический потенциал, с которым человек проходит зрелые годы. Фактически, единственным источником для этого оказались «Записки» императрицы, содержащие обстоятельные сведения о ее жизни в России с 1744 до 1752 года. Я позволил себе привести ряд пространных цитат из этой книги, чтобы не искажать авторским изложением своеобразный стиль рассказа Екатерины о своих заболеваниях.

19 февраля 1744 года у Великой княгини возник сильный озноб, она «настолько потеряла сознание, что не помнила ничего из происходящего в течении двадцати семи дней, пока продолжалась эта ужасная болезнь. Бургав, лейб-медик, по чрезмерному жару и по боли, которую я чувствовала в правом боку, признал сразу, что это выраженный плеврит; но он не мог убедить мать, чтобы она разрешила пустить кровь. Видя у меня такой жар, она думала, что я могу заболеть оспой, которой у меня еще не было. Итак, я оставалась без всякой помощи, если не считать каких-то припарок, которые прикладывали мне на бок со вторника до субботы… Лесток доложил императрице… Она села у моего изголовья и держала меня на руках, пока мне пускали кровь; я пришла немного в себя в эту минуту и увидела, что все очень суетились вокруг меня. Но несколько минут спустя я снова впала в забытье… Мне пускали кровь шестнадцать раз, пока нарыв не лопнул. Наконец, накануне Вербного воскресенья ночью я выплюнула нарыв. Доктора Санхец и Бургав не покидали меня, и после Бога их заботам обязана я жизнью».

Записи, относящиеся к маю 1746 года: «Я сидела и скучала дома одна или же с глазу на глаз с Чоглоковой, которая говорила мне лишь неприятности; от такой ли жизни, или от внутреннего предрасположения, но я почувствовала приступы ипохондрии, которая часто заставляла меня плакать… позвали доктора Бургава. Он мне посоветовал пустить кровь; я согласилась, и Чоглокова, к моему великому изумлению, предложила мне прогулку в саду и принесла мне три тысячи рублей в подарок от императрицы… я была очень худа в то время и после тяжелой болезни, которую я перенесла в Москве, Бургав в течение семи лет опасался, как бы у меня не было чахотки. Удивительно, что ее у меня не было, потому что в течение восемнадцати лет я вела такую жизнь, что десяток иных могли бы сойти с ума… Весь тот год я была подвержена почти постоянным головным болям, сопровождавшимся бессонницей. Крузе имела притязание их лечить, принося мне вечером, когда я уже была в постели, стакан венгерского вина, я отказывалась от этого якобы лекарства против бессонницы, и Крузе его осушала за мое здоровье. Я пожаловалась на эти боли доктору Бургаву. Этот последний, человек выдающегося рассудка, которому небезызвестны были и жизнь, какую меня заставляли вести, и обстоятельства, в каких я находилась в отношении к мужу и к окружающим меня, просил показать ему голову утром, до прически; он долго ощупывал мне череп и наконец сказал, что хотя мне семнадцать лет, но голова была еще в таком состоянии, как у шестилетнего ребенка, и я должна беречься, чтобы не простудить темя, словом, головные кости еще не срослись; он сказал мне, что кости срастаются к двадцати пяти-шести годам и что это было причиной моих головных болей. Я последовала его совету и, действительно, впадина, которая ощущалась между костями моей головы, исчезла лишь к двадцати пяти-шести годам, как он и предсказал».

«…6-го января 1748 года я встала с сильной болью в горле, с тяжелой головой и с недомоганием во всем теле. Однако я оделась, чтобы пойти к обедне… вернувшись в комнату, я была принуждена лечь, так как у меня сделалась лихорадка и всю ночь был очень сильный жар. Когда я проснулась, Крузе, подойдя к кровати и посмотрев мне в лицо, громко вскрикнула и сказала мне, что у меня, наверное, оспа. Я ее смертельно боялась; я посмотрела на свои руки и грудь и нашла ее сплошь покрытой мелкими красными прыщиками. Послали за доктором Бургавом; явился лейб-медик граф Лесток и все думали, что у меня оспа. Мой хирург Гюйон сказал мне, впрочем, что это еще очень сомнительно и это, может быть, какая-нибудь иная сыпь, например, корь или то, что по-немецки называют Rothepriesel (краснуха – Ю.М.) … он один не ошибся; на этот раз я отделалась страхом».

Записи, относящиеся к январю 1749 года: «Я была принуждена оставаться в своей комнате в первое время пребывания в Москве из-за необыкновенного количества прыщей, высыпавших у меня на лице; я смертельно боялась остаться угреватой; я послала за доктором Бургавом, который дал мне успокоительные средства и разные разности, чтобы согнать прыщи с лица; наконец, когда ничто не помогло, он вытащил из кармана маленький пузырек талькового масла и велел мне капнуть одну каплю в чашку воды и мочить этим лицо от времени до времени… Действительно, тальковое масло очистило мне лицо и дней через 10 я могла показываться… Однажды, когда императрица и Великий князь были на охоте, я почувствовала сильнейшую головную боль, такую, какую я едва ли когда-либо с тех пор испытывала. Чоглокова предложила мне прогуляться; я согласилась, но боль от этого только усилилась; я вернулась в свою комнату и легла; едва я очутилась в своей постели, как у меня началась сильнейшая рвота. Эта головная боль и рвота продолжались всю ночь; позвали Бургава; он мне дал всякого рода лекарства; наконец я заснула; на другой день он мне пустил кровь; я была очень слаба остальную часть дня».

«В ноябре 1749 года моя зубная боль возобновилась; я была вынуждена лежать в постели, у меня была сильная лихорадка из-за продолжительности боли; так как я не знала покоя в моей спальной, примыкавшей к апартаментам Великого князя из-за его скрипки и собак, то я употребила все средства, чтобы склонить Чоглокову распорядиться перенести мою кровать в третью комнату, куда не доходили звуки того шума и гама, который Великий князь постоянно производил у себя. Избранная мною комната была не очень-то удобна для человека, страдавшего флюсами, ибо три стены ее были в окнах; я приютилась с моей кроватью у четвертой стены возле печки. В декабре мы уехали из Москвы. По дороге моя зубная боль возобновилась… Я приехала с невыносимой болью, которая вывела меня из терпения; я послала за Бургавом и попросила, чтоб он велел вырвать мне зуб, который заставлял меня так страдать. Он хотел отложить это до следующего дня, но я так умоляла, что он согласился; позвали Гюйона, моего хирурга, и приготовили все для этой операции. Меня посадили на пол, Бургав сел против меня по правую руку, а Чоглокова в том же направлении по левую, они держали меня за руки, а Гюйон подошел сзади и схватил мой больной зуб своим инструментом; повернув зуб, он почувствовал, что ломает мне челюстную кость, но продолжал рвать и вырвал кусок этой кости вместе с зубом. Во всю жизнь я не испытывала боли, подобной той, какую почувствовала в эту минуту; она была так сильна, что когда зуб был извлечен, у меня из глаз и из носу текли слезы… когда я смогла снова заговорить, я сказала Бургаву, что половина зуба осталась на месте; Гюйон захотел в этом удостовериться и собрался ощупать пальцем это место, которое я указала… он убедился, ощупав его, что один из корней зуба остался у меня во рту, тогда как вместе с самим зубом был вырван кусок челюстной кости величиной с десятикопеечную серебряную монету. Как только зуб был извлечен, я почувствовала облегчение; я хорошо проспала ночь, и на следующий день уже была в состоянии переехать в город…».

Записи, относящиеся к марту-октябрю 1750 года: «Устрицы были очень вкусны; я их съела штук двадцать, после чего пошла снова лечь, и проспала до того времени, когда нужно было одеваться к Пасхальной заутрене. Пока я одевалась, я уже почувствовала боли в желудке, но так как я всегда относилась с пренебрежением к такого рода болям, то пошла в церковь. Во время заутрени мое нездоровье усилилось; я все-таки прослушала половину обедни, но после Евангелия была вынуждена выйти из церкви…мое нездоровье усиливалось, у меня были постоянные и очень сильные боли в животе; послала за Бургавом; но он ушел причащаться в свою церковь; наконец мои боли перешли в понос, что меня облегчило. Княжна Гагарина, трусливая по природе и находясь со мной одна, ежеминутно спрашивала меня: “Не хотите ли, чтоб я послала за вашим духовником?” Несмотря на ужасные страдания, которые я испытывала, я не могла удержаться от смеха при виде страха, который она выказывала… Наконец пришли мои люди, а также доктора… Меня заставили принять дозу ревеню, и моя болезнь прошла… В течение этого года у меня был настолько сильный насморк, что я употребляла до дюжины носовых платков в день, причем меняла их только тогда, когда они были мокры насквозь; когда я сморкалась, я чувствовала, как эта мокрота шла из груди… В начале октября я схватила вследствие насморка лихорадку, от которой у меня осталась небольшая скрытая лихорадка, повторявшаяся каждый вечер. Бургав на этот раз счел меня чахоточной; он поспешил достать ослицу и заставил меня каждое утро в шесть часов утра пить в постели только что сдоенное молоко, после чего я спала еще два-три часа. Это принесло мне пользу и избавило от насморка и от лихорадки».

Как видим, в молодости Екатерина отличалась хорошим здоровьем, которое не смогло существенно пошатнуть резкое изменение образа жизни (климата, условий быта и питания), связанное с переездом в Россию. Наиболее серьезным заболеванием в эти годы была перенесенная ею в 1744 году пневмония, осложнившаяся, по-видимому, каким-то гнойным процессом в бронхах. Что касается хирургических вмешательств на челюсти в 1749 году, то, скорее всего, оно потребовалось ввиду формирования одонтогенного остеомиелита (гнойного воспаления кости), возникшего вследствие запущенного, не леченного кариеса. При этом инфекция вследствие гангренозного распада пульпы проникает через корень зуба в его оболочку (с возникновением периодонтита) и далее в ткань челюсти. Следует отдать должное придворным медикам Елизаветы Петровны – судя по тому, что состояние Екатерины быстро улучшилось и не возникло дальнейших гнойных осложнений, операция на челюсти была выполнена своевременно.

Гораздо интереснее и труднее оценить «аномалию черепа» Великой княгини. Описанное Екатериной отверстие может относиться к так называемым эмиссариям (выпускникам) свода черепа. Указанное образование обычно располагается в проекции задних отделов стреловидного шва, является каналом и несет в себе сосуды (вены, артерии). Такие теменные отверстия встречаются у 33–87 % людей, обычно на правой стороне, достоверно чаще у женщин, чем у мужчин (Сперанский В.С., 1988). Обычно диаметр этих образований не превышает 1,5–2,0 мм, однако описаны отверстия размером 2–3 см (Майкова-Строганова В.С., Рохлин Д.Г., 1955). В пожилом возрасте часть отверстий облитерируется (зарастает). Наиболее простое суждение неспециалиста о голове Екатерины в молодости заключается в сохранении на длительный срок так называемого «родничка». Задний, затылочный родничок располагается между теменными костями и вершиной затылочной кости и имеет треугольную форму. В норме он закрывается в первые месяцы после рождения (иногда, крайне редко, на 2-ом году жизни). Поэтому версия о «родничковом» характере описанного дефекта сразу отпадает. Еще одним возможным вариантом сохранения отверстия на своде черепа (или его имитации) могла явиться так называемая кость инков, образующаяся в результате внутриутробного отделения верхней части чешуи затылочной кости и сохраняющая в зрелом возрасте определенную подвижность от рядом расположенных образований (Мовсесян А.А. и соавт., 1975). Менее вероятный вариант – так называемая шовная (Вормиева – по имени автора) кость – небольшое образование, локализирующееся в области швов свода черепа и возникающее в результате аномалий сращения костей. При целенаправленном обследовании подвижность кости инков может определяться в ряде случаев и на ощупь. Как видим, наиболее достоверным диагнозом аномалии черепа у Екатерины является, все же, заросшее с возрастом теменное отверстие.

Что касается прыщей на лице (по-видимому, это были юношеские угри, обусловленные эндокринными расстройствами в период полового созревания), флюсов (гнойных процессов в мягких тканях челюстей, осложнявших не леченный должным образом кариес), головных болей, насморка, «ипохондрии» и острого энтероколита, связанного с употреблением недоброкачественных устриц, то без такого «букета» заболеваний не прошли юные годы практически ни одного человека. Колоритное подробное описание в «Записках» не только признаков болезней, но и методов их лечения 250 лет назад представляет собой существенный интерес для современных врачей.

По воспоминаниям современников, к двадцати годам Екатерина развилась в статную, крепкую женщину. Обликом она напоминала мать: удлиненное лицо с выступающим подбородком, продолговатый прямой нос, маленький рот, при нервном напряжении сжимавшийся в яркую точку. Екатерина освоилась с суровым климатом России, и как всем здоровым людям, ей нравились трескучие морозы зимой, бурные весенние ливни, летняя испепеляющая жара. Ее часто видели скачущей на коне. Характеризуя состояние здоровья императрицы, необходимо рассказать еще об одном интересном эпизоде. Зимой-весной 1767 года натуральная оспа бушевала в Петербурге, что вынудило Екатерину в течение пяти месяцев жить в загородной резиденции. В октябре 1768 года английский врач Димсдаль, к этому времени успешно выполнивший 6 тысяч прививок, по приглашению Екатерины прибыл в Россию. 12 октября императрице и ее сыну Павлу была сделана вакцинация. Семилетнему мальчику Александру Маркову, от которого Екатерине была проведена прививка, пожаловали дворянское достоинство и новую фамилию – Оспенн. Димсдаль получил баронский титул, звания лейб-медика и действительного статского советника.

Привив себе оспу, Екатерина II имела полное право писать своему зарубежному корреспонденту барону Ф. Гримму по поводу смерти Людовика XV в 1774 году: «По-моему, стыдно королю Франции в XVIII столетии умереть от оспы». Интересно отметить, что его сын, Людовик XVI, сделал соответствующую прививку лишь в июне 1774 года, что в то время рассматривалось как проявление передовых взглядов. Кроме императрицы и ее сына Димсдаль привил в Петербурге оспу еще 140 особам, в том числе – Г.Г. Орлову. Врач приезжал в Россию повторно в 1781 году, чтобы сделать прививку против оспы Великим князьям Александру и Константину Павловичам. Тогда же Димсдаль привил оспу многим лицам в Москве.

Екатерина обладала очень чувствительной кожей. Даже небольшая травма сопровождалась синяками, отеками и болью. Используемый фрейлинами тальк на время скрывал косметические дефекты, но не избавлял от болезненных ощущений. На какие-либо лекарственные средства химического состава сразу же возникала кожная аллергия. В 1787 году по приглашению князя Потемкина-Таврического императрица посетила Крымский полуостров. Большая часть этого длительного путешествия проходила по суше. Целеустремленная Екатерина требовала максимальной скорости, за один день преодолевая более 120 километров! Государыню и многочисленную свиту трясло, заносило на ухабах. И результат – все тело в синяках и ушибах. Лейб-медик императрицы Роджерсон испробовал все имеющиеся средства, но так и не придумал ничего, кроме пузыря со льдом. Приехав в Севастополь, Роджерсон начал искать надежное средство для чувствительной кожи императрицы. В поисках рецепта аптекари Крыма проводили сутки напролет, колдуя над ступками и склянками. Как всегда, на помощь медикам пришел случай. Во время утренней прогулки до горной деревушки внимание Роджерсона привлек один эпизод. Малыш залез на дерево грецкого ореха в надежде отведать плодов. Под тяжестью тела молодой ствол поломался, мальчик упал. На крики любимого чада прибежала мать. Осмотрев повреждения, она принесла из дома горшочек с каким-то средством и смазала им ребенка. Доктор пожалел мальчика, которому с такими ушибами еще долго придется отлеживаться дома. Каково же было его удивление, когда вечером, возвращаясь домой, он увидел малыша играющим на улице! По просьбе Роджерсона мать рассказала о составе лекарства: листья распространенной в Крыму софоры, лесного орешника, конского каштана замешивали вместе с пчелиным молочком, медом и воском, после чего добавляли несколько капель масла розмарина. Императрице средство понравилось – оно легко впитывалось, обладало приятным запахом, не вызывало раздражения и аллергии. Надо ли говорить, что обратная дорога была куда более приятной!

Не миновали императрицу и психоэмоциональные травмы, несомненно, отразившиеся впоследствии на ее здоровье. Большое горе постигло Екатерину II и Павла 15 апреля 1776 года, когда после пятидневных беспрерывных мучений двадцатилетняя цесаревна Наталья Алексеевна скончалась. Погиб и ребенок. Царица почти все время была при невестке, хотя давно переменила о ней мнение, считая расточительной и безалаберной женщиной. Знала Екатерина и о ее любовной связи с Андреем Разумовским. Императрица уведомила об этом романе Павла, но Наталья Алексеевна сумела уверить мужа, что свекровь ненавидит ее и намеренно распускает ложные слухи, чтобы поссорить их. Одной из повивальных бабок, оказывавших помощь Великой княгине, была Екатерина Зорич (тетка будущего фаворита императрицы). В определенных кругах Петербурга она была известна как «специалист» по производству выкидышей и детоубийствам незаконнорожденных. По исторической легенде, накануне родов Натальи Алексеевны некое влиятельное лицо (М. Евгеньева полагает, что это был Г. Потемкин) намекнуло акушерке о незаинтересованности императрицы в благополучном исходе. Медленно действовавший яд, поднесенный в освежительном питье, отравил, якобы, будущую мать и ребенка в ее чреве. Консилиум, руководимый лейб-медиками Роджерсоном и Крузе, высказался за экстренную плодоразрушающую операцию с помощью акушерских щипцов – в целях спасения жизни роженицы. Обсуждался и вариант кесарева сечения. Екатерина медлила с принятием решения… Врачи констатировали внутриутробную гибель плода. У Натальи Алексеевны начался сепсис, 15 апреля последовала смерть. В заграничных журналах появились сообщения, что княгиня была неправильно сложена, подвергалась манипуляциям костоправов[90], которые ей выпрямляли позвоночник, и из-за этого не смогла благополучно разрешиться от бремени. Против такого утверждения решительно выступил русский посланник при германском сейме барон Ассебург. Три года назад он вел переговоры о браке Павла и принцессы Вильгельмины и, прежде чем состоялась помолвка, собрал проверенные сведения о состоянии здоровья невесты. Кончина Натальи Алексеевны в этих напряженных обстоятельствах вызвала слух об убийстве, совершенном по приказу Екатерины, и царица, понимая возможность таких разговоров, пригласила для медицинского заключения 13 врачей; она специально приказала Бецкому заняться опровержением возможных подозрений Павла: «Велите посмотреть за тем, есть ли на котором локте (Натальи Алексеевны) багряное пятно. Сие Великий князь требует знать, и что за пятно он сам третьево дни усмотрел» (РГАДА, р. II, № 105, л. 26–31). Хирурги Роджерсон и Крузе, руководившие аутопсией, доложили, что внутриутробно погиб мальчик, очень крупный, около 9 дюймов в плечах, что в сочетании с аномалией таза и «S»-образным искривлением позвоночника предопределило невозможность родоразрешения. Видимо, у Натальи Алексеевны имелась патология, называемая узким тазом, когда размеры соответствующего костного образования обусловливают несоответствие его и головки плода. Причинами являются врожденные аномалии развития, последствия травм, и, особенно в прежние века, рахит. Течение беременности при таких условиях характеризуется преждевременным отхождением околоплодных вод, слабостью родовых сил, атоническими кровотечениями, ранним и бурным развитием инфекции, при высоких степенях выраженности происходит внутриутробная гибель плода, что, видимо, и имело место в данном случае. Екатерина II, прибыв из Петербурга в Царское Село, писала 16 апреля 1776 года обер-камергеру Императорского двора князю А.М. Голицыну о необходимости экстренной генеральной уборки в покоях умершей: «…Скажите И.И. Бецкому, что кой час тело вынесут, он бы приказал выдрать обои из четырех комнат, а альковы и перегородки деревянные приказал ломать… скорее по причине духа (запаха – Ю.М.), а наипаче чуланы позади штофного кабинета, что с осторожностью для здоровья людей, ибо вонь несносная уже при мне была…»[91]

Документы очень скупо освещают потаенную сторону событий 1776 года – смерть Великой княгини, разоблачение Разумовского и его высылку, горе и разочарование наследника. Утверждали, что Екатерина, как только Наталья Алексеевна скончалась, немедленно обыскала ее кабинет и нашла там письма Разумовского. Павел любил жену и бесконечно страдал из-за ее смерти. Для того, чтобы положить конец его переживаниям, Екатерина велела прислать сыну связку писем, найденную в тайном ящике письменного стола Натальи Алексеевны. Прочитав их, Павел осознал, что между его покойной женой и Разумовским существовала прочная любовная связь и что отцом погибшего ребенка вполне мог быть этот вельможа. Пережив душевное потрясение, Павел уже на второй день после смерти Натальи Алексеевны принял решение жениться на принцессе Вюртембергской Софии-Доротее.

Ничто не напоминает теперь об этой трагической истории. Немногочисленные портреты, с которых смотрит на нас печальная бледная красавица Наталья Алексеевна, да ее опочивальня в Большом Царскосельском (ныне Екатерининском) дворце, по удивительной случайности сохранившаяся практически без изменений, несмотря на пожар 1820 г. и гибель подавляющего большинства интерьеров в годы Великой Отечественной войны…

* * *

Незаметно проходили годы, складываясь в десятилетия. Естественно, что беспощадное время оставило свой след на героически сопротивлявшейся возрасту Екатерине. Глаза ее, в молодости голубые, в зрелом возрасте приобрели сероватый оттенок, утратилась прямизна и подтянутость фигуры, возникло легкое дрожание головы и кистей рук. В последние годы жизни, сильно располнев, императрица стала носить введенное ею в моду «русское платье» – свободное, широкое, из легкой материи, с двойными рукавами, что позволяло отчасти скрывать дефекты фигуры. Седые, по-прежнему пышные волосы были обычно стянуты в большой пучок массивным золотым гребнем, украшенным бриллиантами. В руке государыни появилась трость, на которую она опиралась. Постоянной принадлежностью рабочего стола Екатерины, начиная с 80-х годов, помимо очков для чтения, стало большое увеличительное стекло, которым она охотно пользовалась при рассматривании мелких предметов, особенно ювелирных изделий. Многие современники вспоминали, что в зрелые годы Екатерина стала жаловаться на головные боли, появляющиеся днем и усиливавшиеся к вечеру. Облегчение императрице приносили отдых от работы и прогулки на свежем воздухе. Это достаточно характерный для гипертоников симптом – появление головной боли при переутомлении вследствие подъема артериального давления и улучшение самочувствия после отдыха и легкой физической нагрузки.

В научной литературе имеются указания, что уже в пожилом возрасте, в 1783 или в 1784 году, Екатерина II перенесла ряд хирургических операций (Колосов А.Е., 1995 и др.). Этими сведениями оперирует в романе «Фаворит» и В.С. Пикуль, который пишет, что «Екатерина действительно подвергалась двум сложным операциям, дабы избавиться от любовной ненасытности». Есть основания считать, что одно из вмешательств, сделанное лейб-медиком Д. Роджерсоном, было выполнено на половой сфере императрицы. Что конкретно было произведено, остается загадкой – объективных данных об этом не имеется. Косвенным подтверждением версии о каком-то вмешательстве на половых органах может служить упоминание в Камер-фурьерских журналах о визитах в Зимний дворец профессора Н.М. Максимовича-Амбодика[92], крупнейшего петербургского акушера-гинеколога 1780–90 гг. Поскольку антисептический метод еще не был введен в практику, операция не могла быть полостной в современном понимании этого вмешательства. Скорее всего, была выполнена пункция кисты яичника (или введение в ее полость спиртового раствора йода) (Макаров Р.Р., 1978).

Все чаще банальные «простуды» стали сопровождаться длительной декомпенсацией хронических заболеваний императрицы. Так, вследствие прогулки в сентябрьскую непогоду 1790 года Екатерина Алексеевна слегла – после температурной реакции и воспаления верхних дыхательных путей врачи констатировали некие «колики», с которыми длительное время не мог справиться Д. Роджерсон. С этого же времени у государыни были констатированы язвы на ногах. Секретарь Екатерины II А.М. Грибовский (1899) вспоминал: «Иногда на ногах у нее оказывалась опухоль и открывались раны, но припадки сии более служили к очищению мокрот, следовательно, и к поддерживанию ее здоровья, и уверяют, что смерть приключилась ей единственно от закрытия на ногах ран». По-видимому, речь идет о трофических язвах голеней вследствие варикозного расширения вен и присоединившегося их воспаления (тромбофлебита). С.Н. Шубинский (1995) привел характерные выдержки из «Памятных записок» А.В. Храповицкого, посвященные состоянию здоровья императрицы в конце 1780-х годов: «Плакали» (т. е. плакала Екатерина. Храповицкий почти везде выражается о ней не иначе, как во множественном числе). – «Идучи в спектакль, упали». – «Жаловались головою». «Сказывали о болезни, продолжавшейся близ двух часов с несносною коликою. Ничего не помогло, ни теплое, ни холодное, но прошло, как свернулись в постели на тот манер, как ложатся сороки. Сего с год не было; было на галерах и в Чернигове». – «Пришед поутру из теплой бани, жаловались на худобу оной». – «Гневались; получили колику».

Итак, с точки зрения врача, у Екатерины II к концу восьмидесятых годов появились четкие признаки одряхления, хотя она по возрасту (60 лет) еще не могла, по современным медицинским критериям, считаться старой. К этому времени императрица вынуждена была изменить свое скептическое отношение к лекарствам. Любимым медикаментозным средством, которому она безоговорочно доверяла, были успокоительные бестужевские капли. Заглянув в старинный справочник (Российская фармакопея. – Санкт-Петербург, 1891), я установил, что знаменитые капли, состав которых был предложен канцлером А.П. Бестужевым-Рюминым[93], представляют собой спиртоэфирный раствор хлористого железа. Tinctura tonica-nervina Bestuschevi или Tinctura Ferri chlorati aetherea – таково латинское название препарата[94]. Желтая прозрачная жидкость вяжущего вкуса с приятным запахом обладала легким тонизирующим эффектом и широко применялась при астенических состояниях, анемиях различного происхождения, упадке сил после тяжелых заболеваний. Еще одной особенностью Екатерины в зрелом и пожилом возрасте стала любовь к нюхательному табаку. У императрицы была большая коллекция драгоценных табакерок, которые она часто меняла, требовала от персонала постоянного их наличия во всех дворцовых покоях. Табак готовился для нее из бобков – плодов лаврового дерева. Эта, казалось бы, странная с современной обывательской точки зрения, привычка людей XVIII века легко объясняется с медицинских позиций. Нюхательный табак вызывает реакции, сходные с обычным курительным – возникает легкое возбуждение, ощущение комфорта, улучшение настроения. Как видим, императрице стали необходимы постоянные стимуляторы в виде медикаментов, крепкого кофе, нюхательного табака для поддержания необходимого жизненного тонуса.

* * *

Перехожу к наиболее важной и ответственной для меня части главы, посвященной анализу смерти Екатерины II. Этому трагическому событию предшествовали дипломатические и семейные катаклизмы, принесшие государыне массу отрицательных эмоций. 14 сентября 1796 года скандально сорвалась уже решенная свадьба любимой внучки императрицы, Александры Павловны, со шведским королем Густавом IV. В последнюю минуту король заупрямился[95], и 16338 рублей 26 ј копейки, ассигнованных на праздник, пропали, а Екатерина рассердилась как никогда прежде, и знаменитая складка у основания носа (которую портретистам предписывалось не замечать) придавала ее лицу особенно зловещий вид (Эйдельман Н.Я., 1991). Для 67-летней царицы такой гнев реализовался болезнью. Последовал легкий, быстро миновавший «удар» – зловещее предвестие кончины. Екатерина не понимает, насколько зловещее, – еще советуется с одним из придворных о грядущих празднествах в честь нового, XIX века. Но все же решает, наконец, распорядиться наследством… 16 сентября Александр Павлович был вызван для беседы с бабушкой. По всей вероятности, ему была сообщена окончательная воля – чтобы после Екатерины II воцарился Александр I, минуя Павла. Что же внук? Во-первых, бабушку нельзя было волновать; во-вторых, опасно открывать свои мысли; в-третьих, известное впоследствии двоедушие Александра-царя, конечно, было свойственно и Александру-принцу. «Ваше Императорское Величество! – напишет он 24 сентября. – Я никогда не буду в состоянии достаточно выразить свою благодарность за то доверие, которым Ваше величество соблаговолили почтить меня, и за ту доброту, с которой изволили дать собственноручное пояснение к остальным бумагам… Я вполне чувствую все значение оказанной милости… Эти бумаги с полной очевидностью подтверждают все соображения, которые Вашему величеству благоугодно было сообщить мне». Однако бабушка не знала, что внук рассказал многое – может быть, всё своему отцу. Накануне отправки почтительного послания императрице Александр пишет Аракчееву, называя Павла «Его Величество», хотя последний – только «высочество»; называет не один раз, а дважды; ошибка невозможна, тем более что и Аракчеев обратился в эти дни к своему покровителю точно также. Вероятно, полагал Н.К. Шильдер, Александр принес отцу присягу на верность, и, если бы Екатерина отдала ему престол, он не намерен был его принять.

Многознающий царедворец Ф. Ростопчин месяц спустя сообщил о состоянии императрицы: «Здоровье плохо. Уже больше не ходят. Не могут оправиться от впечатлений грозы, которая произошла в последних числах сентября. Явление странное и небывалое в наших краях, имевшее место в год смерти императрицы Елизаветы» (Бильбасов В.А., 1900). Екатерина не могла прийти в себя после потрясения, больше обычного была пуглива, как всегда, во время болезни пила чай вместо любимого кофе и торопилась, предчувствуя, что надо спешить. Все распоряжения о новом наследнике были глубочайшей тайной. Царица намеревалась дать манифест об Александре вместо Павла – то ли к Екатерининому дню, 24 ноября, то ли к новому году…

К. Массон (1998) вспоминал: «Пребывание шведского короля в Петербурге, оскорбление, которое было его последствием, несомненно, – ускорили кончину Екатерины. Она предавалась в течение 6 недель беспрерывным праздникам и утомлениям, потому что с давних пор всходить и спускаться по лестнице дворца, одеваться и появляться на мгновение было для нее трудом, тем более тяжким, что она всегда усиливалась казаться молодой, здоровой и не желала пользоваться портшезом… К концу жизни Екатерина сделалась безобразно толстой: ее ноги, всегда опухшие и часто открытые, были совершенно как бревна… Знаменитый Ламбро Кацони, которого ввел к ней адмирал Рибас по милости Зубова и который служил у ней шутом, желал также быть ее медиком. Он убедил ее, что знает вернейшее средство для исцеления ее ног, и сам ходил за морскою водою, чтобы заставить ежедневно принимать холодную ножную ванну. Сначала она чувствовала от этого улучшение и вместе с Ламбро смеялась над советами медиков, но ноги вскоре распухли еще больше. Вечера и движения, которым она отдалась, ухудшили зло. Когда она узнала об отказе короля и была вынуждена распустить свой двор, собранный для празднования свадьбы, она почувствовала легкий апоплексический удар. Принуждение, к которому она прибегала в последующие дни, чтобы являться с обыкновенным лицом и не иметь вида изнемогающей от досады, заставляло все более и более кидаться ей в голову кровь. В этот период цвет ее лица, уже довольно красноватый, становился более багровым, а ее недомогания более частыми».

Однажды в конце августа 1796 года Екатерина, побывав вечером у Нарышкиной и возвращаясь домой, заметила звезду, «ей сопутствовавшую, в виду скатившуюся», и сказала Н.П. Архарову: «Вот вестница скорой смерти моей». «Ваше Величество всегда чужды были примет и предрассудков», – отвечал он. «Чувствую слабость сил и приметно опускаюсь», – возразила Екатерина. В последнее время императрица ходила с трудом; особенно затруднительно было подниматься по лестницам; вельможи, принимавшие у себя государыню, заменяли ступени искусственно устроенными отлогими подмостками. Вскоре с Екатериной случился легкий удар, но она сумела скрыть его последствия, хотя до конца октября часто недомогала, ложась в постель среди дня, чего раньше никогда не случалось (Каменский А.Б., 1997).

В воскресенье, 2 ноября, состоялся большой парадный обед, на котором Екатерина показалась всем нездоровой и утомленной. Следующие два дня она не выходила из своих покоев. 4 ноября вечером был так называемый «Малый Эрмитаж». Императрица беседовала в кружке приближенных лиц, обрадовалась известию об отступлении французских войск, разговаривала о кончине сардинского короля и забавлялась шутками Л.А. Нарышкина, явившегося в костюме уличного торгаша, продававшего присутствовавшим разные безделушки. Оставив раньше обыкновенного компанию, императрица в шутливой записке поздравила графа Кобенцеля с успехами австрийского оружия. Уходя, тяжело опираясь на руку П.А. Зубова, она заметила, что ей нездоровится («снова колика вступила в меня»). Следующий день государыни начался как обычно, она лишь пожаловалась старому верному своему камердинеру З.К. Зотову на «мелькающие в глазах мухи».

Предоставим слово одному из самых авторитетных исследователей биографии Екатерины II А.Г. Брикнеру (1885): «Она встала в свой обычный час и велела войти фавориту, который оставался у нее с минуту, закончила потом несколько дел со своими секретарями и отослала последнего, представившегося ей, попросив подождать в передней, пока она позовет его для окончания работы. Он дожидался некоторое время. Но придворный лакей Захария Константинович, обеспокоившись, что его не зовут и что в комнате не слышно никакого звука, открыл, наконец, дверь. Он с ужасом увидел императрицу распростертой между двумя дверями, которые вели из ее спальни в гардеробную[96]. Она была уже без сознания и без движения. Побежали к фавориту, который помещался внизу; позвали докторов; суматоха и уныние распространились вокруг нее. Разостлали матрас возле окна; возложили ее на него; сделали кровопускания, промывания и всевозможные виды помощи, употребляемые в подобном случае. Они произвели свое обычное действие. Императрица была еще жива, сердце билось, но никакого другого признака движения. Фаворит, видя это безнадежное состояние, велел предупредить графов Салтыкова, Безбородко и некоторых других. Всякий в отдельности поторопился отправить курьера в Гатчину, где находился Великий князь Павел… Считали, что Екатерина скончалась уже накануне, но политические основания еще заставили скрывать ее смерть. Верно, однако, то, что она все время была как в летаргии. Лекарства, какие ей прописывали, произвели естественное действие: она даже еще двигала ногой и сжимала руку горничной. К счастью для Павла, она навсегда потеряла дар речи. К десяти часам вечера она, по-видимому, вдруг собралась с силами и начала ужасно хрипеть. Императорская фамилия сбежалась к ней. Наконец Екатерина испустила жалобный крик, который был слышан в соседних комнатах, и отдала последний вздох после тридцатисемичасовой агонии».

Поскольку события последнего дня жизни Екатерины II в изложении историков и мемуарах современников различаются в деталях (В.А. Бильбасов, А.Г. Брикнер, К. Массон и др.), я посчитал необходимым обратиться к официальным источникам. Открываю массивный том в кожаном переплете с золотым тиснением – Камер-фурьерский журнал за 1796 год (РГИА, фонд 516, опись 28/1618, ед. хран. 82). При изучении Камер-фурьерского журнала я обратил внимание на загадочную запись после июля – «Августа и последующих (вплоть до дня кончины – Ю.М.) месяцев нет». Кто изъял из журнала, повседневно фиксировавшего жизнь государыни, эти важнейшие листы? Зачем изъял? Об этом остается только догадываться…

Соответственно дате 5 ноября, среде, читаю: «…по утру в 6 часов Государыня изволила проснуться в совершенном здравии, кушала кофий и по обыкновенному своему упражнению села писать, что продолжалось до 9 часов. В 10 часу нашел Ее величество камердинер Захар Зотов, лежащею в чулане, для чего, призвав товарищей своих Ивана Тюльпина и Ивана Чернова, чтоб перенести в почивальню, которые и начали поднимать, без всякого чувства только взглянула один раз, испустила слабый стон с вздохом, а как они стали переносить, то нашли необъятную тягость и в числе 6 человек едва могли перетащить и положили в почивальной на полу с закрытыми глазами, и только храпела и утроба вздымалась, а при пришествии медиков отворили кровь из руки, но оная хотя и текла, но тихо, и притом густая и черная, давали рвотное и порошки, клали шпанскую муху, ставили несколько клистиров, но все оное никакой пользы не принесло, почему призван был Савва духовник. О. Савва Исаевич, чтобы по закону христианскому сделать все, что следует, но как невозможно было приобщить Святых Тайн по причине текущей мокроты из рта, то и решился отправить Канон при исходе души, а как приехал Преосвященный Митрополит Гавриил Новгородский и Санкт-Петербургский, то и присоветовал отцу духовному приобщить Святых Тайн, потому что на этот раз мокрота остановилась. В 9-ом часу изволили прибыть из Гатчины наследник Цесаревич…». Павел приказал обер-гофмейстеру Безбородко и генерал-прокурору Самойлову в присутствии Великих князей Александра и Константина опечатать все документы, находившиеся в кабинете матери. Также поступили с бумагами ее фаворита П.А. Зубова.

Записи в журнале о следующих днях: «6 ноября в 5 часов Митрополит начал читать молитву, которая читается при исходе души. Ее Величество, при беспрерывном страдании храпениями и воздыханиями утробы при изрыгании по временам из гортани гнилой темного цвета мокроты, продолжавшейся до 9 часа вечера, не открывала очей и не чувствуя сего страдания через 36 часов беспрерывно продолжавшегося без всякой перемены… 6 ноября в четверг пополудни 10-го часа и 45 минут скончалась в возрасте 67 лет 6 месяцев и 15 дней…». «Императрица Мария Федоровна, приняв на себя попечение об исправлении всех потребностей для преставившейся, приказала тело поднять с полу и, положа на стол, обмыть по обыкновению и одеть в пристойное для сего платье, по исправлении которого положили тело на кровать, в которой покойная императрица почивала, поставивши оную посреди комнаты, и начато над телом чтение Евангелия придворными и приходящими священниками попеременно…»[97].

«8 в субботу в день Архангела Михаила анатомировали тело преставившейся императрицы, что продолжалось от 8 часов утра до 2-го часа пополудни, и найдена причина смерти от удару в голову и что кровь разлилась в голове на мозгу в двух местах, на одной стороне жидкая кровь от разорвавшейся жилы. В желчи найдены два камня и желчь, разлившаяся на сердце[98]. По окончании сей операции их Величества и их Высочества изволили быть у тела». Процессом вскрытия и бальзамирования руководили лейб-медики Крузе и Роджерсон. Известно несколько вариантов выписок из полного Протокола вскрытия. Я связываю это с работой различных переводчиков, текста написанного, как это было принято в XVIII веке, по-немецки и по-французски, а также с тем, что, скорее всего, они не были врачами. Так, А.Г. Брикнер приводит текст, несколько отличный от вышеизложенного: «врачи признали причиной смерти «удар» в голову, потому что кровь излилась на мозг с двух сторон: с одной стороны черная, густая, свернувшаяся в виде печенки, а с другой – жидкая, вытекшая из разорвавшейся вены…». Идентичный тексту А.Г. Брикнера перевод с французского языка получен переводчиком, изучившим по моей просьбе документ, хранящийся в Фонде РГИА «Экспедиция церемониальных дел Министерства Императорского Двора» (ф. 473, оп. 3, д. 31, л. 4. Протокол о смерти Екатерины II 6 ноября 1796 года – франц. яз.).

О том, что государыня длительное время страдала гипертонической болезнью, говорит целый ряд косвенных признаков, о которых я уже упоминал: головные боли, «мелькание мушек» в глазах, выраженный румянец в последние годы жизни, сменившийся разлитой краснотой кожи лица, улучшение самочувствия после кровопусканий. Как мы знаем из дневника А.В. Храповицкого, из писем Екатерины разным лицам, она с восьмидесятых годов часто хворала. При этом она смеялась над врачами, не верила в медицину и более доверяла авантюристам, советовавшим ей, например, употребление различных ванн. Видимо, к началу девяностых годов не леченная должным образом болезнь вступила в завершающую стадию. Об этом свидетельствует ряд легких, преходящих нарушений мозгового кровообращения, выразившихся «ударами» – кратковременными утратами сознания, «слабостью» в конечностях.

Если внимательно проанализировать последние недели жизни государыни, то станут видны причины, сочетание которых, взаимное утяжеление и привело к тяжелейшему финалу. Это: переутомление, связанное с подготовкой и организацией визита шведской делегации, а также с многочисленными приемами; продолжительные отрицательные эмоции в связи с отказом юного короля уступить требованиям императрицы, а также с хлопотами Екатерины о лишении престола нелюбимого сына; сохранение привычек, посильных для более молодого возраста (ранний подъем ото сна, интенсивные занятия делами, крепчайший утренний кофе). Не обойдем вниманием деликатнейшую тему половой жизни 67-летней женщины (известны многочисленные случаи гибели людей, страдавших сердечно-сосудистыми заболеваниями, во время или после половых актов, и в молодости, у совершенно здоровых сопровождающихся учащением пульса и подъемом артериального давления).

Назову и последний «фактор риска», отмеченный в этот роковой день у императрицы. Вспомним место, где она потеряла сознание. Сердечный приступ во время акта дефекации пожилых больных, страдающих тяжелым поражением сердечно-сосудистой системы, не является редкостью. Связанное с этим действием натуживание, нередко многократное, вызванное вялостью кишечной перистальтики и запорами, характеризует обсуждаемый контингент больных. Это сопровождается задержкой дыхания, колебаниями кровяного давления, нарушениями сердечного ритма. Указанные состояния, в свою очередь, способны спровоцировать гипертонический криз, острую сердечную недостаточность…

Все эти факторы, «наслоившись» на имевшуюся многие годы у Екатерины II гипертоническую болезнь, привели к очередной, на этот раз, не обратимой декомпенсации состояния с развитием тяжелейшего гипертонического криза и кровоизлиянием под оболочки головного мозга с его сдавлением. Таким образом, если бы мне было предложено сформулировать заключительный клинический диагноз императрицы, то звучать он мог примерно так:

Основной: Гипертоническая болезнь III стадии с частыми преходящими нарушениями мозгового кровообращения по типу кризов и транзиторных ишемических атак. Дисциркуляторная энцефалопатия II стадии (хроническая недостаточность мозгового кровообращения). Геморрагический инсульт в левом полушарии головного мозга от 5 ноября 1799 года с тотальной афазией (потеря и неспособность понимания речи) и правосторонним резко выраженным гемипарезом.

Осложнения: Отек и сдавление головного мозга. Недостаточность кровообращения III степени.

Сопутствующие заболевания: Хронический калькулезный холецистит. Хронический тромбофлебит нижних конечностей с трофическими язвами обеих голеней. Общее ожирение I–II степени.

Медицинская помощь, оказанная императрице, по современным представлениям, была показанной (кровопускания, попытка освободить желудок и толстую кишку, рефлекторно возбуждающие дыхание и сердцебиение процедуры), но явно недостаточной, а потому безрезультатной. Следует заметить, что при таких состояниях и сегодня, в условиях специализированного стационара, прогноз для жизни государыни был бы, скорее всего, неблагоприятным.

* * *

Вернемся, дорогие читатели, в жилые комнаты Екатерины II. Первые минуты общего смятения после ее кончины… В РГИА сохранился интересный документ – Церемониал прощания с телом и погребения, Высочайше конфирмированный Его Императорским Величеством (фонд 469, опись 2, единица хранения 32): «…тело блаженной и вечно достойной памяти Государыни Екатерины Алексеевны имеет находиться в почивальной нынешнего ноября по 15 число, при оном изволит присутствовать высочайшею своею особою сама Ея Императорское Величество и при ней полное дежурство фрейлин и придворных кавалеров, которые имеют сменяться каждые сутки. Духовная церемония имеет быть ежедневно по обряду восточной Церкви…». В субботу 15 ноября в 5 часов пополудни тело было перенесено из «почивальной в Тронную комнату на парадную кровать, драпированную малиновым бархатом и серебряным флером с золотой бахромой и плетьми…». Тело было облачено в русское платье из серебряной парчи с золотой бахромой, к начавшемуся прощанию были допущены представители всех сословий (кроме крестьян).

* * *

Итак, наша короткая встреча с Екатериной II заканчивается. Многие исторические источники упоминают ее с эпитетом Великая. Правомерна ли такая оценка? Взгляды на личность правительницы и ее заслуги перед Россией сильно эволюционировали. Вспоминая годы юности, В.О. Ключевский (1998) писал, что многие говорили о Екатерининском времени с замиранием сердца: блестящий век, покрывший Россию бессмертной славой ее властительницы, время героических дел, эпоха небывалого размаха русских сил, изумившего и напугавшего вселенную. «Прислушиваясь к этим отзвукам, мы начинали понимать донельзя приподнятый тон изданного 6 лет спустя по смерти Екатерины II и читанного на школьной скамье “Исторического похвального слова Екатерине Второй” Карамзина, смущавшие незрелую мысль выражения о Божественной добродетели, о священном духе монархини, эти сближения с Божеством, казавшиеся нам ораторскими излишествами. По мнению других, вся эта эпопея была ничто иное, как театральная феерия, которую из-за кулис двигали тщеславие и самовластие; великолепные учреждения заводились для того только, чтобы прослыть их основательницей, а затем оставлялись в пренебрежении, без надлежавшего надзора об их развитии; вся политика Екатерины была системой нарядных фасадов с неопрятными задворками, следствиями которой были порча нравов в высших классах, угнетение и разорение низших, общее ослабление России. Тщеславие доводило Екатерину до умопомрачения, делавшего ее игрушкой в руках ловких льстецов, умевших пользоваться ее слабостями, и она не приказывала выталкивать из своего кабинета министра, в глаза говорившего ей, что она премудрее самого Господа Бога».

Справедливости ради стоит сказать, что критика деятельности императрицы началась уже во второй половине ее царствования. Достаточно вспомнить знаменитую книгу князя М.М. Щербатова «О повреждении нравов в России». Е.Р. Дашковой, президенту Академии наук, изгнанной Екатериной II из круга своих приближенных, приписывают знаменитый сатирический «реестр» деятельности императрицы:

«ПРИХОДУ

(Согласовано с письмом, кое к господину барону Гримму в Париж послано)

РАСХОДУ

А балансом счеты уравнять, сие всяк сам легко сможет.

Счето-водитель Нелицеприятный».

К анализу деятельности нашей героини многократно обращался и А.С. Пушкин в ранние периоды своей творческой деятельности, ему принадлежит ряд острых оценок этой монархини:

«Насильно Зубову мила

Старушка милая жила.

Приятно, по наслышке, блудно,

Вольтеру лучший друг была,

Писала прозу, флоты жгла

И умерла, садясь на судно.

И с той поры в России мгла,

Россия – бедная держава.

С Екатериною прошла

Екатерининская слава!»

(стихотворение «Мне жаль великия жены…» – первоначальный вариант).

И если шаржированность этого стихотворного образа можно объяснить тем, что он написан поэтом в молодости, то во втором, исполненном в зрелые годы, четко видна человеческая и общественная позиция А.С. Пушкина: «Со временем история оценит влияние ее царствования на нравы, откроет жестокую деятельность деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее столетия – и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России».

Перед смертью Екатерины большая часть памятников ее царствования находилась уже «в обломках»: законодательство, поселения, учреждения, здания, госпитали, каналы, города, крепости – все было начато и заброшено прежде, нежели кончено. Как только новый проект рождался в ее голове, она покидала все остальное, чтобы заняться единственно им до тех пор, пока другая идея отвлекала ее от нее. Она забросила свой законодательный свод для того, чтобы изгнать турок из Европы. После славного мира в Кайнарджи занялась внутренним управлением, но все было забыто ради того, чтобы сделаться царицей Тавриды. Захватить Польшу было самою сильною ее страстью, и тогда другой Пугачев мог бы дойти до самого Петербурга, не преминув захватить его. Она умерла, помышляя о новом разгроме Швеции, разрушении Пруссии и снедаемая яростью при виде торжества Франции и республиканских идей. Она беспрестанно была увлечена новой страстью, более сильною, чем предыдущая; это заставляло ее забывать о частностях своего управления. Медальоны были выбиты в честь многих зданий, еще не отстроенных… Петербург загроможден развалинами обширных зданий, которые рушились прежде, нежели были обитаемы. Подрядчики и архитекторы крали деньги, а Екатерина, имея план в своем кабинете, верила, что предприятие было кончено, и не занималась им более (Массон К., 1998). Как это похоже на многих нынешних начальников разных рангов!

Мне ближе сугубо прагматический подход к оценке личности государыни. «Петру Первому – Екатерина Вторая» – такую горделивую надпись пожелала выбить императрица на цоколе знаменитого петербургского памятника. Принцесса крошечного немецкого княжества, жена, ненавидимая мужем, промыслом Господним вознеслась на вершину власти в самом могущественном государстве Европы, которым стала Россия в середине XVIII века. Энергичная, умная, она быстро усвоила славянский менталитет своих подданных и стала, несмотря на национальность, поистине русской царицей. Главная черта ее как государственного деятеля – поддержка того класса, который утвердил ее на троне – дворянства. Одновременно ей была присуща социальная демагогия – рассуждения об «общем благе» и «всеобщем благоденствии». Екатерина II, по меткому выражению А.С. Пушкина, это «Тартюф в юбке».

В то же время нельзя не отметить положительные стороны правления Екатерины II: создание более четкой структуры власти, проведение судебной и губернской реформ, увеличение числа школ, больниц. В этот период наблюдается общее развитие культуры, искусства; русская промышленность (в первую очередь, металлургия) переживает подъем и занимает ведущее место в мире. Этим достижениям способствовала активная внешняя политика, которую вело правительство Екатерины II. В своих начинаниях императрица уверенно опиралась на бюрократический аппарат. Несмотря на все его пороки, он превосходно справлялся со своей основной задачей – защитой и поддержкой монархии, которой он служил. В актив императрицы должна быть отнесена и подготовка блестящей плеяды дипломатов и военных, ученых, деятелей культуры, получивших общее название «екатерининских орлов»…

Завершить эту главу мне хочется высказыванием В.О.Ключевского (1896), которое, с моей точки зрения, четко определяет рациональный подход к личности императрицы: «Для Екатерины II наступила историческая давность… счеты потомства с Екатериной сведены. Для нас она не может быть ни знамением, ни мишенью; для нас она только предмет изучения. Сотая годовщина ее смерти располагает не судить ее жизнь, а вспомнить ее время; оглянуться на свое прошлое, а не тревожить старые могилы, среди похвальных слов и обличительных памфлетов осторожно пройти к простым итогам давно окончившейся деятельности».

ЛИТЕРАТУРА

Авсеенко В.Н. История города С.-Петербурга в лицах и картинах. – СПб., 1993.

Балязин В.Н. Сокровенные истории дома Романовых. – М., 1995.

Бартенев П.И. Любимцы Екатерины II // Русский архив. – 1911. – № 7. – С. 319–320.

Бильбасов В.А. История Екатерины II. – Т. I–II. – Берлин, 1900.

Биркин К. Временщики и фаворитки. – М., 1992.

Брикнер А.Г. История Екатерины Второй. – Т.1–3. – СПб., 1885.

Брикнер А.Г. Екатерина II в переписке с доктором И.Г. Циммерманом. 1784–1791 гг. // Русская старина. – 1887. – Т. LIV – С. 271–294, 591–612.

Брикнер А.Г. Екатерина II и доктор М.А. Вейкарт в 1784–1789 г. // Русская старина. – 1891. – Т. 12. – С. 531–564.

Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. – М., 1986.

Валишевский К. Роман императрицы. Екатерина. – М., 1994.

Вейкарт М.А. Из записок доктора Вейкарта // Русский архив. – 1886. – кн. 1 – С. 241–250.

Гельбиг. Русские избранники. – Берлин, 1900.

Головкин Ф.Г. Двор и царствование Павла I. Портреты, воспоминания / сост. и комментарий Д. Исмаил-Заде. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003.

Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России / под ред. Дмитриева С.С., Веселой Г.А. – М., 1987.

Длуголенский Я. Военно-гражданская и полицейская власть Санкт-Петербурга (1703–1917). – СПб.: Нева, 2001.

Екатерина II в воспоминаниях современников, оценках историков / под редакцией М. Рахматуллина. – М., 1998.

Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II (1781–1789) // Екатерина II в воспоминаниях современников, оценках историков. – М., 1998. – С. 156–175.

Записки императрицы Екатерины II. – Издание А.С. Суворина. – СПб., 1907.

Каменский А.Б. Екатерина II // Романовы. Исторические портреты. – М., 1997. – С. 5–120.

Ключевский В.О. Екатерина II // Екатерина II в воспоминаниях современников, оценках историков. – М., 1998. – С. 314–358.

Кравков Н.П. Основы фармакологии. – Часть вторая. – Л., М., 1931.

Массон К. Секретные записки о России и в частности о конце царствования Екатерины II // Екатерина II в воспоминаниях современников, оценках историков. – М., 1998. – С. 201–238.

Петров В.В. Русский сфинкс // Нева. – 1999. – № 12. – С. 15.

Сиверс Д.Р. Записки // Русский архив. – 1909. – кн. 2. – Вып. 7. – С. 518–526.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. – Т. XIII–XXVI. – М., 1963–1966.

Сочинения Г.Р. Державина с объяснительными примечаниями Я.К. Грота. – Т. I–IX. – СПб., 1864–1883.

Сперанский В.С. Основы медицинской краниологии. – М., 1988.

Шильдер Н.К. Император Павел I. – СПб., 1901.

Шубинский С.Н. Исторические очерки и рассказы. – М.: «Московский рабочий», 1995.

Шульц С.С. Дворец русских царей // Следопыт. – №№ 25 (45), 26 (46). – СПб., 1999.

Щербатов М.М. О повреждении нравов в России // Столетие безумно и мудро. История Отечества в романах, повестях, документах. – М., 1986. – С. 317–390.

Эйдельман Н.Я. Грань веков. – М., 1982.

С.С. Щукин. Портрет императора Павла I. 1796 г.

Глава 9

Золотая табакерка и гвардейский шарф…

Когда на мрачную Неву

Звезда полуночи сверкает

И беззаботную главу

Спокойный сон отягощает,

Глядит задумчивый певец

На грозно спящий средь тумана

Пустынный памятник тирана,

Забвенью брошенный дворец…

А.С. Пушкин. Вольность

Одной из самых трагических страниц русской истории является убийство императора Павла I, происшедшее в мрачных стенах Михайловского замка ночью 12 марта 1801 г. Описанию этого события посвящено множество исторических и литературных источников. Я отобрал из них преимущественно отечественные, написанные современниками, полагая, что эти сведения содержат наиболее объективную информацию о происшедшем[99]. Многие мемуары сообщают факты, противоречащие друг другу, некоторые утверждения носят предположительный характер, иные, с точки зрения современных историков, недостоверны. Ретроспективный анализ трагедии был затруднен существовавшим в России на протяжении всего XIX века строгим запретом обсуждать эту тему. При загадочных обстоятельствах исчезли после смерти руководителей заговора П.А. Палена и П.А. Зубова их записки. Давайте еще раз вернемся к тем далеким кровавым событиям в истории и предоставим возможность уважаемому читателю взглянуть на них глазами судебно-медицинского эксперта…

Обратимся к биографическим данным нашего героя. Итак, 20 сентября 1754 года в семье Великого князя Петра Федоровича и его супруги Екатерины Алексеевны родился сын Павел. И уже с самого рождения он был вовлечен в круговорот политических интриг.

Слух о том, что отцом его был не будущий Петр III, а граф С.В. Салтыков, позже дополнился тем, что и Екатерина II не была матерью Павла, и, будто бы, вместо рожденного ею мертвого ребенка по приказу Елизаветы Петровны доставили другого мальчика. Крупнейшие знатоки истории России этого периода Е.С. Шумигорский (1907), Н.Я. Эйдельман (1982) полагали, что Екатерина II сознательно распространяла версии о незаконности происхождения своего сына. Таким образом, ее собственные весьма сомнительные права на русский престол повышались, адюльтер маскировал цареубийство. Вопрос об отце Павла так и не получил однозначного разрешения в исторических исследованиях. Как врач, я все же рискну обратить внимание читателей на совершенно явные признаки сходства во внешности и в характерах Петра III и его наследника.

Личная и неотделимая от нее историческая судьба Павла трагична. Мне кажется, насильственная смерть императора была «запрограммирована» его неравной борьбой с «партией власти» Екатерины, бешено сопротивлявшейся начатым реформам в сферах законодательства, экономики, государственного устройства России. Преобразования эти были решительны и жестоки. Достаточно сказать, что в 1797 году император ввел телесные наказания для дворян, а затем упразднил порочную практику выслуги лет с младенческого возраста в гвардии, чтобы представить, сколь ненавистен аристократии стал этот государь.

Нельзя не видеть и других плодотворных начинаний и реформ Павла, о которых сохранились конкретные исторические документы – реформа армии, увольнение со службы сотен скомпрометировавших себя казнокрадством чиновников Екатерины II, укрепление денежного обращения путем переплавки многопудовых дворцовых сервизов на серебряную монету, резкое снижение цен на хлеб и др. Как писал Е.С. Шумигорский (1907): «Мир живет примером государя. В канцеляриях, в департаментах, в коллегиях… свечи горели с пяти часов утра… сенаторы с восьми часов сидели за красным столом». Вступивший на престол Павел в день своей коронации выпустил наиважнейший документ. Далее цитирую Е.С. Шумигорского (1907): «С высоты трона он прочел во храме во всеуслышание Акт о престолонаследии по прямой линии по мужескому колену, составленный им еще в 1788 году, затем царскими вратами вошел в алтарь и положил этот акт в особом ковчеге на престол для хранения на вечные времена; за тем прочитаны были новые узаконения “Учреждение об императорской фамилии”, определявшее права и обязанности членов царствующего дома, и “Установление о российских орденах”. Введенный двести лет назад Павлом Первым порядок престолонаследия определил механизм, исправно действовавший до 1917 года. В “Своде основных государственных законов Российской империи” (том I, часть 1-я) во второй главе 1-го раздела “О порядке наследия престола” сказано: “Оба пола имеют право на наследие престола, но преимущественно принадлежит сие право полу мужескому по порядку первородства, за пресечением же последнего мужеского поколения, наследие престола поступает к поколению женскому по праву заступления. Посему наследие престола принадлежит прежде всех старшему сыну царствующего императора, а по нем всему его мужескому поколению”. Декабристы стали первыми в России правозащитниками, когда потребовали не признавать прав Николая Павловича на престол, – ведь жив был законный престолонаследник, старший сын Павла – Константин! По иронии судьбы они апеллировали именно к самодержавному Акту о престолонаследии! Другой документ Павла I – “Учреждение об императорской фамилии” – четко определил династические приоритеты. В конце XIX века он был несколько подправлен (с учетом разрастания императорской фамилии) и заново утвержден 2 июля 1886 года Александром III. Эта последняя его редакция и поныне сохраняет юридическую силу.

Через несколько дней после вступления на трон Павел приказал: в нижнем этаже Зимнего дворца оборудовать окно, в которое каждый имел бы возможность опустить прошение на царское имя. Ключ от комнаты, в которой находилось окно, Павел хранил у себя и ежедневно в начале седьмого часа утра лично собирал поданные прошения, прочитывал их и накладывал резолюции. Они публиковались в газете для объявления просителю. Нередко император приказывал сообщать, возымела ли действие его резолюция. Нестоящая гроза разразилась над аристократами, служившими на придворных должностях. Практически все, пожалованные чином Екатериной II, вынуждены были покинуть в течение 1796 года Зимний дворец. Император Павел требовал от придворных настоящей службы, а не парадного ношения придворного звания. К дежурству камергеров он относился особенно строго и 18 июня 1799 года даже повелел делать вычеты из их жалованья за время болезни. Дежурства при дворе были постоянные: обыкновенно дежурили ежедневно два камергера (в редких случаях четыре). Лишь действительные камергеры, пожалованные в тайные советники, освобождались от дежурств. Камергеры получали жалованье, установленное еще императрицею Елизаветой Петровной, т. е. 1500 руб. в год. Деньги на жалование камергеров поступали в распоряжение обер-камергера, который и выдавал им “по третям года”» (Волков Н.Е., 2003).

Как врач, я должен отметить особо, что Павлом учреждено в Петербурге высшее медицинское училище, позже преобразованное в Военно-медицинскую академию. Резко активизировалась деятельность Медицинской коллегии под руководством графа А.Н. Васильева. В 1796 году были учреждены губернские врачебные управы – прообраз будущих областных отделов здравоохранения.

Н.А. Саблуков (1869) высказывал сожаление о том, что благородный и честный государь не процарствовал долее и не очистил высшую чиновную аристократию от некоторых недостойных ее членов. Сенатор И.В. Лопухин (1859), человек общепризнанной объективности и справедливости, писал в своих знаменитых «Записках»: «В государе этом… беспримерно соединились все противные одно другому свойства до возможной крайности… Сильное впечатление в нраве его сделало, конечно, то, что от самого детства напоен он был причинами к страхам и подозрениям». Какова точка зрения современных историков на судьбу Павла? Она «есть следствие семидесятипятилетнего женского правления через любовников, угодников… всевозможных проходимцев и авантюристов-иностранцев… унижения коренных русских людей. Убийство 12 марта 1801 года есть прямое следствие сыноубийства 26 июня 1718 года» (Третьякова В., 1996).

О здоровье Павла Петровича известно немного. Интересные медицинские и бытовые детали содержат донесения лейб-медика П.З. Кондоиди императрице Елизавете Петровне, опубликованные Г.В. Есиповым[100]. Приводим некоторые из них: «Его императорское высочество благоверный государь Великий князь Павел Петрович опочивать ложится изволил вчерась в 10 минут 10 часа, а пробудился сего числа по утру не вступно в 8 часов; чрез оное время опочивал сладко и пробудился весел. Кушать изволил иной день больше, иной меньше, молочной кашицы и испражнение имеет по пропорции довольно. Следственно благословением Всемогущаго в вожделенном находится здравии… Мая 25 дня, 1755 г. в 9 часов по-полудни». «Чрез ныне прошедшую ночь его императорское высочество благоверный государь Великий князь Павел Петрович опочивал хорошо и пробудился весел и в прочем все благополучно; уповать же надобно, что в год и с зубком будет, ибо десны весьма стали свербеть, что видно от того, что часто и почти непрестанно изволит их тереть, но не иным чем, как своими пальцами; на верхней же десне перепонка день ото дня больше болеет… Августа 25 дня, 1755 г., в 10 часов по-полудни». «Благоверный государь Великий князь Павел Петрович, благодаря Всевышняго, находится в саможелаемом здравии. Божественную литургию и молебен изволил выслушать в церкви Воскресения Христова благоговейно и сподобился причаститься Св. Христовых тайн с таким истинно благоговением и тихостью, что мы все тому радовались и удивлялись. По окончании молебна, к кресту изволил приложиться очень усердно… Из своей комнаты изволил видеть и слышать поздравляющих барабанщиков, потом в зале команду всю лейб-компанию к ручке жаловать. Июня 29 дня, 1757 года».

Н.А. Саблуков утверждал, что у императора были сильные «гастрические страдания», а также периодические судорожные припадки, последний из которых был отмечен за месяц до смерти. По мнению лейб-медика К.Ф. Крузе, Великий князь от рождения страдал «припадками», происходившими от «накопления кислот в желудке и в пищеварительных путях…». Заболевание желудка государя объясняли его импульсивностью и поспешностью, проявлявшейся и во время еды, что приводило к плохому пережевыванию и «несварению пищи». Видимо, с этим обстоятельством связаны и запоры, беспокоившие его в зрелом возрасте, по поводу которых он систематически применял по рекомендации врачей курс слабительных препаратов. Ф.Г. Головкин (2003), вспоминая о здоровье государя, писал: «…Все дети Павла были на него похожи и тем не менее они были красивы и хорошо сложены; это становится понятным, если принять во внимание, что он в 1764 и 1765 гг. пережил болезнь, сопровождавшуюся судорогами, и от этого произошло сокращение нервов на его лице; жизнь его удалось тогда спасти только посредством операции горла…» (видимо, речь идет об операции трахеотомии – Ю.М.).

В целом же император, несмотря на небольшой рост, производил впечатление крепкого и сильного человека. Об этом можно судить по его постоянным занятиям верховой ездой, личным обходам гвардейских полков на парадах, умеренности в употреблении спиртных напитков. С другой стороны, известно утверждение немецкого профессора А.Г. Брикнера (1897), основанное на ретроспективном анализе писем некоторых сановников (С.Р. Воронцов, А.Г. Орлов, Н.П. Панин и др.), о том, что на престоле находился душевнобольной монарх. Обращаем внимание читателя, что все указанные лица в той или иной степени были причастны к заговору против Павла. Поэтому мемуары и переписка их, как нам кажется, имеют целью смягчить вину непосредственных участников убийства. Дань анализу здоровья этого государя отдали и психиатры. В начале нашего века два видных специалиста попытались решить вопрос о наличии душевной болезни у императора. Профессор П.И. Ковалевский (1995) выпустил выдержавшую восемь изданий книгу, где сделал вывод, что Павел принадлежал «к дегенератам… с наклонностями к переходу в душевную болезнь в форме бреда преследования». Второй участник ученого диспута, профессор В.Ф. Чиж (2001) написал, что «Павла нельзя считать маньяком», что он «не страдал душевной болезнью» и был «психически здоровым человеком». При этом В.Ф. Чиж пользовался обширным кругом архивных материалов, в то время как П.И. Ковалевский в основном ссылался на чисто литературные «павловские анекдоты». Увы, и в наши дни любители анекдотов частенько берут верх над историками.

Так, П.И. Ковалевский (1995) не привел никаких оснований суждения о том, что Павел I «был эпилептик». Мнение о болезни Павла Петровича, обоснованное весьма сомнительными данными, принадлежит Виллуазону, хорошо знавшему наследника престола; это мнение Виллуазона сообщил Д’Аллонвилль (1834)[101]. Умственные способности Павла Петровича якобы пострадали от отравления большими дозами опия: Андрей Разумовский всегда ужинал с великокняжеской четой и, чтобы превратить «трио в дуэт», усыплял Павла большими дозами опия, прибавленного к вину. Возможно, что первая супруга Великого князя и Разумовский прибегали к этому подлому способу, чтобы отделываться от неприятного им общества; но несомненно, что несколько приемов даже очень больших доз опия не может вызвать расстройства умственных способностей.

Пятнадцать лет назад один из виднейших чешских неврологов, профессор Иван Лесны, выпустил книгу, название которой можно перевести как «О немощах могучих». Книга интереснейшая, посвящена возможным душевным болезням многих исторических деятелей. Вот только в русском переводе из нее кто-то деликатно изъял главу о Павле I… Чешский профессор бестрепетной рукой ставит диагнозы: «мегаломания», «явственные признаки невроза навязчивости» и «параноидальные черты характера». Однако, когда речь заходит о доказательствах, Лесны… повторяет те же старые, пущенные в оборот врагами императора анекдоты. Хотя в начале XIX века научной психиатрии еще не было, все же наиболее компетентными судьями в этом вопросе были врачи. Известно мнение Д. Роджерсона о душевном здоровье Павла I; близко знавший государя, он определил его состояние весьма верно: «Это общий процесс, выражающийся в том, что, страстно желая творить добро, перестают отличать добро от зла и действуют или увлекаемые ложными умозаключениями, или по слабости. Разум мутится, движения становятся нескоординированными… возбуждение нарастает с каждым днем»[102]. Очевидно, что Роджерсон не считал Павла I душевнобольным; он правильно объяснил, почему тот перестал отличать добро от зла, верно указал на роковое значение неправильных суждений для понимания его поведения. Вполне понятно, что человек, неправильно понимающий свое положение, поступает неразумно. Так же верно указал Роджерсон и на то, что удивительное царствование Павла I есть проявление особенностей его личности.

Трудно допустить, что, если бы Павел I был действительно психически болен, такой опытный врач, как Роджерсон, этого не заметил. Если бы до 11 марта 1801 года лейб-медик и находил благоразумным скрывать свое мнение, потом он мог объяснить и Марии Федоровне, и Александру Павловичу, что покойный государь был психически болен; такое объяснение было бы выслушано по меньшей мере благосклонно. Роджерсон, как человек честный, не мог поддержать своим авторитетом мнения заговорщиков.

Комментируя рассуждения историков о наличии психического расстройства у Павла I, известнейший психиатр В.Ф. Чиж (2001) писал: «У него не было, насколько нам известно, ни одного признака истерии; характер его даже не походил на истерический, и для меня невероятно, чтобы у него была истерия в легкой степени. Более правдоподобна другая гипотеза Шумигорского: “помимо нервности и впечатлительности в государе усиливалась чрезвычайно желчная раздражительность, развивавшаяся до бешенства и происходившая, вероятно, от болезни печени, которою страдал он”. Конечно, болезнь печени могла влиять на настроение, делая его более мрачным, и на раздражительность, но ничем не доказано, что государь страдал печенью. Возможно, что преобладание в организме Павла I катаболических процессов зависело и от аномалии печени, но при современном состоянии наших знаний ничего достоверного по этому поводу неизвестно, а потому лучше не затрагивать этот вопрос».

Так как для объяснения характера Павла I Е.С. Шумигорский (1907) нашел нужным упомянуть о соматическом здоровье этого государя, мне кажется необходимым сказать несколько слов о значении частых кровопусканий, которые ему делали. Ф.Г. Головкин (1912) уверял, что доктор Фрейганг каждое новолуние пускал кровь Павлу Петровичу; по воцарении император не пожелал продолжать это лечение. Головкин упрекал фаворитов за то, что они более заботились о своем обогащении, чем о здоровье государя и благополучии подданных. Нужно думать, что частые кровопускания ослабляли здоровье Павла I и имели некоторое значение в раннем увядании его организма. Если бы кровопускания повторялись и после ноября 1796 года, организм государя ослабел бы еще больше: усиленная деятельность вместе с потерями крови истощали бы организм Павла I. Несдержанность императора по воцарении объясняется не прекращением кровопусканий или болезнью печени, а отсутствием весьма важного момента – боязни ответственности. При жизни матери Павел сдерживал эмоции, и этот спасительный страх сдерживал аффекты; когда вся власть оказалась в его руках и не было основания бояться ответственности, тогда можно было раздражаться «до бешенства». Как врач, хочу заметить, что сила аффектов зависит и от психических причин, и от обстановки; вообще же, не следует переоценивать значение соматического здоровья.

Что касается описанных многими родственниками и приближенными галлюцинаций Павла (явления Петра Великого), то они, с моей точки зрения, не доказывают наличия у государя психического заболевания. Скорее всего, он страдал какой-то психопатией, проявлявшейся в периоды декомпенсации эпизодами колебаний настроения, вспыльчивости, мнительности.

Следует заметить, что подозрительность Павла Петровича, несомненно, имела основания. «На каждом вахтпараде, на каждом маскараде… за ним следили убийцы… Было до тридцати лиц, которым поочередно предлагали пресечь жизнь государя ядом или кинжалом» – вспоминал А.Ф. Коцебу (1877). И тем не менее остается фактом, что Павел I, сослав многих сановников, никого из них не казнил за все время своего царствования.

Страх насильственной смерти витал над Павлом всю жизнь. Видимо, это объяснялось атмосферой лжи и притворства двора Екатерины II, в которой рос Великий князь. Императрица знала о спорности своих прав на престол, доставшийся ей путем преступления братьев Орловых против законного государя – Петра III. Всегда помнил об этом и его наследник. Убийство отца навсегда разделило Павла и его мать… Странный страх сопутствовал Павлу с детских лет. Ему постоянно мерещилась какая-то опасность. Хлопнет где-нибудь дверь – он лезет под стол, дрожа; за обедом то и дело слезы, потому что дежурные кавалеры не очень-то нежны, а нянюшек нет: их удалили, ибо они рассказывали сказки, пели старинные песни и были суеверны, а цесаревич должен был воспитываться «разумно» в век Вольтера и Фридриха Великого. Впрочем, это не мешало мальчику обнаруживать способности к наукам и остроумие. Императрица Елизавета умерла, когда Павлу было семь лет. Петр Федорович по своему легкомыслию не мог заняться воспитанием маленького Павла. Впрочем, однажды голштинские родственники принудили его посетить какой-то урок цесаревича. Уходя, он сказал громко: «Я вижу, этот плутишка знает предметы лучше нас». В знак своего благоволения он тут же пожаловал Павла званием капрала гвардии (Чулков Г., 1993).

То, что случилось летом 1762 года, осталось в памяти Павла на всю жизнь. 28 июня утром в его апартаменты в Летнем дворце в Петербурге вошел взволнованный Н.И. Панин и приказал дежурному камер-лакею одеть цесаревича. Впопыхах на него напялили первый попавшийся под руки камзол и потащили в карету. Лошади помчали Панина и его воспитанника к Зимнему дворцу. Маленький Павел дрожал, как в лихорадке. В ту ночь Екатерина была провозглашена императрицей. Павла вывели на балкон и показали народу. На площади толпились простолюдины, купцы и дворяне. Проходившие гвардейцы, расстраивая ряды, буйно кричали «ура». Эти крики пугали мальчика, и он почему-то думал о своем отце. В Зимнем дворце был беспорядок. Придворные и офицеры толпились и шушукались… Впоследствии Павел узнал, как Екатерина совершила свой поход во главе гвардии в Петергоф и как ее растерявшийся супруг, отрекшийся от престола, был отвезен в Ропшу. Он нашел в бумагах Екатерины после ее смерти известное письмо Алексея Орлова: «Матушка, пощади и помилуй…»

Несмотря на все усилия Екатерины II, Павел не считал врагом Петра Федоровича и даже любил его. Этот человек не успел обидеть чем-нибудь сына. А Н.И. Панин, к которому Павел скоро привык, внушал ему некоторые «странные» мысли об императрице. Нашлись и другие, которые растолковали мальчику, что после смерти Петра III надлежало императором быть ему, Павлу, а супруга убитого государя могла быть лишь регентшей до его совершеннолетия. Великий князь это запомнил. Тридцать четыре года думал он об этом, тая в сердце страх перед Ангальт-Цербстской принцессой, которая насильственно завладела российским престолом, не сомневаясь в своем праве самодержавно управлять многомиллионным народом.

В деле воспитания наследника Екатерина действовала энергично. Поклонница западной цивилизации, она решила пригласить ко двору Даламбера. Но из этого ничего не вышло. Он отверг предложение императрицы. Знаменитый энциклопедист, намекая на «геморроидальные колики», от которых по официальной версии умер Петр III, писал Вольтеру: «Я подвержен геморрою, а он слишком опасен в этой стране», то есть в России (Чулков Г., 1993).

Пришлось ограничиться российскими воспитателями. Среди них был известный своими «Записками» Семен Андреевич Порошин, человек честный и широко образованный. Павел изучал историю, географию, математику, русский язык, немецкий, французский, латинский. Позднее других приглашен был в качестве преподавателя архимандрит Платон, впоследствии Митрополит Московский. Прежде чем назначить учителем, его пригласили на обед ко двору, императрица долго с ним беседовала, желая убедиться в том, что будущий воспитатель не суеверен. По-видимому, о. Платон с честью выдержал экзамен и был допущен как доверенное лицо к наследнику престола. Положение его было трудное. Князь М.М. Щербатов, автор известного сочинения «О повреждениях нравов», писал, что Екатерина «закон христианский (хотя довольно набожной быть притворяется) ни за что почитает… можно сказать, что в царствование ее и сия нерушимая подпора совести и добродетели разрушена стала…». Такого же мнения о Екатерине был и вольнодумец Фридрих II, который был уверен, что она, притворяясь благочестивой, вовсе не религиозна. Впрочем, строгий монах, храня веру, удивлял своим красноречием и ученостью даже скептиков. Его книги известны были в Европе. Сам Вольтер лестно отзывался о силе его проповедей.

29 августа 1772 года по распоряжению Екатерины II, всячески подчеркивавшей свое преклонение перед Петром I, у его могилы в Петропавловском соборе прошла торжественная церемония, на которой присутствовал и его правнук Павел. К надгробию был возложен флаг командующего турецким флотом, разбитого русскими в Чесменском сражении. Митрополит Платон в конце своей проповеди неожиданно сошел с кафедры и, подойдя к захоронению, воскликнул: «Восстань теперь, великий монарх, Отечества нашего отец. Восстань и воззри!», чем страшно напугал юного Павла. Граф К.Г. Разумовский, услышав призыв Митрополита, сказал окружавшим его придворным: «Зачем он его зовет? Если он встанет, нам всем достанется!» (Крупова Р.Е., Лурье Л.Я., 1993).

Шли годы. Настало время решать семейные проблемы Великого князя. О печальном опыте первого его брачного союза я рассказал в главе о Екатерине II. Вторая женитьба оказалась удачной. Екатерина II, заручившись поддержкой Фридриха, развила бурную деятельность по заключению будущего брачного союза. По легенде, мать подложила сыну в бюро миниатюру с портретом Софии-Доротеи. Любуясь изображением девушки, Павел Петрович в нее влюбился. София-Доротея, готовясь к встрече с женихом, интересуется Россией и изучает русский язык. Она тщательно конспектирует мемуары прусского офицера Манштейна, служившего в России во времена Анны Иоанновны и оставившего интересные описания жизни при русском дворе. 11 июля 1776 года в Потсдаме при посредничестве Фридриха Великого прошла встреча принцессы Софии-Доротеи и Великого князя Павла Петровича. Тогда же было объявлено о помолвке и был подписан брачный контракт. При прощании с невестой Павел Петрович вручил ей несколько исписанных листков – инструкцию о поведении супруги Великого князя: «1. Блюсти веру, то есть все, что относится к церковным обрядам. 2. Почитать Ее Величество и вести себя с нею подобающим образом. 3. Со мною вести себя так, как я того пожелаю… 6. (Уважать) русский язык и другие знания касательно страны… 8. С должной бережливостью относиться к деньгам, гардеробу и другим расходам…». Бережно сохраняя эти наставления, Мария Федоровна некоторое время спустя сделала к ним приписку, где отметила, что подобному поведению научена с детства и только несчастный первый брак мог побудить ее супруга к написанию такой записки (ГАРФ. Ф. 728, оп. 1, д. 239). В августе София-Доротея приехала в Россию. Следуя наставлениям Екатерины II, она подготовилась к принятию православия и нового имени – Марии Федоровны. В списке знаменательных дат появляется запись: «…приняла Святое крещение 14/25 сентября…». 26 сентября 1776 года состоялось венчание Павла Петровича и Марии Федоровны. От имени Священного Синода на следующий день после бракосочетания им преподнесли две иконы в серебряных окладах с образами их святых покровителей – «Апостол Павел» и «Мария-Магдалина». Мария Федоровна, разительно отличаясь от умершей Наталии Алексеевны спокойствием, прагматизмом и уверенностью, следила тщательно за своим здоровьем. Она следовала совету И.И. Бецкого и по утрам с головы до ног обливалась ушатом холодной воды. Прекратила обливаться лишь за год до смерти, пошутив: «Не годится выпрашивать у Бога лишние дни!». Никогда серьезно ничем не болевшая, мощная телом, статная, уравновешенная, она среди придворных получила тайное прозвище «Чугунная» (Васильева Л.Н., 1999).

Жизнь Павла протекала в семейном кругу, в политическом бездействии, не лишенном острого внимания к государственным делам. Своими мрачными впечатлениями от политики Екатерины он откровенно делился с Н.И. Паниным, и они осуждали большой двор, где, по выражению Павла, «боятся нестрашного и смеются несмешному». Весной 1777 года Великая княгиня забеременела. Осенью пришлось переехать в Зимний дворец, покинув Павловск, который был подарен Екатериной молодым супругам. Они уезжали «в меланхолии», как будто предчувствуя, что в Петербурге их ожидает что-нибудь недоброе. В самом деле в ту осень постигло столицу ужасное бедствие: приезд великокняжеской четы совпал с самым страшным в летописях Петербурга наводнением. Суеверный Павел в ужасе смотрел на огромные волны, готовые поглотить все на пути. Ему казалось, что темная стихия угрожает городу, мстя за преступления коронованной убийцы отца. Едва потускнело в душе Павла впечатление от буйства Невы, как на его долю выпало новое испытание. На этот раз в нем был оскорблен не претендент на престол, а отец и семьянин. Когда 12 декабря 1777 года родился в семье цесаревича сын Александр, младенец был по требованию императрицы отнят от родителей и отдан на попечение воспитательниц, назначенных Екатериной. В известные сроки разрешалось Марии Федоровне навещать ребенка, но ни ей, ни Павлу не доверяли воспитание будущего императора. Екатерина, очевидно, тогда уже рассчитывала подготовить ребенка к судьбе престолонаследника. Павел должен был покориться, стиснув зубы.

В конце 1781 года у Екатерины явился план отправить великокняжескую чету за границу. Согласно ее указанию, Павел должен был посетить Австрию, Италию и Францию. Берлин, о котором мечтал Павел, в маршрут цесаревича не вошел. И на этот раз сын повиновался матери, не посмев настаивать на свидании с Фридрихом II. Павел путешествовал под именем князя Северного. Европейские дворы встречали Павла с почетом, какого он не знал в России. Это льстило ему и волновало его честолюбивое сердце. В Европе многие сознавали, как двусмысленно положение Великого князя. В Венском театре предполагалось поставить «Гамлета», но актер Брокман отказался играть, сказав, что, по его мнению, трудно ставить на сцене «Гамлета», когда двойник датского принца будет смотреть спектакль из королевской ложи. Император Иосиф был в восторге от проницательности актера, и представление шекспировской трагедии не состоялось. Из Вены Павел с женой поехал в Италию. В Риме у Павла было несколько свиданий с Пием VI. Во Флоренции Павел не удержался от резких порицаний екатерининских фаворитов. Путешественники побывали в Ливорно, Парме, Милане и Турине. Оттуда князь Северный со свитой поехал в Париж. Там Павла и его жену «угощали» пирами и балами каждый день, между прочим и граф д’Артуа, и граф Прованский. Ни Павел, ни они не предвидели, что вновь встретятся при иных обстоятельствах: принц Кондэ, графы д’Артуа и Прованский спустя несколько лет бежали от огня революции и нашли убежище в России, выпросив субсидии. В разгар этих торжеств цесаревич неожиданно получил от Екатерины грозное письмо. Была перехвачена переписка наперсника Павла, князя Куракина, с Бибиковым, который в своей корреспонденции отзывался неуважительно об Екатерине и ее фаворитах. Слухи о неладах императрицы с наследником дошли до Людовика XVI, и король спросил цесаревича, имеются ли в его свите люди, на которых он мог бы положиться. На это Павел ответил с присущей ему выразительностью: «Я был бы очень недоволен, если возле меня находился самый маленький пудель, ко мне привязанный: мать велела бы бросить его в воду, прежде чем мы оставили Париж». Восьмого июня путешественники уехали из столицы Франции. Маршрут путешествия был таков: Орлеан, Тур, Лилль и Брюссель. Более месяца Павел и его жена наслаждались семейным счастьем в Этюпе около Монбельяра, где жили родители Марии Федоровны. В Россию они возвратились через Вену, минуя по приказанию Екатерины «опасный» Берлин, и прибыли в Петербург 20 ноября 1782 года. Глухая вражда императрицы и Павла продолжалась. Бибиков и Куракин были сосланы. Умер Н.И. Панин. Цесаревич, лишенный друзей, был окружен враждебными интригами, и для его мнительности были поводы.

Вскоре у Марии Федоровны родилась дочь Александра, и Екатерина подарила по этому поводу цесаревичу «мызу Гатчино». Она была куплена у наследников бывшего любовника царицы, Григория Орлова. Наступил тринадцатилетний «гатчинский» период жизни Павла. Здесь созрели окончательно политические идеи будущего императора; здесь определился его характер; здесь он создал своеобразный «малый» двор. Потянулись долгие годы…

«Сердце лечат сердцем!» – говорят опытные кардиологи. В окружении государя была единственная женщина, умевшая успокоить, утешить, развеселить, наконец, образумить неуравновешенного вспыльчивого Павла. Она легко подобрала ключи к сердцу цесаревича. Очерк о нем был бы неполон, если бы я не сказал несколько слов об Е.И. Нелидовой. Еще в 1785 году, когда Павел был престолонаследником и жил в опале, окруженный врагами, его внимание привлекла фрейлина его супруги Екатерина Ивановна. Ей было тогда двадцать шесть лет, а Павлу тридцать. Нелидова была некрасива, однако еще на выпускном экзамене в Смольном институте она обратила на себя внимание способностями, остроумием, живостью характера и грацией в танцах. По сохранившимся портретам легко представить эту прелестную дурнушку с японским разрезом глаз, с иронической и вместе нежной улыбкой на губах. В эту крошечную женщину с маленькими ножками влюбился будущий император. Яркий образ Нелидовой в юности запечатлен Д. Левицким на портрете из знаменитой серии «Смолянки» (ГРМ), посвященной первому выпуску Института благородных девиц. Дочь армейского поручика, она сделала стремительную карьеру. Прекрасно образованная, энергичная, блестящая собеседница, Екатерина Ивановна являла собой разительный контраст с Великой княгиней Марией Федоровной, при которой она состояла фрейлиной. Жена Павла была высокой, полной, медлительной, близорукой, очень скучной в общении дамой. Не удивительно, что цесаревич обратил внимание на добрую, веселую фрейлину.

Нелидова на 20 лет стала близким другом этой семьи. Злые языки утверждали, что Екатерину Ивановну связывали с Павлом I и интимные отношения. Косвенные подтверждения этому имеются в ряде воспоминаний современников. Одни из них утверждали, что были свидетелями того, как фрейлина запустила туфлей в монарха, другие – как она «послала» его во время ссоры в места, не столь отдаленные. Несомненно одно – Нелидова, одна из немногих приближенных Павла, обладала свойством успокаивать взбалмошного капризного венценосца, являлась постоянным ходатаем за опальных.

В 1790 году после возвращения со Шведской войны Павел тяжело заболел. Не исключалась возможность летального исхода. Цесаревич подготовил бумагу, которая должна была быть передана Екатерине в случае его смерти. Все обошлось, и письмо не дошло до императрицы. Вот его содержание: «Мне надлежит совершить перед Вами, государыня, торжественный акт, как перед царицей и матерью, акт, предписываемый мне совестью перед Богом и людьми: мне надлежит оправдать невинное лицо, которое могло бы пострадать, хотя бы негласно, из-за меня. Я видел, как злоба выставляла себя судьей и хотела дать ложные толкования связи между мадемуазель Нелидовой и мною. Относительно этой связи клянусь тем Судилищем, пред которым мы все должны явиться, что мы предстанем пред ним с совестью, свободной от всякого упрека, как за себя, так и за других… Клянусь торжественно и свидетельствую, что нас соединяла дружба, священная и нежная, но невинная…». Текст этого письма был опубликован в «Русском архиве» П.И. Бартенева и в его сборнике «Осьмнадцатый век». Издатель не поведал читателям, как письмо попало к нему, документ этот сохранился в архиве Нелидовой. Значит, письмо не было отправлено Екатерине. Оно написано на четырех страницах тонкой писчей бумаги обыкновенного формата, очень небрежно и неразборчиво, изобилует орфографическими ошибками. Разумеется, в таком виде оно не могло быть отправлено императрице. Вполне возможно, Павел по просьбе Нелидовой составил этот оправдательный документ и подарил его ей.

Нелидова прожила долгую жизнь, скончавшись в возрасте 82 лет, так и не устроив свою личную судьбу. В соответствии с ее завещанием, дневник статс-фрейлины и два сундука с обширной перепиской были переданы в 1839 г. Николаю I. Из этого огромного наследия практически ничего не сохранилось… Загадочное исчезновение документов могут в какой-то степени объяснить черновики работы о Нелидовой историка А.Б. Лобанова-Ростовского. После его смерти в РГАДА поступили фрагменты очерка о Нелидовой. Из них явствует, что после ее кончины Николай I отправил статс-секретаря Г.И. Вилламова за бумагами умершей. Чиновник привез во дворец два больших сундука, набитых письмами Павла и Марии Федоровны. Император сам пожелал разобрать их. Особенно его интересовала «природа отношений, существовавших между Нелидовой и императором Павлом». Закончив чтение, Николай I, обращаясь к Вилламову, спросил его, что он думает по этому поводу. Статс-секретарь был настоящим царедворцем и не спешил с ответом. Тогда царь произнес: «Что касается меня, то я больше не сомневаюсь, что она была его любовницей». Г.И. Вилламов согласился, что он полностью разделяет это впечатление. Осталось неизвестным, на основании чего сложилось такое убеждение, комментировал биограф Нелидовой, на основании одного письма или нескольких или же на основании отсутствия в них компрометирующих сведений. Биограф заключил, что скорее всего это последнее обстоятельство и привело царя к такому убеждению. Уместно поставить вопрос, который не встал перед биографами: «Если никакого, выражаясь языком любителей анкет, компромата найдено не было, зачем же было уничтожать дневник Нелидовой?». Как бы то ни было, «тайна отношений» этих людей так тайной и осталась. Но в одном из писем Павла к Нелидовой есть такие строки: «Одному Богу известно, за что я люблю Вас» (Сафонов М., 2000).

* * *

В три часа дня 5 ноября 1796 г. прискакал в Гатчину граф Николай Зубов. Он явился к Павлу испуганный и подобострастный, сообщив, что с Екатериной случился апоплексический удар. Предусмотрительный граф Н.С. Салтыков послал еще раньше офицера с известием об ударе, постигшем царицу, но Зубов опередил его. В четыре часа цесаревич поскакал в Зимний дворец, где всем руководил Салтыков, никого не допуская к умиравшей императрице. В Петербург Павел прибыл вечером. По дороге он встречал длинную вереницу курьеров, которые мчались к нему в Гатчину: все спешили известить будущего императора о новой его судьбе. Около Чесменского дворца он встретил Ф.В. Ростопчина и обрадовался ему. Павел вышел из кареты. Он еще плохо оценил смысл события. Там, в Гатчине, когда ему сообщили о неожиданном приезде Зубова, он был в ужасе, предполагая, что тот приехал его арестовать. До Павла в это время дошли слухи о намерении Екатерины заточить его в тюрьму. И теперь, когда выяснилось, что мать умирает, он боялся поверить этой вести. Была тихая, слегка морозная лунная ночь. Павел смотрел на летучие облака, которые то закрывали луну, то снова, летя куда-то, оставляли ее без покрова. Ростопчин увидел, что Павел плачет. Вельможа схватил Павла за руку, забыв этикет, и пробормотал: «Государь, как важен для вас этот час!» Павел очнулся. Он вошел в роль цесаревича, готового принять власть, и сказал что-то подходящее к случаю. Потом они сели в карету и поскакали дальше. В Зимнем дворце Павла встретили сыновья – Александр и Константин. Они были в гатчинских мундирах, и это было приятно Павлу. Он тотчас же прошел в спальню к императрице. Грузная, распухшая, она лежала неподвижно с закрытыми глазами. Редкие хрипы вырывались из ее груди. Выслушав краткий доклад лейб-медиков, Павел понял, что надежды на выздоровление нет. Так началось новое царствование.

Фрейлина М.С. Муханова (1997), дочь обер-шталмейстера Павла I, в своих воспоминаниях привела факты, точно характеризующие характер молодого императора: «Государь любил показывать себя бережливым на государственные деньги для себя. Он имел одну шинель для весны, осени и зимы. Ее подшивали то ватою, то мехом, смотря по температуре, в самый день его выезда. Случалось, что вдруг становилось теплее требуемых градусов для меха; тогда поставленный у термометра служитель натирал его льдом до выхода Государя, а в противном случае согревал его своим дыханием. Государь не показывал вида, что замечает обман, довольный тем, что исполнялась его воля. Он, кажется, поступал так по принципу, для поддержания монархического начала, ниспровергнутого французской революцией. Жалкое средство, придуманное человеком от природы умным! Точно так поступали и в приготовлении его опочивальни. Там, вечером, должно было быть не менее четырнадцати градусов тепла, а печь оставаться холодною. Государь почивал головой к печке. Как в зимнее время согласить эти два условия? Во время ужина расстилались в спальне рогожи и печь натирали льдом. Государь, входя в комнату, смотрел на термометр, – там четырнадцать градусов, трогал печку, – она холодная, и довольный, ложился в постель, утешенный исполнением его воли, засыпая спокойно, хотя впоследствии печь делалась горячей. Бесчисленные его прихоти известны всем. Несмотря на благородные свойства его души и на природную доброту, он возбудил к себе ненависть, которая и привела к несчастной кончине».

Перенесемся теперь, уважаемый читатель, к основному месту действия нашего очерка. Сама история России смотрит на нас глазами окон Михайловского замка. Сразу вспоминаются его легенды и тайны, связанные с императором Павлом I. Главный вход с сохранившей старинное мощение площади Коннетабля под темной аркой Воскресенских ворот ведет на замковый двор. Живо помню первое впечатление от помещений дворца – неожиданно низкие сводчатые потолки первого этажа, узкие бесконечные коридоры, ощутимая тяжесть каменных сводов над головой, витые лестницы, ведущие в сгущающийся сумрак…

Павел появился на свет в Летнем дворце Елизаветы Петровны, находившемся у слияния Мойки и Фонтанки. «На том месте, где родился, хочу и умереть» – якобы, заявил император, выбирая место для будущего здания. Замок, названный Михайловским, был заложен на месте старой резиденции 26 февраля 1797 года, перед отъездом Павла на коронацию. Само время начала строительства говорило о необычайной поспешности в осуществлении предприятия: в конце зимы на Руси никогда не начинали стройку, относя закладку фундамента на конец весны – начало лета. Замок возводили три с половиной года, освятив 8 ноября 1800 года в день Св. Архистратига Михаила.

Михайловский замок по замыслу Павла I был выстроен как крепость, с бруствером и водяным рвом, одетым гранитом, с четырьмя подъемными мостами, которые вечером поднимались, полностью отделяя здание от окружающей территории. 1 февраля 1801 года император переселился в новый дворец, несмотря на предостережения врачей о сырости, царившей в нем, и вопреки советам отложить переезд до теплого времени года. Когда по приказу Павла писатель Август Коцебу посетил в январе 1801 года Михайловский замок, чтобы обрисовать его, он заметил, что «повсюду видны были следы разрушающей сырости, и в зале, в которой висели большие исторические картины, я видел своими глазами, несмотря на постоянный огонь, поддерживаемый в двух каминах, полосы льда в дюйм толщиной и шириной в несколько ладоней, тянувшиеся сверху донизу по углам». На фронтоне главного фасада дворца, над Воскресенскими воротами появилась надпись: «Дому твоему подобаетъ святыня Господня въ долготу дней». По преданию, идея помещения на стене замка именно этого библейского текста принадлежала лично Павлу I. Городская легенда гласит, что накануне нового 1801 года на Васильевском острове появилась юродивая, которая предсказала императору скорую смерть. Число лет его жизни будет равно количеству букв (47) в приведенной фразе. Предсказание сбылось…

Задачи и объем нашей работы не позволяют обсудить причины, заставившие заговорщиков торопиться и, предупредив возможный удар Павла, назначить переворот на 12 марта 1801 г. Интересующихся сформировавшимся в обсуждаемый период династическим кризисом мы отсылаем к прекрасной книге Н.Я. Эйдельмана «Грань веков».

Обстановка в Петербурге накалялась… 9 марта последовало распоряжение императора изолировать его покои от апартаментов жены, а также о приготовлении для него пищи специальной кухаркой, которой он особо доверял (Коцебу А.Ф., 1996). Здесь следует пояснить, что брак Павла Петровича и Марии Федоровны был омрачен следующим обстоятельством. Беременность императрицы, в результате которой у нее 28 января 1798 года родился сын Михаил, протекала крайне тяжело. Консилиум врачей под руководством берлинского профессора Мекеля вынес приговор: следующие роды будут смертельными. С этого времени фактические супружеские отношения Павла с женой прекратились, так как эффективных противозачаточных средств тогда не существовало. В.Ф. Чиж (2001) опубликовал одно из писем Марии Федоровны С.И. Плещееву, обсуждающее эту деликатную проблему: «После родов кончина моей матери до такой степени расстроила мое здоровье, что император хотел поберечь меня. Вы знаете, что затем он отправился путешествовать. По возвращении я решилась четыре раза говорить с ним (мне стыдно делать подобное признание, но признаюсь, я ожидала этого оборота дел и считала обязанностью предупредить его), что мое здоровье восстановлено, что Роджерсон, Бек и Бок уверили меня, что новая беременность не подвергает меня опасности и что моя обязанность сказать ему это. Император возразил мне, что он не хочет быть причиною моей смерти и что, вследствие последних тяжелых моих родов, это лежало бы на его совести». Комментируя ранее этот текст, Н.А. Энгельгардт (1907) писал: «…неуравновешенность характера Павла и особливое ее обострение в период времени с 28 января 1798 года весьма удовлетворительно могут быть объяснены всяким доктором именно на основании вышеупомянутого показания императрицы и собственного свидетельства Павла I о состоянии (своей – Б.М.) мужественности». Интересно врачебное заключение В.Ф. Чижа (2001) по этому эпизоду семейной жизни императора: «…указание Н. Энгельгардта «на состояние его (Павла) мужественности» как на причину неуравновешенности характера и особливого ее обострения с 28 января 1798 года является недоразумением. В продолжение свей жизни Павел I был очень умерен в половой жизни, что объясняется большим преобладанием в его организме катаболических процессов. Павел I умер рано, и потому осталось неизвестным, когда у него наступило бы полное увядание половой жизни; нужно думать, что он устарел бы сравнительно рано…».

Ряд историков утверждал, что царь хотел развестись с женой, заточить в крепость старших сыновей, выросших под влиянием Екатерины II, и провозгласить своим наследником младшего сына Михаила. Существует версия о поручении, данном императором Митрополиту Санкт-Петербургскому Амвросию, целью которого было убедить Марию Федоровну уйти в монастырь (Коцебу А.Ф., 1877). В последний день жизни Павел, видимо, чувствуя приближение развязки заговора, приказал привести к повторной присяге на верность ему обоих старших сыновей – Александра и Константина.

Проследим последние часы жизни императора. В 21 час Павел вышел к ужину. Стол был накрыт на 19 персон в Общем Столовом зале[103]. Впервые был подан фарфоровый сервиз с видами Михайловского замка. Павел пришел в восхищение, многократно целовал рисунки на фарфоре, говоря, что это один из счастливейших дней в его жизни. Александр сидел рядом с отцом, был молчалив и задумчив. В половине десятого ужин завершился. О.Д. Форш, строго следуя историческим источникам, в знаменитом романе «Михайловский замок» живо воспроизвела атмосферу последнего в жизни Павла ужина. Проходя мимо огромного зеркала, император остановился, усмехнувшись, и обронил фразу, запомнившуюся многим из присутствовавших, в объективности которых нет оснований сомневаться: «Как странно, я вижу себя со свернутой шеей!». Некоторые современники зафиксировали эти слова, сказанные генералу М.И. Кутузову (будущему фельдмаршалу), иначе: «Посмотрите, какое странное зеркало, я вижу себя в нем с шеей на сторону» (Ланжерон А.Ф., 1907). Вставая из-за стола после ужина, царь внезапно произнес еще одну фразу, вошедшую во все мемуары современников: «Чему бывать, того не миновать!». Почему Павел произнес эти слова? Что он имел в виду? Вспомнил ли мрачное предсказание инока Авеля, полученное им в 1797 году? Позволю себе на некоторое время прервать нить основного повествования…

* * *

О различных пророчествах и прорицаниях, связанных с родом Романовых, исследуя их с медицинской точки зрения, можно было бы написать отдельную книгу. Остановимся здесь только на одном из провидцев, являющемся конкретной исторической фигурой. Известно, что Василий Васильев (в иночестве – о. Авель) родился 7 марта 1757 года в дер. Акулово Тульской губернии, прожил до 82 лет и точно предсказал дату нашествия Наполеона на Россию, годы смерти Екатерины II, Павла I, Александра I и Николая I, за что и просидел в тюрьмах в общей сложности 21 год. Постриг он принял в 1785 году в знаменитом Валаамском Спасо-Преображенском монастыре. Сохранились подлинники его допросов в Петропавловской крепости: все свои пророчества прочитывал он во сне с листов книги, «открытой на небесах», где записаны судьбы людей. Впервые о. Авель попал в тюрьму в 1795 году. Павел I по восшествии на престол приказал поднять из архивов дела всех приговоренных к заключению своей матерью. Так ему стал известен этот инок. По воспоминаниям современников, неустрашимый предсказатель, будучи доставлен к Павлу, произнес: «Коротко будет царствие твое: на Софрония Иерусалимского (т. е. 11 марта по церковному календарю – Ю.М.) от неверных слуг лютую смерть приимешь!». И, перекрестив императора, низко ему поклонился.

17 марта 1796 года Министерством юстиции было заведено «Дело о крестьянине вотчины Л.А. Нарышкина именем Василий Васильев, находившемся в Костромской губернии в Бабаевском монастыре под именем иеромонаха Адама, а потом назвавшегося Авелем, и о сочиненной им книге, на 67 листах». Российским читателям обстоятельства жизни этого человека стали известны после публикаций в журналах «Русская старина» (1875, № 1) и «Русский архив» (1878, № 7). Подлинность этой истории находит свое подтверждение и в «Записках» И.В. Лопухина, изучавшего дело монаха в январе 1797 г. по личному поручению Павла I. Для этого Митрополит Новгородский Гавриил передал сенатору бумаги о. Авеля, томившегося в тюрьме. Лопухин прямо пишет о совпадении предсказанной иноком и фактической даты смерти государя.

Последовавшее освобождение из Шлиссельбургской крепости и возвращение сначала в Александро-Невскую Лавру, а затем на Валаам, видимо, напрямую связано с суждением сенатора, указавшего в своем заключении, что «посвящение человека трудничеству и уединению монастырскому» само по себе делает Авеля безопасным для государства. Новая книга пророчеств была написана отцом Авелем на Валааме, куда инок был выслан в 1798 г. Отец Авель предсказал и «третье пленение» державы российской: после татарского и польского – «безбожное». 26 мая 1800 года он снова был заключен в тюрьму – на этот раз в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. И вновь, после исполнения очередного предсказания о смерти Павла I, выпущен на свободу и отправлен в Соловецкий монастырь. После 1812 года по личному разрешению Александра I он посетил многие Святые места: Иерусалим, Афон, Константинополь. Именным указом императора ему было запрещено пророчествовать. С 1820 года отец Авель жил в Троице-Сергиевой Лавре, категорически отказываясь предсказывать судьбы людей и государств. В эти годы он написал еще одну книгу – о возникновении земли, сотворении мира и человека. Фрагменты ее хранятся ныне в Библиотеке Российской Академии Наук в Санкт-Петербурге. С 1826 года по повелению Николая I иеромонах Авель был переведен в тюрьму Суздальского Спасо-Евфимиева монастыря. После кончины инок был погребен у алтарной стены Никольского храма этой обители. Интересно, что известный астролог Б.С. Романов (1998), составив гороскоп Авеля, утверждает, что ведущая его черта – выраженная способность к ясновидению… Будучи в любимом мною древнем Суздале, в Спасо-Евфимиевом монастыре я попытался найти могилу провидца, скончавшегося в этой обители в 1838 году. Тщетно, следы ее не сохранились.

Существует легенда, что Павел I приказал запечатать книгу пророчеств иеромонаха Авеля с указанием о вскрытии пакета через 100 лет. Документальное подтверждение эта версия нашла в воспоминаниях нескольких царедворцев, в частности, барона В.Б. Фредерикса, министра императорского двора. В соответствии с ними, Николай II в 1901 году, после юбилейной панихиды у гробницы Павла, проследовал в Гатчинский дворец (место хранения архива императора), где им и был вскрыт этот пакет. Предполагают, что из него Николай Александрович узнал и о своей личной судьбе, и о предстоящей трагедии всей России.

* * *

Вернемся, однако, в Михайловский замок, в ночь на 12 марта 1801 года. Пятнадцать минут двенадцатого Павел закончил прием пажей, отдал распоряжения полковнику гвардии Н.А. Саблукову и удалился в спальню. К нему сразу же прошел лейб-медик Гриве с успокоительным питьем. Два камер-лакея заняли пост у наружной двери опочивальни. После этого, примерно до полуночи, государь, спустившись по лестнице в первый этаж, находился у княгини А.П. Гагариной, своей официальной фаворитки, затем вернулся и лег в постель. Последний факт подтверждается и тем, что заговорщики застали Павла в нижнем белье. Главный караул – во дворце и снаружи, заняли гвардейцы Семеновского полка, самый верный Александру Павловичу 3-й батальон. Именно с очередностью дежурства в замке этих подразделений связан был перенос дня переворота на сутки (Эйдельман Н.Я., 1982).

Заговорщики в это время, закончив последнее совещание, приближались к Михайловскому замку, разделившись на два отряда, в каждом по 40–50 человек. Первая группа была под предводительством Л.Л. Бенигсена и Зубовых, вторая – под начальством П.А. Палена. Один из подъемных мостов был опущен часовыми по указанию плац-адъютанта замка А.В. Аргамакова. Войдя в здание через малые Рождественские ворота, расположенные налево от дворцовой церкви, если смотреть со стороны нынешней Садовой улицы, заговорщики поднялись по каменной винтовой лестнице (она сохранилась и ныне) в бельэтаж и оказались в коридоре у передней рядом со спальней императора (Коцебу А.Ф., 1877). Часовой Семеновского полка, стоявший внизу у лестницы, никакого сопротивления не оказал. Непосредственно под окнами спальни императора расположился батальон гвардии генерала П.А. Талызина. Передвижение войск вспугнуло многочисленных ворон, обитавших в парке, которые, каркая, тучей взмыли над замком. Однако успевший заснуть император не услышал их шума. Может быть, этому способствовало «кстати» выпитое успокоительное питье?

Примерная схема спальни (иногда именовавшейся кабинетом) Павла и прилегающих помещений дана на приводимом рисунке. Основой для нее послужили чертежи и описания, имеющиеся в мемуарах Н.А. Саблукова (1869). Мы посчитали целесообразным привести эту схему для более наглядного иллюстрирования описываемых далее событий. Следует заметить, что частные детали планировки комнат, приведенные Н.А. Саблуковым, несколько отличаются от чертежей В. Бренна и К. Росси, выполненных в 1797 г. (Шуйский В.К., 1986). Спальня (I) императора представляла собой обширное высокое помещение, расположенное в бельэтаже. Она имела два окна (ныне это – второе и третье по счету окна от угла здания, обращенного к Летнему саду и Садовой улице). Вход в спальню располагался в передней (II) и представлял собою тамбур с наружной (a) и внутренней (b) дверями. Слева от первой из них располагался чулан (IV) камердинера, справа – дверь, ведущая на лестницу, сообщавшую покои императора с комнатами А.П. Гагариной, расположенными на первом этаже. В спальне была еще одна дверь (c), ведущая в прихожую опочивальни (III) императрицы. Она к моменту описываемых событий была, по распоряжению царя, заколочена и задрапирована портьерой. По другим сведениям, дверь была просто закрыта на ключ со стороны спальни Павла. Из прихожей императрицы в первый этаж вела еще одна лестница.

Из предметов обстановки историки и современники упоминают походную железную кровать (1) с висевшим над ней шарфом, шпагой и тростью Павла, камин (2), закрытый экраном (3), письменный стол (4), ширмы (5), шкаф (6) для хранения знамен гвардейских полков, небольшую голландскую печь. В опочивальне находились также многочисленные картины, среди них – портрет короля Фридриха II, а также его гипсовая статуя.

Что касается передней (другое название – библиотека) перед спальней императора, то она имела также два входа: d – ведущий во внутренние покои замка, и выходящий в коридор и на лестницу, по которой поднялись заговорщики от Рождественских ворот. В коридоре (V), перед входом в переднюю, на посту находился рядовой 3-го гренадерского батальона Агапеев. При попытке оказать сопротивление граф Н.А. Зубов ударил его по голове саблей, и часовой упал. М.И. Муравьев-Апостол (1922) вспоминал об этом эпизоде и беседе в 1813 году со служившим в его полку Агапеевым, показавшим ему рубец на голове.

В первом часу ночи 12 марта адъютант А.В. Аргамаков, в обязанности которого входило экстренное оповещение императора о всех чрезвычайных событиях, вбежал в переднюю с криком: «Пожар!» Два камер-лакея, стоявшие у двери «a», попытались защитить свой пост, при этом один из них, Ропшинский, увидев ворвавшихся с оружием заговорщиков, бежал через дверь «d», другой, Кириллов, оказавший сопротивление, был ранен. По одним источникам, князь В.М. Яшвиль ударил его саблей по голове, по другим – удар был нанесен тростью. Дверь «b» оказалась запертой изнутри и была взломана. Держа оружие наголо, заговорщики ворвались в комнату. По другой версии, оба камер-лакея находились в тамбуре между дверями «a» и «b», открыв первую из них по настоянию А.В. Аргамакова.

Спальня оказалась пустой. Услышав шум, поднятый лакеями, Павел спрятался за ширмами (по другим данным – за экраном камина или шторами окна). Что помешало ему спастись бегством по лестнице, ведущей в покои Гагариной? Видимо, растерянность, связанная с внезапностью вторжения. Заговорщики, не найдя царя в спальне, подумали, что он успел скрыться. Однако граф Пален, ощупав постель императора, воскликнул: «Гнездо еще теплое, птица не может быть далеко» (Лаврин А.П., 1993). «Честь» обнаружения спрятавшегося за ширмами (шторами) Павла принадлежит Л.Л. Бенигсену. Император был в белом полотняном камзоле и кальсонах (Саблуков Н.А., 1869).

Участники переворота потребовали подписать заготовленный ими манифест об отречении от престола в пользу Александра Павловича, мотивируя это неспособностью царя править страной, его деспотизмом. В описании последовавшей бурной сцены исторические источники расходятся. Большая часть их отводит главную роль в трагической развязке спору Павла и обер-шталмейстера графа Н.А. Зубова. Последний, человек громадного роста и необыкновенной силы, будучи пьян, ударил императора по руке. При этом оскорблении Павел резко оттолкнул Зубова. Граф, державший в правой руке золотую табакерку, с размаха нанес ею удар в левую височную область государя, после чего тот упал на пол. Лежащего императора били ногами, топтали…

Финальным орудием травмы явился гвардейский шарф, использованный для удавления царя. Я.Ф. Скарятин (по другим данным – В.М. Яшвиль), набросив петлю из шарфа на шею Павла, стал его душить. Не исключено, что петлю они могли затягивать и совместно. М.А. Фонвизин (1996) указывал, что шарф принадлежал Скарятину, другие авторы – Бенигсену, третьи – самому императору. «Накинули ему на шею шарф и начали душить… Павел, обороняясь, тотчас засунул руку между шеей и шарфом; он держал ее так крепко, что нельзя было ее оторвать. Тогда какой-то изверг схватил его за самые чувствительные части тела и стиснул их. Боль заставила его отвести туда руку и шарф был затянут» (Коцебу А.Ф., 1877). Последними словами его были: «Пощадите! Воздуху! Воздуху!». Убийцы продолжали волочить за шарф бездыханное тело царя… (Чарторыйский А., 1906).

По мнению ряда других историков, Павел первым ударил Зубова, инициировав схватку. Во всяком случае, удар табакеркой явился как бы сигналом, по которому Яшвиль, Татаринов, Скарятин и другие заговорщики бросились на императора, вырвав из его рук шпагу. В падении после полученного удара в висок Павел хотел было удержаться за решетку из слоновой кости, украшавшую стоявший вблизи письменный стол, но часть отделки отломилась, и император упал. По другой версии, офицеры схватили его и повалили на ширмы, которые при этом были опрокинуты на лампу, освещавшую комнату. Вся дальнейшая сцена происходила при свете луны и слабо мерцавших огоньков лампад перед Образами. Бенигсен вышел из спальни и вернулся, когда все было кончено, принеся с собой горящую свечу.

Может возникнуть вопрос – почему именно удавление шарфом было избрано заговорщиками в качестве способа убийства? Ведь наверняка не только сама возможность физического устранения императора, но и то, как это сделать, не раз обсуждалась ими при подготовке плана переворота. Был ли этот выбор случайным? Возможно, все дело в том, что удавление, на взгляд человека несведущего, оставляет мало или не оставляет вообще сколько-нибудь заметных следов на теле жертвы. Это дает возможность представить происшедшее таким образом, что имела место естественная смерть (по некоторым данным, так были убиты многие правители, например, римский император Тиберий). В этой связи не вполне логичным может показаться нанесение Павлу множественных ударов различными предметами. Видимо, решающую роль здесь сыграло то, что большинство из заговорщиков, по свидетельству историков, прибыло в замок после ужина с обилием спиртного, происходившего в расположении гвардейского полка генерала П.А. Талызина в Лейб-кампанском корпусе Зимнего дворца. Возможно, убийцы стремились «повязать кровью» императора как можно большее число участников. Как бы ни были условны сравнения, но и современная судебно-медицинская экспертная практика изобилует подобными примерами, когда убийцы, находясь в состоянии алкогольного опьянения, избивают свою жертву, иногда со страшной жестокостью нанося десятки ударов с последующим удавлением петлей, как «финальной точкой», гарантирующей наступление смерти.

Княгиня Д.Х. Ливен (1857) дала следующую хронологию событий: в полночь император уединился в своей спальне, в половине первого заговорщики ворвались к нему, борьба продолжалась около 10 минут. Н.А. Саблуков (1896) увеличил этот срок до получаса. Мнения историков о персональном составе и числе лиц, находившихся в момент убийства вместе с Павлом, несколько расходятся. Я связываю это с тем, что некоторые из участников происходившего вошли в спальню позднее первоначальной группы, или, наоборот, покинули комнату ранее финала. Видимо, сыграл свою роль и полумрак, при котором развернулась основная часть трагедии. По данным большинства исследователей, большую часть времени конфликта с императором и собственно убийства в спальне находились: П.А. и Н.А. Зубовы, генералы Л.Л. Бенигсен, П.А. Талызин, Ф.П. Уваров, полковники князья В.М. Яшвиль и И.Г. Вяземский, полковники Ф.П. Татаринов и В.А. Мансуров, плац-майор А.В. Аргамаков, капитан Я.Ф. Скарятин, подпоручик Е.С. Горданов. В эту группу вошли люди, имевшие с Павлом личные счеты, а потому готовые к мести. Особую ненависть к императору питал князь В.М. Яшвиль, которого Павел на одном из парадов публично ударил тростью, что считалось неслыханным оскорблением для дворянина.

Обсуждая роль Александра и Константина, большинство близких к ним лиц утверждали, что оба великих князя, находившиеся в момент трагедии в замке, получив известие о смерти отца, были страшно потрясены. Сначала им сказали, что император скончался от «апоплексического удара» в результате бурного спора с заговорщиками. Практически все историки полагают, что Александр знал о перевороте и в ночь убийства не ложился спать, ожидая развязки событий.

Для всех свидетелей стало очевидным проявившееся 12 марта желание Марии Федоровны самой возглавить государство. И в этом не было ничего парадоксального – свежи в памяти были традиции женского правления Россией в XVIII веке. Только в одиннадцатом часу утра, убедившись в бесплодности сопротивления, вдовствующая императрица покинула замок, получив информацию, что в Зимнем дворце завершилась процедура присяги ее сыну Александру. Перед этим императрица была допущена к телу супруга, но только после того, как в Михайловский замок возвратился Александр. Они вместе, мать и сын, впервые посетили место убийства. Увидев тело мужа, Мария Федоровна не проронила ни единой слезинки. «Я вас поздравляю, вы теперь император», – сказала она сыну. При этих словах Александр повалился как подкошенный. Боялись даже за его жизнь. Мария Федоровна отрезала прядь волос убитого мужа. Таким образом, только после посещения убитого и свидания с воцарившимся сыном, когда «карта ее была уже бита», вдовствующая императрица переехала в Зимний дворец. По дороге она приказала открыть шторы кареты, пыталась раскланиваться с встречавшимися по дороге людьми, но эти демонстративные действия не имели никакого успеха, народ встречал ее абсолютно равнодушно. С тех пор она приняла образ скорбящей вдовы, преследующей заговорщиков, но не за то, что они сделали ее таковой, а за то, что не позволили ей сесть на российский престол. Вскоре после убийства Мария Федоровна перевезла вещи мужа: одежду, окровавленные простыни, ширмы в Павловский дворец и поместила их перед входом в свой кабинет, так что каждый, кто посещал императрицу, должен был проходить мимо этих немых свидетелей убийства. Однако этот «вернисаж» производил на окружающих столь тяжкое впечатление, что она перевезла эти вещи в Гатчину, где была устроена «мемориальная комната Павла».

* * *

Переворот завершился. Судебно-медицинский его итог: один убит (Павел I) путем удавления петлей с предварительным причинением черепно-мозговой травмы, двое (Кириллов и Агапеев) получили раны головы, по-видимому, ушибленные. Как судебного медика, меня особо заинтересовали орудия убийства императора. Шарф оказался утраченным, судьба его неизвестна. Примерный аналог можно увидеть на знаменитом портрете Павла I. Что касается табакерки Н.А. Зубова, то она сохранилась! Передаваясь в качестве исторической реликвии из поколения в поколение, к концу XIX века эта вещь оказалась в семье графов Талызиных. В 1897 г. она, как утверждают, по «высочайшему пожеланию» Николая II, была помещена с сопроводительным письмом в Императорский Эрмитаж в качестве дара. О факте беседы в 1897 г. Николая II и великого князя Николая Михайловича в отношении табакерки Зубова упоминал Н.К. Шильдер (1901). Известен интерес последнего русского императора к истории своих предков. Видимо, он посчитал необходимым изъять реликвию из посторонних рук. Приводим описание этого исторического предмета. Овальная в плане, высотой 1,6 см, длиной осей 8,6 и 6,2 см, весом 85 граммов, табакерка в руках человека большой физической силы, каким был Н.А. Зубов, действительно являлась грозным оружием, а одно из ребер ее вполне могло причинить повреждения височной области императора, в том числе с переломом костей. Интересно, что на гладкой поверхности табакерки четко различимо овальное вдавление. Однако ни время, ни причину его возникновения мне установить не удалось. Этот исторический предмет экспонировался на знаменитой выставке в Государственном Эрмитаже (СПб., 2005), посвященной императору Александру I, и вошел в каталог под названием «Зубовская табакерка»…

Ссылаясь на данные, полученные от лейб-медика Гриве, А.Ф. Коцебу (1877) писал, что при осмотре врачами на теле императора были обнаружены множественные повреждения: «широкая полоса кругом шеи, сильный подтек на виске, красное пятно на боку, два красных шрама на ляжках… на коленях значительные травмы…». Кроме того, все тело было покрыто небольшими «подтеками, вероятно, произошедшими от ударов, нанесенных уже после смерти».

Приведу еще два факта, характеризующих, с точки зрения судебно-медицинского эксперта, факт воздействия петли на шею императора. Когда дипломатический корпус был допущен для прощания с телом, французский посол, нагнувшись над гробом, успел заметить «красный след вокруг шеи» (Саблуков Н.А., 1869). Д. Роджерсон, участник процесса бальзамирования трупа, вспоминал впоследствии, что распухший язык императора с большим трудом при туалете тела был помещен в полость рта (сходные явления нередко констатируются экспертами в случаях удавления петлей). Сопоставляя описания повреждений с механизмами травмы, приводимыми рядом авторов («…начали рубить государя саблями» – А.Ф. Коцебу; «эфесом шпаги ему проломили голову» – М.А. Фонвизин) я должен констатировать явную несостоятельность последних. При воздействии указанных орудий повреждения были бы иными. Таким образом, описанные травмы левой височной области, наиболее вероятно сопровождавшиеся переломом костей, вполне могли быть причинены указанной золотой табакеркой, а гвардейский шарф (скрученный или сложенный по длине) мог быть использован в качестве удавки, наложенной на шею Павла, с образованием «широкой полосы», т. е., говоря судебно-медицинским языком, странгуляционной борозды. Как мы указывали выше, царь был силен, крепок физически; видимо, он оказывал яростное сопротивление, чем и объясняется множественность и разнообразие повреждений, им полученных.

Уборка спальни от следов крови и борьбы, бальзамирование, гримирование, а также одевание тела длились около 30 часов. Государя облачили в парадный мундир, высокие сапоги со шпорами, в надвинутую на голову шляпу, скрывавшую поврежденную левую височную область. Следует заметить, что головной убор явился нарушением обычного порядка облачения. Реставрацией лица императора и бальзамированием тела руководил Яков Васильевич Виллие, шотландец, с 1790 года находившийся на русской службе, ставший лейб-медиком Павла I (затем – Александра I), впоследствии – президентом Медико-хирургической академии. Бригада врачей и живописцев под его руководством (в ее составе были лейб-медики Гриве, Бек, Роджерсон, а также Н.М. Сутгоф, врач Елизаветы Алексеевны, супруги Александра Павловича), в течение многих часов пытались устранить следы травмы головы: в орбите было закреплено выпавшее левое глазное яблоко, моделировались деформированные кости черепа, заполнялись воском раны, закрашивались «телесными» красками ссадины и кровоподтеки[104].

Со стены, с огромного исторического полотна В.К. Шебуева «Полтавский бой» на изуродованное тело своего правнука взирал великий Петр. Чрезмерная белизна загримированного лица бросалась в глаза, делая его похожим на изваянное из мрамора. Детали примененной техники бальзамирования не сохранились, но известно, что соответствующие растворы вводились во вскрытые сосуды (D’Allonville, 1887). Авторами техники бальзамирования трупов путем введения консервирующих растворов и красителей в сосуды считают Рюйша и Сваммердама, предложивших этот способ во второй половине XVII века (Привес М.Г., 1956). Обычно для инъекции использовалась бедренная артерия. Прописи, применявшиеся в XVIII веке, включали различные масла, скипидар, киноварь, камфору, этиловый спирт. Часто после введения таких смесей в сосуды тело дополнительно погружалось в такую же жидкость целиком на некоторое время.

* * *

Тело Павла в императорской мантии 20 марта было положено в гроб и перенесено в большой зал над главными воротами дворца – Воскресенскими, где установлено на катафалк. Рядом размещался небольшой стол, покрытый малиновым бархатом, а на нем – такая же подушка с короной (Камер-фурьерский журнал Императорского двора за 1801 год). Испытывая волнение (документу – 200 лет!), держу в руках подлинник распоряжения Правительственной комиссии: «В предстоящий вторник, то есть сего марта 10 числа, имеет быть в придворном Зимнего Его Императорского Величества дворца Соборе панихида по блаженном и вечной славы достойном Государе императоре Павле Петровиче, для чего и съезжаться во дворец всем придворным дамам и кавалерам того дня по утру к 12-му часу, дамам – в черном русском платье, кавалерам – в обыкновенном трауре…» (РГИА, фонд 469, опись 2, единица хранения 213). Погребение прошло в Страстную субботу 23 марта в Петропавловском соборе.

Комната, где скончался государь, была навсегда закрыта для посетителей. Михайловский замок после реконструкции был передан инженерному ведомству для размещения училища. Отсюда его второе название – Инженерный. Планировка и интерьеры спальни Павла не сохранились. В царствование императора Александра II на собственные суммы Его Величества устроена была здесь домовая церковь, в ней установлен замечательный иконостас резной работы из дуба. По преданию, император раз в год приезжал сюда и уединенно молился. Место непосредственной гибели Павла I оказалось после перепланировок в рядом расположенном коридоре. Теперь здесь находится скромная памятная доска, у которой всегда лежат свежие цветы…

К концу 1801 года все участники заговора один за другим подверглись опале и положение при дворе сохранили лишь братья Зубовы, открыто наказать которых новый император, по-видимому, не решился.

В октябре 1828 года вдовствующая императрица тяжело заболела. Прожившая нелегкую жизнь со своим мужем, рожавшая ему детей, многих из которых у нее сразу же после рождения отнимали и отдавали на воспитание свекрови – императрице Екатерине II, перенесшая смертельный ужас ночи 11 марта 1801 года, когда и ее собственная жизнь висела на волоске, пережившая войну 1812 года, внезапную смерть своего старшего сына, а затем – восстание 1825 года, государыня имела множество причин для того, чтобы у нее, оперируя современными медицинскими терминами, возникла гипертоническая болезнь с церебральными кризами, один из которых и развился у нее в двадцатых числах октября 1828 года.

Император Николай I писал в письме брату Константину Павловичу 21 октября: «Рюль не имеет ни малейшего сомнения насчет скорого выздоровления». Оказалось, однако, что лейб-медик ошибся в определении болезни и ее прогнозе, и 22 октября уже другой врач, Крейтон, был вынужден пустить императрице кровь. Тем не менее появились признаки паралича, и 24 октября в 2 часа 30 минут пополудни Мария Федоровна скончалась.

Николай I сообщил Константину Павловичу по этому поводу: «Болезнь развилась с такой быстротой, что никакое лекарство не могло остановить ее; так как кровь бросилась к голове, то третьего дня вечером пустили кровь; это, казалось, принесло пользу. Ночь была сносная; утром, так как голова была тяжела, попытались прибегнуть к слабительному; действие было таково, что доказало необходимость сделанного, но силы уменьшались после каждого действия; язык повиновался плохо, и глотание было затруднено; врачи опасались немедленного паралича легких; шпанская муха на спине не произвела никакого действия, и силы и сознание ослабевали» (Нахапетов Б.А., 2005).

Судя по подробному, почти профессиональному описанию, можно предположить развитие одного из вариантов инсульта – нарушения кровообращения ишемического типа в стволовой части головного мозга. Учитывая жизнеопасную локализацию поражения, пожилой возраст больной и несовершенный набор применявшихся лечебных средств, прогноз заболевания следовало бы делать с большой осторожностью. Оптимистическая оценка состояния тяжелобольной была определенной ошибкой И.Ф. Рюля, но она никоим образом не могла повлиять на неблагоприятный исход. Видимо, понимая это, император и другие члены царской семьи не выразили Рюлю ни малейшего неудовольствия. До конца своих дней он продолжал получать все содержание, производившееся ему при жизни Марии Федоровны, и был постоянно удостаиваем монарших милостей.

12 ноября 1828 года, пережив своего первенца Александра, императрица Мария Федоровна скончалась. За два года до этого ею собственноручно было составлено завещание, в котором сыновьям, Николаю и Михаилу, предписывалось, как поступить с бумагами матери. При этом три конверта: с письмами родителей, мужа и старшего сына, а также дневник царственной вдовы, подлежали сожжению. Историки едины в том, что Николай I исполнил ее волю. Существует легенда, что пепел личных бумаг императрицы в специальном ковчежце был захоронен вместе с ней в склепе Петропавловского собора.

ЛИТЕРАТУРА

Балязин В.Н. Семейная хроника. Сокровенные истории дома Романовых. – М., 1995.

Брикнер А.Г. Смерть Павла I. – CПб., 1907.

Вигель Ф.Ф. Записки. – М.: «Захаров», 2003.

Головкин Ф.Г. Двор и царствование Павла I: портреты, воспоминания и анекдоты. – М., 1912.

Записки барона Гейкинга // Цареубийство 11 марта 1801 г. – СПб., 1907.

Записки сенатора И.В. Лопухина. – Лондон, 1859 (репринтное издание – М., 1990).

Императрица Мария Федоровна / ред. Мироненко С.В., Третьяков Н.С. – Серия «Владельцы Павловского дворца». – Павловск, Санкт-Петербург, 2000.

Ковалевский П.И. Психиатрические эскизы из истории. – В 2-х томах. – М., 1995.

Коцебу А.Ф. Записки // Цареубийство 11 марта 1801 года (записки участников и современников). – М., 1996. – С. 219–284.

Крупова Р.Е., Лурье Л.Я. Петропавловский собор – императорская усыпальница / Исторические кладбища Петербурга. – СПб., 1993. – С. 216–228.

Лаврин А.П. Хроники Харона. Энциклопедия смерти. – М., 1993.

Мережковский Д.С. Павел Первый. – М., 1990.

Платонов С.Ф. Биографические произведения. Исторические очерки. – СПб., 1993.

Саблуков Н.А. Воспоминания о дворе и временах императора российского Павла I до эпохи его смерти. – СПб., 1869.

Фонвизин М.А. Из записок // Цареубийство 11 марта 1801 года (записки участников и современников). – М., 1996. – С. 141–152.

Форш О.Д. Михайловский замок. – Л., 1978.

Чарторыйский А. Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I. – Т. 1. – М., 1912.

Чиж В.Р. Психология злодея, властелина, фанатика. – М.: «Республика», 2001.

Чулков Г. Павел Первый. – СПб., 1993.

Шильдер Н.К. Император Павел Первый. – CПб., 1901.

Шумигорский Е.С. Император Павел I. Жизнь и царствование. – СПб., 1907.

Шуйский В.К. Винченцо Бренна. – Л., 1986.

Эйдельман Н.Я. Грань веков. – М., 1982.

Энгельгардт Н.А. Рецензия на труд Шумигорского. Император Павел I (1907) // Исторический вестник. – 1907. – Т. V. – С. 1043.

Глава 10

Смерть в Таганроге, смерть в Белеве

Полней, полней! И, сердцем возгоря,

Опять до дна, до капли выпивайте!

Но за кого? О други, угадайте…

Ура, наш царь! Так выпьем за царя.

Он человек! Им властвует мгновенье,

Он раб молвы, сомнений и страстей;

Простим ему неправое гоненье:

Он взял Париж, он основал Лицей.

А.С. Пушкин. 19 октября

Герой очередной главы книги – император Александр I, правивший Россией четверть века. Нарушим хронологию повествования и вернемся в печально знаменитый в истории российской 1801 год…

Каждое утро в семь часов и ежевечерне – в восемь Великий князь Александр Павлович, являвшийся военным губернатором Петербурга, подавал отцу Павлу I рапорт. При этом необходимо было докладывать о мельчайших подробностях жизни города, и за малейшую ошибку следовал строгий выговор. Цесаревичу было лишь 22 года, характер у него был еще робок. Кроме того, он был близорук и немного глух[105], поэтому должность эта стоила наследнику многих бессонных ночей. Он смертельно боялся отца (Саблуков Н.А., 1869). Видимо, впечатления молодости наложили отпечаток на характер Александра, сделав его сложным и противоречивым. Великий князь, с детства ненавидя принуждение и лицемерие двора, вырос человеком скрытным и холодным. Личность загадочная, не зря прозванная «Северным Сфинксом». Его никто не понял до конца при жизни (что уж говорить о потомках!); свидетельства современников противоречивые и туманные. Наполеон I, проницательный человек, большой знаток людей, писал о русском императоре: «Это человек, несомненно, выдающийся; он обладает умом, грацией, образованием. Он легко вкрадывается в душу, но доверять ему нельзя: у него нет искренности. Это настоящий грек древней Византии» (Кудряшов К.В., 1923). А вот портрет Цесаревича, принадлежащий его будущей супруге (из письма Элизы к матери 10/21.XII.1792 г.): «Великий князь Александр высок, довольно хорошо сложен, у него сильно развитые ноги и ступни, хотя последние великоваты, но это пропорционально с его ростом. Шатен, светлый, с голубыми глазами, не очень большими, но и не маленькими; у него красивые зубы, прекрасный цвет лица, прямой нос, довольно красивый. Рот его очень похож на рот Императрицы». Этот портрет, кстати, опровергает легенду о том, что Екатерина II родила мертвого ребенка и его той же ночью заменили Павлом – мальчиком из финской деревни Котлы.

С.С. Щукин. Портрет императора Александра I. Начало 1800-х гг.

* * *

Этой ночи император не мог забыть никогда. Ему часто снилась одна из комнат жены Елизаветы в нижнем этаже замка. Там белая мраморная девушка играла с голубем и тикали часы, изображавшие Бахуса на бочке. Александр ушел из своего кабинета, чтобы не быть одному. Супруга сидела молча, и монотонное тиканье часов почему-то казалось страшным. Какая мертвая тишина! На мгновение глаза Александра встретились с голубыми глазами красавицы, которая восемь лет тому назад была повенчана с ним по приказанию бабушки. 6 ноября 1796 года императрица Екатерина II скончалась от поразившего ее апоплексического удара. За несколько дней до того она появилась при дворе и после обедни долго оставалась в тронном зале, где художница Э. Виже-Лебрен выставила только что оконченный портрет Великой княгини Елизаветы во весь рост. Екатерина долго осматривала его… Портрет этот был одним из первых, писанных Виже-Лебрен по ее появлении в России. Она была представлена императрице в Царском Селе, обласкана ею. Приближаясь к дворцу, художница заметила в окне нижнего этажа молодую женщину, поливавшую горшок гвоздики. Вот что записала Виже-Лебрен: «Ей казалось не более 17 лет, черты лица были тонки и правильны, а самый склад его восхитительный; прекрасный цвет лица не был оживлен румянцем, но по белизне своей соответствовал его ангельски кроткому выражению. Пепельно-белокурые волосы ниспадали на шею и лоб. Она была в белой тунике, небрежно перевязанной поясом на талии, тонкой и гибкой, как у нимфы. Вся фигура молодой особы, облик которой я только что набросала, таким чарующим образом выделялась из глубины комнаты с колоннами, обитой розовым газом с серебром, что я воскликнула: “Да это Психея!”. То была Елизавета, супруга Великого князя Александра» (Исмаил-Заде Д.И., 2001).

Теперь она поневоле делила с ним ужас этой ночи. Александр сидел в кресле, сутулясь, будто чьи-то незримые руки давили ему на плечи. Сейчас все решится. Граф Пален приведет заговорщиков, и они заставят отца отречься от престола. Неужели он станет упрямиться? Разве не счастье сбросить с себя свинцовое бремя власти? Александр окружит его своим добрым попечением. Павел Петрович скоро убедится, что корона вовсе не нужна сыну. Надо освободить Россию, дать ей новые законы, как в Англии… Александр согласился на переворот не для себя, а для России.

Сегодня генерал-прокурор П.Х. Обольянинов водил братьев в церковь для вторичной присяги. Александр и Константин перед Крестом и Евангелием поклялись в верности монарху. Но что же ему было делать? Надо было выиграть время. Пален сказал, что император готовил или казни, или вечную тюрьму жене и детям. От этого воспоминания мучительно заболело сердце. И вдруг – странный топот наверху. Александру почудился крик. Быть может, заговорщики бежали или арестованы. Тогда все кончено. Павел казнит сына… Ровно в половине первого распахнулась дверь и вошел Полторацкий, за ним – Бенигсен и Пален. Александр не узнал его. Нет, это не граф Петр Алексеевич. Куда девались его насмешливые, веселые глаза? Какой странный у него взгляд! И говорит он что-то непонятное. Умер! Как умер? Ведь ему, Александру, обещано было сохранить жизнь отца. Значит, император Павел убит! Он представил себе знакомое бледное лицо с мертвыми теперь глазами. Александр простонал: «Скажут, что я убийца…». Закружилась голова, все заволоклось туманом… Когда Александр очнулся, перед ним было суровое лицо Палена. Граф тряс его за плечи и кричал в ухо: «Довольно быть мальчишкой!.. Извольте царствовать!» (Полторацкий К.М., 2003).

* * *

Александр I сразу же после вступления на престол дал указание начать срочный разбор «комнатных» бумаг, оставшихся в царских дворцах после смерти отца. Для этого была создана специальная комиссия. Император сам принимал участие в просмотре документов. Часть из них Александр оставил у себя, остальные составили основу секретного отдела Архива Коллегии иностранных дел (будущего Государственного архива). В него попали дела из Тайной канцелярии, часть следственных материалов о Е. Пугачеве, А. Радищеве, Н. Новикове, письма П. Румянцева-Задунайского, Г. Потемкина, А. Суворова Екатерине II, ее переписка с Вольтером и Дидро, мемуары императрицы. Сюда же поступило собрание документов канцлера А. Безбородко, статс-секретарей Екатерины II, архивы ее фаворитов Г. Потемкина и П. Зубова (материалы о путешествии в Новороссию и Крым в 1787 году»).

В манифесте 12 марта 1801 года Александр объявил, что будет управлять «по законам и по сердцу в Бозе почивающей августейшей бабки нашей, государыни императрицы Екатерины Великой». Он восстановил отмененные Павлом I «жалованные грамоты» дворянству и городам, освободил дворянство от телесных наказаний. Была упразднена Тайная экспедиция, освобождены около тысячи заключенных и ссыльных, возвращены на службу до 12 тысяч опальных чиновников и военных, специальный указ запретил применение пыток во время следствия. В качестве советников Александр призвал представителей молодого поколения родовитой знати: П.А. Строганова и его двоюродного брата Н.Н. Новосильцева, В.П. Кочубея и А. Чарторыйского – родственника последнего польского короля. Они составили летом 1801 года Негласный комитет, который не имел официального статуса, но обладал большим влиянием и в основных чертах определил программу преобразований центрального управления, просвещения и печати. Вместо прежних петровских коллегий были введены министерства (1802–1811). Большую роль в преобразовательной деятельности первого десятилетия царствования играл талантливый реформатор, сын сельского священника М.М. Сперанский. При его активном участии были проведены реформы светского и духовного образования, основан Царскосельский лицей, учрежден Государственный совет. По заданию государя Сперанский разработал план государственного преобразования России, который был одобрен, но встретил сильное противодействие со стороны дворянских кругов и был отложен.

Александр вступил на престол с искренними намерениями ограничить абсолютизм, но на практике ему приходилось пользоваться своей властью самодержавно. Попытки ее умалить встречали с его стороны гневный отпор. Известно его столкновение с Сенатом, когда сенаторы пытались отклонить закон об обязательной службе дворян унтер-офицерского звания. Когда испуганный генерал-прокурор поэт Г.Р. Державин прибежал к царю со словами: «Государь! Весь Сенат против вас…» – Александр изменился в лице и сухо ответил, что он это дело разберет. Спустя несколько месяцев последовало разъяснение, что Сенат превысил свои полномочия.

Александр удалил от трона Палена, Панина и Зубовых, но прекрасно знал, что, поверни он кормило государственного корабля покруче, снова явятся заговорщики, найдутся графы и князья, которые убьют его так же, как Павла. Но ведь и он был в заговоре. Не ждет ли его возмездие? Он улыбался приветливо окружавшим его, и становился мрачным, как только ему приходилось остаться одному. Князь Адам Чарторыйский и другие, имевшие доступ к его личной жизни, свидетельствуют, как они часто видели удивительную перемену в государе: веселая улыбка его таила угрюмость, а ласковость слов могла скрывать презрение.

12 марта 1801 года отбросило мрачную тень на всю его дальнейшую жизнь. Официальными, холодными остались отношения с супругой, Елизаветой Алексеевной. Возможно, император так и не смог простить жене того, что она знала об его участии в заговоре против отца. В последние годы состояние грусти и меланхолии, всегда ему присущей, еще более усилилось. В нем развились подозрительность, мнительность. Страдая тугоухостью, государь плохо слышал собеседников. Часто при виде улыбок придворных ему казалось, что над ним смеются.

Не найдя понимания в друзьях и семье, Александр стал искать утешения в православной вере, в беседах с монахами, часто посещал монастыри; любил «гадать» по Евангелию, открыв страницу наугад и толкуя соответствующий текст. Государь многое сделал для Русской Православной Церкви, прекрасно понимая ее роль в нравственном воспитании и просвещении народа. В конце XVIII века положение духовенства было унизительное. Священники были совершенно бесправны. Судьи могли приговаривать пастырей к наказанию кнутом на площадях за малейшую провинность… 22 мая 1801 года Александр издал манифест об освобождении священников и диаконов от телесного наказания.

Михайловский замок напоминал императору о страшных семейных событиях и последующие годы жизни он проводил в Зимнем дворце, в Царском Селе, а также на Каменном острове[106], сделавшемся его любимой резиденцией. Сегодня музейную тишину Зимнего дворца нарушает лишь восхищенный шепот экскурсантов. А когда-то многие из его комнат были молчаливыми свидетелями серьезных жизненных драм… Переехав в Зимний дворец после трагической гибели отца, Александр I разместил покои свои и Елизаветы Алексеевны в северо-западном ризалите. Убранство комнат императорской четы мы можем видеть на акварелях В. Головиной, хранящихся ныне в Русском музее. Особым изяществом отличалась обстановка комнат Елизаветы Алексеевны, урожденной Луизы Марии Августы, принцессы Баденской, одной из самых удивительных женщин среди всех, когда-либо занимавших русский трон. Ей было четырнадцать, когда она вышла замуж за пятнадцатилетнего Александра, и двадцать два – в страшную мартовскую ночь 1801 года. Центральное место в кабинете императрицы занимала большая копия ее любимого образа – «Мадонны с младенцем» Рафаэля. Голубой мрамор стен оттенялся позолотой зеркальных рам и каминов… Старшая дочь Елизаветы, Мария, родилась 18 мая 1799 года в Павловске черноглазой и черноволосой. Это вызвало при дворе слухи, будто ее отцом на самом деле был князь Адам Чарторыйский. Во время крестин император Павел обратился к графине Ливен с вопросом: «Мадам, верите ли вы, что у блондинки жены и блондина мужа может родиться ребенок брюнет?».

На что находчивая Шарлотта Карловна ответила: «Государь, Бог всемогущ!». Девочка умерла во младенчестве…

В апреле 1807 года императрица почувствовала признаки беременности. В ноябре у нее родилась вторая дочь Елизавета. Сведения о болезни и смерти Лизиньки скудны и сосредоточены в основном в письмах Елизаветы Алексеевны к матери. Девочка за время своей короткой жизни практически не болела. 9 (21) мая 1808 года у ребенка возникла высокая температура, «конвульсии», рвота. Состояние это развилось на фоне прорезывания зубов. Лечащие врачи под руководством лейб-медика И. Франка лечили больную некими «мускусными порошками» (точную пропись их установить не удалось). Все было тщетно.

Исследование трупа не проводилось. Обсуждая это, Елизавета Алексеевна писала матери 21 июля (2 августа) 1808 года: «…здесь это принято, и ее не вскрывали; с одной стороны, говорю сама себе, что не хотелось бы, чтобы столь дорогое мне маленькое тело было осквернено руками хирургов, с другой – мне кажется, мои страдания были бы легче, знай я истинную причину того, почему она меня покинула, особенно, если бы были представлены доказательства, что никакое искусство врачей не могло ее спасти».

По поводу второй дочери молодой императрицы свекровь, Мария Федоровна, говорила одному близкому ей человеку: «Я никогда не могла понять отношения моего сына к этому ребенку, отсутствия в нем нежности к нему и к его матери. Только после смерти девочки поверил он мне, что его жена, признавшись в своей беременности, хотела уехать. Мой сын поступил с ней с величайшим великодушием» (Чулков Г., 1993).

* * *

Вернемся на какое-то время назад. Семейная жизнь Александра I протекала негладко. Первый период брака с Елизаветой Алексеевной носил идиллический характер, но после воцарения отношения разладились. Распространена точка зрения, согласно которой виновником охлаждения был Александр. Тем не менее их отношения не только не потеряли видимость согласия, но и оставались дружескими: сохранялась традиция совместных чаепитий у императрицы, единство позиций в важных вопросах.

Два десятилетия холодности отмечены влюбленностью Александра в М.А. Нарышкину и рождением у нее дочери от императора, а также рождением второй дочери у Елизаветы Алексеевны. Существует свидетельство секретаря императрицы-матери Г.И. Вилламова, записавшего сетования Марии Федоровны на супружескую неверность Елизаветы. По ее словам, Александр (уже после смерти маленькой княжны) признался, что это был не его ребенок, благодарил Бога за то, что родилась девочка и таким образом не могло возникнуть проблемы передачи престола бастарду. Отцом девочки был кавалергардский офицер Алексей Яковлевич Охотников. В отличие от связи Александра I с Нарышкиной, бывшей на положении официальной фаворитки, роман Елизаветы и Охотникова протекал чрезвычайно скрытно, породил крайне мало слухов (и лишь в самом узком кругу) и почти не оставил письменных свидетельств. Охотников умер 30 января 1807 года; его могила сохранилась на кладбище Александро-Невской лавры. После смерти Елизаветы среди ее бумаг в Белеве и в кабинете в Зимнем дворце остались потайные шкатулки, где хранились письма Охотникова, портреты его и дочери, другие дорогие ей сувениры. Известно, что Елизавета имела привычку вести дневники. Все это при разборе ее бумаг было передано Николаю I, который, посоветовавшись с матерью и женой, все свидетельства интимной жизни Елизаветы Алексеевны сжег. Характерно, что для Александры Федоровны, приехавшей в Россию в 1817 году для брака с Николаем Павловичем, позже тех романтических событий, узнать о них стало настоящим потрясением: она была убеждена, что Елизавета – образец добродетели и никаких увлечений никогда не испытывала. (Это лишний раз подтверждает, что роман с Охотниковым не стал расхожей сплетней). Александра Федоровна переписала в свой дневник несколько цитат из писем Охотникова Елизавете, не оставлявших сомнений в состоявшейся между ними близости.

Записи будущей императрицы и Вилламова, а также зафиксированный позднее П.И. Бартеневым рассказ старой придворной дамы о том, что Елизавета Алексеевна на одном из балов приревновала Охотникова к красавице Наталье Загряжской (будущей теще Пушкина), были практически единственными достоверными свидетельствами о романе Елизаветы Алексеевны с Охотниковым.

Новые краски эта забытая история обрела в начале ХХ столетия, когда появились ее публичные изложения. Первой стала публикация в «Сборнике биографий кавалергардов» статьи об Охотникове (работа над которой велась при участии Великого князя Николая Михайловича), где много места было уделено описанию его любви к некоей высокопоставленной даме и сообщалось, что, стремясь пресечь роман, деверь этой дамы подослал убийцу, ударившего Охотникова кинжалом при выходе из театра осенью 1806 года. От полученной раны молодой человек скончался. Несмотря на недоговоренность, обусловленную цензурными условиями, в героях этой истории узнавались императрица и Великий князь Константин Павлович. Затем Николай Михайлович написал книгу о Елизавете Алексеевне, для которой подготовил главу о романе с Охотниковым. Публикацию этой главы запретил Николай II, но текст ее сохранился в архиве Николая Михайловича. В нем повторена история гибели кавалергарда и приведен текст, названный «выдержкой из записки гувернантки», служившей в доме брата Охотникова, где тот умер. Он содержит чувствительное повествование о том, как перед смертью молодого человека посетила возлюбленная (она именуется Елизаветой). Даже поверхностный анализ «рассказа гувернантки» заставляет усомниться в его достоверности. Он не только содержит подробное описание сцен, которых посторонний видеть не мог, но и написан стилем, не свойственным первой половине ХIХ века. Многословный, сентиментальный и мелодраматичный, текст этот явно принадлежит литературной традиции поздней викторианской эпохи (Лямина Е.Э., Эдельман О.В., 2005). Возможно, что сочинен он был Николаем Михайловичем, который хотел поведать то, что знал из родственных преданий, но сделать этого прямо не мог и завуалировал рассказом мифической гувернантки.

В Государственном архиве РФ в фонде Елизаветы Алексеевны хранится несколько листков, атрибутированных в архивных описях как ее дневник. До сих пор эти фрагменты, относящиеся к осени 1803 г. – весне 1804 г. (ГАРФ. Ф. 658. Оп. 1. Д. 5. Л. 2–7, 22–34), не были переведены и проанализированы. Е.Я. Лямина и О.В. Эдельман (2005) в Каталоге знаменитой эрмитажной выставки, посвященной Александру I, впервые представили научной общественности эти материалы. Фактологическое значение текста невелико, так как большинство персонажей носит псевдонимы.

История любви Елизаветы Алексеевны и Охотникова стала одним из излюбленных романтических сюжетов. Между тем никто почему-то не задумался о явной недостоверности эпизода с ударом кинжалом. На этот счет не существует свидетельств современников, а ведь речь идет не о средневековой Италии или гангстерском Чикаго: нападение на известного аристократа, кавалергардского офицера в центре Петербурга было бы случаем чрезвычайным и не могло пройти незамеченным. Одновременно существуют подлинные документы о том, что Охотников был болен чахоткой, по болезни провел лето 1805 года в своем имении и не смог вернуться в срок на службу из-за «горлового кровотечения», осенью 1806 года подал прошение об отставке «за грудной болезнью». Эти документы ныне хранятся в РГВИА и были использованы авторами «Сборника биографий кавалергардов»[107], которые, впрочем, сочли, что рапорт о болезни был призван скрыть полученную Охотниковым рану. Странно, что такую версию выдвинули военные историки: ведь для офицера проситься в отставку из-за свежей раны – это нонсенс. Поводом для увольнения могла служить хроническая болезнь; раны же либо лечились, либо от них умирали – зачем в таком случае нужна отставка? Таким образом, история об убийстве Охотникова является позднейшей легендой, происхождение которой не ясно. Она носит очевидную направленность против Константина Павловича и была, по-видимому, в ходу у последних поколений царствовавшего дома, но не могла возникнуть при жизни свидетелей описываемых событий; вряд ли она была сочинена Николаем Михайловичем, известным исследовательской добросовестностью.

Александру не так уж трудно было простить жену. Он был всецело поглощен любовью к красавице-польке. «Я не был развратен, – говорил он впоследствии, – хотя я и любил всей душой Нарышкину, в чем теперь искренне каюсь». Связь с Марией Антоновной Четвертинской-Нарышкиной, от которой у Александра была дочь, продолжалась четырнадцать лет[108]. Но и эта возлюбленная изменяла ему. Он порвал с ней после того, как застал в объятиях своего генерал-адъютанта Ожаровского. Любопытно, что император не отомстил своему сопернику. Ожаровский оставался генерал-адъютантом, являлся во дворец и получал соответствующие награды. Многие женщины увлекались Александром. Он умел быть с ними интересным и нежным, но, по-видимому, был человек не очень страстный и не расточал щедро свои чувства. Когда он гостил в прусском королевском замке, то в течение дня охотно ухаживал за влюбленной в него Луизой, а ночью тщательно запирал все двери в отведенных ему апартаментах, страшась, что в порыве страсти к нему ворвется очарованная им королева. Так и в Лондоне в 1814 году он «обидел» известную красавицу леди Джерси, не оправдав ее любовных надежд.

* * *

Александру I еще в 1818 году стали известны замыслы И.Д. Якушкина и его соратников о цареубийстве и смене формы правления в России. С тех пор «весьма заметна стала в государе крупная перемена в расположении духа», – писал позже Николай I. Через год император сообщил брату, что намерен в связи с утратой необходимых сил для должного исполнения своих обязанностей, «отречься от правления с той минуты, когда почувствует сему время. Современной Европе требуются монархи в расцвете сил и энергии» (Гордин Я.Л., 1989). Заметим, что Александру в это время было лишь 42 года. Император в рескрипте 2 февраля 1822 года выразил согласие на отречение от престола брата Константина, вступившего в морганатический брак, а в манифесте 16 августа 1823 года передал право наследования Николаю Павловичу. Все эти акты хранились в глубокой тайне, манифест – в Успенском соборе московского Кремля, а три его копии – в Синоде, Сенате и Государственном Совете. В случае смерти Александра им надлежало на своих экстренных заседаниях вскрыть запечатанные пакеты (Шильдер Н.К., 1898).

Г. Василич, один из адъютантов Александра I, в опубликованных в конце жизни мемуарах вспомнил следующий интересный, с врачебной точки зрения, эпизод. 19 сентября 1823 года в Брест-Литовском на военном смотре Александр I получил сильный удар копытом лошади по ноге, так что пришлось разрезать сапог, чтобы снять его. 12 января 1824 года государь почувствовал сильные приступы лихорадки, с жестокой головной болью, затем последовала тошнота со рвотой. На другой день совместное исследование врачей Виллие и Тарасова привело к заключению, что император заболел горячкой с сильным рожистым воспалением правой голени, «на середине берца», в том самом месте, где конечность была ушиблена копытом лошади. «26 января, по утру, в восьмом часу, вместе со мной у императора был и баронет Виллие, который желал удостовериться в положении ноги… по снимании с голени штиблета из ароматных трав я заметил, что он присох к ноге… я усмотрел, что присохшее место покровов отделяется вместе со штиблетом, величиной в два дюйма длины и в полтора дюйма ширины. По отделении этого обширного гангренозного струпа, состоящего из омертвелых покровов и клетчатки, представилась нам обширная язва, коей дно было покрыто гноем, простиравшаяся до самой надкостной плевы, которая была невредима… С этого дня общее состояние здоровья государя стало удовлетворительнее» (Тарасов Д.К., 1915).

Оправившись после тяжелой болезни, связанной с травмой ноги, Александр в беседе с князем И.В. Васильчиковым заявил, что корона его тяготит. Приехавшему в Петербург принцу Оранскому он сообщил о своем решении со временем «уйти в частную жизнь» (Кудряшов К.В., 1923). Туча несчастий словно зависла над головой государя. Император тяжело пережил смерть своей 16-летней внебрачной дочери Софьи, последовавшей 23 июня 1824 г. от туберкулеза легких. После этого у него усилились мистические настроения. Государь, страдая тяжелой бессонницей, часто вставал ночами, стараясь рассеять думы, полные видений прошлого. Две сцены преследовали его постоянно: граф Пален, входящий в комнату 12 марта 1801 г. с вестью об убийстве отца, и Наполеон I в Тильзите, обнимающий его и обещающий поддерживать вечный мир в Европе. Оба эти человека лишили его юности. Без конца перечитывал он слова Библии, многократно подчеркнутые его карандашом: «Видел я все дела, какие делаются под солнцем: и вот, все суета» (Екклезиаст, I, 14).

В последнее десятилетие своего царствования Александр I проявил себя глубоко верующим христианином. Благочестие государя резко выделяло его из окружающей великосветской элиты, расценивавшей настроение императора, как «мистицизм» и «ханжество». Он совершил несколько паломничеств в монастыри и имел беседы с известными подвижниками. Первое его посещение Троице-Сергиевой Лавры состоялось во время коронационных торжеств осенью 1801 года. В 1814 году он передал Московской Духовной Академии свой дворец в Лавре, где академия находится и в настоящее время. Александр I пользовался каждой возможностью посетить храмы и монастыри. В 1816 году он молился в Киево-Печерской Лавре и посетил ее насельника иеросхимонаха Вассиана (Балашевича). В 1819 году государь был на Валааме, где произвел большое впечатление на братию знанием монастырских уставов и усердием на службах. В 1823 году император посетил схимонаха Амфилохия в Спасо-Яковлевском ростовском монастыре, в Санкт-Петербурге неоднократно беседовал с настоятелем Глинской пустыни игуменом Филаретом. По преданию, существовавшему в Саровской пустыни, в 1824 году состоялась встреча императора с Преподобным Серафимом Саровским.

Вскоре после смерти дочери Александр перенес еще одно тяжелейшее испытание. От принятого по просьбе графа А.А. Аракчеева унтер-офицера И.В. Шервуда он узнал о существовании и структуре Тайного общества в стране[109]. Особенно потряс императора список его членов: в перечне были знатнейшие фамилии России, имена соратников по Отечественной войне. Узнав о заговоре будущих декабристов, Александр сказал князю И.В. Васильчикову: «Если все эти мысли так распространились, то я первый – тому причиной». И отказался преследовать вольнодумцев (Соллогуб В.А., 1988).

* * *

Император давно намеревался посетить юг своей державы. Наряду с инспекцией, он хотел немного отвлечься и отдохнуть. Отъезд в Таганрог был намечен на 1 сентября. Поздним вечером Александр I покинул свой дворец на Каменном острове. В первом часу ночи тройка лошадей, запряженная в царскую коляску, остановилась у ворот Александро-Невской Лавры. Императора встретил Митрополит Санкт-Петербургский Серафим с братией и сопроводил в собор, где у раки с мощами Святого Благоверного Великого Князя Александра Невского был совершен молебен. По окончании службы государь посетил покои Владыки, затем, по его рекомендации, зашел в келью схииеромонаха Алексия. О последовавшей сцене рассказал К.В. Кудряшов (1923). Император поинтересовался, где постель инока. Монах провел посетителя за перегородку и молча указал на обитый черным гроб, сказав, что это ложе не только его, но и всякого человека. Потрясенный Александр I покинул Лавру, сопровождаемый братией до ворот. Солнце едва показалось над горизонтом, когда кортеж императора приблизился к Московским Триумфальным воротам, где проходила городская черта. Вспомнилось победоносное возвращение войск в столицу после разгрома Наполеона I. Царь приказал остановиться, обернулся назад, перекрестился и долго смотрел на покидаемый им мирно спящий Петербург. Как оказалось, навсегда…

Через пару дней (3 сентября 1825 года) из Петербурга уехала императрица. Сопровождала их небольшая свита и врачи. Удивительно то внимание, которое проявлял к императрице ее супруг. На всем протяжении пути он засыпал ее письмами. Чудом сохранившиеся, они доносят до нас голос, полный душевной теплоты и заботливости. Дом в Таганроге, в котором предстояло жить их величествам, был скромным и более напоминал усадьбу зажиточного помещика: каменный, одноэтажный, окруженный небольшим садом. Покои императрицы состояли из восьми комнат, две из них предназначались для фрейлин. На половине императрицы, в особой комнате, помещалась походная церковь. Меблировка дома была самая простая. Прибыв на место, государь непосредственно участвовал в устройстве максимально комфортного быта для императрицы, учитывая ее интересы и потребности; сам расставлял мебель, вбивал гвозди для картин. Можно представить себе изумление жителей Таганрога, наблюдавших, как он собственноручно приводил в порядок сад, устраивая в нем прогулочные дорожки. Александр I выехал встречать Елисавету на первую при въезде в город станцию, пересел к ней в дормез, и они вместе со свитой отправились в греческий Александровский монастырь, где их ожидало духовенство и жители города.

Периоды мрачного настроения, несмотря на смену обстановки, не оставляли его. Через месяц после приезда, 20 октября, император отправился в поездку по Азовскому побережью и Крымскому полуострову в сопровождении свиты, состоявшей из 20 человек (генерал-губернатор Новороссии и Бессарабии М.С. Воронцов, генерал-адъютант А.И. Чернышев, начальник Главного штаба И.И. Дибич, министр Двора П.М. Волконский и др.). Вот маршрут путешествия государя: Перекоп, Симферополь, Алушта, Гурзуф, Ореанда, Алупка, Байдары, Балаклава, Георгиевский монастырь, Севастополь, Бахчисарай, Евпатория и снова Перекоп. В ходе инспекции император входил во все детали вопросов, с которыми к нему обращались, проявлял интерес к жизни посещаемых городов и воинских частей. В Бахчисарае ночью 30 октября у Александра возникло недомогание (острая боль в животе, однократный понос), которое врачи связали с диетической погрешностью – стаканом подкисшего барбарисового сиропа. Однако при подъезде к Перекопу, уже на обратном пути в Таганрог, появился озноб, обозначивший развитие лихорадки. По мнению царя, он простудился, возвращаясь ночью верхом из Георгиевского монастыря в Севастополь в холодную ветреную погоду. Следует отметить, что все эти дни Александр избегал приема лекарств. Отказ от медикаментов, с нашей точки зрения, мог быть вызван тем, что он вообще не любил лечиться и принимать лекарства, что усугублялось хорошо известной всем подозрительностью. 3 ноября, оставаясь все предшествовавшие дни внешне здоровым, император все же поинтересовался, какие имеются средства от лихорадки. Однако от предложенной хины отказался.

Обратим внимание читателя на одно печальное обстоятельство, к которому вернемся позднее еще раз. На пути государя в Орехов его встретил фельдъегерь Масков с депешами из Петербурга и Таганрога. Приняв бумаги, император продолжил путь. Повернувший резко коляску курьера ямщик не сдержал лошадей и на повороте Маскова выбросило из экипажа. Фельдъегерь при падении ударился головой о покрытие дороги. Государь приказал врачу Д.К. Тарасову оказать потерпевшему помощь, однако она уже не потребовалась (Кудряшов В.К., 1923). По точному указанию, имеющемуся в формулярном списке Маскова, его тело было захоронено 4 ноября в том же селении, где он получил смертельную травму.

Несмотря на возникшее недомогание, император не отменил запланированное посещение Севастополя. Пренебрегая категорическим запретом врачей, он много времени проводил в седле, предпочитая верховую езду карете. 4 ноября в Мариуполе Я.В. Виллие констатировал у императора развитие «лихорадочного сильного пароксизма». Скорость передвижения резко замедлилась, так как тряска утяжеляла состояние Александра, он стал впадать в забытье. В дороге государь по-прежнему не принимал никаких лекарств, за исключением рисового отвара в Бахчисарае, где выпитый барбарисовый сироп вызвал желудочные боли, и стакана пунша с ромом – непосредственно перед возвращением в Таганрог. В четверг 5 ноября Александр вернулся в начальную точку своего путешествия «в сильной горячке»[110] (Шильдер Н.К., 1898). По возвращении он пожаловался жене на наличие лихорадки. На следующий день императрица отметила наличие желтушности лица у государя («Записки» Елизаветы Алексеевны). Одновременно врачи при осмотре констатировали у царя общую слабость, частый пульс, небольшой жар. Он предъявлял жалобы на тупую боль в животе, отрыжку, неприятный привкус во рту, тошноту, головную боль. На следующий день снова была замечена желтушность кожи, к обеду поднялась температура тела. Только 6 ноября Александр впервые согласился принять приготовленное Я.В. Виллие лекарство – пилюли из каломели и корня ялаппы (слабительное).

Следующие три дня – с пятницы до воскресенья – состояние оставалось без ухудшения, в понедельник императору стало лучше, температура нормализовалась. В ночь на вторник, 10 ноября, снова возник приступ озноба, лихорадки. Утром в среду после приема того же слабительного появились тошнота, рвота, понос, схваткообразные боли в животе. Превозмогая болезнь, царь продолжал заниматься делами: просматривал почту, диктовал бумаги, отдавал распоряжения. При попытке Виллие дать Александру слабый раствор соляной кислоты (обычное тогда желудочное средство), император выбил стакан из рук врача, нагрубив ему. Лейб-медик вынужден был доложить Волконскому, что снимает с себя ответственность за состояние пациента. Последующие три дня, с 11 по 13 ноября, состояние оставалось без видимого ухудшения, но жар не прекращался, лихорадка из «перемежающейся» стала непрерывной, усилилась дневная сонливость. 13 ноября государь почувствовал облегчение после того, как лекарство, данное ему в пилюлях, подействовало и «выгнало много желчи». Слух его стал падать еще более, что было приписано действию лихорадки.

В субботу, 14 ноября, Александр встал, умылся, при попытке самостоятельно побриться порезал щеку, уронив, разбил зеркало. На следующий день после консилиума врачей государь исповедался и причастился. Обряд совершил протоиерей Таганрогского собора отец Алексий Федотов (Валлонтон А., 1991). Днем возник сильный жар, император впал в забытье. Очнувшись, пожаловался на сильную боль в голове, лицо его подергивалось судорогой. В течение двух последующих часов врачами были предприняты следующие меры: помещены холодные примочки на голову, 35 пиявок – на затылочную и заушную области, горчичники – на руки и ноги, «поставлен клистир». Больной четвертый день не принимал пищи из-за постоянной тошноты, в связи с чем ему ставили питательные клизмы из бульона. Иногда царь съедал ложку лимонного мороженого (Кудряшов К.В., 1923). В среду 18 ноября, утром, у Александра возникли судороги мышц лица. Кончик носа заострился, глаза ввалились, губы были воспалены. К полуночи началась агония. Взгляд, когда умиравший был в сознании, устремлялся к благословению отца – Распятию в золотом медальоне, висевшему на противоположной стене. 19 ноября 1825 года в 10 часов 50 минут сердце остановилось.

Сразу же после смерти Государя Великому князю Константину в Варшаву был отправлен всеподданнейший рапорт и Акт о кончине Императора, подписанный генералами П.М. Волконским, И.И. Дибичем, лейб-медиками Я. Виллие и К. Штофрегеном. Императрице-матери в Петербург послали Свидетельство о смерти сына (РГАДА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 29. Л. 3–3 об.). Возможно, читателям, особенно врачам, будет интересно ознакомиться с дневником Я.В. Виллие, руководителя медицинской бригады, лечившей Александра I. Приводим его фрагмент, относящийся к интересующим нас событиям (цит. по К.В. Кудряшову, 1923, с. 78–79):

«5 ноября. Приезд в Таганрог. Дурная ночь. Отказ от лекарств. Он приводит меня в отчаяние. Страшусь, чтобы такое упорство не имело бы рано или поздно дурных последствий.

6 ноября. Император обедал у ее величества и вышел из-за стола. Федоров позвал меня из-за стола, чтобы объявить мне, что его величество имел испарину непроизвольно, таково отвращение от медицины. После сопротивления он согласился, между 5 и 6 часами, принять дозу пилюль.

7 ноября. Эта лихорадка имеет сходство с эпидемическою крымскою болезнью. Приступы болезни слишком часто повторяются, чтобы я позволил себе утверждать, что это Hemitritaeus Semitertiana, хотя эта чрезвычайная слабость, эта апатия, эти обмороки имеют большое сходство с нею.

8 ноября. Эта лихорадка, очевидно, Febris gastriae biliosa; эта гнилая отрыжка, это воспаление в стороне печени, des presscordes, тошнота sine vomitu nec dolore pititer comprimendo, требует, чтобы главные каналы были хорошо очищены. Надо traire (?) печень.

9 ноября. Императору немного легче сегодня, но он с полною верою в Бога ждет совершенного выздоровления от недугов. Состояние viscera chylopoetica может в настоящий момент служить указанием на понос, так не кстати остановленный в Бахчисарае.

10 ноября. Начиная с 8-го числа, я замечаю, что что-то такое занимает его более, чем его выздоровление, и смущает его душу. Post hoc ergo propter hoc. Ему сегодня хуже.

11 ноября. Болезнь продолжается; внутренности довольно нечисты; ructus, inflatio. Когда я ему говорю о кровопускании и слабительном, он приходит в бешенство. Сегодня Стофреген и я говорили об этом.

12 ноября. Как я припоминаю, сегодня ночью я выписал лекарства[111] для завтрашнего утра, если мы сможем посредством хитрости убедить его употребить их. Это жестоко. Нет человеческой власти, которая могла бы сделать этого человека благоразумным.

13 ноября. Все пойдет скверно, потому что он не дозволяет, не соглашается делать то, что безусловно необходимо. Эта склонность ко сну – плохое предзнаменование. Его пульс очень неправильный, слаб и будет выпот без ртутных средств, кровопускания, мушки, горчицы, мочегонного и очистительного.

14 ноября. Все очень нехорошо, хотя у него нет бреда. Я намерен был дать соляной кислоты с питьем, но получил отказ по обыкновению. «Уходите прочь». Я заплакал и, видя это, он мне сказал: «Подойдите, мой милый друг. Я надеюсь, что вы не сердитесь на меня за это. У меня свои причины».

15 ноября. Сегодня и вчера, что за печальная моя должность объявить ему о близком его разрушении в присутствии ее величества императрицы, которая отправилась предложить ему верное лекарство. Причащение Федотовым.

16 ноября. Все мне кажется слишком поздно. Только вследствие упадка сил физических и душевных и уменьшения чувствительности удалось дать ему некоторые лекарства после Святого причастия и увещаний Федотова.

17 ноября. От худого к худшему… Князь (Волконский) в первый раз завладел моей постелью, чтобы быть ближе к императору.

18 ноября. Ни малейшей надежды спасти моего обожаемого повелителя. Я предупредил императрицу, кн. Волконского и барона Дибича, которые находились: первый у него, а последний внизу у камердинеров.

19 ноября. Ее величество императрица, которая провела много часов вместе со мною одна у кровати императора все эти дни, оставалась до тех пор, пока наступила кончина в 11 часов без 10 минут сегодняшнего утра».

Днем 19 ноября был составлен Акт о констатации смерти, затем было произведено вскрытие тела. Перед этим с лица государя была снята посмертная маска. Соответствующий протокол, содержащийся в работе К.В. Кудряшова (с. 16–17), приводим полностью.

«1825 года, ноября в 20-й день, в 7 часов по полудни, мы, нижеподписавшиеся, вскрывали для бальзамирования тело почившего в Бозе его величества государя императора и самодержца всероссийского Александра Павловича и нашли следующее:

1) На поверхности тела.

Вид тела вообще не показывал истощения и мало отступал от натурального своего состояния, как во всем теле вообще, так и в особенности в брюхе, и ни в одной из наружных частей не приметно ни малейшей припухлости. На передней поверхности тела, именно на бедрах, находятся пятна темноватого, а некоторые темно-красного цвета, от прикладывания к сим местам горчишников происшедшие; на обеих ногах, ниже икр, до самых мыщелков приметен темно-коричневый цвет и различные рубцы (cicatrices), особенно на правой ноге, оставшиеся по заживлении ран, которыми государь император одержим был прежде. На задней поверхности тела, на спине между крыльцами до самой шеи простирающееся довольно обширное приметно пятно темно-красного цвета, от приложения к сему месту пластыря шпанских мух происшедшее. Задняя часть плеч, вся спина, задница и все мягкие части, где наиболее находится жирной клетчатой плевы, имеют темно-оливковый цвет, происшедший от излияния под кожу венозной крови. При повороте тела спиною вверх из ноздрей и рта истекло немного кровянистой влаги.

2) В полости черепа.

При разрезе общих покровов головы, начиная от одного уха до другого, кожа найдена очень толстою и изобилующею жиром. По осторожном и аккуратнейшем отделении пилой верхней части черепа, из затылочной стороны вытекло два унца[112] венозной крови. Череп имел натуральную толстоту. При снятии твердой оболочки мозга (dura mater), которая в некоторых местах, особенно под затылочною костью, весьма твердо была приросши к черепу, кровеносные сосуды на всей поверхности мозга чрезмерно были наполнены и растянуты темною, а местами красноватою кровию от предшествовавшего сильного прилития оной к сему органу. На передних долях мозга под лобными возвышениями (protuberantia frontales) приметны два небольшие пятна темно-оливкового цвета от той же причины. При извлечении мозга из своей полости, на основании черепа, равно как и в желудочках самого мозга, найдено прозрачной сукровицы (serositas) до двух унцов. Хоровидное сплетение левого мозгового желудочка найдено твердоприросшим ко дну оного.

3) В грудной полости.

По сделании одного прямого разреза, начиная от гортани чрез средину грудной кости до самого соединения лобковых костей, и двух косвенных, от пупка до верхнего края подвздошных костей, клетчатая плева найдена была повсюду наполненною большим количеством жиру. При соединении ребер с грудиною, хрящи оных найдены совершенно окостеневшими. Оба легкия имели темноватый цвет и нигде не имели сращения с подреберною плевою. Грудная полость ни мало не содержала в себе водянистой влаги. Сердце имело надлежащую величину и во всех своих частях как формою, так и существом своим ни мало не отступало от натурального состояния, равно и все главные сосуды, от оного происходящие. В околосердечной сумке (pericardium) найдено сукровицы около одного унца.

4) В полости брюшной.

Желудок, в котором содержалось немного слизистой смеси, найден совершенно в здоровом положении; печень имела большую величину и цвет темнее натурального; желчный пузырь растянут был большим количеством испорченной желчи темного цвета, ободошная кишка была очень растянута содержащимися в ней ветрами. Все же прочие внутренности, как то: поджелудочная железа, селезенка, почки и мочевой пузырь ни мало не отступали от натурального своего состояния.

Сие анатомическое исследование очевидно доказывает, что августейший наш монарх был одержим острою болезнью, коею первоначально была поражена печень и прочие к отделению желчи служащие органы; болезнь сия в продолжении своем постепенно перешла в жесткую горячку, с приливом крови в мозговые сосуды и последующим затем отделением и накоплением сукровичной влаги в полостях мозга, и была, наконец, причиною самой смерти его императорского величества.

1) Дмитриевского вотчинного гошпиталя младший лекарь Яковлев.

2) Лейб-Гвардии казачьего полка штаб-лекарь Васильев.

3) Таганрогского карантина главный медицинский чиновник доктор Лакнер[113].

4) Придворный врач коллежский ассесор Доберт.

5) Медико-хирург надворный советник Тарасов.

6) Штаб-лекарь надворный советник Александрович.

7) Доктор медицины и хирургии статский советник Рейнгольд.

8) Действительный статский советник лейб-медик Стофреген.

9) Баронет Яков Виллие, тайный советник и лейб-медик.

Видел описанные медиками признаки и при вскрытии тела его императорского величества государя императора Александра Павловича находился Генерал-адъютант Чернышев. Екатеринославской губернии в г. Таганроге»[114].

* * *

Следует заметить, что первое официальное «Наставление врачам при судебном осмотре и вскрытии мертвых тел» вышло в 1828 году в томе XIII Свода законов Российской империи. Оно четко регламентировало порядок секций трупов и было обязательным при производстве таких действий для всех врачей. Базой для указанного «Наставления» послужили опубликованные в 1824 году в «Военно-медицинском журнале» (№№ 1, 2) специальные пособия по судебно-медицинским исследованиям И.В. Буяльского и А.П. Нелюбина, явившиеся первыми оригинальными руководствами по судебной медицине (Шершавкин С.В., 1968). Несомненно, что врачи, проводившие вскрытие трупа Александра I, были знакомы с этими документами. Почему же они не выполнили всех требований, в них содержащихся, в части полноты и детальности описания изменений? Нам представляется, что все медики, принимавшие участие в исследовании, в первую очередь, были врачами лечащими, не имевшими достаточных навыков морфологических наблюдений. В этом и заключается отмечаемая всеми специалистами, изучавшими протокол вскрытия, его неполнота и поверхностность.

Не являясь врачом, К.В. Кудряшов обратился к ведущему патологоанатому и судебному медику того времени, ректору Петроградского медицинского института профессору Ф.Я. Чистовичу с просьбой прокомментировать документы, относившиеся к смерти императора. Данный им ответ приводим полностью: «Ознакомившись с доставленными мне материалами, относящимися к болезни Александра I, которая закончилась смертью его в Таганроге, я считаю возможным ответить нижеследующим образом на три поставленные мне вопроса:

1. Можно ли из протокола вскрытия выяснить причину смерти Александра? – Нет, нельзя; но есть в протоколе намек на болезненное состояние печени, хотя никаких определенных положительных данных нет. 2. Имеются ли в протоколе безусловные признаки, указывающие на наличность сифилиса? – Нет, никаких таких данных не имеется. 3. Можно ли заключить с достоверностью о характере болезни Александра I, пользуясь, кроме протокола, описаниями его болезни? – С достоверностью нельзя; с большою долей вероятия можно предположить, что Александр I страдал какой-то инфекционной болезнью, протекавшей с желтухою и с нагноительным типом лихорадки (озноб, жар, пот с ремиссиями нормальной температуры); такими болезнями могут быть: инфекционная желтуха, гнойное воспаление желчных путей (ангиохолит) или паратифозная септикопиэмия, схожая с той, которая изучена недавно, как осложнение возвратного тифа. Если бы при вскрытии тела была подробно описана печень, то из трех вышеуказанных предположений можно было бы точнее выделить характер болезни, сведшей Александра I в могилу. Петроград, 20 января 1923. Проф. Ф. Чистович».

Ознакомившись по моей просьбе со всеми вышеприведенными данными, Президент ассоциации патологоанатомов Петербурга профессор В.Л. Белянин заключил, что император в ходе своей поездки заболел острой инфекционной болезнью с септическим вариантом течения, на что указывает лихорадка с обильным периодическим потоотделением, помрачение сознания, а также приступообразность симптоматики. Учитывая ссылки на периодически возникавший понос, можно предположить, что имела место острая кишечная инфекция паратифозной группы или сальмонеллез, протекавший в брюшнотифозной форме. К сожалению, точный посмертный диагноз и сегодня оказался затруднен неполнотой имеющихся материалов. Однозначное суждение А.Е. Колосова (1995) о смерти Александра I от брюшного тифа представляется недостаточно обоснованным – для такого диагноза явно не хватает клинических и лабораторных доказательств. Откуда появилась эта болезнь? С одной стороны, низкое санитарное состояние города Таганрога могло способствовать внесению инфекции, а с другой – бивачная жизнь, которую перед тем вел Александр, его постоянные переезды, посещения госпиталей с заразными больными, где ему приходилось иногда пробовать пищу, давали много шансов заболеть какой-нибудь инфекционной болезнью.

Изучив доступные документы, Б.А. Нахапетов (2005) пришел к сходному суждению о причине смерти. Наиболее вероятным, по его мнению, является предположение о том, что Александр I болел одной из разновидностей крымской лихорадки. Инкубационный период (время от заражения до появления симптомов) составляет от 2 до 7 суток. Заболевание обычно начинается с внезапного повышения температуры тела. Больные жалуются на головную боль, ломоту в теле, боли в пояснице, тошноту, рвоту, сухость во рту, нарастающую слабость. В течение первых суток температура тела достигает 39–40 градусов и остается на таком уровне 3–4 дня, затем ступенеобразно снижается, затем вновь поднимается. Лихорадка длится до 12 дней. В отличие от малярии больные почти не потеют, кожа сухая, горячая на ощупь. На фоне лихорадки и связанной с ней интоксикации (головные и мышечные боли, слабость, рвота, угнетение активности или, наоборот, психомоторное возбуждение) развиваются геморрагические явления – сыпи и кровотечения. Видное место занимают общемозговые, менингеальные явления, вызванные преходящими расстройствами крово- и ликворообращения в центральной нервной системе. Для острого периода характерны вялость, подавленное настроение, иногда спутанность сознания. Могут отмечаться галлюцинации, однако чаще сознание не нарушается.

Таким образом, характерным является наличие двуволновой лихорадки, сочетающейся с нарушениями со стороны желудочно-кишечного тракта и центральной нервной системы. Так же типична сезонность заболевания, приуроченная к весенне-летнему периоду. Возможно, в случае Александра I имела место одна из разновидностей Крымской геморрагической лихорадки. Она была выделена в самостоятельную форму только в 1944 году, а нынешнее название дано по предложению М.П. Чумакова в 1945 году. Как видно из записей Я.В. Виллие, о наличии «эндемической крымской болезни» русские врачи знали уже в первой четверти XIX века. Именно с наклонностью к геморрагиям, а не только с недостатками в бальзамировании, может быть связано быстрое разложение трупа Александра I. Следует констатировать, что императору была оказана медицинская помощь, соответствующая уровню возможностей первой четверти XIX века. Она явилась несостоятельной перед лицом грозной инфекции, которую перенес государь. Вне всякого сомнения, в XX веке, начиная со времени открытия антибиотиков, жизнь его была бы легко спасена…

За вскрытием последовало бальзамирование тела Александра. Д.К. Тарасову было предложено взять эту обязанность на себя, но он уклонился, по его словам, «из чувства сыновнего почтения» к императору. Н.И. Шениг, очевидец бальзамирования, оставил подробное его описание: «21-го числа, поутру в 9 часов, по приказанию Дибича отправился я, как старший в чине из числа моих товарищей, для присутствия при бальзамировании тела покойного государя. Вошед в кабинет, я нашел его уже раздетым на столе, и четыре гарнизонные фельдшера, вырезывая мясистые части, набивали их какими-то разваренными в спирте травами и забинтовывали широкими тесьмами. Доберт и Рейнгольд, с сигарами в зубах, варили в кастрюльке в камине эти травы. Они провели в этом занятии всю ночь, с той поры, как Виллие вскрыл тело и составил протокол. Череп на голове был уже приложен, при мне натягивали кожу, чем немного изменялось выражение черт лица. Мозг, сердце и внутренности были вложены в серебряный сосуд, вроде сахарной большой жестянки с крышкою, содержащей спирт, и заперты замком. Кроме вышеуказанных лиц и караульного офицера, никого не только в комнате, но и во всем дворце не было. Государыня накануне переехала на несколько дней в дом Шихматова. Доктора жаловались, что ночью все разбежались и что они не могли даже добиться чистых простынь и полотенец»[115].

В полости тела были помещены концентрированные экстракты и настои ароматических трав. Тело забинтовывалось полотняными тесьмами. Таким образом, способ бальзамирования, примененный в случае Александра I, представлял несколько видоизмененную методику древних арабов, описанную Razes, а затем A. Pare еще в XVI веке (Выводцев Д.И., 1876). На труп одели генеральский мундир с орденами, на голову возложили корону. Тело было помещено в свинцовый гроб, который, в свою очередь, поставили в дубовый, обитый золотом парчой с двуглавыми орлами. Качество бальзамирования, как показали дальнейшие события, было недостаточным, что врачи связывали с дефицитом в Таганроге качественного спирта и других необходимых препаратов. У гроба были установлены чаши с уксусом – им же смачивали и лицо трупа, которое несколько потемнело.

В Таганроге, после прошедших осенних бурь, установилась зима. Для перевозки трупа было принято решение его заморозить – открыли окна и двери, под гробом установили емкость со льдом. 1 декабря 1825 года в Петербурге было получено известие о том, что тело Александра I бальзамировано, помещено в свинцовый ящик и в деревянный гроб. Для изготовления официального парадного гроба в столице М.П. Волконский выслал соответствующие обмеры (РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 8. Л. 95). Я.В. Виллие (1892) вспоминал, что все делалось в спешке: «…какой гроб, никуда не годится. Я опасаюсь, как бы свинец не раздавил голову; все сделано кое-как». 11 декабря тело усопшего перевезли в Троицкий собор Александровского монастыря и установили в порфире и золоченой короне на высоком катафалке под балдахином, вокруг были расставлены канделябры с многочисленными свечами, стены и окна затянуты черным сукном. У гроба было установлено постоянное дежурство (ОР РНБ. Ф.К. Шильдер. К. 37, № 16. Л. 34.). На 40 день по кончине Государя наконец-то установилась настоящая зима. 29 декабря началось торжественное шествие – император Александр I двинулся в последний путь, в свою столицу. «Начальствующий над церемониею и войсками, составлявшими эскорт гроба, граф В.В. Орлов-Денисов наблюдал везде строгий порядок… По пути составлялись осмотры тела при особом комитете в присутствии Орлова-Денисова секретно 5 раз. Кроме того, в гробу был особый клапан, через который можно было вести наблюдения за состоянием тела» (Тарасов Д.К., 1915).

Еще до прибытия тела в Царское Село Мария Федоровна выразила пожелание попрощаться с сыном при открытом гробе. Однако граф В.В. Орлов-Денисов доносил из Москвы, что «тело портится и дух от него сильный» (ГАРФ. Ф. 679. Оп. 1. Д. 67. Л. 2). Лейб-хирург Тарасов, постоянно находившийся при картеже, сообщал, что заметен потемневший цвет лица. Для принятия окончательного решения по церемониалу прощания Николай I выслал в Тосно лейб-медиков Я.В. Виллие и И.Ф. Рюля. Комиссия в составе врачей, графа В.В. Орлова-Денисова и князя А.Б. Куракина констатировала, что тело «находится в состоянии, в котором Марии Федоровне его бы лучше не видеть» (ГАРФ. Ф. 679. Оп. 1. Д. 67. Л. 2).

В связи с вышеизложенным считаю необходимым заметить, что в пути следования, а также в Москве и в Петербурге тело осматривалось большим количеством должностных лиц, в том числе врачей, близко знавших императора. Ни один из этих свидетелей не оставил письменных сомнений в подлинности тела Александра. 28 февраля погребальная процессия прибыла в Царское Село. В дворцовой церкви 4 марта в 23 часа 30 минут были открыты оба гроба, с тела снят укрывавший его матрац с ароматическими травами, заменены перчатки, обтерто лицо, после чего умерший был предъявлен членам царской семьи во главе с Николаем I. Никем из родственников, включая мать, Марию Федоровну, не было высказано сомнений в том, что перед ними – труп Александра Павловича. Д.К. Тарасов вспоминал, что «в присутствии князей Куракина и Голицына, при подобающем церковном обряде, тело императора, по моему указанию, из прежнего деревянного гроба в свинцовом гробе переложено в новый бронзовый великолепный гроб; ковчег с внутренностями был помещен в гробе, в ногах, а ваза с сердцем у самого тела с левой стороны груди. Прежний гроб тут же был разобран, распилен и со всеми принадлежностями в кусках помещен в новый» (Василич Г., 1991). По прибытии в Петербург в течение 7 дней тело было поставлено в Казанском соборе для прощания. По указанию Николая I гроб не открывался, что связывали с посмертным изменением лица и появлением светло-каштановой окраски кожи от воздействия бальзамирования. 13 марта 1825 года в Петропавловском соборе при пушечных залпах тело Александра I было предано вечному упокоению. Медный ковчег с гробом императора был помещен в склеп и замурован[116].

В течение двух лет после захоронения по Петербургу циркулировали слухи как о насильственной смерти, так и о чудесном спасении Александра, его проживании за границей. Возможно, возникновению народной легенды о добровольном уходе из мирской жизни государя способствовало сочетание следующих обстоятельств. Непосредственно перед рождением Александра в Петербурге было отмечено сильное наводнение. В день его вступления на престол оно повторилось. И, наконец, в 1824 году – новое стихийное бедствие, прекрасно описанное А.С. Пушкиным в поэме «Медный всадник». Елизавета Алексеевна в письме матери от 07 (19) ноября 1824 года писала: «…мы в Зимнем Дворце как на корабле. В несколько часов… Нева всюду выступила из берегов; нельзя даже предположить существования набережной и ограды; сильнейшие волны разбиваются о дворец. Наше поколение ничего подобного не видело; говорят, в 1777 году вода поднималась еще на один фут выше: в то время было меньше каналов и набережных, что и могло служить тому причиной. Нынешнее зрелище достаточно тяжело и прискорбно. Все плавучие мосты поломаны, от устья реки выбросило барки с сеном, так что они очутились за дворцом, на них были люди, которым грозила великая опасность. Государь послал туда большую шлюпку, всегда стоящую перед дворцом…». Особенно поразили государя могильные кресты, усеявшие буквально разгромленный Летний сад. Главным же источником слухов, трактовавших «уход Александра I» с престола, с моей точки зрения, была трагическая ситуация междуцарствия, отсутствие официальных сведений о смерти молодого еще императора, о причинах переприсяги Николаю Павловичу вместо цесаревича Константина, о смуте в столице…

Помимо приведенных выше высказываний императора о намерении передать трон брату, к возникновению версии об оставшемся в живых государе имели отношение и другие факты. Как мы указали выше, за несколько дней до возвращения царя в Таганрог погиб фельдъегерь Масков, очень похожий на Александра I. В середине ноября там же умер унтер-офицер Семеновского полка Струменский, по внешности являвшийся почти копией государя. Видимо, эти смерти породили версию о том, что вместо Александра был захоронен кто-то из указанных людей. С точки зрения судебного медика, версию о погребении вместо императора фельдъегеря Маскова следует сразу исключить, так как он, судя по данным историков, умер за две недели до Александра от черепно-мозговой травмы. Если имело место намерение подмены тела, зачем было ждать до 19 ноября? Как удалось сохранить теплой южной осенью до этой даты тело Маскова? Главное же – официальный результат вскрытия, не обнаруживший каких-либо повреждений мягких тканей и костей черепа трупа Александра I.

Версия о Струменском серьезнее: даты смерти практически совпадают. К тому же в протоколе осмотра и вскрытия трупа государя значится, что спина и ягодицы багрово-сизо-красные, а Струменский незадолго до смерти был наказан «сечением шпицрутенами», отчего и погиб (Лаврин А.П., 1993). Однако и этот факт легко может быть объяснен. Любому врачу известно, что посмертно на теле всегда возникают так называемые трупные пятна, причем люди несведущие нередко принимают их за следы телесных повреждений. С нашей точки зрения, такое простое объяснение, наряду с разницей в возрасте императора и унтер-офицера, который был лет на 20 моложе Александра, позволяет отвергнуть и этот вариант. Постепенно циркулирование слухов и разговоров о подмене тела прекратилось, хотя и ныне приходится читать в «желтой прессе» перетряхивание этой давно осевшей исторической пыли. Что же, и газетчикам надо зарабатывать на жизнь…

* * *

Интересно, что обстоятельства болезни и смерти Александра I и Елизаветы Алексеевны продолжали интересовать правящую элиту России и спустя многие годы. Работая в РГИА над описями фонда № 472, я внезапно увидел переписку министра Императорского Двора и управляющего придворной медицинской частью. Дело называется «О доставлении подлинных актов о болезни Блаженныя памяти Государя Александра Павловича и Государыни Императрицы Елисаветы Алексеевны» (ф. 472, оп. 33, дело 108). Все документы исполнены на бланках МИД и имеют гриф «Секретно». Дело открывается рапортом светлейшему князю М.П. Волконскому от 09 сентября 1844 года баронета Виллие. «Вследствие предписания Вашей Светлости от 11 августа за № 2704, имею честь представить при сем журнал на латинском языке о последней болезни Блаженныя памяти Государя Александра Павловича, веденный мной ежедневно до самой кончины… и подписанный находившимися тогда в Таганроге докторами Штофрегеном, Рейнгольдом, Тарасовым и Доббертом. К журналу приложено описание на латинском же языке произведенного для бальзамирования анатомического вскрытия тела… и показание, на немецком языке, придворного аптекаря Прота о выписанных из придворной аптеки лекарствах в продолжение болезни… вместе с подлинными рецептами моими… я не пользовал Ея Императорское Величество при кончине… в г. Белеве не находился и никаких сведений посему я ни от кого не получал… Кроме того, получил от г. Статс-секретаря Лонгинова один пакет, в котором заключались мои донесения Государыне Императрице о болезни Государя… о состоянии здоровья Его Величества в 1825-м году до поездки еще в Таганрог…

Баронет Яков Виллие (автограф подписи, при изучении которого увидел я признаки старческой деформации почерка и выраженного дрожания руки)».

В деле имеется (лист 5) собственноручное указание П.М. Волконского от 10 сентября 1844 года (отметим быстроту прохождения важных документов в аппарате МИД) о препровождении полученных бумаг «к М.М. Мандту секретно для прочтения и возвращения их ко мне». На листе 8 – письмо светлейшего князя баронету Виллие «о получении журнала о последней болезни и о возврате пакета с документами о болезни Государя в 1824 году».

Дело завершает Бланк МИД с вытесненным вензелем Николая I и императорской короной, регистрационным № 3169: «В Гатчине, 15 сентября 1844 года. Кабинету Его Императорского Величества. Препровождаю при сем в Кабинет, для хранения в Ковчеге с Духовными завещаниями подлинный акт на латинском языке о болезни и кончине Государя… и рецепты лекарств, прописанные для его Императорского Величества с записью младшего аптекаря Прота.

Князь Волконский».

Таким образом, можно сделать несколько выводов из изучения дела:

В 1844 году журнал о болезни, протокол вскрытия и рецепты были изъяты из Придворной медицинской части и помещены в Ковчег с важнейшими документами Дома Романовых. 2. Исследователей документов интересовали лишь данные, относящиеся к предсмертной болезни Александра I (остальные бумаги были возвращены Виллие). 3. Документы, относящиеся к императорской чете, могли быть истребованы и изучены только по личному указанию Николая I – это бесспорно. 4. Никаких суждений М. Мандта, бывшего в то время лейб-медиком Николая I, о представленных документах в деле нет. Судя по датам, он изучал комплект документов около 4–5 дней. 5. Официальных суждений или действий (поощрения, наказания) Высшее руководство не предприняло…

Эпизод этот, совершенно не освещенный нашими историками, вызывает ряд вопросов. Почему через 19 лет после смерти Государя Александра I возник интерес к его документам и именно в августе 1844 года? Ряд предположений у меня есть, но они могут быть проверены только после возобновления работы РГИА и доступа к соответствующим документам, в первую очередь, детальной хронике жизни Николая I и Великого Князя Михаила Павловича в тот год…

* * *

Прошло более 10 лет. 4 сентября 1836 года в городе Красноуфимске Пермской губернии появился человек лет шестидесяти, называвший себя Федором Кузьмичем. Он был похож на покойного императора: выше среднего роста, широкоплечий, с правильными красивыми чертами лица, имел благородную осанку и прекрасные манеры, владел несколькими иностранными языками, проявлял знание высшего света. К.В. Кудряшов (1923) привел данные его освидетельствования, указывающие на рост (2 аршина и 6 вершков) и особые приметы (на спине «знак наказания» кнутом или плетьми). Федор Кузьмич решительно отказался назвать свои подлинные имя и происхождение. Будучи арестован за бродяжничество, он был подвергнут высылке в Томскую губернию на поселение. Имеются свидетельские показания знавших императора лично, например, участников Отечественной войны, принимавших Федора Кузьмича за Александра I. Об этом же заявил иерей Иоанн Александровский, ранее – военный священник в Петербурге, видевший старца в 1842 г. в станице Белоярской. Странствуя по деревням, Федор оказывал помощь больным, учил детей грамоте и Священному Писанию, знакомил с историей и географией. Со взрослыми старец беседовал на религиозные темы, рассказывал о событиях прошлого России, о военных походах и сражениях. Федор Кузьмич оказывал почти сверхъестественное влияние на окружающих. Они быстро подпадали под необыкновенное влияние этого умного, благородного, гордого, несмотря на свое казалось бы бедственное положение человека (Рычкова Г., Смирнов В., 1996).

В 1849 году старец перебрался в новую келью на пасеке богатого крестьянина Ивана Латышева в селе Зерцалы, затем еще несколько раз менял место жительства, тяготясь любопытством со стороны местных жителей. Через несколько лет Федор Кузьмич переехал в Томск, к ревностному своему почитателю купцу С.Ф. Хромову. Серьезно заболев, старец исповедался, но и тогда не открыл подлинного имени. Последние месяцы он передвигался с трудом, ослабел. 20 января 1864 года вечером тихо, без мучений, наступила смерть. Осмотр тела обнаружил твердые омозолелости соответственно надколенникам, красноречиво свидетельствовавшие о продолжительных молитвах и земных поклонах. За час до кончины он передал Хромову кожаный мешочек со словами: «В нем – моя тайна». В мешке оказались зашифрованные записки с непонятным текстом. Никаких вещей или документов, могущих пролить свет на происхождение старца, официально обнаружено не было. По желанию умершего, тело его было погребено в местном Алексеевском мужском монастыре, в трех саженях от алтарной стены церкви.

В Томском областном краеведческом музее хранится картина неизвестного художника XIX века, размерами 75х57 см, написанная маслом на холсте. Это – портрет высокого седого старца в рост в келье, с длинной бородой, усами, стрижен «под горшок». Одет в длинную белую рубаху, перетянутую черным поясом. Левая рука поднята к груди, правая заложена за пояс. Портрет поступил в музей 1 февраля 1924 года из часовни над могилой Федора Кузьмича, находившейся на территории Алексеевского мужского монастыря в г. Томске. В 1930-х гг. часовня была разрушена, личные вещи старца исчезли.

В 1984 году по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Пимена в связи с подготовкой к празднованию 1000-летия крещения Руси было установлено празднование в честь Собора сибирских святых, прославивших этот суровый край праведностью жизни и трудами на благо Церкви и Отечества. Среди подвижников веры и благочестия, в земле Сибирской просиявших, отмечен и праведный Феодор Кузьмич Томский. Он причислен к лику местночтимых святых, память которого Церковь отмечает 2 февраля. В 1995 году мощи старца на территории Богородице-Алексеевского монастыря были обретены, помещены в раку, которая запечатана восковой мастикой с елеем, привезенным из Иерусалима. Сейчас – это главная святыня обители.

Известны результаты графологической экспертизы – сличения почерков императора Александра I (имеется большое количество его автографов) и Федора Кузьмича. От бумаг последнего сохранились лишь небольшие фрагменты рукописного шифра («Тайна») и конверт с адресом купца С.Ф. Хромова. Эксперты пришли к заключению, что сходства в почерках нет. Но был ли адрес написан рукой старца? Кроме того, известно (В.В. Томилин, 1974), что навыки письма человека претерпевают с возрастом выраженные изменения. Таким образом, почерк императора в молодости и зрелости не только мог, но и должен был отличаться от записей глубокого старика, каким был Федор в последние годы жизни. Что касается «Тайны», то она представляет собой типичный масонский шифр. Достоверно разгадать его не удалось.[117]

Родственники графа Д.Д. Остен-Сакена позже утверждали, что он находился в переписке со старцем. Именно к жене этого вельможи Федор Кузьмич направлял с рекомендательными записками нескольких просителей. Письма эти исчезли. В графском имении удалось найти лишь пустую шкатулку для документов, в которой хозяин хранил секретные бумаги. Историки констатировали один интересный факт – Д.Д. Остен-Сакен был зятем И.М. Ушакова, а император Павел находился в любовной связи с С.С. Чарторыжской, урожденной Ушаковой. От этого адюльтера родился в 1772 году сын, получивший имя – Симеон Афанасьевич Великий. Он закончил Петропавловскую школу в Петербурге, затем Морской кадетский корпус. Участвовал в русско-шведской войне, стажировался в Англии. Достоверных сведений о дате и месте его смерти нет: ряд историков считает, что С.А. Великий мог утонуть в Кронштадте в 1794 году, по другим данным, он погиб позже, в Вест-Индии. В связи с этим упоминают и о том, что в генеалогическом древе Ушаковых постоянно встречались имена Федора и Кузьмы, в том числе неоднократно и Федоры Кузьмичи.

Загадочная фигура старца волновала и представителей Дома Романовых. Известный историк Великий князь Николай Михайлович предполагал, что загадочный сибирский странник не был Александром I. Не ограничившись изучением документальных материалов, он специально снарядил на собственные средства в Сибирь чиновника новгородской губернской администрации Н.А. Лашкова. Последний, объездив монастыри и собрав изустные сведения о старце, составил подробный отчет Великому князю. Оценка Николая Михайловича хорошо известна по двум его публикациям. Он категорически отверг идею тождества Александра I и Федора Кузьмича. Выход в свет выдержавшей два издания (СПб., 1912 и 1913 гг.) книги В.В. Барятинского «Царственный мистик» вновь всколыхнул интерес к этой легенде. «При сем посылаю тебе брошюру Барятинского – писал Николаю II Николай Михайлович, – доказывающего, что Император Александр I был действительно старцем Федором Кузьмичом. Она написана довольно живо, но масса фантазии. Опровергать этот роман я не намерен и к тому вообще полемику на историческую тему считаю излишней…»[118].

В 1903 году, видимо, в связи с живучестью обсуждаемой легенды, могила старца Федора Кузьмича была официально вскрыта. В ней обнаружили «остов человека в виде серой массы». Таким образом, версия ряда сибирских ученых о том, что после смерти старца тело его было увезено в Петербург, оказалась поверженной.

К.В. Кудряшов (1923) считал, что под именем Федора Кузьмича мог скрываться еще один человек – Федор Александрович Уваров. Он родился в 1780 году в знатной и богатой семье, был участником Отечественной войны, получил чин полковника и ряд орденов, был лично знаком с Александром I, в 1824 году вышел в отставку и зажил в своих обширных поместьях. Через три года Уваров внезапно исчез из дома. Согласно официальной версии, он покончил жизнь самоубийством, бросившись в Неву в результате семейного конфликта. Странно то, что после Уварова не сохранилось никаких портретов, писем, бумаг – все исчезло. Есть медицинские факты, говорящие против тождества Ф.А. Уварова и старца. Известно, что в течение своей военной службы Федор Александрович перенес многие тяжелые ранения. После дуэли с полковником Греффе он стал инвалидом, что и заставило его покинуть службу. Однако известно, что осмотр трупа старца не выявил следов, столь характерных для огнестрельных ранений.

Обратимся еще раз к непосредственным очевидцам смерти государя. История запечатлела слова генерал-адъютанта Плаутина, сказанные им сыну незадолго до кончины: «Кто тебе скажет, что император Александр Павлович удалился в Сибирь, тот солжет, так как я в Таганроге сам клал его в гроб» (Кудряшов К.В., 1923). Сохранилось еще одно свидетельство участника тех печальных событий, полковника А.Д. Соломко. В беседах со своим внуком, П.С. Соломко, никогда не упоминал он о возможности подмены тела государя и, умирая, передал наследнику в качестве реликвий прядь волос императора, отрезанную после его кончины, и походный бювар Александра I. И еще один интересный факт, на котором акцентировал внимание В.С. Пикуль в исторической миниатюре «Двое из одной деревни». Илья Иванович Байков (1777–1838), знаменитый лейб-кучер Александра I, сопровождавший его практически ежедневно более двадцати лет, посвященный во все тайны государя, фанатически преданный ему, вез тело императора из Таганрога, бессменно правя лошадьми, впряженными в Катафалк. Скорбь лейб-кучера была неподдельна. Известно, что свое право везти тело в последний путь он отстоял в ссоре с князем Юсуповым, рискуя не только должностью, но и свободой.

Известный ученый И.С. Шкловский в статье, опубликованной журналом «Химия и жизнь» (№ 11, 1990), привел свою беседу со знаменитым скульптором и антропологом М.М. Герасимовым. Последний обращался в правительство в 1966 г. с просьбой разрешить открыть гробницу Александра I и исследовать его останки, но получил отказ. Далее И.С. Шкловский изложил воспоминания одного из участников (не называя фамилии) эксгумаций трупов знати после ленинского декрета о насильственном изъятии церковных ценностей. В этом распоряжении существовал секретный пункт, предписывавший вскрывать могилы аристократии для извлечения из захоронений драгоценных камней и металлов. По словам этого гробокопателя, после изъятия ценностей останки зачастую просто разбрасывались по территории кладбищ. Из этого И.С. Шкловский сделал вывод, что причина отказа М.М. Герасимову могла заключаться в возможном отсутствии тела Александра в гробнице. Оставляем на совести автора это смелое предположение.

Косвенным подтверждением легенды о пустой гробнице Александра I может служить еще одно предание. Будто бы в 1920 гг. могила Александра I вскрывалась и оказалась пустой, но никаких документальных свидетельств не осталось[119]. Сторонники версии вскрытия гробницы Александра I договорились до того, что на ней в 1919 году присутствовал Великий Князь Николай Михайлович, забыв (или не зная), что крупнейший историк Дома Романовых в январе того года был расстрелян близ места вечного упокоения своих предков…

Легенды о пустых могилах со временем стали традиционными. Слева от входа в Петропавловский собор среди прочих саркофагов находится мраморное надгробие жены сына Александра II Павла Александровича – Александры Георгиевны. Дочь греческого короля Георга V скончалась в 1891 году и была погребена в соборе Петропавловской крепости. Могила ее действительно пуста. В 1930-х гг. греческое правительство обратилось к Сталину с просьбой передать останки принцессы для перезахоронения в Афинском пантеоне. Торг был недолог. Сталин согласился обменять прах Александры Георгиевны на один мощный бульдозер. Многие погребения в Петропавловском соборе почитаются в народе как священные. Так, молитва у надгробия Павла I помогает при неудачах на службе, в судебных делах, при невезении в любви и семейных неурядицах. Согласно народному поверью, прикосновение щекой к крышке саркофага излечивает от зубной боли…

Старожилы Чудовского района Новгородской области рассказали мне следующую легенду. По местному преданию, Александр I не желал быть похороненным рядом с отцом и просил А.А. Аракчеева предать его тело земле в другом месте. Граф, якобы, захоронил труп императора в соборе своей резиденции на берегу Волхова, в новгородском селе Грузино. Достоверность легенды установить практически невозможно, так как во время последней войны поместье полностью погибло.

Выше мы привели ряд примеров частных противоречий между фактами, касающимися кончины Александра I. Однако все они не отрицают основного обстоятельства – смерти императора. В существовании таких мелких несовпадений нельзя видеть базу для опорочивания указанных источников с медицинской точки зрения. Напротив, наличие полного совпадения в суждениях об одном и том же факте, с учетом его огромной исторической важности, было бы подозрительно, заставляя думать об искусственной обработке. Общеизвестно, что тождество оценок и трактовок мемуаристов – явление редкое. Из юридической практики хорошо известно, что показания свидетелей – очевидцев одного и того же объективного факта могут расходиться в мелочах, иногда довольно значительно. Вытекает ли из этого, что мы должны оспаривать наличие самого этого явления? Конечно, нет.

Вырвемся, однако, из мира версий и догадок и еще раз обратимся к объективным медицинским данным. Существует подлинное изображение Федора Кузьмича, точно передающее его облик. Оно написано с умершего старца, лежавшего в гробу. На портрете мы видим худое лицо с прямым высоким лбом, орлиным носом, глубоко посаженными глазами и нависшими густыми бровями, с волевой жесткой формой рта. Даже если учесть влияние трупных изменений, хорошо известных судебным медикам и патологоанатомам (небольшое западение глазных яблок, некоторое заострение кончика носа и т. д.), это лицо не имеет ничего общего с известными портретами Александра Павловича – черты его принципиально иные.

Различаются и другие признаки. Так, у императора были голубые глаза, а у старца – темно-серые, у Александра к моменту кончины отмечалось четкое поредение волос и лысина, Федор Кузьмич в момент появления в Сибири имел кудрявую шевелюру. Нет указаний на наличие у старца тугоухости. И, главное – рост царя был 2 аршина 9 вершков, старца – 2 аршина 6 вершков. Очень ценное обстоятельство, указывающее на то, что вскрыт был именно труп умершего императора Александра, а не кого-нибудь другого, – описание старого рубца от бывшей язвы на правой голени вскрываемого, а у Александра был именно на этой ноге рубец от заживления после рожистого флегмонозного процесса, на чем я подробно остановился выше.

Прекрасно информированный тайный советник Ф.Ф. Вигель (2003), давая обзор великосветского общества первой половины XIX века, его нравов, мнений, слухов, в своих знаменитых «Записках» ни одним словом не обмолвился о версиях ухода из мира в отшельничество глубоко чтимых им Александра I и его супруги. А ведь в момент смерти Императора он был вице-губернатором Бессарабии (1824–1826), позже – градоначальником в Керчи (1826–1828), т. е. находился в непосредственной близости с происходившими в Таганроге событиями!

Ни одна из многочисленных легенд, связанных с членами Дома Романовых (а больше всего их возникало вокруг смерти Петра III) не обрела такой жизнестойкости и притягательности. Разгадка этого феномена не сложна: сказание о Феодоре Кузьмиче создало образец высшего нравственного поступка – осознанного отказа от высшей власти в сочетании с общей правдоподобностью легенды. Наверное, ее возникновение – тоже памятник, наряду с многочисленными достижениями царствования, императору Александру I, оставшемуся на троне Человеком.

Резюмируя сведения о версии «ухода» Александра I от исполнения обязанностей императора, можно сказать следующее. Ответственные маститые историки всерьез ее никогда не рассматривали. Факт его смерти 19 ноября (1 декабря по н.с.) 1825 года оспорить трудно. Ведь в Таганроге, где произошло это событие, император был не один, а в сопровождении большой свиты.

И смерть Александра Павловича, и перевоз его тела в Петербург, и подготовка к погребению были образцово документированы. Похороны прошли в соответствии с церемониалом. Никаких сомнений в том, что 13 марта 1826 года в Петропавловском соборе был погребен именно Александр I, быть не может.

Таким образом, у меня есть все основания утверждать, что император Александр I действительно скончался 19 ноября 1825 г. в Таганроге, а затем был погребен в царской усыпальнице Петропавловского собора Санкт-Петербурга. Дом в Таганроге, где скончался император, сохранился. Жаль, конечно, что туман мистики, ореол загадочности, окружающие многие красивые легенды истории, рассеиваются при ярком освещении научного анализа фактов. Поставлена ли точка в дискуссии, длящейся более полутора столетий? Судить Вам, глубокоуважаемый читатель.

* * *

На этой фразе я завершил эту главу восемь лет тому назад, выпуская книгу «Тайны гибели великих». Но время идет, и оно не только уносит информацию, но и часто открывает ее! В 1908–1909 гг. Великий князь Николай Михайлович издал в Петербурге трехтомный труд «Императрица Елисавета Алексеевна, супруга императора Александра I», в котором, помимо биографического материала, было опубликовано свыше 900 писем императрицы к матери, марк-графине Баден-Дурлахской Амалии. К сожалению, из-за перлюстрации на почте корреспонденции даже членов императорской фамилии большинство этих писем достаточно банальны. Обычно в них идет речь о здоровье, погоде, семейных делах. Тем не менее Елизавете Алексеевне удалось пересылать некоторые письма с надежной оказией; именно они и представляют интерес как исторический источник первостепенной важности, не говоря уже о том, что в них отображается закрытая для посторонних глаз жизнь императорского двора.

Моим коллегам-криминалистам интересно будет узнать, что ряд писем, отправляемых помимо официальных каналов, Великая княгиня оформляла способом, изложенным в письме к матери от 01 июля 1797 года: «…когда я пишу Вам молоком, то вместо того, чтобы держать письмо над огнем, можно посыпать его сверху холодной золой, тогда все становится читаемым, и это позволяет исписывать лист с обеих сторон…».

Труд Н.М. Романова вышел ограниченным тиражом, после расстрела автора значительная часть его была изъята из библиотек и уничтожена, многим исследователям полное содержание книг известно не было. Лишь в 2000 году журнал «Звезда» опубликовал подготовленное Д.В. Соловьевым изложение 35 «закрытых» писем императрицы. Внимательное изучение их с врачебной точки зрения убедило меня в правильности той версии, к которой я пришел многие годы назад, работая над материалами, посвященными Александру I. Привожу выдержки из 5 писем непосредственной свидетельницы болезни и смерти государя, не оставляющих сомнения в правдивости описываемых событий.

«Таганрог, 8 ноября 1825 г., воскресенье, 9 с половиной часов вечера. В четверг Император воротился из Крыма, но радость от возвращения была отравлена его простудой, каковую легко получить в жарком климате, где вечера отличаются изрядной свежестью. На южном берегу Крыма его встретило совершенное лето, зелень на всех деревьях и цветущие розы на открытом воздухе. Но там он и простыл во время вечерней верховой прогулки в греческий монастырь. Даст Бог, пока письмо мое дойдет до Вас, мы уже обо всем забудем. У врачей нет ни малейших опасений.»

«Таганрог, 15 ноября 1825 г. Любезная маменька, я живу, но сама не понимаю как: у Императора, сего ангела доброты, тяжелая горячка! О, маменька, только и надежда, что на Господа!»

«Таганрог, четверг, 19 ноября 1825 г. Любезная маменька, ангел наш уже на Небесах, а я еще здесь, на земле, несчастнейшее из созданий, кто оплакивает его. О, Боже, сие выше сил человеческих, но раз оно послано Господом, должны быть силы все претерпеть. Я не ощущаю самое себя, не понимаю, сон это или нет. Вот его волосы, любезная маменька! Увы, зачем ему пришлось так страдать! Но теперь на лице его выражение покоя и доброты, столь ему свойственных…»

«Таганрог, понедельник, 7 декабря 1825 г., 1 час с половиною. Не знаю, что буду делать и куда поеду, только не в Петербург, сие для меня просто немыслимо! Если бы только могла я остаться здесь, возле его дорогого праха, но его увезут, и тогда мне тоже надобно в путь. Он еще в доме, в двух шагах от меня, но скоро его перенесут в церковь.»

«Таганрог, 10 января 1826 г., воскресенье, 6 часов вечера. Вы спрашиваете меня о подробностях, любезная маменька, и сейчас я представляю вам оные во множестве… Последние слова он произнес как в бреду во вторник вечером, а в среду уже не мог говорить, но всех узнавал. Он поцеловал меня, и я ощутила его губы на моей щеке. О, Боже, моя душа просто разрывается, как только вспомню выражение этого дорогого лица в тот день, когда он узнавал меня. Во вторник утром начал действовать пластырь, и он совершенно пришел в себя… Когда ему накладывали пластырь, он уже почти двадцать четыре часа не приходил в сознание, а накануне сорвал с себя горчичники. Вилие велел двум своим помощникам следить за тем, чтобы он не сделал то же самое и с пластырем… Через некоторое время он спросил меня: “Скажите, почему мне так больно?” Я ответила, что ему что-то приложили к затылку для понижения жара в голове. Несколько раз он пытался поднести туда руку, но я брала ее и гладила, и он терпеливо страдал… В это утро он узнал всех и по своему всегдашнему обыкновению шутил с камердинером. Но к пяти часам вечера ему стало хуже… Вскоре он сказал по-русски: “О, пожалуйста”, словно его беспокоили, а потом снова по-французски: “Я хочу спать”. Это были его последние слова, услышанные мною вечером во вторник 17 ноября…»

Елизавета Алексеевна не прожила и трех месяцев после того, как были написаны эти строки. Весной 1826 г. она выехала в обратный путь из Таганрога, но из-за внезапно усилившейся болезни легких ей пришлось остановиться в г. Белеве Тульской губернии, где она тихо угасла 4 мая 1826 года.

Существует три версии смерти императрицы Елизаветы Алексеевны: 1) официальная – государыня умерла в городе Белеве «своей смертью», возвращаясь из Таганрога в Петербург, сломленная давними болезнями и кончиной мужа; 2) народная – Елизавета Алексеевна не погибла в 1826 году, а скрывалась в монастыре и жила там многие годы под именем Веры-Молчальницы; 3) экзотическая, поддержанная рядом писателей в советское время, – императрица была убита в Белеве в ночь с 3 на 4 мая 1826 года, т. к. Николай I и его мать считали невестку опасной для нового царя, как претендентку на трон.

«Народная версия» (Кудряшев К.В., 1923; И.П., 1925; Цеханская К.В., 1999) в последние годы растеряла своих сторонников, т. к. считается доказанным, что Молчальница Вера – не ушедшая в монастырь государыня, а совершенно другая женщина. Первые сведения о ней относятся к 1834 году, когда некая странница появилась в Тихвине. Паспорта при ней не было, назвалась она Верой Александровной. Ее приютила помещица Вера Михайловна Харламова. Женщина ежедневно посещала церковь. Верующие часто видели ее на паперти, молящейся перед Тихвинской иконой Божьей Матери. Любила она читать Евангелие, совершала паломничества по ближайшим монастырям. Так Вера Александровна жила около трех лет. Однажды во время странствий она узнала о тяжкой болезни вдовы дьячка из Винницкого погоста Олонецкой губернии, поспешила к страдалице и целый год ухаживала за больной, затем возвратилась в Тихвин. В свободное от молитв время Вера забирала к себе детей, учила их молитвам, наставляла христианским добродетелям, для бесед с ней приходили и взрослые. Полицейский пристав потребовал паспорт, но его не было. Тогда Веру арестовали. Когда следователь попытался выяснить ее происхождение, она сказала: «Если судить по небесному, то я – прах земли, а если по земному, то я – выше тебя». После чего совсем перестала отвечать и соблюдала обет молчания около 23 лет, за что ее назвали «молчальницей». Из Валдая Веру Александровну отправили в новгородскую тюрьму, где она провела 1,5 года. Оттуда перевели в дом для умалишенных, там она провела еще столько же. О пребывании Веры в доме для душевнобольных узнала известная благотворительница графиня А.А. Орлова-Чесменская. Она приехала к молчальнице и предложила поселиться в Сырковом женском монастыре в отдельной келье. Вера Александровна согласилась. Она вела аскетический образ жизни, из приносимой монахинями пищи большую часть отдавала нищим или скармливала птицам. Вечером 6 мая 1861 года она скончалась[120].

В подтверждение идентичности императрицы и Молчальницы Веры ссылались на следующие обстоятельства. Елизавета Алексеевна, страдавшая тяжелой болезнью, с переездом в Таганрог, несмотря на долгий утомительный путь, «неожиданно» стала выздоравливать. Объяснение этого улучшения влиянием «нежной заботливости» и внимания к больной со стороны Александра I не всех удовлетворяло; указывали, что оно было бы правдоподобно, если бы императрица страдала неврастенией, а не тяжелым физическим недугом, да и то «несколько дней» вряд ли могли бы оказать значительное влияние на ее здоровье. Сомневавшимся это казалось «странностью», точно так же, как и выражения из письма Елизаветы Алексеевны, через день после смерти Александра I, писавшей о нем: «…пока он здесь останется, и я здесь останусь: а когда он отправится, отправлюсь и я, если это найдут возможным. Я последую за ним, пока буду в состоянии следовать» (Романов Н.М., 1909).

Несмотря на выраженное в письме намерение, она не сопровождала тело императора в Петербург, а осталась в Таганроге еще 4 месяца. Между тем, как утверждают исследователи легенды, «ее здоровье было удовлетворительно», так что «она всем распоряжалась, ездила на панихиды», а потому следует считать «дальнейшую судьбу самой вдовы Александра настолько загадочной», что она заслуживает особого исследования (Васильева Л.Н., 1999). В этих словах, очевидно, заключен намек на нижеследующую легенду об Елизавете Алексеевне.

Предание это сводилось к следующему (Цеханская К.В., 1999): в Белеве одна помещица получила уведомление, что государыня, проезжая через город, имеет желание остановиться в ее доме. В назначенный день в 10 часов вечера царская карета остановилась у подъезда. Когда Елизавета Алексеевна вошла в зал, то «закрыла руками глаза» и сказала» «Свету слишком много… уменьшить!». Тотчас погасили большинство свечей, оставив гореть только две. Утомленная дорогой, Елизавета пожелала остаться одна. Хозяйка удалилась на другую половину дома и, не раздеваясь, прилегла на диван, но в 12 часов ночи[121] была разбужена придворным чиновником, сообщившим: «Государыня скончалась». Усопшая императрица была уже переодета и положена на стол. Подойдя поцеловать руку умершей и вглядевшись в черты лица, хозяйка увидела, что она встречала не ту, которая оказалась покойницей… На другой день в 10 часов утра тело увезли из Белева.

Тщательный анализ семейной хроники Н.С. Маевского, выполненный К.В. Кудряшовым (1923), позволяет утверждать, что молчальница из Сыркова монастыря – дочь известного екатерининского вельможи, генерал-майора Александра Дмитриевича Буткевича и Анны Ивановны фон Моллер, его второй жены. Брак оказался неудачным, супруги разъехались с публичным скандалом, в результате которого А.Д. Буткевич отказался от своих дочерей от этого брака, в том числе и Веры, тяжело переживавшей происшедшее. Старшая ее сестра завершила жизненный путь в Троице-Сергиевой Лавре, следы Веры затерялись, но впоследствии мемуарист узнал от умиравшей матери[122], что Вера Молчальница – его тетушка.

«Экзотическая версия», высказываемая единичными советскими историками – императрица была убита в ночь с 3 на 4 мая в Белеве, ибо Николай I и его мать считали Елизавету опасной для новой власти, как имевшей взгляды, близкие декабристским[123] (Васильева Л.Н., 1999). Свежей была и традиция XVIII столетия, большую часть которого в России правили женщины. Здесь много неясного. Зачем понадобилось Марии Федоровне, старой, отягощенной болезнями женщине, мчаться в Белев по раскисшим весенним дорогам? Для того, чтобы удостовериться в смерти? Договориться, чтобы императрица не претендовала на трон? Зачем Николай I и его мать сожгли большую часть попавших им в руки бумаг покойной, в том числе и ее обширный дневник с 1792 по 1826 годы?

Л.Н. Васильева подробно передает слух, распространенный камер-фрейлиной В.М. Волконской, об обстоятельствах смерти государыни. Страдавшая бессонницей княжна в день смерти императрицы, на заре якобы увидела, как двое неизвестных вынесли тело Елизаветы из спальни. Встав с постели и прокравшись за ними, фрейлина увидела: тело было брошено в пруд. Волконская разбудила слуг, труп подняли со дна. Вернуть к жизни императрицу не удалось. Никаких подтверждений или опровержений эта сплетня не имела… Вглядимся пристальней в эту «свидетельницу», полузабытую историческую тень. А ведь в середине XIX века она пользовалась известностью, в определенной степени скандальной! Обессмертил скромную фрейлину, старую деву с большими странностями… А.С. Пушкин! М.И. Жихарев в «Вестнике Европы» (№ 7 за 1871 год, с. 192) привел рассказ И.И. Пущина о проказах лицеистов в Царском Селе. Юный Пушкин, принявшей в темном коридоре Екатерининского дворца княжну за ее горничную Наташу, обнял фрейлину и попытался (курсив мой. – Ю.М.) поцеловать. Разгневанная Варвара Михайловна пожаловалась брату, могущественному вельможе, тот – императору. Обладавший бесспорным чувством юмора Александр I только рассмеялся и оставил демарш Волконских без последствий. Что же Пушкин? Он мгновенно ответил оскорбленной даме блестящей французской эпиграммой:

Кж. В.М.Волконской (1816)

On peut tres bien, mademoiselle,

Vous prendre pour une maquerelle,

Ou pour une vieille guenon,

Mais pour une grвсе, —

oh, mon Dieu, non!

Очень легко, сударыня,

Принять Вас за сводню

Или за старую обезьяну,

Но за грацию, – о, Боже, нет!

Ряд исследователей допускает вольную интерпретацию фактов, положенных в основу «экзотической версии». Л.Н. Васильева (1999) пишет, что «утром в Белеве неожиданно появилась» императрица-мать. Это принципиально неверно – Елизавета Алексеевна и ее свита прекрасно знали, что навстречу им спешит Мария Федоровна (Миролюбова Г.А., 2005). К этой же версии примыкает ее «ответвление», в соответствии с которым императрица после своей смерти была погребена в Белеве, и могила ее до сих пор известна местным старожилам (Маркелова Л., 2000). Для меня, как человека православного, эти сведения являются совершенно фантастическими. Я категорически исключаю, что десятки архиереев и иереев Русской православной церкви, в том числе духовник государыни о. Алексий Федотов, нарушив принесенные обеты при рукоположениях, служили панихиды об упокоении души рабы Божией Елизаветы над телом другой умершей на всем пути от Белева до Петербурга. Против версии убийства, «организованного Николаем I», говорит и то, что все люди, близкие Елизавете Алексеевне, после ее смерти не только не подверглись опале, а успешно продолжили карьеру. Это относится, например, к Н.М. Лонгинову, личному секретарю и доверенному лицу императрицы, ставшему в конце 1820-х гг. действительным тайным советником, сенатором, выполнявшему за рубежом ответственнейшие поручения Николая I. Ныне для большинства ответственных ученых бесспорен факт: тяжело больная, убитая горем, очень одинокая в России, лишенная каких-либо амбиций женщина ни для кого реальной опасности не представляла.

Рассмотрим официальную версию (РГИА. Ф. 469. Оп. 1. Д. 6). После смерти Александра здоровье императрицы продолжало ухудшаться. Она терзала себя воспоминаниями. 12 апреля 1826 года князь П.М. Волконский писал Николаю I, что она приказала «переставить походную церковь в ту комнату, где покойный государь император скончался; может легко быть, что воспоминание горестного происшествия производит сие действие над ее величеством».

Возглавлявший ее свиту П.М. Волконский и секретарь Н.М. Лонгинов ежедневно извещали об этом Николая I и Марию Федоровну. Эти обстоятельства вызывали беспокойство в Зимнем дворце. Николай I, не желая осложнить положение своими указаниями, оставил на усмотрение врачей и свиты время выезда Елизаветы Алексеевны из Таганрога и определение пути следования. Многие деликатные моменты, касающиеся императрицы, Николай Павлович передавал через П.М. Волконского. Так, 23 декабря 1825 года он сообщал: «Я все оставляю на прежнем положении и все уже разрешил и приказал указами. Лонгинов для нее вместо 250 000 миллион получать будет; сверх того Ораниенбаум и Каменный остров суть наследственная собственность императрицы, а Царское Село остается по жизнь ея в ея распоряжении; об этом ей не пишу, ибо не знаю и не умею как» (ОР РНБ. Ф. Н.К. Шильдер, К. 37, № 16. Л. 89).

Весенняя распутица и ежедневные дожди, как сообщал в Петербург Н.М. Лонгинов, заставляли ожидать, «когда погода исправится и устоится дорога». К середине апреля почва обсохла, воздух прогрелся до 18 градусов, и решено было выехать 22 апреля. Состояние здоровья императрицы вызывало у сопровождающих сомнение в благополучном путешествии, и потому был намечен маршрут пока до Калуги, куда предполагалось прибыть 3 мая. К тому времени там должна была быть и Мария Федоровна, спешившая из Москвы навстречу невестке. Однако ее тающие силы и трудности пути позволили процессии лишь к 8 часам вечера 3 мая подойти к последней остановке, за 90 верст перед Калугой – Белеву. «На лестнице, ведущей во второй этаж (дома купца Н.И. Дорофеева – Ю.М.), останавливалась два раза отдыхать… Сев на кровать, попросила обтереть лицо, шею и затылок, сильно вспотевшие. “Как бы принуждая себя”, выпила чашку чая, съела “ложки четыре саго”. Государыня не спала почти до пяти часов утра, принимала два раза капли, порошки и спросила около сего времени доктора. Когда Тиссо доложила, что пошлют за ним, государыня сказала, что ей лучше, посылать не нужно и отослала камер-медхен спать. Через час Тиссо вошла и, увидев государыню необыкновенно бледной и с открытым ртом, позвала подошедшего к этому времени Рейнгольда, лейб-медика». Так, на своей походной кровати под утро тихо скончалась Елизавета Алексеевна. Мария Федоровна прибыла в Белев на несколько часов позже… (Исмаил-Заде Д.И., 2001).

* * *

Конкретных медицинских сведений о заболеваниях Елизаветы Алексеевны нет. С первых же лет пребывания в России о ней сложилось впечатление, как о болезненной, слабой здоровьем женщине. Об этом писали многие известные мемуаристы и исследователи. Этому способствовали высокий для женщины рост в сочетании с подчеркнутой худощавостью (астенический тип телосложения, как об этом принято говорить медицинским языком). У Елизаветы Алексеевны на щеках часто появлялись темно-красные пятна, то ли от расширения капилляров, хорошо видимых под тонкой кожей, то ли в результате употребления неудачных притираний. Возможно, это была какая-то болезнь, например, розацея, нередкая у светловолосых и светлокожих людей. Частые простудные заболевания свидетельствовали о слабости иммунитета перед угрозой инфекций. Несколько тяжело протекавших беременностей (две из них закончились родами), ранние смерти малюток-дочерей еще более утяжелили здоровье императрицы (Головина В.Н., 1899). После триумфальной поездки по Европе в 1815 году, когда праздновалась блестящая победа коалиции над Наполеоном I, государыня редко покидала Петербург и его ближайшие окрестности. Известно, что одним из поводов выезда августейших супругов в Таганрог была попытка улучшить здоровье императрицы отдыхом у южного моря (с вывозом из зимнего ненастного Петербурга). Увы, все случилось по-другому…

Как нередко бывает, ценнейшие архивные находки обнаруживаются совсем не там, где их разыскиваешь. Работая в РГИА над описью № 2 фонда князей Волконских (№ 844), я внезапно обратил внимание на название дела № 7, исполненного на французском языке: «Протоколы вскрытия тел Александра I и Елизаветы Алексеевны[124]». И если результат исследования тела государя многократно публиковался и обсуждался в научной литературе, то медицинские факты о результатах вскрытия трупа императрицы в доступной литературе мне не встречались. Взглянем на обнаруженный документ глазами судебного эксперта и попытаемся оценить его подлинность.

Текст исполнен на одном листе, исписанном с двух сторон четким, красивым, ясно читаемым почерком – высокоорганизованным, как говорят судебные эксперты: оставлены широкие поля, соответствующие друг другу на титульной и оборотной сторонах, выделены рубрики. Все буквы и цифры четко различимы и не допускают двояких прочтений, так же как и знаки препинания. Чернила черные, несколько выцветшие. Специалисты в области орфографии и синтаксиса французского языка заявили мне, что текст читается легко и не имеет грамматических ошибок, но стиль соответствует началу первой четверти XIX века. Тонкие штрихи, отсутствие клякс оставляют впечатление, что записи выполнены остро заточенным пером; полное отсутствие исправлений в столь ответственном и сложном по содержанию документе свидетельствует о том, что перед нами – не подлинник, а копия, исполненная скорее всего чиновником-копиистом. Остается немногое – оценить подпись под текстом. Почерк ее – совершенно иной, чем основного документа. Буквы читаются с трудом, первые две сливаются, накладываясь одна на другую, как это часто бывает в автографах. Знаки деформированы, по размерам, наклонам штрихов не соответствуют основному тексту, несут элементы «скорописи». И все же подпись читается: Stoffregen!

Фамилия исполнена по-немецки. Неужели перед нами подпись лейб-медика императрицы? Остальное было делом техники – обнаружить заведомо известный автограф К. Штофрегена. Их в архивах РГИА обнаружилось много: в денежных и орденских расписках (о получении и уплате различных сумм). Подписи оказались идентичными автографу под копией протокола вскрытия тела императрицы[125].

Итак, перед нами – подлинный исторический документ. Как попал он в фонд князей Волконских? Наиболее убедительная версия – светлейший князь П.М. Волконский был одним из ближайших августейшей чете людей, всемогущим министром Императорского двора. По каким-то причинам он пожелал иметь в своем личном архиве копии протоколов вскрытия Александра I и его супруги… Второй вопрос: почему подлинник протокола вскрытия тела императрицы отсутствует там, где должен быть, вместе с аналогичными документами государей и государынь из Дома Романовых за XIX век – в фонде 468 РГИА (Кабинет его императорского величества)?

Уместно вспомнить о лейб-медике императрицы. Фамилия его ныне мало известна даже историкам, занимающимся Россией XIX века. Конрад фон Штофреген достоин того, чтобы напомнить о нем читателям. Будущий лейб-медик императорского двора родился 5 октября 1767 года в г. Эйнбеке (Ганновер) в семье врача. В 1782 году он поступил на медицинский факультет и 14 апреля 1788 года получил степень доктора медицины. Через три месяца молодой специалист приступил к обязанностям рижского уездного врача, получив широкий круг пациентов среди немецкой знати, проживавшей в Лифляндской губернии. В 1806 году Конрад Конрадович был представлен императрице Елизавете Алексеевне. В качестве военного врача он принимал участие в войне союзной коалиции с Наполеоном I. В одном из документов РГИА, где упоминается Штофреген, промелькнула его высокая военная должность – дивизионный доктор Инженерного корпуса (Ф. 519. Оп. 7. Д. 548. Л. 4. Список лейб-медиков Двора на 03 апреля 1824 года). В 1808 году Штофреген консультировал во время тяжелой болезни Великую княжну Елизавету Александровну, но руководивший лечением президент Медико-хирургической академии лейб-медик И.П. Франк не прислушался к советам своего молодого коллеги. Девочка скончалась, что, видимо, было одной из причин отставки Франка. С того момента и до смерти императрицы в 1826 году Штофреген являлся ее лейб-медиком, постоянно лечил и сопровождал Елизавету Алексеевну во всех поездках. С 1811 года он – почетный член Медицинского совета, с 1817 года – действительный статский советник, с 1826 года – тайный советник; награжден орденами Св. Владимира 2-й и 3-й степени. После смерти Елизаветы Алексеевны постепенно отошел от работы при Императорском дворе. 20 января 1827 года врач был «уволен бессрочно в отпуск в Ревель», с 1833 года «уволен вовсе от службы с производством из Государственного казначейства пенсиона по четыре тысячи рублей в год» (Половцов А.А., 1918). О степени доверия Елизаветы Алексеевны своему лейб-медику свидетельствует тот факт, что он неоднократно консультировал мать императрицы – маркграфиню Баденскую Амалию, передавая свои рекомендации в письмах государыни. Штофреген по желанию Елизаветы был привлечен в Таганроге к лечению Александра I, а затем подписал протокол вскрытия его тела. В письмах брату в Ригу врач подробно описал ход болезни и смерть императора. Конрад фон Штофреген скончался в Дрездене 23 мая 1841 года. Заметим, кстати, что далеко не все лейб-медики удостоились чести публикации биографии в 25-томном Русском биографическом словаре.

Из приведенных выше сведений следует ряд выводов. Штофреген был опытнейшим авторитетным врачом, имевшим разностороннюю подготовку. Имел доктор и опыт оказания помощи в условиях военных действий, где осуществлялась помощь практически только раненым. Отсюда следует и другой вывод – Штофреген, бесспорно, имел навыки производства аутопсий (вскрытий трупов). Итак, перед нами – не только врач, но и прозектор, исполнивший последний печальный долг перед своей пациенткой – исследование тела, исстрадавшегося за десятилетия мучивших ее болезней.

Предлагаю вниманию читателей перевод документа (орфография современная): «5 мая 1826 года в 7 часов вечера приступили к аутопсии тела ее императорского величества императрицы Елизаветы Алексеевны, скончавшейся 37 часов назад[126]. 1) Тело было чрезвычайно тощим, особенно в области грудной клетки и шеи… 4) При вскрытии грудной клетки обнаружены 5 ребер слева, – с 4-го по 8-е размягченные и менее широкие, чем остальные; внутри содержалась гнойная жидкость. 5) В полости грудной клетки находилось небольшое количество венозной крови, источник которой не установлен. 6) Правое легкое сращено в нескольких местах с плеврой, но слабо. 7) Левое легкое внизу сильно спаяно с близлежащими сосудами. 8) Конструкция легких совершенно естественная, их субстанция – здоровая, без малейших отклонений. Их ткань – без скрытого абсцесса или каких-либо уплотнений. 9) Перикард, крепко и обширно спаянный с диафрагмой, содержал небольшое количество воды – половину столовой ложки. 10) Сердце заметно меньше того, каким ему следовало бы быть. На поверхности левого желудочка в сторону верхушки обнаружено белесое пятно, слегка выпуклое, 5 мм в диаметре, не пенетрированное в ткань этой мышцы. 11) Правое предсердие являло собой совершенно особую дезорганизацию. Оно было более чем в 6 раз увеличено, против обычного состояния. Это был большой мешок… Трикуспидальные клапаны оссифицированы. 12) Форма левого желудочка была чуть более плотная, чем бывает обычно. Бикуспидальные клапаны – хрящевые. 13)…печень оказалась очень большой, особенно ее правая доля, ткань которой была немного уплотненной; в остальном – без каких-либо патологических изменений. Желчный пузырь содержал небольшое количество желчи… 16) Другие внутренние органы этой полости ни в чем не пострадали. 17) Под черепной коробкой и в мозгу не обнаружено ничего экстраординарного или достойного упоминания.

После этого тщательного обследования стало очевидно, что долгие и мучительные страдания ее величества имели источником патологическое устроение сердца, из-за чего полностью нарушено было равновесие циркуляции крови. Та часть этого благородного органа, которая предназначается для принятия венозной крови, была до такой степени растянута и ослаблена, что не могла уже выполнять свою функцию, а именно проталкивать далее полученную кровь посредством сокращений. Деструкция стенок сделала в конце концов эту функцию невыполнимой. Полное прекращение циркуляции крови должно было стать непосредственным следствием этого факта и одновременно послужить причиной внезапной смерти».

Подпись

У меня нет никаких оснований поставить под сомнение полноту и объективность морфологических изменений, констатированных в документе (они вполне могли обусловить жалобы на здоровье, которые предъявляла императрица), а также вывод о естественной (от сочетания ряда хронических болезненных процессов) смерти государыни. Я выше перечислил три версии о смерти императрицы Елизаветы Алексеевны. Полагаю, что теперь, после обнаружения подробного медицинского документа, четко свидетельствующего о причине смерти государыни, для исследователей, ответственно относящихся к объективной оценке фактов, должна остаться только одна версия – первая!

Цесаревич Александр Николаевич во время своего путешествия по России в 1837 году остановился в Белеве и посетил Вдовий дом, созданный на месте усадьбы Дорофеевых, в церкви которого присутствовал на панихиде памяти августейшей тетки. Тогда же Н.П. Колениус, генерал-майор, городничий Белева, передал в дар церкви реликвии: стол, на котором стояли лекарства, и кресла у кровати покойной. В том же году в Белев приезжала императрица Александра Федоровна со своей дочерью Марией Николаевной. Присутствовавший на панихиде во Вдовьем доме министр императорского двора П.М. Волконский рассказал ее величеству подробности последних дней императрицы Елизаветы (РГАЛИ. Ф. 46. Оп. 2. Д. 325. Л. 1–17 об.).

* * *

Из Белева тело Елизаветы Алексеевны направили в Петербург через Торжок, Вышний Волочек, Тосно и Чудово. Без остановки в Царском Селе прямо к Чесменскому дворцу траурный поезд подошел 13 мая. Пока тело умершей с подобающими почестями медленно направлялось по последнему пути, в Петербурге готовилась новая печальная церемония. На погребение императрицы Елизаветы Алексеевны выделили из государственной казны скромную сумму – всего лишь 100 000 рублей с тем расчетом, что на оформление пойдут в основном материалы, оставшиеся от погребения Александра I[127]. 14 июня Петербург наблюдал торжественное шествие печального кортежа Елизаветы Алексеевны от Чесменского дворца к Петропавловскому собору. Сопровождавший процессию А.Д. Соломко вспоминал: «При въезде печальной колесницы многие в народе плакали… Этот день вначале был освещен лучами солнца, но когда шествие печальное двинулось, то облака сгустились и даже дождик начал кропить землю. – Должно припомнить, что в день въезда тела в Бозе почившего государя Александра I шел снег и погода была пасмурна. Природа принимает участие во всеобщей горести». Оставленное в соборе для прощания тело Елизаветы Алексеевны 22 июня по тому же церемониалу было погребено рядом с Александром I.

* * *

В нашем городе Елизавете Алексеевне нет официального памятника. Зато есть аргументированная версия (Белозерова Л., 1998) о том, что знаменитая статуя придворного скульптора академика П.П. Соколова в парке Екатерининского дворца в Царском Селе «Молочница с разбитым кувшином» (1810) – прижизненный памятник государыне, как дань ее скорби по двум потерянным дочерям. Многое подтверждает мнение А. Белозеровой. Год смерти Великой княжны Елизаветы совпадает с датой замысла статуи; размещена она на «царском» камне – точном аналоге постамента Медному Всаднику – в любимом парке императрицы; одета фигура не в одежду молочниц, а аристократок – тунику; стихотворение А.С. Пушкина «Царскосельская статуя» (1830) носит явный характер эпитафии умершей императрице. Точные копии фигуры оказались в 1828 году в Суханово – подмосковном фамильном имении Волконских – семьи, боготворившей государыню, и в Германии, на ее родине. Не много ли совпадений? Как врач, я добавил бы еще один аргумент: изящность, худощавость, высокий рост статуи (именно такой облик императрицы запечатлен на немногочисленных ее портретах, на страницах мемуаров) (Головина В.Н., 1899; Дараган П.М., 1875).

Что можно сказать в заключение о женщине, в течение четверти века делившей с Александром I совместную нелегкую жизнь и трон? После ознакомления с бумагами умершей стало известно, какую огромную негласную помощь оказывала она Церкви, различным медицинским и благотворительным учреждениям, инвалидам Отечественной войны, библиотекам… Начиная с 1816 года императрица Елизавета Алексеевна, любившая уединение, проводила лето в Царском Селе, вдали от шумного Петербурга. Здесь ее много раз видел А.С. Пушкин, посвятивший ей известное стихотворение:

«Небесного земной свидетель,

Воспламененною душой

Я пел на троне добродетель

С ее приветною красой.

Любовь и тайная свобода

Внушали сердцу гимн простой,

И неподкупный голос мой

Был эхо русского народа».

Конечно, здесь есть поэтическое преувеличение – русский народ не слишком хорошо знал свою тихую затворницу-императрицу. Но Пушкин явно хотел, чтобы было так! В России сохранилось немного изображений Елизаветы Алексеевны. Одно из них – пастель Якоба Орта (1800) из собрания Великого князя Сергея Александровича (ныне – в ГРМ). Портрет остался незавершенным. В таких картинах таится особая прелесть. Как много нужно было сказать! Как много осталось недосказанным! В таких случаях зритель имеет счастливую возможность додумать портрет сам…

ЛИТЕРАТУРА

Александр I. «Сфинкс, не разгаданный до гроба…» – Каталог выставки. – Государственный Эрмитаж, Государственный архив Российской Федерации. – СПб., 2005.

Барятинский В.В. Царственный мистик. – СПб., 1913.

Белозерова Л. Секреты «Девушки с кувшином» // Нева. – 1998. – С. 218–220.

Брикнер А.Г. Смерть Павла I. – СПб., 1907.

Валлонтон А. Александр I. – М., 1991.

Василич Г. Император Александр I и старец Федор Кузьмич. – Репринтное воспроизведение четвертого издания с рисунками, исполненными фототинтогравюрой, 1911 года. – М., 1991.

Васильева Л.Н. Жена и муза (Тайна Александра Пушкина). – М.: Атлантида – XXI век, 1999.

Вигель Ф.Ф. Записки. – В 2 кн. – М.: Захаров, 2003.

Виллие Я.В. Дневник 1825 года // Русская старина. – 1892. – Т. 73. – С. 69–78.

[Головина В.Н.] Записки графини В.Н. Головиной // Исторический вестник. – 1899. – Т. 75. – №№ 1–3. – С. 44–405.

Гордин Я.Л. Мятеж реформаторов: 14 декабря 1825 года. – Л., 1989.

Грюнберг П.Н., Федоров В.А. Александр I Павлович // Православная энциклопедия. – Т. 1. – Церковно-научный центр «Православная энциклопедия»: М., 2000. – С. 509–512.

Дараган П.М. Воспоминания первого камер-пажа Великой княгини Александры Федоровны // Русская старина. 1875. – № 4. – С. 769–796.

Документы, относящиеся к последним месяцам и кончине Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны. – М., 1910.

Исмаил-Заде Д.И. Императрица Елисавета Алексеевна. Единственный роман императрицы. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001.

Каменецкий О. Краткое наставление о лечении болезней простыми средствами. – СПб., 1803.

Кудряшов К.В. Александр Первый и тайна Федора Кузьмича. – Петроград, 1923.

Лаврин А.П. Хроники Харона. Энциклопедия смерти. – М., 1993.

Маркелова Л. Запретная Роза // Наука и религия. – 2000. – № 1. – С. 20–22.

Мережковский Д.С. Александр Первый. – М., 1990.

Миролюбова Г.А. Последний путь / Александр I. «Сфинкс, не разгаданный до гроба…» – Каталог выставки. – Государственный Эрмитаж, Государственный архив Российской Федерации. – СПб., 2005. – С. 160–181.

Михайловский-Данилевский А.И. Мемуары. – СПб., 2001.

Молин Ю.А. Анализ версий смерти Императрицы Елизаветы Алексеевны // История Петербурга. – № 3 (31). – 2006. – С. 7–12.

Молин Ю.А. Смерть в Таганроге // Романовы. Путь на Голгофу. – Санкт-Петербург: «Сударыня», 2005.

Мордвинов И.П. Исторические загадки. Молчальница Вера // Тихвинец. 1918. – № 3. – С. 16–19.

Нахапетов Б.А. Тайны врачей Дома Романовых. – М.: «Вече», 2005.

Половцов А.А. Русский биографический словарь. – Пг., 1918.

Полторацкий К.М. История, рассказанная генералом Полторацким мадемуазель Хомутовой // Михайловский замок. Страницы биографии памятника в документах и литературе. – М., 2003. – С. 197–198.

Рассказ современника о кончине императрицы Елизаветы Алексеевны // Русские императоры, немецкие принцессы. – М.: «Изографус», «ЭКСМОПРЕСС», 2002. – С. 203–205.

РГИА. Ф. 469. Оп. 14. Д. 63 (список придворных медиков). 1815.

РГИА. Ф. 844. Оп. 2. Д. 7 (Протоколы вскрытий Александра I и Елизаветы Алексеевны (на фр. яз.). 1825–1826 гг.

РГИА. Ф. 469. Оп. 1. Д. 6 (О привезении из г. Белева в Санкт-Петербург и погребении тела в Бозе почивающей государыни императрицы Елизаветы Алексеевны). 1826.

[Романов] Великий Князь Николай Михайлович. Некоторые новые материалы к вопросу о кончине Императора Александра I. – СПб., 1914.

[Романов] Великий Князь Николай Михайлович. Император Александр I. Опыт исторического исследования. – Т. 1, 2. – СПб., 1912.

[Романов] Великий Князь Николай Михайлович. Императрица Елисавета Алексеевна, супруга императора Александра I. – Т. 1–3. – СПб., 1908–1909.

Рычкова Г., Смирнов В. Русский Сфинкс – старец Федор Кузьмич // Вопросительные знаки над могилами. – М., 1996. – С. 77–91.

Сахаров А.Н. Александр I. – М., 1998.

Соллогуб В.А. Повести и воспоминания. – Л., 1988.

Соловьев Д.В. Письма императрицы Елизаветы Алексеевны // «Звезда». – 2001. – № 1. – С. 60–84.

[Соломко А.Д.] Документы, относящиеся к последним месяцам жизни и кончины в Бозе почивающего Государя Императора Александра Павловича… – СПб., 1910.

[Тарасов Д.К.] Император Александр I. Последние годы царствования, болезнь, кончина, погребение. По личным воспоминаниям лейб-хирурга Д.К. Тарасова. – Пг., 1915.

Толстой Л.Н. Посмертные записки старца Федора Кузьмича, умершего 20 января 1864 года в Сибири, близ Томска на Заимке купца Хромова // Русская историческая повесть. – М., 1988. – С. 614–632.

Томилин В.В. Основы судебно-медицинской экспертизы письма. – М., 1974.

Труайя Анри. Александр I, или Северный сфинкс. – М., 1997.

Цеханская К.В. Мнимая смерть императрицы? Или история монастырской Молчальницы Веры Александровны // Наука и религия. 1999. – № 12. – С. 2–23.

Чулков Г. Александр Первый. – СПб., 1993.

Шершавкин С.В. История отечественной судебно-медицинской службы. – М., 1968.

Шильдер Н.К. Император Александр Первый. Его жизнь и царствование. – Т. 4. – СПб., 1898.

Шкловский И.С. Эшелон. Главы из рукописи // Химия и жизнь. – 1990. – № 11. – С. 77–83.

Шульц С.С. Дворец русских царей // Следопыт. – 2000. – № 2. – С. 28–29.

Глава 11

Забытый Великий Князь

Мне жаль, что сих родов боярских

Бледнеет блеск и никнет дух.

Мне жаль, что нет князей Пожарских,

Что о других пропал и слух,

Что их поносит шут Фиглярин,

Что русский ветреный боярин

Теряет грамоты царей,

Как старый сбор календарей.

Что исторические звуки

Нам стали чужды, хоть спроста

Из бар мы лезем в tiers-etat[128]…

А.С. Пушкин. Езерский

Петропавловский собор. Величественный храм, памятник строгого петровского барокко, символ нашего любимого города; три столетия – место упокоения усопших членов Дома Романовых. Первоначальный, еще деревянный храм на этом месте был освящен 1 апреля 1704 года Высокопреосвященнейшим Иовом, Митрополитом Новгородским, в присутствии Петра I…

Перекрестясь и поклонившись, войдем в собор. Зал разделен на три нефа массивными столпами-пилонами, поддерживающими крестовые величественные своды. Впереди сердце храма – великолепный резной деревянный иконостас в виде триумфальных ворот, уходящий в подкупольное пространство. Большая редкость, благословленная Церковью в память о знаменитой победе России в Северной войне. Люблю приходить в собор, особенно после того, как в нем возобновились богослужения. Церковь вновь зажила присущей ей литургической жизнью, задышали намоленные за сотни лет стены, в храме как будто стало светлее, еще мощнее устремилась ввысь зазвонившая вновь колокольня. Это – святое для России место, ибо здесь упокоились люди, стоявшие на «передней линии огня», отвечавшие за страну перед Богом, народом и своей совестью. Очень разные. Талантливые и не очень, хитрые и простодушные, красивые и уродливые. Объединяло их одно: служение стране, в которой они жили. Понимали они его по-разному, но все несли свой Крест, ибо Господь дает ношу каждому по силам.

Джорж Доу. Портрет Великого князя Михаила Павловича.

Начало 1820-х гг.

Помню свой первый приход в собор мальчишкой-дошкольником. Матушка Лидия Николаевна, приблизившись сначала к иконостасу и незаметно перекрестившись (это были пятидесятые годы, когда знак Креста воспринимался многими как позорный пережиток), подвела затем к одному из надгробий; поклонившись и прошептав краткую заупокойную молитву, сказала: «Юрочка! Запомни это место и это имя – здесь лежит царь Петр Алексеевич»…

Неумолимо идет время, отсчитываемое древними голландскими часами на колокольне собора. Время – всему: рождению и смерти, радости и скорби, памяти и беспамятству, согрешению и раскаянию. Простите нас, мирно спящие в стенах храма, за поругание и забвение. Как с материалистической точки зрения объяснить явление, происходящее со мной при посещении собора Во имя святых Первоверховных Апостолов Петра и Павла в каждый сезон: темной морозной зимой, слякотной туманной весной, коротким питерским летом, шуршащей золотом листвы осенью… В любой день при входе в храм меня встречает яркий свет, льющийся в зал с обеих сторон через огромные окна. За несколько лет до смерти матушки я поведал ей об этом явлении, необычном для меня, тогда еще недостаточно воцерковленного человека. Подумав, мама рассказала мне о упокоении Марии Леонтьевны, своей бабушки, в течение тридцати лет прихожанки Андреевского собора и духовной дочери Святого Праведного Иоанна Кронштадтского. Незадолго до смерти страшной блокадной зимой 1942/43 годов, старушка, словно собираясь в дальний путь, наказала дочери и внучкам: «Поминайте усопших всегда с любовью и радостью, ибо у Бога мертвых нет. И Господь зримо сорадуется в тот момент с Вами всегда!» Многое прозорливо предсказала за свою 88-летнюю жизнь тихая праведница, но об этом – в другой раз…

Время рассказать, наконец, о людях, о чьих судьбах много перечитал и передумал, с плодами земных дел которых тесно соприкоснулся как врач. Как христианин, чту их и поминаю всегда, приходя в собор. Покоятся они сразу при входе в главный зал, слева от западных врат. Это – Великий Князь Михаил Павлович и его супруга Елена Павловна. Строгие беломраморные саркофаги с бронзовыми позолоченными крестами на верхних плоскостях, на боковых – бронзовые доски с эпитафиями…

Если принять на веру традиционную положительную характеристику Михаила Павловича, имя его было заслуженно популярным в России в середине XIX века. Почему же на протяжении длительного времени затем оно оказалось полностью забыто? Что это – следствие наивности и иллюзорности представлений советских историков? Утрата ими здравого смысла? Ошибка? Есть над чем задуматься… Не объясненный и ныне, в современной исторической литературе, этот парадокс уже давно привлекал мое внимание.

В поисках ответа на занимавшие меня вопросы я отправился в Российский Государственный исторический архив. Существует правило работы исследователя с документом: получив его для изучения, ученый обязан расписаться на специальном вкладыше. Меня ждала настоящая сенсация: к подавляющему большинству дел, относящихся к Михаилу Павловичу, в последние 60 лет никто не прикасался!

* * *

28 января 1798 года в Зимнем дворце у Императора Павла Петровича родился четвертый сын, нареченный Михаилом.

Сильна страна твоя, преславна;

Обширно поле, где парить;

Нет в мире царства столь пространна,

Где б можно столь добра творить! —

написал Г.Р. Державин (Из оды «На рождение Великого Князя Михаила Павловича»).

На следующий день возвещено было народу «сие столь радостное для России происшествие с крепости и адмиралтейства 201-м пушечным выстрелом и выставлением штандарта». В Высочайшем указе, данном 28 января, Государь писал: «Бог даровал Нам сына… коему быть генерал-фельдцейхмейстером[129] и шефом гвардии артиллерийского батальона».

Придворные медики вычислили, что Михаил был зачат в Москве, в дни коронации отца. Мать – Мария Федоровна – стала в истории России первой Императрицей, увенчанной короной вместе с мужем. Появление на свет девятого ребенка было связано с мрачным известием: консилиум врачей запретил Марии Федоровне дальнейшие беременности, аргументировано указав на их опасность для здоровья. С этого времени в жизнь Павла I вошла официальная фаворитка Анна Лопухина, вскоре ставшая княгиней Гагариной, поселившаяся по воле Государя вместе с мужем в Михайловском замке. При дворе упорно говорили, что Павел подкупил врачей, желая отделаться от надоевших объятий жены (Васильева Л.Н., 1999). Тем не менее радость появления еще одного сына – крепкого веселого малыша, вскоре заслонила собой тревогу за здоровье Марии Федоровны. Архивы сохранили множество торжественных поздравлений родителям со всех концов империи, от многочисленных зарубежных родственников (РГИА. Ф. 468 оп. 43 д. 516; 1798 г.)

Павел I был нежным и заботливым отцом. Он безмерно баловал младших сыновей, Николая и Михаила, воспитывавшихся вместе, называл их «мои барашки, мои овечки» (Корф М.А., 2003). По традиции, в честь Святого Архистратига Михаила, покровителя новорожденного, была написана специальная подарочная икона. Поднесения члену Дома Романовых образа, на котором был изображен его небесный покровитель, идет от Павла I и его супруги, как об этом писал Николай I в своих «Воспоминаниях…». Длина иконы всегда точно соответствовала росту новорожденного в день появления на свет. Этот обычай неукоснительно сохранялся до 1917 года…

Малоизвестный ныне факт. Михаил Павлович принадлежал к так называемым порфирородным членам династии, т. е. родившимся от родителей – царствовавших монархов, ставших при коронации помазанниками Божиими. Дом Романовых правил в течение трех столетий, но порфирородных, наиболее уважаемых по факту рождения детей, в нем было мало. Помимо Михаила Павловича, первого из них, к этой группе принадлежат младшие сыновья Николая I, начиная с Константина, затем – младшие дети Александра II. Единственным порфирородным ребенком Александра III была Великая Княгиня Ольга.

«Образ нашей детской жизни был схож с жизнью прочих детей, – вспоминал Николай Павлович, – за исключением этикета, которому придавали необычайную важность. С момента рождения ребенка к нему приставляли английскую бонну, двух дам для ночного дежурства, четырех нянек, или горничных, двух камердинеров, двух камер-лакеев и восемь истопников». Кормилицей Николая была крестьянка из Московской Славянки, входившей в Красносельскую волость, Евфросинья Ершова, а бонной – шотландка Евгения Лайон, дочь лепного мастера, приглашенного в Россию. Николай всегда спорил с Михаилом, доказывая, что его няня лучше, чем мистрисс Кеннеди у брата.

В отличие от старших братьев (Николай был младше Александра на 19, а Константина на 17 лет), воспитанием которых занималась Екатерина II, малыши находились непосредственно на попечении Марии Федоровны. Мать не была ласкова с ними. Как отмечал А.Х. Бенкендорф (1896), «она была рабою того, что называла своим долгом». В понимание должного входило строгое наблюдение за воспитанием и обучением сыновей, соблюдение отживших норм этикета XVIII века. Позже, после визита Николая I в Англию в 1844 году, королева Виктория в своем дневнике отметила поразившие ее взгляды Императора на воспитание детей: «Им следует внушать, – говорил он, – чувства возможно большего почтения, но в то же время вселять в них доверие к родителям, а не страх. Про свое воспитание он заметил, что оно было очень строго и что он вырос в постоянной боязни перед матерью» (Татищев С.С., 1889).

Обладавший прекрасной памятью, Николай Павлович в своих знаменитых «Воспоминаниях о младенческих годах…» писал: «Спали мы на железных кроватях, которые были окружены обычной занавеской из белого канифаса. Она держалась на железных треугольниках таким образом, что ребенку, стоя в кровати, едва представлялось возможным из нее выглядывать; два валика из белой тафты лежали по концам кроватей. Два волосяных матраса, обтянутые холстом, и третий, обтянутый кожей, составляли саму постель; две подушки, набитые перьями; одеяло летом было из канифаса, а зимой ватное из белой тафты. Полагался также белый ночной колпак, которого мы никогда не надевали, ненавидя его уже в те времена. Ночной костюм, кроме длинной рубашки, наподобие женской, состоял из платья с полудлинными рукавами, застегивавшегося на спине и доходившего до шеи… Нас часто посещали доктора: господин Роджерсон, англичанин, доктор Императрицы, господин Рюль, доктор моего отца, господин Блок, другой его доктор, господин Росберг, хирург, господин Эйнброт и доктор Голлидей, который нам привил оспу…»

Цепкая память мальчика сохранила воспоминания о помещениях мрачного Михайловского замка, куда на короткое время, выполняя волю Павла I, вынуждена была переселиться семья: «Наше помещение находилось над апартаментами отца, рядом с церковью; смежная комната была занята англичанкою Михаила; затем следовала спальня, потом – комната брата; столовая была общая; моя спальня соответствовала спальне отца… потом шла угловая круглая комната, занятая сестрою Анною, за моей спальней находилась темная витая лестница, спускавшаяся в помещения отца. Помню, что всюду было очень сыро и что на подоконники клали свежеиспеченный хлеб, чтобы уменьшить сырость…». Таким образом, младшие дети в страшную ночь убийства отца 1 марта 1801 года находились непосредственно над местом трагедии, этажом выше, будучи отделены от Павла I и заговорщиков лишь межэтажным перекрытием. Возможно, кто-то из них проснулся от ужасных криков и грохота, раздававшихся из покоев отца. Вспоминали ли они эту ночь? Безусловно! Но никогда не обсуждали ее с посторонними, нигде и никому не писали об этом…

С воцарением старшего сына вдовствующая Императрица большую часть времени стала проводить в своих загородных дворцах – Гатчине и Павловске. Современники, посещавшие эти резиденции, видели юных князей в здоровой и размеренной обстановке, вдали от суеты большого Двора. Так, в дневнике С.П. Жихорева за 28 мая 1807 года осталась запись: «…видел Императрицу Марию Федоровну и маленьких князей Николая и Михаила, которые копали что-то в саду. Императрица прогуливалась по парку с Великими Княжнами Екатериной и Анной в длинной открытой линейке[130]…» (Жихорев С.П., 1989).

Михаил был последним ребенком Павла I. Заботясь о судьбе четвертого сына, который по положению в семье не мог претендовать на престолонаследие, Августейший отец при рождении пожаловал его званием генерал-фельдцейхмейстера и распорядился о накоплении средств, чтобы по достижении совершеннолетия для него был построен собственный дворец.

С.М. Лалаев (1898), рассказывая о детстве Михаила, приводит свидетельство гвардейца Сеславина о младенце: «На маневрах я пришел в палатку Его Величества с рапортом к фельдцейхмейстеру. Увидав меня, мой шеф спрятал личико на груди Августейшей матери. Много труда стоило родителю уговорить упрямого фельдцейхмейстера, который плакал и барахтал ножками, чтобы принял от меня рапорт, и то не иначе, как отворотясь от меня и протянув назад ручку, в которую я вложил рапорт». Воспитание младших сыновей Павла было самое строгое. Поручая их попечениям генерала М.И. Ламздорфа, Император сказал ему: «одного только требую, чтобы ты не сделал из мальчиков шалопаев, каковы немецкие принцы». Почтенный наставник исполнял это требование очень оригинально. Не имея никакого понятия о педагогике, генерал видел спасение в строгости, бил своих воспитанников линейкой и ружейным шомполом, а розги у него были в таком ходу, что сечение отмечалось в ежедневных журналах. Запись от 19 апреля 1804 года гласит, что Михаил Павлович, сделав проступок, пришел к бывшей няне и просил, чтобы она его высекла, полагая, что после этой операции, сравнительно легкой, он будет обеспечен от сильнейшего сечения генералом Ламздорфом. «Дядька, к нам приставленный, – говорил впоследствии Император Николай графу Киселеву, – не умел ни руководить нашими уроками, ни внушить любовь к литературе и к наукам; он вечно ворчал, раздражался сильнейшим гневом из-за пустяков, бранился и нередко наделял нас тычками и щипками, которых особенно много доставалось на мою долю. Брат, при своем более податливом характере и веселом нраве, лучше уживался с этим неспокойным человеком».

В воспоминаниях Н.М. Ламздорфа об отце отмечалось, как трудно было «согласовать мнение Марии Федоровны с требованиями Александра Павловича, поскольку она «желала, чтоб Их Императорские Высочества сколь можно более занимались науками, носили партикулярную одежду и не участвовали в военном управлении; исполнение сего желания представляло затруднения и было причиною многих неудовольствий». Упрямый характер Великого Князя Николая затруднял воспитание. «Припоминаю, – писал сын генерала, – что отец мой, возвращаясь вечером домой, неоднократно был озабочен образовавшейся уже тогда в Его Высочестве твердою волею исполнять то, что ему казалось нужным, не обращая внимания на мнение воспитателей. Настоятельные действия к побуждению отказаться от своих намерений всегда порождали большие неудовольствия» (ОР РНБ. Ф. 380 (М.А. Корф), д. 95; 1856 г.).

Интересна фраза из воспоминаний Н.М. Ламздорфа: «Государь по врожденному великодушию и доброте сердца не только не напоминал покойному отцу о бывших при воспитании Его Величества неудовольствиях, но отдал ему впоследствии полную справедливость и всегда осыпал милостями. Самою любимою для отца наградою был портрет Его Императорского Величества, присланный отцу в Курляндию, где тогда он находился, чрез фельдъегеря в день коронации в Москве 22 августа 1826 г.». В день бракосочетания Николая Павловича М.И. Ламздорф получил графский титул. Когда в марте 1828 года в Петербурге генерал скончался, его сын доложил Императору о желании отца быть погребенным без воинских почестей при участии одних родных. Николай изволил отозваться: «Надеюсь, что вы меня не исключите из числа родных». Вместе с Михаилом Павловичем он присутствовал при отпевании генерала в Аннинской церкви.

Безусловно, детям стремились дать хорошее образование. Секретарь Марии Федоровны Г.И. Вилламов пересказал в дневнике от 16 марта 1809 года ее слова: «Она видит, что престол все-таки со временем перейдет к Великому Князю Николаю, и по этой причине его воспитание особенно близко ее сердцу» (Шильдер Н.К., 1997). По мысли Александра I, прославленный своими выпускниками – А.С. Пушкиным и А.М. Горчаковым – Царскосельский лицей мог стать школой и для младших братьев. «Невольно думается о том, – писал издатель «Русского архива» П.И. Бартенев, – сколько могло произойти добра, если бы мысль эта исполнилась, если бы Николай и Михаил воспитались в Лицее, в товариществе с детьми хороших русских семейств. Николай, уже с генваря месяца 1809 года означенный именем Цесаревича на медали с его изображением и намеченный в преемники Александру Павловичу (в виду бездетности старших внуков Екатерины Великой), мог бы с ранних лет приобрести надежных слуг своего державства. Оба брата могли бы избегнуть страсти к солдатчине, которой так опасалась их великая бабка». Не осуществилось и намерение послать Великих Князей для учебы в Лейпцигский университет. По мнению П.И. Бартенева (1899), помешал 1812 год.

Князья с детства выступали шефами гвардейских полков, играли в оловянных и фарфоровых солдатиков, строили в саду крепости. В играх проявлялась разница характеров. Будущий инспектор по инженерной части Николай крепости возводил, а Михаил, будущий генерал-фельдцейхмейстер, разрушал. В детстве Николай был застенчив, робок, до 1804 года боялся орудийных выстрелов. Как отмечалось в одном из журналов-дневников воспитателей за 1805 год, Николай «вовсе не отличался воинственным духом и во многих случаях обнаруживал робость». Однако его голубые глаза загорались всякий раз, когда при нем говорили о сражениях. С раннего детства детей окружали забавы в виде военной амуниции. Кроме того, среди игрушек находились алебарды, гренадерские шапки, барабаны, трубы, зарядные ящики и деревянные лошади.

Детский период жизни будущего Императора Николая Павловича любопытен тем, что в течение этого времени проявились задатки черт его характера, составлявших впоследствии отличительные черты Государя. Настойчивость, стремление повелевать, сердечная доброта, страсть ко всему военному, любовь к инженерному искусству, дух товарищества, выразившийся в позднейшее время в непоколебимой верности союзам, преданности старым друзьям, – все это сказывалось уже в раннем детстве. Дух товарищества развивался в Николае под влиянием совместного воспитания с младшим братом. Оба нежно любили друг друга. Если находившиеся при них придворные выказывали свое недовольство одним из них, то другой, не бывший виновным, жалел того и играл без всякого удовольствия. Их взаимная привязанность доходила до того, если один был болен, то другой не хотел никуда идти. Однажды, во время своего пребывания у Императрицы, младший провинился в чем-то перед матерью, и когда они вернулись на свою половину, Николай рассказывал дежурному кавалеру, что у него все время были слезы на глазах от страха за брата, который мог рассердить Государыню своим упрямством…

Вопреки стараниям, которые прилагались, чтобы предохранить детей от увлечения боевой службой, страсть ко всему военному проявлялась и развивалась в них с неодолимою силой. Она особенно сказывалась в характере игр. Как только Николай вставал по утрам, он почти тотчас же принимался с Михаилом за военные игры. У них было большое количество игрушечных солдатиков; зимой они расставляли их по столам в комнатах, а летом играли ими в саду, строили редуты, крепости и атаковали их. Кроме солдатиков, у них был целый арсенал других игрушек, напоминавших о военном быте: ружья, алебарды, гренадерские шапки, деревянные лошади… Любовь к военному поддерживалась также и под влиянием угодливости одного из воспитателей, Ахвердова, учившего князей строить и рисовать крепости, делавшего из воска бомбы, картечи, ядра и показывавшего, как атаковать укрепления и оборонять их. Вообще все военное было на первом плане в мыслях маленького Николая. Даже когда он строил дачу для няни или гувернантки из стульев, земли или игрушек, то он никогда не забывал укрепить ее пушками «для защиты». Следует заметить, что Михаил, более живой по характеру, столько же любил разрушать, сколько старший строить, и поэтому последний, заботясь о сохранности построек, боялся присутствия младшего (Шильдер Н.К., 2000).

Когда братья достигли юношеских лет, то получили прекрасного руководителя в лице генерала П.П. Коновницына, живой и высоконравственный облик которого нарисован Л.Н. Толстым в романе «Война и мир». Поступив на действительную военную службу, обоим приходилось многое терпеть от А.А. Аракчеева. Ю.К. Арнольд (2000) писал в своих записках: «все хвалили скромность Великих Князей и приветливость, отзываясь о них, как об образцовых офицерах-служаках, и искренно негодовали на то, что им иногда жутко приходилось от заносчивости всесильного временщика, графа Аракчеева». Последним руководителем Михаила Павловича был генерал И.Ф. Паскевич, который сопровождал его в путешествиях по России и за границей, предпринятых с образовательной целью.

В 1814 году в Париже состоялось их знакомство, переросшее в длительную привязанность. Во время смотра Александр I рекомендовал Николаю и Михаилу начальника 2-й Гренадерской дивизии генерал-лейтенанта И.Ф. Паскевича.

Иван Федорович так рассказывал об этом знакомстве: «Николай Павлович постоянно звал меня к себе и расспрашивал о последних кампаниях. Мы с разложенными картами по целым часам разбирали все движения и битвы 12-го, 13-го и 14-го годов. Я часто у него обедывал, и когда за службою не мог быть, то он мне потом говорил, что я его опечалил… Его нельзя было не полюбить. Главная черта, которой он привлек меня к себе, это прямота и откровенность. Брата Михаила Павловича он любил, но к серьезным разговорам тогда не допускал; да и тот их недолюбливал» (Паскевич И.Ф., 1889).

В апреле 1814 года в письме к Марии Федоровне Александр I обсуждал целесообразность посещения Великими Князьями Голландии, Англии, Швейцарии, что было бы «крайне поучительно для них». Разрешение было получено, и в июне по приглашению принца Оранского, будущего короля Вильгельма II, Николай и Михаил посетили основные города Нидерландов, начиная с Брюсселя (территория Бельгии была тогда включена в состав королевства). Побывали в Гааге, Амстердаме и Саардаме, где осмотрели домик Петра Великого. Затем через германские государства отправились в Петербург, чтобы успеть к торжественному въезду Александра I в столицу.

Новый 1815 год начинался мирно и буднично. Газеты сообщали, что в воскресенье, 10 января, «действительный тайный советник первого класса, князь А.Б. Куракин дал превеликий бал и ужин, кои удостоить изволили присутствием Ее Императорское Величество Мария Фёдоровна с Их Императорскими Высочествами, Государями Великими Князьями Николаем Павловичем и Михаилом Павловичем… Знатные обоего пола особы, а также гг. Чужестранные министры находились на сем празднике, который как великолепием своим, так и приятностями и угощением соответствовал известному гостеприимству почтенного хозяина» («Северная пчела». 1815. 13 января (№ 4)). Вскоре вновь началась война, знаменитые «сто дней Наполеона». Александр I разрешил братьям под присмотром П.П. Коновницына отправиться в действующую армию, в Германию. 13 мая они выехали из Петербурга и направились в главную квартиру, в Гейдельберг. Русская армия только вступила в пределы Франции, когда 6 июля 1815 года в 18 км от Брюсселя, при Ватерлоо, Наполеон проиграл свое последнее сражение. Александр I поспешил в Париж, куда прибыл 28 июня. Вслед за ним отправились и Великие Князья. Их юность кончилась…

* * *

В июле 1817 года после ряда торжеств, ознаменовавших бракосочетание Николая Павловича, императорская фамилия покинула Петербург. Александр I с Елизаветой Алексеевной переехали в Царское Село, а Мария Федоровна в сопровождении новобрачных, а также Великого Князя Михаила и принца Вильгельма отправилась в любимую резиденцию – Павловск. Здесь этикет, утвержденный ею, несколько ослабевал, и воцарялось неподдельное веселье, поддерживавшееся прогулками, танцами и играми. Иногда в дурную погоду устраивалось литературное чтение с участием Жуковского, Уварова и Плещеева.

Беззаботное течение жизни при Павловском дворе было нарушено на время следующим прискорбным случаем. «7 июля принц Вильгельм отправился осматривать лошадей Михаила Павловича и перед конюшнями был укушен в ногу собакой. Поднялась страшная тревога. Вызвали Я.В. Виллие, и он для предупреждения возможных последствий решился “вырезать рану и прижечь”[131]. Великий Князь приказал тотчас убить собаку и, тем затруднив ее исследование, возбудил опасения за будущее. Принц перенес операцию со стойкостью и хладнокровием; ни одной жалобы не сорвалось у него с языка. К счастью, все ограничилось для него только несколькими днями, проведенными в постели» (Шильдер Н.К., 1997).

Летом 1819 года Великий Князь возвратился из длительного заграничного путешествия. Его официальным наставником оставался генерал И.Ф. Паскевич. Мария Федоровна еще боялась, учитывая особенности характера сына, оставить его без опытного руководителя, хотя Михаил уже вступил в командование бригадой 1-й гвардейской пехотной дивизии. Только 11 мая 1821 года Паскевич был освобожден от своей почетной обязанности, оставшись навсегда чтимым «отцом-командиром» для Великих Князей Николая и Михаила (Тарасов Б.Н., 2000).

В 1819 году по указу Александра I состоялась закладка городского дворца для младшего брата. Так в самом центре Петербурга, вблизи Михайловского замка, возник грандиозный классический ансамбль с одноименными владельцу площадью и улицей, ставший украшением северной столицы. На верхнем этаже юго-восточного крыла была устроена церковь, освященная вместе с дворцом императорским духовником протопресвитером П.В. Криницким. Она имела вид атриума, окруженного ионическими колоннами. Запрестольный образ «Положение во гроб» написал Н. Монти, четыре иконы в драгоценных окладах были подарены будущему хозяину дворца к помолвке. Храм был освящен во имя Михаила Архангела. Через месяц состоялось традиционное для всех поколений Романовых путешествие – Михаил Павлович посетил Ипатьевский монастырь и другие святыни Костромы, фамильного гнезда своего древнего рода.

В 1821 году была избрана невеста для Великого Князя – 14-летняя вюртембергская принцесса Фредерика-Шарлотта-Мария. В ноябре 1823 года она прибыла в Россию, где при Святом Крещении получила православное имя Елены Павловны. 8 февраля 1824 года в Зимнем дворце состоялось бракосочетание, там же молодая чета поселилась до завершения отделки собственной резиденции[132].

Брак соединил разные натуры: он, по словам Ф.Ф. Вигеля (2003), «ничего ни письменного, ни печатного не любил, из музыкальных инструментов признавал только барабан и презирал занятия искусством»; она, образованная и любознательная, была наделена живым умом. При встрече с Н.М. Карамзиным, только приехав в Россию, принцесса с отчетливой немецкой интонацией сказала: «Прошу знать – я уже читала вашу “Историю” по-русски». В отличие от своей великой предшественницы, новая Фике была по воспитанию и характеру парижанкой, училась там в пансионе, увлекалась естественными науками. Николай I, неизменно внимательный к невестке, называл ее «Ia savante de notre famille» («наша семейная ученая»), советовался с ней о домашних делах, но считал либералкой. В браке что-то не ладилось, нужен был своего рода таймаут. К.Ф. Опочинин в своих «Записках» рассказывал: «В 1828 году доктора объявили, что необходимо отправить заграницу Вел. Кн. Елену Павловну. Надобно было назначить к ней временным гофмаршалом одного из чинов Двора, но никто ехать не желал и по известному трудному характеру Ея Высочества. Государь поручил это трудное дело отцу (Федору Петровичу Опочинину – Ю.М.) и он более года ездил с Вел. Кн. По Германии, Швейцарии и Италии. Тогда наше царское семейство редко рыскало по Европе и показывалось еще с пышностью и царским блеском. Отец умел блеснуть, всем угодить и поладить с Вел. Кн. Говорят даже, что его советами она наставлена на путь истинный. По возвращении в Россию она умела не только поладить с мужем, но и решительно прибрать его к рукам». Продвижение маленького русского двора по городам Италии вызвало волнение среди художников. Все живописцы-пенсионеры Академии с восторгом вспоминали о ее скромности и внимательном отношении к их творчеству. Елена Павловна заказала свой большой портрет К. Брюллову, который в письмах сообщил родителям о том, что «русские художники показывали Великой княгине Рим, Ватикан и другие музеи и что она благоволила заказать мне свой портрет в рост и несколько копий с него» (Чижова И.Б., 2005). Сильвестр Щедрин сетовал: «Сего 24-го марта Вел. Кн. оставляет Неаполь, к сожалению всех, кто только имел случай хоть раз говорить с Ее Высочеством…» (Кистенева С., 2001).

30 августа 1825 года в день тезоименитства Императора Александра готовый дворец был освящен и пожалован Михаилу Павловичу во владение. Здание быстро завоевало мировую известность. Белая гостиная – шедевр творчества К. Росси – сразу заняла центральное положение в ряду парадных залов. Николай I, любивший здесь бывать, даже повелел изготовить ее модель для дипломатического подарка английскому королю, на что из казны было ассигновано 25 тысяч рублей. Благодарный Георг IV пожаловал мастера Ивана Тарасова, изготовившего и доставившего сувенир, большой золотой медалью (Перскевич З.А., 2003). Во многом противоположные по характерам, Михаил и Елена с большим трудом «уживались» в первые годы брака, затем, как это бывает всегда в семьях, связанных или общественным положением, или общим состоянием, или иными объективными обстоятельствами, ситуация стабилизировалась и каждый из супругов зажил своей собственной внутренней жизнью…

Они и внешне являли собой одну из самых странных пар при дворе Николая I. Великого Князя не интересовали дела, лежащие за пределами его многочисленных военных обязанностей, в том числе и государственная политика. Елена Павловна, наоборот, активно занималась дипломатическими и экономическими вопросами, культурой, наукой, искусством. Она слушала лекции в Петербургском и Московском университетах, посещала заседания Академии Наук и Вольного экономического обществ. Ее высокая образованность гармонично сочеталась с истинным меценатством. Сколь различными по характеру и образу жизни оказались Августейшие супруги! Первоначально планировалось объединить сведения о них в одну главу. Однако материалы о них настолько «сопротивлялись» такому синтезу, что автору удалось убедить издателей выделить для Елены Павловны отдельный самостоятельный раздел книги…

* * *

Наиболее зримо характер взаимоотношений Николая и Михаила проявился во время восстания декабристов. Кратко вспомним хронологию событий. Исполняя волю усопшего старшего брата, в официальных письмах к Марии Федоровне и Николаю Константин объявил, что уступает «право на наследие императорского всероссийского престола». Письма увез из Варшавы 26 ноября Великий Князь Михаил Павлович, оказавшийся там случайно. Понимая драматизм ситуации и двигаясь с максимальной скоростью, он прибыл в Петербург 3 декабря. Навстречу ему из столицы в Варшаву летел в это время фельдъегерь, везший письмо Николая к старшему брату от 27 ноября, где сообщалось о совершенной в столице присяге Константину. Николай писал: «Предстаю перед моим Государем с присягою, которую ему обязан, которую уже и принес ему». Трагическое междуцарствие началось. Ни Николай, ни Константин не знали, что в столице зреет военный заговор и тайная организация, существующая уже девять лет, готова заявить о своих намерениях изменить политический строй. Выяснение отношений между братьями затягивалось. Приехав в Петербург, Михаил немедленно отправился к Марии Федоровне. Вот как описывал эти события в своих воспоминаниях Николай: «Матушка заперлась с Михаилом Павловичем; я ожидал в другом покое – и точно ожидал решения своей участи. Минута неизъяснимая. Наконец дверь отперлась, и матушка мне сказала: “Николай, преклонитесь перед Вашим братом: он заслуживает почтения и высок в своем неизменном решении предоставить Вам трон…” Я отвечал матушке: “Прежде чем преклониться, позвольте, матушка, узнать, почему я это должен сделать, ибо я не знаю, чья из жертв больше: того, кто отказывается от трона, или того, кто принимает его при подобных обстоятельствах”».

В императорской семье сразу возникли опасения насчет второй присяги. «Зачем ты это делал, – говорил Николаю Михаил, – когда тебе известны акты покойного Государя и отречение Цесаревича? Что будет при повторной присяге в отмену прежней и как Бог поможет все это кончить?» Николай пытался рассеять мрачные предчувствия брата, ссылаясь на то, что присяга Константину прошла спокойно. Михаил стоял на своем: «Нет, это совсем другое дело: все знают, что Константин остался между нами старший; народ всякий день слышал в церквах его имя первым, вслед за Государем, с титулом Цесаревича; все издавна привыкли считать его законным наследником, и потому вступление его на престол показалось вещью естественною… Как растолковать каждому в народе и в войске эти домашние сделки и почему сделалось так, а не иначе?»

Между Петербургом и Варшавой шла оживленная переписка. Николай настаивал, чтобы Константин признал себя Императором и потом издал манифест об отречении и провозгласил его наследником. Кроме того, он считал необходимым личное присутствие Константина в Петербурге. 5 декабря Михаил снова отправился в Варшаву. Однако вечером того же дня он встретил по дороге Лазарева, адъютанта Николая, везшего решительный отказ Константина от предложений Петербурга. Прочтя письмо, Михаил решил, что ему незачем продолжать свой путь, и остановился на станции Ненналь, в 300 верстах от столицы, ожидая дальнейших событий. В Петербург он вернулся только 14 декабря… (Мироненко С.В., 1997).

День выдался боевой! Во время декабрьского восстания 1825 года Великий Князь был рядом с братом Николаем на Сенатской площади, увещевал, приводил к присяге офицеров восставших полков, подвергался опасности для жизни. Тогда проявились черты, наиболее характерные для Михаила Павловича, – преданность семье и чувство долга. Он вывел на Сенатскую площадь значительную часть Московского полка, шефом которого был, и возглавил по поручению Николая I войска, собранные для действий против восставших. Подскакав к каре мятежников, Великий Князь сначала просил, а затем потребовал от офицеров и солдат вернуться в казармы. Полемика Михаила Павловича с восставшими завершилась прицельными выстрелами по нему, в частности, Вильгельма Кюхельбекера. К счастью, Великий Князь не пострадал (Корнилов А.А., 1993). Существует две версии спасения брата Государя. По одной из них, пистолет из руки прицелившегося в Михаила заговорщика выбили своими ружьями стоявшие рядом матросы Дорофеев, Федоров и Куроптев. По другой действительным его спасителем оказался декабрист мичман Петр Бестужев [Тарасов Б.Н., 2000].

События приобрели драматический характер. Побуждаемый генералами к решительным действиям, Николай решился применить артиллерию. Расположение орудий, выдвинутых на расстояние около 100 метров до восставших, было следующим: три орудия – на углу Адмиралтейского бульвара и Сенатской площади (на левом фланге при взводе И.М. Бакунина находился до открытия огня Николай Павлович); одно – у Манежа Конногвардейского полка под командованием Великого Князя Михаила Павловича (редчайший случай, когда шеф русской артиллерии командовал одним орудием!). Огонь продолжался не более четверти часа. Позднее М.А. Корф на полях рукописи воспоминаний И.О. Сухозанета написал: «Сделаны из трех орудий картечи две очереди. Потом забили дробь – первые два орудия стрельбу прекратили, а третье, ставшее по направлению к Галерной, пустило два, а может быть, и три ядра» (Гордин Я.А., 1989). Здесь допущена одна неточность: ядрами стреляли по льду Невы, а по Галерной улице – картечью.

Количество выстрелов определило и число жертв, относительно которых свидетельства современников противоречивы: от 70–80 человек (официальная цифра) до тысячи. Эти крайние цифры, так же как и «точное» число в записке Н.А. Корсакова – 1271 человек погибших, малоправдоподобны. В последнем случае к убитым, среди которых большинство было «черни» из числа любопытных, следовало приплюсовать в четыре раза больше раненых, и тогда общее число потерпевших сравнялось бы с количеством жертв печально известного 9 января 1905 г.! Если исходить из четырех картечных выстрелов, то, как считал военный историк Г.С. Габаев, официальная цифра по числу убитых была правдоподобной. Но при шести, как минимум, картечных выстрелах и потери должны быть большими. Известно, что картечный заряд ближнего действия, предназначенный для расстояний около 400 метров, представлял собой картонный цилиндр с латунным поддоном, в нем находилось 100 круглых кованых чугунных пуль (картечин). Близкое расстояние (около 100 метров) на самом деле должно было не увеличить, а уменьшить число жертв, так как в этом случае картечь в значительной части пролетела бы поверх каре, оставив в здании Сената и соседних домов многочисленные отметины. Кто-то мог также погибнуть от оружейного огня и во время преследования кавалерий, утонуть в образовавшихся при стрельбе ядрами по льду Невы полыньях… Потери со стороны правительственных войск, включая умерших от ран, были незначительными. Вероятно, общее число убитых не превышало 200, а вместе с ранеными – 700 человек. Как известно, обер-полицмейстер А.С. Шульгин получил приказание к утру очистить площадь и прилегающие улицы от трупов. По свидетельствам современников, он не нашел ничего более умного, как ночью сбрасывать тела прямо в полыньи на Неве (Марголис А.Д., 1995). Михаил Павлович тяжело переживал происшедшее и долго, по отзывам современников, не вспоминал об этих трагических событиях русской истории.

С воцарением Николая I Великий Князь получил должность Главного инспектора инженерных войск. В 1831 году, после кончины Константина Павловича, он был назначен еще и Главным Начальником Пажеского корпуса и сухопутных военно-учебных заведений, ставших его любимым детищем. Михаил лично подбирал кадры руководителей учебных заведений, предписывая им строго наблюдать за тем, чтобы только «люди истинно достойные, с чистой нравственностью, с познаниями и способностями к воспитанию были допущены в должность воспитателей», «следить за ходом усовершенствования в Европе военных наук способствовать развитию преподавания». При нем наиболее благоустроенными учреждениями в России стали дворянские военно-учебные заведения. Особо успевавших учеников Михаил Павлович поощрял, приглашая в свой дворец на обеды и детские балы, присылая для кадетов билеты в театры, устраивая для них концерты и увеселительные прогулки в загородных имениях: на Каменном острове, в Павловске и Ораниенбауме.

Именно по инициативе Михаила Павловича для воспитанников военно-учебных заведений и военнослужащих в деревне Лопухинка Петербургского уезда в 1839 году была открыта водолечебница с врачебными кабинетами, гидромассажем, душами. Через два года она была преобразована в «гидроятрический полугоспиталь». Лопухинские «воды» до конца XIX века функционировали, пользовались популярностью и у гражданского населения (Гриненко А.Я. и соавт., 2004). В 1844 году Николай I пожаловал брату одно из самых почетных званий – Главнокомандующего гвардией и гренадерами. Великий Князь проявил себя и как боевой командир. За участие в турецкой кампании 1828 года и успешную осаду крепости Браилов, вынудившую врага сдаться, он был награжден Георгиевским крестом 2-й степени и шестью осадными пушками. Во время военных действий 1831 года в Польше за проявленную распорядительность и храбрость ему была пожалована шпага с бриллиантами и ключ от взятой крепости Модлин.

Михайловский дворец был для Великого Князя и местом службы, где он ежедневно принимал многочисленных военных и гражданских чиновников, где заседали комитеты, и домом, который широко он открывал по христианским и полковым праздникам, в дни именин, для генералов и офицеров, а также нижних чинов гвардии. Здесь Михаил Павлович делал приемы по случаю назначения в должность и производства в офицеры. «Всем выпущенным из вузов памятны были тогдашние представления молодых офицеров в залах Михайловского дворца или на его садовой террасе, величественную, по внешности столь грозную фигуру Его Высочества, строгую требовательность его при осмотре обмундирования вновь произведенных в офицеры и приветливые слова благодарности за прошлые годы их учения и простые сердечные наставления им на предстоящую службу» (Лалаев М.С., 1898).

Во дворце принимали в просторном бельэтаже. Через парадный вход приглашенные попадали в огромный колонный вестибюль и по торжественной лестнице поднимались на галерею. Оттуда с западной стороны открывался вид на грандиозную анфиладу залов с высокими окнами и сводчатыми потолками. Просторные комнаты освещались бронзовыми золочеными люстрами, многочисленные зеркала отражали богатую цветом живопись плафонов. Мягко поблескивала гладь мрамора на стенах и колоннах, сверкал натертый воском наборный паркет, расставленная в строгом порядке резная золоченая мебель довершала роскошное убранство. Великая Княгиня Ольга Николаевна вспоминала, что Михаил не любил балы, считая, что на них делают карьеру офицеры-танцоры, а не профессионалы-военные, действительно заслуживавшие того по деловым качествам. Свою точку зрения он не боялся отстаивать в спорах с Императрицей Александрой Федоровной, обожавшей светские рауты. Собственные приемные комнаты Великого Князя занимали юго-восточную часть бельэтажа. В последней была лестница, ведущая в расположенные в нижнем этаже арсенал, библиотеку, кабинет, комитетскую. Апартаменты имели выход в примыкавший ко дворцу восточный флигель, северную часть которого занимал просторный манеж. Рядом находился вместительный конюшенный корпус, где только под седлом князя стояли 20 лошадей, а всего – около сотни. Михаил Павлович был знатоком лошадей, отличным всадником, блестяще владел выездкой, с удовольствием занимался упражнениями в манеже. Жизнь во дворце обеспечивал громадный по числу персонал: летом до 300, зимой – до 600 человек. При Михаиле Павловиче главные должности исполняли бывшие военные – соратники Великого Князя. Можно вспомнить имена Алединского, Ушакова, Дивова, Васильчикова, Розена, Криденера. За порядком в здании и Арсенале присматривали ветераны-инвалиды.

Еще одним из мест, тесно связанных с жизнью Великого Князя, стал знаменитый пригород Петербурга – Павловск. Он оставался местом уединения вдовствующей Императрицы. Она скончалась 24 октября 1828 года, и дворец перешел во владение Михаилу. 28 октября 1828 года Николай I подписал указ: «Блаженныя памяти Родительница Наша Государыня Императрица Мария Федоровна VI-ю статьею Духовного своего завещания предоставить изволила Павловский дворец со всеми принадлежащими к нему зданиями, садами и деревнями… с пашнями, сенокосами, лесными дачами и всякими угодьями… – в собственность любезного брата Нашего Великого Князя Михаила Павловича и старшего мужского поколения с тем, что в случае пресечения мужского поколения Его Императорского Высочества, наследие Павловской вотчины… переходит в мужское поколение младшего Нашего сына…»

Детство Михаила прошло в Павловске. Позднее он часто бывал здесь со своей супругой. Великий Князь в 1826–1828 годах участвовал в турецкой кампании. Из крепости Варна он привез мраморные доски с тюркскими надписями, которые сначала украсили Вольер, а затем были перенесены во дворец. Для Образцового кавалерийского полка по распоряжению Михаила Павловича в Павловске были построены казарма, манеж, конюшни, кузница и мастерские. Князь заботился о благоустройстве города: раздавал пустыри под застройку в квартале, получившем название «Еленинский» (в честь жены), распорядился о благоустройстве дорог. Исполняя волю покойной матери, делал вклады в церковь Святой Равноапостольной Марии-Магдалины и радел о госпитале для ветеранов-гвардейцев. Появились еще два благотворительных учреждения: детский приют и Александровское учебное заведение, где получали начальное образование дети купцов и мещан. Дворец и парк весьма оберегались Михаилом Павловичем. Он даже запрещал рубить старые больные деревья. В парке появилась лишь одна новая дорожка вдоль берега реки Славянки, названная Еленинской. Когда в 1832 году ему доложили, что здание домика «Крик», «не принося никакой пользы, может быть, по ветхости своей, уничтожено, Великий Князь написал на докладе: «Сколько можно – его поддерживать, ибо одно из первых оснований Павловска».

Самым важным событием в истории города тех времен стало проведение железной дороги в город и строительство Музыкального вокзала. Великий Князь дал разрешение на прокладку ветки дороги прямо в парк, в район Большой звезды. Для привлечения публики в Павловском вокзале стали давать концерты. Венский дирижер Иозеф Герман, который был приглашен для выступлений, наряду с «садовой» начал исполнять и серьезную музыку. Так впервые прозвучали «Вальс-фантазия» М. Глинки и «Болеро» А. Даргомыжского.

При жизни Великого Князя и его супруги Павловск стал своеобразным «русским Парнасом», где собирались известные писатели и поэты: В. Жуковский, И. Крылов, Н. Карамзин, Ф. Глинка, Н. Гнедич и др. Библиотека дворца накопила (и хранит до сих пор) прекрасную коллекцию, собиравшуюся многими поколениями владельцев Павловска – свыше 20000 томов в специальных шкафах, украшенных резьбой «под бронзу»; книги, гравюры, рисунки и чертежи (Кучумов А.М., 1990).

Основным семейным домом оставался Михайловский дворец, где рождались, подрастали и выходили замуж дочери. Любивший племянниц как родных дочерей, Николай I распорядился выделить девочкам специальные комнаты в Зимнем дворце (РГИА. Ф. 472, оп 4/838, д. 381; 1828 г.). Несмотря на протесты матери, Михаил Павлович развлекался тем, что обучал крошек подаче военных сигналов на рожке и барабане – любимых своих музыкальных инструментах. Семейная жизнь Великого Князя не была безоблачной. У него с Еленой Павловной не было сына-наследника, что мучило обоих супругов. Между тем дочери Великого Князя росли, становились невестами. Первой настала очередь юной красавицы Елизаветы. История брака была традиционной для владетельных фамилий Европы. Во времена визита в Эмс Елизавету Михайловну (ей шел пятнадцатый год) увидел юный герцог Нассаусский Адольф и влюбился. Великий Князь Михаил и Елена Павловна, со своей стороны, не видели никаких препятствий к браку, и в 1843 году Николай I дал на этот союз свое Высочайшее одобрение.

К сожалению, отъезд Елизаветы Михайловны из России ознаменовался началом «нервической болезни» (Корф М.А., 2003). Заболевание связывали с легкой травмой, полученной в 1843 году при верховой езде, с сотрясением головы и позвоночника. Именно тогда возник первый «нервический» (видимо, судорожный – Ю.М.) припадок. С тех пор Великая Княжна жила под постоянной угрозой повторения приступа. В январе 1844 года, незадолго до венчания, Елизавета Михайловна внезапно потеряла сознание и упала, ударившись затылочной областью. Захлопотавшие придворные быстро принесли лед, который стали прикладывать к месту ушиба, чтобы избежать синяка и отека. 19 января совершилось ее бракосочетание с герцогом Нассаусским по всем правилам великокняжеского церемониала. После бала в Зимнем дворце в Михайловской фамильной резиденции состоялся семейный ужин. Казалось, ничто не предвещало будущей трагедии…

Во второй половине января 1845 года из дворца Библих в Висбаден ожидали известия о разрешения от бремени Елизаветы Михайловны. Появившийся в Петербурге граф Боос, флигель-адъютант герцога Нассаусского, привез страшную весть: «16 января, после родов девочки, прожившей несколько часов, Великая Княгиня на вторые сутки скончалась». Мне не удалось найти достоверных документов о непосредственной причине смерти. С учетом быстрого темпа наступления трагического исхода, скорее всего, это было атоническое послеродовое кровотечение с развитием острой кровопотери… Так оборвалась эта юная, много обещавшая жизнь. Страшную весть о смерти дочери Михаилу Павловичу, находившемуся на церемонии похорон адмирала Грейга, передал сам Император, Елене Павловне – посланный Николаем I лейб-медик Мандт. Горе родителей и супруга потрясло самых черствых современников. Лишь в 1851 году, через шесть лет после смерти любимой жены, Адольф вступил во второй брак. В 1890 году он стал Великим герцогом Люксембургским. В 1855 году на горе Нероберг близ Висбадена был построен православный храм во имя Святой Праведной Елизаветы и тело русской Великой княжны похоронили в церковном склепе. Вокруг храма возникло русское кладбище (Вершевская М.В., 1999).

Судьба старшей по возрасту дочери, Марии, родившейся 25 февраля 1825 года, также сложилась трагически. Она росла талантливой, яркой девочкой, унаследовавшей от матери художественный талант, была постоянной участницей костюмированных представлений и балов. К сожалению, с детства ребенка преследовали многочисленные простудные заболевания, детские инфекции, протекавшие длительно и тяжело. Видимо, маленькая княжна имела дефектный иммунитет, не позволявший организму должным образом противостоять болезням. Девочка стала постоянной пациенткой врачей, посетительницей бальнеологических курортов и санаториев. Со временем четко обозначилась страшная болезнь, повергшая родителей в ужас, – это был прогрессировавший туберкулез легких.

В ночь с 6 на 7 ноября 1846 года лечившаяся в Вене Великая Княжна Мария Михайловна скончалась. 13 ноября, еще до появления официального манифеста, в Петербурге были отменены все увеселительные мероприятия, а затем был объявлен трехмесячный траур. До трагического известия, как только стало известно об ухудшении состояния больной двоюродной сестры, в Вену выехал Цесаревич Александр Николаевич. Он вместе с безутешными родителями сопровождал тело в Петербург[133]. В Варшаве силы оставили Михаила Павловича и этот физически мощный человек почти на две недели слег, сильно разболевшись. Видимо, именно тогда явными стали признаки гипертонической болезни, которая свела его в могилу через три года… Великий Князь прибыл в Петербург только 4 декабря и тотчас, по рекомендации Государя, уехал в Новгородский кадетский корпус. Он не мог видеть город и здания, где выросло его только что умершее дитя…

Но родительское сердце не вытерпело! Михаил Павлович вернулся в день похорон, 13 декабря, в столицу. В Петропавловский собор прибыл Государь. Митрополитом Санкт-Петербургским и Новгородским Антонием, в сослужении четырех архиереев, было совершено отпевание. К склепу, устроенному за могилой Великой Княгини Александры Николаевны, гроб несли Государь и его сыновья. Во время надгробной литии Николай Павлович, стоявший «в головах» рядом с Митрополитом, «плакал навзрыд, и кровь так приливала ему в голову, что страшно было смотреть. Тяжкие потери брата, одна вслед за другой, не могли не растравить собственной его сердечной раны…» (Корф М.А., 2003).

* * *

Есть место, где Михаил Павлович провел поистине лучшие дни своей жизни. Это – Красное Село под Петербургом. Расположенная недалеко от столицы здоровая, возвышенная лесистая местность с родниками чистой воды, озерами, с пересеченным рельефом, была приобретена Александром I для организации военных маневров. 15 декабря 1827 года Николай I утвердил планы постройки дворцов для себя и Великого Князя Михаила Павловича, лазарета, караульни, а также кавалерских домов (РГИА. Ф. 515, оп. 7, д. 1051)[134]. Здания располагались на главной, Санкт-Петербургской улице. Позже были возведены конюшенные дворы, дворец Цесаревича, удельный и военный госпитали, дома «для приезжих особ», штаб Гвардейского корпуса и другие здания (Николаева Т.И., 2004). Проектирование и строительство велись под постоянным контролем Михаила Павловича. Сохранившиеся до настоящего времени деревянные и каменные строения военных лагерей являются уникальными образцами казарменного зодчества XIX века.

Как отмечал М.И. Пыляев (1889), военный лагерь под Красным Селом представлял красочную картину: кавалерия располагалась в маленьких деревнях, пехота – в палатках, размещенных на свободном пространстве. С холмов было удобно наблюдать за маневрами, проводившимися в долине. Войска размещались от Царскосельского шоссе до Дудергофского озера. Самое большое число полков было собрано под Красным Селом в 1845 году – всего около 120000 человек. Размещение, питание, обмундирование, медицинское обеспечение гвардии – все успевал охватить своим опытным оком вездесущий Великий Князь. Здесь была его стихия, его служение, его дом, его жизнь…

Череду тяжелых испытаний в первые годы правления Николая I гвардия вынесла достойно – восстание декабристов, холерные бунты, персидская, турецкая и польская кампании сформировали отборные войска, закаленные в испытаниях, стойкие духом. Каждое лето эти лучшие силы империи стройными колоннами передвигались из Петербурга, Царского Села, Петергофа, Гатчины, Новгорода в лагеря под Красным Селом, где создавалась боевая обстановка, тренировалась готовность к будущим сражениям под непосредственным руководством Николая I и Михаила Павловича. Здесь Августейшие братья были не «символами самодержавия», а реальными людьми, они часто общались с солдатами, знали их нужды.

Великий Князь запомнился современникам как доскональный знаток строевых приемов, требовательный начальник, подчас жестокий в гневе, но отходчивый человек, с большим чувством юмора, который высоко ценил острую шутку, смелое признание и раскаяние в проступке. Знаменитый художник П.А. Федотов, офицер лейб-гвардии Финляндского полка, так описал одну из встреч Михаила Павловича с войсками в 1837 году: «…обходил он лагерь своих любимцев-гвардейцев буквально без церемонии, по-отечески. Нестройными, но живописными группами толпились вокруг него гвардейцы, лезли на пирамиды, на плечи товарищей, чтоб увидеть в лицо своего отца-командира; добродушное «Ура», шапки в воздухе, давка, беготня – сюжет славный задел на первом порыве художника, и он его с терпением воплотил в лицах»[135] (Малышев С.А., 2004).

Известный шутник, офицер лейб-гвардии Московского полка К.А. Булгаков, покинув лагерь будучи дежурным, кутил за несколько верст от Красного Села в ресторане. Он был замечен проезжавшим мимо и остановившемся отдохнуть Михаилом Павловичем. Разгневанный Великий князь крикнул своему кучеру: «В лагерь, живо, к Московскому полку!» Лошади быстро домчали, и командующий через пару минут приказал явиться всем дежурным по полкам. В их числе прибыл и Булгаков. Пораженный Михаил Павлович отозвал его в сторону и сказал: «Даю слово, что тебе ничего не будет, если скажешь, как тебе это удалось!» – «Самым простым образом, Ваше Высочество, Вы сами довезли меня в Вашей коляске, на запятках…» Инцидент под всеобщий смех был исчерпан[136].

Изображения Михаила Павловича всегда удавались Федотову и ценились Великим князем. Несколько его небольших портретов, в том числе и шаржи, до сих пор хранятся в собрании отдела рисунков и акварели Русского музея и Третьяковской галереи. Так своеобразно и плодотворно пересеклись жизненные пути Командующего русской гвардией и ее живописного летописца.

Конечно, не только П. Федотов отобразил армейские будни Михаила Павловича. Известно полотно А.И. Геббенса «Император Николай I и Великий Князь Михаил Павлович перед цепью застрельщиков лейб-гвардии Финляндского полка» (1844). На одном из рисунков неизвестного художника, хранящемся в полковом альбоме лейб-финляндцев (ныне – в ГРМ), запечатлена интересная историческая пара: мощный, подтянутый, с огромными усами и бакенбардами, с чуть выступающим брюшком Михаил Павлович, взирающий с холма на красносельскую равнину; рядом с ним – тоненький, как тростиночка, такой же по-романовски высокий племянник – будущий Александр II, как преемник знаний и традиций семьи. Известный баталист Ф. Крюгер изобразил Михаила Павловича вместе с венценосным братом гарцующими на лошадях вместе со свитой.

Активный проводник идей А.В. Суворова, в том числе, в плане организации медицинского обслуживания солдат, Великий Князь был настоящей неотвратимой грозой госпитального начальства и интендантов. К 1838 году лазареты мощностью до 26 коек имели абсолютно все части, разворачивавшиеся для летних маневров в Красном Селе. Помимо полков свой лазарет имело каждое из военных училищ. В них лечились наиболее легкие заболевания, а также оказывалась первая врачебная помощь тяжелым больным, временно нетранспортабельным. Врачи и фельдшеры жили при лазаретах, что позволяло оказывать помощь без промедления в любое время суток. Следующей ступенью оказания медицинского пособия был военный госпиталь (сначала на 100, затем на 500 коек). Он находился в районе сохранившейся до наших дней Александро-Невской церкви (построенной в конце XIX века по инициативе командовавшего тогда гвардией Великого Князя Владимира Александровича). Медицинская помощь оказывалась не только стационарно, но и на марше, во время стрельб, маневров и учений. Для этого каждой бригаде придавались три врача, а дивизии – пять (Веселов Е.И., Крючков О.А., 2004).

* * *

Велики заслуги Михаила Павловича по управлению артиллерией, инженерным ведомством и военно-учебными заведениями. Молодой генерал-фельдцейхмейстер обратил внимание на коренное условие успешного развития артиллерии, которая «на науке будучи основана, должна быть снабжена весьма наученными офицерами», и уже в мае 1820 года представил доклад об учреждении специального училища «для образования искусных артиллерийских офицеров». Доклад был утвержден 9 мая 1820 года (Жучева Е.Н., 2003). Место для учебного заведения было выбрано на Выборгской стороне, где помещалась 1-я лабораторная рота, на берегу Большой Невы. Есть предание, что на этом месте стоял домик купца Грязнова-Лапшинского, к которому приезжал Петр Великий ловить рыбу.

25 ноября 1820 года училище было открыто[137], и в него поступило 22 человека, которых Михаил Павлович знал не только по фамилии, но и поименно. Он так дорожил своим детищем, что приказы, касавшиеся Училища, посылали к нему из Петербурга для подписи, когда он был в отъезде. Ни один юнкер не был ни уволен, ни принят без его разрешения. Великий Князь входил в мельчайшие подробности его устройства. Артиллерийское Училище в январе 1825 года дало первый выпуск. При жизни Михаила Павловича из него было выпущено по окончании полного курса – 335 и прошедших курс юнкерских классов – до 500 офицеров. В конце 1833 года Великий Князь получил орден Святого Владимира 1-й степени «за неусыпную попечительность об основательном образовании вверенного ему юношества».

Начавшиеся с 1837 года командировки офицеров с научными целями за границу вскоре поставили образование артиллеристов на одну высоту с иностранными армиями. В период управления Михаилом Павловичем учебными заведениями разрабатывалась во всех подробностях новая система военного воспитания. Курс кадетских корпусов распределен был на восемь классов с изданием по каждому предмету обязательных программ, учебных руководств. Для большинства военно-учебных заведений возведены новые здания, а для остальных – перестроены прежние. Для летнего пребывания воспитанников в загородных местностях устроены лагеря со всеми приспособлениями для просторного и удобного проживания; для летнего лечения хронически больных воспитанников Великий Князь устроил санаторную станцию в своем Ораниенбаумском имении, а потом в селе Лопухинке и в Старой Руссе. Как вновь учрежденные, так и преобразованные кадетские корпуса пользовались репутацией наиболее благоустроенных учебно-воспитательных заведений.

Всем выпущенным из них были хорошо памятны представления молодых офицеров Великому Князю в залах Михайловского дворца или на садовой его террасе, а также на дворцовой площадке в Павловске; каждый из них вспоминал Михаила Павловича, требовательность при осмотре обмундирования офицеров, приветливые слова благодарности за годы учения и простые, сердечные наставления на предстоящую службу. Характер наставлений юным офицерам был изложен в Обращении Михаила Павловича, собственноручно им написанном – «Прощание с моими детьми военно-учебных заведений»: «Отпуская вас на службу, я обращаюсь к вам не как начальник, а как отец, вас душевно любящий, который следил за вами с юных лет и радовался вашим успехам. Теперь вы выходите на поприще жизни военной, – прощаюсь с вами; внемлите моему совету. Не забывайте никогда Бога и родителей ваших, которым вы одолжены вашим существованием… Помните всегда, что настоящая честь военного человека состоит в благородном поведении, а потому избегайте всякого соблазна и не забывайте слов самого Спасителя: “Не введи нас во искушение”».

Помимо «живой силы», Великий Князь был ответствен перед Государем и страной за состояние оборонной промышленности. Стиль руководства Михаила Павловича этой отраслью можно проследить на примере знаменитого Ижевского арсенала. Завод рос и креп одновременно с Великим Князем. Имя его поминали при всех изменениях в оружии, в награждениях, представлениях, инспекциях и прочих делах по артиллерийскому ведомству. В личные гербы Михаила Павловича и его Августейших преемников на этом посту всегда включались перекрещенные пушечные стволы. Они встречались и во всевозможной заводской символике.

Первый генерал-фельдцейхмейстер был в высшей степени взыскательным начальником. Свою строгость Михаил Павлович демонстрировал как через резолюции на ижевских документах, так и через присылку инспекторов из своего штаба. Особенно важна здесь одна замечательная личность, особо доверенное лицо генерал-фельдцейхмейстера. Полковник лейб-гвардии I артиллерийской бригады Илья Модестович Бакунин инспектировал завод в октябре-ноябре 1833 года. Это двоюродный племянник теоретика анархизма М.А. Бакунина, адъютант Великого Князя. По представлению полковника Его Высочество повелел «назначить над церквами непременных работников Благочинного протопопа заводского собора». Почитавший вековые традиции церкви, Бакунин немало сделал для укрепления среди ижевцев христианской нравственности. «Заставлять работать по воскресеньям здесь вредно, потому что это расстраивает хозяйство мастеровых. Но главный вред – нравственности оружейников. Многие привыкают не ходить в церковь». Михаил Павлович наложил Высочайшую резолюцию: «Поставить в обязанность заводского начальства пещись о том, чтобы мастеровые свято соблюдали постановления религий».

В сентябре 1847 года завод инспектировал еще один посланник Великого Князя – генерал-майор Сергей Сергеевич Голицын. Он контролировал «выделку новых ударных ружей». По повелению Михаила Павловича в Санкт-Петербурге был создан «Комитет для усиления действий Ижевского оружейного завода». Генерал-фельдцейхмейстер полагал, что завод вполне может поставлять 50 тысяч пехотных ружей в год. Эта грандиозная программа была воплощена в жизнь. Ижевское оружие стало знаменитым на весь мир.

Именно ижевцы постарались как можно лучше увековечить память о Михаиле Павловиче после его кончины. Уже 11 апреля 1850 года генерал-майор А.Я. Кнуст обратился к инспектору оружейных заводов от имени ижевских оружейников, «которые имели счастье служить под начальством Михаила Павловича». Они «изъявили желание на память Его Высоких забот и попечений об их состоянии соорудить ему памятник». Прилагалось два чертежа и гарантировалось, что потребная сумма будет собрана самими оружейниками по подписке. 30 мая 1850 года инспектор дал разрешение, а 31 декабря следующего года 46 избранных мастеровых-совещателей единодушно постановили отпустить деньги на памятник из платы мастеровым за сверхплановые ружья.

К осени 1852 года единственный в России памятник Великому Князю Михаилу Павловичу высился на предзаводской площади. Автором проекта вернее всего мог быть заводской архитектор Иван Трофимович Коковихин. Кто-то из высоких советчиков вполне логично обязал его взять за основу композицию памятника старшему брату Михаила Павловича – Александру I. Это знаменитая Александровская колонна, воздвигнутая в 1834 году на Дворцовой площади Санкт-Петербурга по проекту Огюста Монферрана. Его «Александровский столп» взметнулся на 48 метров, Михайловский же был вчетверо ниже. Ангел с крестом, увенчавший ижевскую колонну, по общему силуэту аналогичен столичному. Различия в том, что петербургский ангел указует правой рукой на небо и на крест, который стоит у его левого плеча, ижевский же молитвенно сложил руки на груди, а крест располагался у правого плеча. На чугунном пьедестале с орлами по углам блестели золотом надписи: с юга «Незабвенному Генерал-Фельдцейхмейстеру признательные подчиненные», а с севера «Его Императорское Высочество Великий Князь Михаил Павлович. Родился в 1798 году, скончался в 1849 году». Принципиально важным было символическое расположение памятника. Он встал точно посередине между главным заводским корпусом и Александро-Невским собором. В этом был высокий смысл. Памятник связал воедино два здания и конкретно иллюстрировал тезис, которому следовали ижевские подчиненные Михаила Павловича: «Православие, самодержавие, народность» или то же, но другими словами – «За Веру, Царя и Отечество!» Нигде в России больше не было ансамбля с такой символикой. Духовенство заводского собора окропило чугунную колонну с оградой из старых боевых пушек святой водой, воинские роты взяли «на караул», а господа «избранные оружейники» преклонили перед обелиском любимому шефу сверкающие медью цеховые значки. Простоял этот замечательный памятник менее семидесяти лет. Увы! В 1919 году он был отправлен в переплавку. Место, занимавшееся памятником, до сих пор свободно, поэтому среди ижевской общественности сейчас высказываются пожелания о его восстановлении (Шумилов Е., 2003).

В отведенной князю главе трудно уместить даже основную информацию о его многогранной кипучей деятельности. Не удивительно, что романовская «генетическая усталость», о которой я уже писал, потихоньку подкралась и к Его Высочеству. Торжественное и сердечное празднование 50-летия Михаила Павловича в 1848 году, по замыслу Николая I, должно было поддержать его дух. Государь подарил две пушки, вылитые в год рождения юбиляра, и повелел гвардии артиллеристам отдавать ему такую же честь, как Императору. Вошедшего утром в свой кабинет Михаила Павловича встретили одетые в артиллерийские мундиры Цесаревич Александр, 15-летний крестник Великий Князь Михаил Николаевич вместе со всеми подчиненными юбиляру генералами. Они вручили ему всемилостивейший рескрипт – описание всех преобразований артиллерии за 30-летний период управления ею Михаилом Павловичем. Старший по чину артиллерийский генерал преподнес список сослуживцев, принимавших участие в подписке на сооружение бюста Великого Князя в Артиллерийском училище. Памятник был вылит по воле Государя из пушек, взятых юбиляром на стенах Браилова в 1828 году (авторы бюста – знаменитые скульпторы И.П. Витали и П.К. Клодт). Фельдмаршал князь И.Ф. Паскевич представил рапорт о состоянии вооружения армии («Документы в связи с 50-летием служебной деятельности Великого Князя Михаила Павловича». – РГИА. Ф. 1075, оп. 1, д. 23; 1848 г.). Затем юбиляр принимал Главный штаб и гвардейский корпус, в рядах которого состояли все великие князья. К обедне, отправлявшейся в дворцовой церкви, приехал Государь с царской фамилией. После службы происходило в Михайловском манеже молебствие с парадом, при котором старший брат принял младшего, стоя на фланге, и первый прокричал «ура!». На молебне, за обычным многолетием царственному дому, протодиакон провозгласил вечную память императору Павлу, которым Великий Князь был пожалован в генерал-фельдцейхмейстеры, и многолетие всему русскому воинству. При последнем раздались выстрелы из пушек, поставленных у памятника Петра Великого перед Инженерным замком, и в эту же минуту гремели такие же выстрелы по всей России, где только имелись пушки. Затем Великий Князь продолжал принимать поздравления, что заняло все время до обеда. Являлись попеременно: Государственный Совет, депутация от дворянства с губернским предводителем, биржевое купечество с городским главой и прочие.

Великий Князь повторял, что не знает, как впредь заслужит излитые на него милости; всех благодарил от души за оказанную ему честь, говоря, что после расположения государева выше всего ценит знаки общей внимательности, налагающие на него еще более обязанностей; для каждого находил приветливое слово, принимал поздравления глубоко растроганный, со слезами на глазах. Многих он целовал, а биржевых депутатов числом до сорока перецеловал всех, каждого трижды. В 4 часа был торжественный обед в Гербовом зале Зимнего дворца на 500 человек, только для военных. Вечер окончился спектаклями во всех театрах, в которых отведены были бесплатные места для воспитанников военных училищ и нижних чинов артиллерийских команд.

На другой день был бал у Цесаревича, огромный и роскошный, на 800 человек. Великий Князь Михаил Павлович рассказывал о том, насколько был осчастливлен знаками общего внимания к нему: «Теперь только я понял, – сказал он М.А. Корфу (2003) – что жизнь моя прошла недаром, и этот день останется навсегда одним из счастливейших моих воспоминаний. Представьте, что «сладкие» впечатления могут действовать и на такую крепкую натуру, какова моя. Сегодня утром мне надо было принять новый знак внимательности и ехать в Артиллерийское училище для присутствования при открытии там моего бюста; вдруг в ту минуту, как садиться в сани, мне сделалось так дурно, что я чуть не упал и только с помощью доктора кое-как оправился».

Празднование юбилея заключилось двумя обедами: одним, 8 февраля, в присутствии царской фамилии, для всех офицеров артиллерийского ведомства, которых собралось до 600 человек; другим, 10 числа, для нижних чинов того же ведомства, которых было по семи от каждой батареи (Корф М.А., 2003). Вся столица торжественно чествовала юбиляра. Никто и представить не мог, что семья Романовых вскоре лишится этого яркого человека…

* * *

Формулярный список Великого Князя – один из самых удивительных документов о прохождении службы, который мне приходилось держать в руках. Это – увесистый том, где содержится ежегодная фиксация[138] дел человека, служившего Вооруженным силам России. Практически круглосуточно, всю сознательную жизнь… До того трагического момента на военном смотре. Он встретил конец жизни так, как и жил – со шпагой, в седле, перед строем приветствовавших командующего солдат – его сыновей…

Полное название архивного документа – Формулярный список о службе и достоинстве Его Императорского Высочества Генерал-Фельдцейхмейстера Великого Князя Михаила Павловича (ф. 548, оп.4/59, д. 23-а). Список представляет собой книгу в строгом темно-зеленом переплете с золотым тиснением, объемом 123 листа, исписанную каллиграфическим почерком делопроизводителей. Интересны некоторые графы: «Из какого звания? – Из Императорской фамилии». «Недвижимое имение? – В СПб Каменный дворец с флигелями и садом; Остров, называемый Каменный с разными заведениями и садом… в г. Павловске дворец со строениями, заведениями и деревнями, в коих 451 душа крестьян; в Гдовском уезде Выскатская волость с 3461 душой. В городе Ораниенбауме дворец с принадлежащими ему строениями, садами, оранжереями и приписанными к оному крестьянами. В Ораниенбаумском и Ямбургском уезде в разных деревнях 3544 души… Близ города Гатчина в Староскворецком Ямте 697 душ; в городе Москве дом с каменными и деревянными строениями и садом».

«Вступил в службу 28 генваря 1798 г. в чине генерал-фельдцейхмейстера и шефа Гвардейского Артиллерийского батальона. С 1825 г. – Присутствующий в Государственном Совете; с 1831 г. – командир Гвардейского корпуса, генерал-адъютант Его Императорского Величества, с 1832 г. – почетный президент Военной академии при Главном Штабе; с 1834 г. – Присутствующий в Правительствующем Сенате».

Начало участия в боевых действиях:

– в 1814–15 гг. во время похода российской армии во Францию;

– 14 декабря 1825 г. «во время возникшего в С-Петербурге бунта»… «15 – числа собрав Лейб-гвардии Морской экипаж в казармах его, арестовал виновных офицеров и привел лично весь батальон на Адмиралтейскую Площадь для принятия присяги»;

– 1828 г. – «В войне с Аттоманскою Портою в Молдавии и Валахии»;

– в 1831 г. – «В войне противу польских мятежников…»

Из раздела о награждениях: Кроме орденов и медалей, за участие в боевых действиях 29 июня 1828 г. получил шесть медных орудий из числа взятых на стенах Браилова «при взятии этой крепости русскими войсками под командованием Великого Князя», за польскую кампанию 1 июня 1831 г. – «Монаршее благоволение… и шпага с особою надписью и алмазным украшением».

В Рескрипте по итогам работы Комиссии, учрежденной для открытия злоумышленных обществ (1826 г.) особо отмечено «желание открыть невинность, – вернейший способ к оправданию преступного средства, и возможного снисхождения». О многом говорят эти скупые казенные слова…

В списке поощрений «по званию Командующего Гвардейским Корпусом (л. 35–36) – 23 июля 1827 г. – «Императором во время Лагерного расположения особо отмечено проявляемое Великим Князем неутомимое попечение о здоровье и благосостоянии войск, доказываемое как отличным свежим и бодрым видом людей после шестинедельного лагерного расположения, деятельных занятий и маневров, так и числом больных, коих во всем гвардейском корпусе и во всех расположенных в лагере войск, составлявших до 34 тысяч, не было более 131 человека…» Такие записи не единичны.

* * *

Традиционный раздел в моих рассказах о Романовых – краткая характеристика особенностей характера человека, ибо она часто связана с его взаимоотношениями с окружающими и с собой, с оценкой окружающего мира, с формирующимися заболеваниями. Характер Михаила Павловича отличался от особенностей старших братьев: утонченного, блестяще образованного, и в то же время замкнутого, мнительного, склонного к мистике Александра; четкого, «открытого», запрограммированного на высшие интересы империи Николая; вздорного, неуправляемого, двуличного Константина… Он рос под лучами славы старшего брата. Авторитет Александра I в стране после победы в Отечественной войне и разгрома Наполеона был огромен. Не только гвардейские генералы и офицеры старались перенять что-либо из манер Императора, но даже братья Константин и Михаил подражали Александру I в походке, манерах. Копирование у Михаила Павловича выходило немного карикатурно. По врожденной независимости характера этой моде не поддался только Николай (Дараган П.М., 1875).

Познакомившись с архивными и мемуарными сведениями, я осознал трудность задачи по реконструкции личности Михаила Павловича. Источников оказалось неожиданно мало и рисуют они лишь внешнюю, «парадную» сторону жизни Великого Князя. Традиционно цитируемая работа М.С. Лалаева (1898) в сущности представляет собой несколько расширенный послужной список, официальную констатацию основных дат биографии. В юбилейной брошюре, составленной И.Н. Божеряновым (1898), обращено большое внимание на «анекдотическую сторону» Михаила Павловича, славившегося, как известно, своими розыгрышами, остротами. Сказанное им меткое словцо расходилось по Петербургу и России, долго передавалось из уст в уста. Добрый и веселый нрав сочетался в нем в зрелом возрасте с любовью к военной дисциплине, к организованности, принимавшей нередко форму педантизма. Неровность характера с нередкими вспышками гнева на нерадивых подчиненных он, бесспорно, унаследовал от отца – Павла Петровича. Нередко Михаил признавал свою горячность и, остыв, извинялся перед провинившимся за форму «разноса».

Где же искать истинное лицо этого человека, игравшего столь значительную роль в царствование Николая I, бывшего в сущности ближайшим и наиболее доверенным его сподвижником? Обратимся к анализу некоторых фактов, характеризующих его личность и деятельность. Бесспорно, что на формирование черт характера Михаила Павловича оказало его православное воспитание. Глубокая, прочная и крепкая, как воинский устав, христианская вера, как и у старшего брата Николая, стала стержнем его духовной жизни[139]. В 1825 году Великий Князь посетил Преподобного Серафима Саровского, долго беседовал со старцем, принял от него благословение. Несомненно, эта встреча наложила отпечаток на последующую жизнь и характер Михаила Павловича. Он неоднократно вспоминал о ней.

Подавляющее большинство современников подчеркивали две его наиболее яркие черты: Михаил был человек «добрейший, но не сдержанный» (Шереметев С.Д., 2002). За малейшую провинность он мог «разнести» генерала, офицера или солдата самым строгим образом. При этом знатность и чин не имели для Великого Князя никакого значения. Суждено было пересечься жизненным путям Михаила Павловича и Ф.М. Достоевского. Юного курсанта Инженерного училища руководство отправило с рапортом к Командующему. Растерявшийся Федя Достоевский о прибытии не смог отрапортовать Великому Князю по форме. Рассердившийся Михаил Павлович сгоряча обозвал мальчишку «дураком» и отправил восвояси… Главным для него был военный порядок – основа боеспособности и могущества русской армии.

Огромного роста, с пышной рыжеватой шевелюрой, он мог появиться в расположении воинских частей в любое время суток, проверяя все стороны жизни вверенной ему лейб-гвардии. И тем не менее его любили и уважали. «Рыжий Мишка» (так называли его в семье и в войсках) был одной из самых популярных фигур царствования Николая I. В быту князь отличался простотой, нередко его видели прогуливающимся в одиночку по петербургским набережным в скромной военной форме.

Будучи прекрасно информирован об отношении к нему разгильдяев, пьяниц и воров в мундирах, Его Высочество уже в конце жизни, в искреннем разговоре с К.Ф. Коссаковским, сказал: «Я – пугало и страшилище всех гвардейских “господчиков”. Из меня хотят сделать человека без сердца, который любит потешать себя зрелищем несчастных… меня напрасно боятся; я исполняю свой долг и ничего не боюсь, но я никому не желаю зла». Справедливость этого отзыва Великого Князя о себе вполне подтверждает в своих записках князь Н.К. Имеретинский, состоявший при нем камер-пажом: «Великий Князь неусыпно, энергично и неослабно поддерживал дисциплину в войсках, беспощадно карал ее нарушение, неуклонно выполняя общепринятую программу военного обучения. Но суровость его лица и взгляда, резкая манера выговаривать, распекать и строгость взысканий за сравнительно маловажные проступки, – все это было вынужденно и свойственно только видимому, но не настоящему характеру Михаила Павловича. По природе он был добрейшим человеком, имел мягкое сердце, делал много добра, не превозносясь благодеяниями, и только после кончины выказались бесчисленные примеры его помощи бедным» (Лалаев М.С., 1898).

Великий Князь очень неуютно чувствовал себя на грандиозных праздниках и балах, столь ценимых его супругой, считая их пустой тратой времени. Он не любил танцевать, был очень умерен в употреблении спиртного. Любимым его праздничным напитком стало шампанское «Ruinart»[140]. Он был интересным, ярким собеседником, что отмечали многие современники. «Великий Князь очень прост в обхождении, мы долго беседовали с ним о военных мундирах», – вспоминал английский дипломат (Александер Д.Э., 2003).

Многие годы близко знавший командующего барон М.А. Корф (2003) оставил в своем дневнике следующую запись: «12 марта (1838 года). Вчера я был у Великого Князя Михаила Павловича с некоторыми бумагами и сидел у него, по обыкновению, предолго. Я высоко ценю благорасположение ко мне этого истинно доброго, благородного человека, любящего Россию столь же пламенно, сколько он предан своему брату. Он всегда со мной чрезвычайно откровенен, а я с ним говорю смелее и искреннее, чем со всеми нашими вельможами: положение его так высоко, так отчуждено от мелочных интересов и соображений людей частных, что тут отважно можно высказывать разные истины, которые передать другому призадумаешься».

Личное мужество Михаила Павловича проявилось не только в нескольких военных кампаниях – именно он стал руководителем работ по спасению сокровищ Зимнего дворца и Эрмитажа во время грандиозного пожара 1837 года. Времени на эвакуацию картин, статуй не было и Император принял другое решение: именно под руководством Михаила Павловича очень быстро была сооружена капитальная стена, надежно перекрывшая проход из горевшего Зимнего дворца в Эрмитаж, хранивший художественные сокровища. То, что мы имеем сегодня возможность видеть многие шедевры мирового искусства – заслуга его четкости, хладнокровия и умения руководить огромными массами людей в экстремальных условиях.

Великий Князь Михаил Павлович был личностью настолько неординарной и колоритной, что появление подобной фигуры трудно вообразить в другое время и в иной стране. В нем самым причудливым образом сочетались совершенно противоположные качества человеческой натуры: при отсутствии глубокого образования он слыл одним из самых остроумных людей Петербурга; вспыльчивость и солдафонство маскировали его доброту и незлобивость. Известен его отзыв о «Демоне»: «Только я никак не пойму, кто кого создал: Лермонтов ли духа зла или же дух зла – Лермонтова» (Герштейн Э.Г., 1960). Как кратко и как точно о характере нашего поэтического гения! Каламбуры Михаила Павловича становились модными анекдотами, расходившимися по Европе, передаваемыми из уст в уста. За остроумную шутку, находчивый ответ Великий Князь был готов простить любую провинность. Однажды он задержал на улице офицера, одетого не по форме, и велел сесть к себе в сани, чтобы лично доставить виновного на гауптвахту. Офицер, усаживаясь, задел Великого Князя шпагой. Михаил рассердился: «Дурак, и садиться-то не умеешь!» Офицер быстро нашелся, вспомнив русскую пословицу: «Не в свои сани не садись, Ваше Высочество». Великий Князь рассмеялся и отпустил офицера.

Не имея сыновей, о которых он мечтал, Михаил Павлович перенес свою любовь на племянников Александра и Константина, причем последнему часто попадало от дяди за дерзости и проделки. Чуть сутуловатый, близорукий, он обычно производил больше шума, чем целая компания детей. Михаил Павлович в шутку прозвал его Эзопом, часто общался с ним, прививая семейную любовь к военному делу.

Характер Его Высочества проявлялся и в его истинно братских отношениях к Николаю I. Бесспорно, что Михаил, став взрослым, был детально посвящен в детали убийства отца, Павла I. Тяжкий груз невольного соучастия в происшедшем старших братьев, Александра и Константина, всю жизнь лежал и на его душе. В письме к Константину Павловичу от 14 января 1829 года Николай I сообщил, что по приказанию Марии Федоровны сжег после ее кончины целый ящик с воспоминаниями и дневниками, которые она начала писать еще в 70-х годах XVIII века и довела до 1801 года (Шильдер Н.К., 1997). По свидетельству знаменитой фрейлины А.О. Смирновой-Россет (1989), «красные тетради» Императрицы были сожжены по поручению Николая I Михаилом Павловичем. А.С. Пушкин писал, что Мария Федоровна планировала подарить свои записки Н.М. Карамзину. Так ли это? Что заставило братьев изменить решение матери? Или не выполнить его? Еще одна из тайн Дома Романовых…

Михаил Павлович имел большое влияние на племянника Александра, будущего Императора. Их сближала любовь к военному делу. Дядя с удовольствием передавал свои знания Цесаревичу на репетициях смотров, парадов, разводов. О теплых, откровенных отношениях Михаила Павловича и его племянника говорит тот факт, что наследник доверил в мае 1838 года правду о своей первой любви к фрейлине Ольге Калиновской только дяде. 13 августа Александр Николаевич был вынужден письменно извиниться перед родителями за происшедшее, а также за утаивание от них недопустимого «романа». Именно Великому Князю Александр II обязан первым урокам военного командования, обсуждения стратегических вопросов планирования учений, руководства военно-учебными заведениями.

23 ноября 1839 года Великий Князь Михаил торжественно ввел Цесаревича в зал заседаний Государственного Совета и представил собравшимся. По традиции, наследник получал право голоса в Совете далеко не сразу – лишь после солидного ознакомления с делами по руководству огромной империей. Всем в стране был известен Государственный Акт Николая I о назначении Великого Князя Михаила Павловича правителем государства на случай кончины Императора до совершеннолетия Наследника (РГИА. Ф. 468, оп. 46, д. 117; 1828 г.). Об отношении Николая I к младшему брату свидетельствует его Духовное завещание от 4 мая 1844 года, в котором Михаил Павлович назначался, в случае смерти государя, душеприказчиком, т. е. исполнителем его воли, наряду с будущим Императором: «…Государю и всему Семейству Моему завещанию любить и уважать Брата моего и верного друга Михаила Павловича. Он им живой пример, как Брату служить должно. При сем случае душевно благодарю Михаила Павловича за Его братскую любовь и всегдашние услуги. Прошу Его не оставлять добрыми советами моих детей, которых поручаю Его благорасположению». О многом говорят эти проникновенные слова.

Михаил Павлович, хотя рос и воспитывался вместе с Государем, обращался к нему в присутствии посторонних только на «Вы» и «Ваше Величество», в том числе и в великокняжеском кругу. И лишь в письмах нежность и дружба брали верх: обращение становилось «любезный Ника» и «ты». Уровень и существо отношений между людьми, их характеры объективно отражает переписка. В этом плане мне показалось интересным привести на этих страницах одно из многочисленных писем Николая I младшему брату. Текст интересен тем, что смерть Пушкина Государь ставит по значимости первым среди событий в стране, о которых речь идет далее. Кроме этого, письмо интересно большим «удельным весом» в нем информации о здоровье как семей братьев, так и военных контингентов. Михаил находился в то время в Риме, на отдыхе и лечении.

«Император Николай – Великому Князю Михаилу Павловичу

С.-Петербург, 3 (15) февраля 1837 г.

Отправляя к тебе Философова, по твоему желанию, любезный Михайло, начну с повторения моего поздравления с прошедшим днем твоего рождения; да благословит тебя во всем милосердый Бог, и да соединит нас всех с радостью видеть тебя совершенно излеченным. Досель известен я только о счастливом проезде твоем чрез Швейцарию и о въезде в Сардинскую границу, далее ничего не знаем. С последнего моего письма здесь ничего важного не произошло, кроме смерти известного Пушкина от последствий раны на дуэли с Дантесом. Хотя давно ожидать было должно, что дуэлью кончится их неловкое положение; но с тех пор, как Дантес женился на сестре жены Пушкина, а сей последний тогда же письменно отрекся от требованной сатисфакции, надо было надеяться, что дело заглушено. Дотоль Пушкин себя вел, как каждый бы на его месте сделал… Грипп у нас перебрал весь гарнизон и дурно действует на слабых грудью; по должном совещании признано весьма полезным вывести поочередно полки за город, для малого похода, вместо прогулки и освежения людей, для очистки и проветривания в казармах. Так как Павловский полк, а за ним и Финляндский более других болели, то с них и начнем.

По спискам рекруты нынешнего года будут весьма хороши, но иные поздно приходят; те, которых уже видел, отличны. Великая Княгиня была все это время здорова; но вчера жаловалась ревматизмом в лице, и сегодня вырвали коренной зуб, после чего ей было легче. Лили[141] я видел сегодня, ей также лучше, и она очень выросла. Жена моя, благодаря Мандту, начинает поправляться; зато сын Николай 10-й день в постели от лихорадки, и хотя уверяют, что это ничего, но все нас беспокоит. Впрочем все по-прежнему и по городу идет прежняя кутерьма. У нас для жены бывают комнатные спектакли в концертном зале, что очень приятно, и не утомляет. Карл Иванович (Бистром, генерал-адъютант – Ю.М.) здоров, и вчерашний весьма непродолжительный смотр выдержал верхом, как нельзя лучше. За сим прощай, любезный Михайло, не забывай меня и верь искренней неизменной дружбе старого верного друга и брата» (цит. по Б.Н. Тарасову, 2000).

* * *

Михаил Павлович был человеком широкой души, охотно помогавшим людям в трудных жизненных ситуациях. При этом он не боялся отстаивать свою точку зрения перед грозным братом-императором. Очень характерна в этом плане негласная помощь, которую он оказывал многим участникам восстания декабристов и их семьям. Ряд историков полагает, что именно Михаил вместе с князем И.Ф. Паскевичем, влиятельным членом Верховного уголовного суда над декабристами, способствовал прекращению дела в отношении А.С. Грибоедова и освобождению его из-под ареста (Нечкина М.В., 1982). Еще один из известных фактов следствия по делу декабистов. Многочисленными свидетельскими показаниями было доказано, что В. Кюхельбекер пытался застрелить Великого Князя на Сенатской площади 14 декабря 1825 года во время восстания. Михаил Павлович добился исключения покушавшегося из списка подлежавших казни (Божерянов И.Н., 1898). Он всегда помнил боевые заслуги и склонен был в связи с этим прощать мелкие проступки. Однажды, узнав о том, что у одного гвардейского офицера оказался значительный недочет по казенной кассе, он накануне ревизии послал ему необходимые деньги с адъютантом, которому сказал: «Отдай ему и не смей мне никогда называть его, а то я, как корпусный командир, отдам его под суд; скажи, что я помогаю ему, как частный человек» (Лалаев М.С., 1898). Михаил Павлович был очень чуток к личным просьбам офицеров. Так, в 1848 году в связи с его ходатайством известному художнику штабс-капитану П.А. Федотову было выдано значительное единовременное пособие и предоставлена государственная квартира (РГИА. Ф. 789, оп. 1, ч. II, д. 3490).

Памятна объективная роль Михаила Павловича в инциденте, возникшем в связи с дуэлью М.Ю. Лермонтова и де Баранта 18 февраля 1840 года. Известно, как жестоко карались участники дуэлей Николаем I. Соответствующее дело хранится в ИРЛИ[142] (ф. 524, оп. 3, ед. 13). Одна из открывающих дело бумаг – рапорт Великого Князя Николаю I:

«Его Императорскому Величеству

Командира Отдельного Гвардейского корпуса

Рапорт.

Л.-Гв. Гусарского полка поручик Лермонтов, за произведенную им, по собственному его сознанию, 18 числа прошедшего февраля, с французским подданным Барантом дуэль, и за недонесение о том тотчас своему Начальству, предан мною ныне Военному суду при Гвардейской Кирасирской дивизии, арестованным.

О чем Вашему Императорскому Величеству всеподданнейше доношу.

Подписал: генерал-фельдцейхмейстер Михаил.

Верно: Обер-аудитор Бобылев.

№ 225. 11 марта 1840 года».

После детального расследования происшедшего и установления инициативы в поединке, исходившей от де Баранта, поручик Лермонтов был освобожден из-под ареста и 19 апреля 1840 года переведен, за недонесение начальству о факте дуэли, из лейб-гвардии гусарского полка в Тенгинский пехотный «тем же чином». В связи с различными спекуляциями в советском литературоведении на теме «ненависти Романовых к Лермонтову» хочется предоставить слово самому поэту, в критический момент следствия написавшему письмо Михаилу Павловичу: «…Я решился обратиться в Вашему Императорскому Высочеству, зная великодушие и справедливость Вашу и будучи уже не раз облагодетельствован Вами…» (Гусляров Е., Карпухин О., 1998). Великий Князь публично «поправил» А.Х. Бенкендорфа в связи с односторонней оценкой последним различий в показаниях участников дуэли. Последний штрих взаимоотношений Командующего и М.Ю. Лермонтова – продление отпуска поэта для свидания с заболевшей бабушкой (Черно А.И., 1981).

Участник восстания декабристов В.И. Штейнгель (1985) вспоминал, как в письме своему другу А.М. Бестужеву от 11 июля 1845 года он с искренней благодарностью отзывался о Михаиле Павловиче, оказавшем помощь в консультации бедного молодого офицера знаменитым лейб-медиком Виллие, долгие годы бывшим врачом Великого Князя. 16 октября 1849 года барон В.И. Штейнгель (1985) писал М.А. Бестужеву о смерти Михаила Павловича: «Эта катастрофа меня очень огорчила. Ты знаешь, он был благодетель моего Николая (сына – Ю.М.) и перед поездом, в последний раз, в Варшаву оказал моему семейству благотворение[143] при посредстве генерал-адъютанта Я.И. Ростовцева. Я обязан благодарностью тому и другому и, конечно, сохраню ее в сердце моем…»

Он не был солдафоном-догматиком и если полагал, что какой-то элемент стратегии, вооружения, обмундирования устарел – не только критиковал и высмеивал отжившее, но боролся за ликвидацию мешавшего движению вперед. А.С. Пушкин (1949) вспоминал, как «досталось» обязательному ношению париков от Михаила Павловича, который считал их «источником облысения» военнослужащих. Любимым произведением поэта для Великого Князя, по воспоминаниям Е.М. Хитрово, стала знаменитая поэма «Полтава…».

Время развенчать еще одно ложное представление о Великом Князе-солдафоне, чуждавшемся искусства, в том числе, театрального. Свидетельством любви императорской семьи к театру стал указ Николая I (1831 г.) о строительстве нового Малого театра. 8 ноября 1833 года (день тезоименитства Великого Князя Михаила Павловича) в здании, воздвигнутом под руководством А.П. Брюллова, брата знаменитого живописца, подняли занавес. С тех пор и поныне (даже неофициально в годы советской власти) театр носит имя Михайловского. Газета «Северная пчела» в номере от 21 ноября 1833 года дала отчет об открытии театра: «Здание… находится на площади перед дворцом Великого Князя Михаила Павловича… внутренним расположением, удобством, простором и сообразностью Михайловский театр, конечно, займет первое место между всеми петербургскими театрами…». В большой императорской ложе находилась царская семья во главе с Государем, в том числе Михаил Павлович и Елена Павловна. На открытии состоялась премьера балета Бланша «Амур в деревне», к нему по повелению Императора добавили его любимый водевиль Петра Каратыгина «Знакомые незнакомцы». При Дворе и в Петербурге новый театр стали называть ласково – «Мишель». Частыми его посетителями были Михаил Павлович с супругой…

* * *

Пришло время рассказать о здоровье и медицинском обслуживании Великого Князя Михаила Павловича. Как ни странно, сведений об этом крайне мало. Видимо, ситуация объясняется общим отношением к врачам всех сыновей Павла I, да и их детей. Очень точно характеризует положение дел известный эпизод, вошедший в ряд исторических монографий. Великий Князь Николай Николаевич (старший) имел привычку, собрав в пакет все лекарства, назначенные ему А.Л. Обермиллером в течение года, возвращать их доктору к Новому году, присовокупив к ним дорогой подарок (Белякова З.И., 2003).

Современников поражала завидная выправка Михаила Павловича. Думается, что секрет идеальной осанки Николая I, его братьев и сыновей прост. Это не только занятия гимнастикой, строевыми упражнениями на плацу, блестящего владения навыками кавалериста. Поражавшая многих привычка мужчин из Дома Романовых в первой половине XIX века обходиться в повседневном быту простой солдатской кроватью весьма полезна: врачи хорошо знают, что она поистине лечебна для позвоночника и мышц спины. Один из диагнозов, который можно ретроспективно выставить Михаилу Павловичу – гастрит, ибо именно в клинические признаки этого заболевания, столь широко распространенного среди мужчин среднего возраста, укладываются его единичные жалобы, мелькающие на страницах мемуаров. Рискну заметить, что гастрит был гипоацидный (с пониженной кислотностью). Сходным «несварением» желудка страдал Павел I (Молин Ю.А., 1999).

Общее руководство медицинским обслуживанием семьи Великого Князя, как командира лейб-гвардии, осуществлял начальник Медико-хирургической академии, баронет Я.В. Виллие. Между врачом и пациентом долгие годы сохранялись добрые доверительные отношения. Авторитет Я.В. Виллие как хирурга был столь высок, что к его помощи прибегали многие известнейшие военачальники. За время войн с Наполеоном I он лично оперировал под Кульмом маркиза Лондондерри и маршала Вандома, под Лейпцигом – фельдмаршала Радецкого, под Ганау – фельдмаршала Вреде, под Дрезденом – генерала Моро. Не перечислить фамилии русских генералов и офицеров, которым спасло жизнь искусство Виллие (Чистович Я.А., 1860). К чести врача, он неоднократно пользовался своими дружескими отношениями с Августейшим подопечным для укрепления материально-технической базы военного здравоохранения и своего любимого детища – Медико-хирургической академии. 9 декабря 1840 года Императорский двор, Медицинский Департамент, Министерство обороны, Медико-хирургическая академия, зарубежные врачебные общества тепло и торжественно отметили 50-летие служения России баронета Якова Васильевича Виллие, действительного тайного советника[144], кавалера высших российских и зарубежных орденов. По повелению Николая I в честь юбиляра была выпущена памятная золотая медаль. Среди сердечно приветствовавших Виллие были Михаил Павлович и Елена Павловна.

Совместная деятельность Великого Князя и Я.В. Виллие по улучшению материального и юридического обеспечения специалистов в 1843 году увенчалась успехом: военным врачам были значительно повышены оклады, содержание стало выплачиваться не по чину, а по должности, через каждые 5 лет жалованье увеличивалось на 1/4, существенно укрепилось правовое положение врачей в системе военной администрации (Долинин В.А., 1984). Клиническая база Медико-хирургической академии существенно расширилась, когда вошла в строй Михайловская больница, построенная на деньги, завещанные России Яковом Васильевичем Виллие. В этом здании, воздвигнутом и названном в память о Великом Князе Михаиле Павловиче, разместились все факультетские клиники академии (Самойлов В.О., 1997).

В 1857 году был одобрен первый проект больницы из пяти отделений на 150 коек. Окончательный вариант здания представил в плане форму W, по первой английской букве фамилии учредителя. Больница была торжественно открыта 27 декабря 1873 года в присутствии Александра II. Чуть ранее в центре второго этажа здания была освящена церковь Во имя Михаила Архангела. Храм действовал до 1922 года. Ныне в церкви – палаты для больных… (Антонов В.В., Кобак А.В., 1996). Душеприказчики Якова Васильевича, руководившие строительством, были удостоены орденов Белого Орла (РГИА. Ф. 479, оп. 1, д. 1798; 1873 г.). Парк у больницы ныне украшает памятник самому известному из руководителей Академии.

У лейб-медика Александра I баронета Я.В. Виллие на «исторической родине» в Шотландии оставались многочисленные родственники. Один из сыновей его старшего брата Уильяма – Джеймс последовал по стопам дяди и тоже стал медиком. Зная о высоком положении, которого Я.В. Виллие добился в России, и надеясь не только на свои способности, но и на протекцию дяди, он рискнул оставить родные края, и в мае 1817 года приехал в Петербург. Джеймс блестяще сдал экзамены в Медико-хирургической академии на право практики в России, получил место ординатора в Военно-сухопутном госпитале и чин коллежского советника. Вскоре врач принял православное крещение и стал полным тезкой дяди – Яковом Васильевичем. Продвижение по служебной лестнице было быстрым, в чем, без сомнения, протежировал дядя. В марте 1820 года последовало назначение старшим доктором Гвардейской кавалерии, в марте 1821 года – надворным советником, в 1823 году – инспектором лазаретов пехотных гвардейский полков, в а марте 1824 года – врачом Великого Князя Михаила Павловича.

Я.В. Виллие 2-й постоянно сопровождал Михаила Павловича во всех походах и поездках по России и за границей, принимал участие в русско-турецкой войне 1828–1829 гг., в подавлении польского восстания 1831 года. Был награжден многими российскими и иностранными орденами, получил чин действительного статского советника и звание почетного лейб-медика. Во время визита Великого Князя в Англию (1843) лично возведен королевой Викторией в звание сэра. Я.В. Виллие 2-й был женат на дочери лейб-медика И.Ф. Рюля – Вере Ивановне (1811–1893). Имел трех дочерей – Анну, Елену, Христину и сына Михаила. Скончался 9 октября 1850 года, похоронен на смоленском лютеранском кладбище в Санкт-Петербурге (Бондаренко Ю.П., 2002).

Помимо Я.В. Виллие 2-го, к медицинскому обслуживанию Михаила Павловича привлекались врачи, входившие в штат Придворной Конторы Его Высочества, проходившие службу при каждом из его дворцов. Одновременно, по специальным вопросам, они подчинялись Придворной медицинской части, входившей в Министерство Императорского Двора.

Так, например, медицинский штат Елагино-Островского Дворца многие годы возглавлял гоф-медик, коллежский советник Евстафий фон Виллен. Зарекомендовав себя с лучшей стороны в должности лекаря Градской Обуховской больницы, где он служил с 1826 года, трудолюбивый и знающий врач был переведен в Елагино-Островский Дворец. Руководитель Двора Михаила Павловича писал Августейшему шефу в рапорте «О награждении гоф-медика Виллена»: «Высочайшего Двора окружной Доктор Виллен, имеющий в заведовании своем Петербургскую часть, со времени поступления Каменного острова в ведение Вашего Императорского Высочества, пользует больных чиновников и служителей оного Дворца без всякого возмездия… при болезненных случаях, всегда с особенным усердием подает зависящую от него помощь…» (РГИА. Ф. 548, оп. 1, д. 525; 1835 г.). Документы Придворной конторы Великого Князя Михаила Павловича (Фонд 548 РГИА) богаты сведениями о деятельности лекарских помощников (фельдшеров – Ю.М.), подчиненных фон Виллену, о закупках различных лекарств и их расходовании, о конторе врача за деятельностью дворцовой аптеки. Так, например, из дела 707 (опись 1, 1839 г.), мы узнаем, что на год для закупки лекарств было выделено 439 рублей 62 копейки, из них 120 рублей – для приобретения 1200 пиявок, столь модных тогда при лечении многих заболеваний.

Вернемся, однако, к болезни, настигшей Великого Князя в расцвете службы на благо России и преждевременно прервавшей его деятельность. Недуг, который столь быстро унес жизнь Михаила Павловича, формировался постепенно и был явно незаметен окружавшим, поражавшимся прекрасным цветом лица, бодростью, физической крепостью Великого Князя. Интересны в связи с этим свидетельства А.Г. Рубинштейна: «Помню, как однажды Михаил Павлович (ростом он был с Николая I) зашел на музыкальный вечер к Елене Павловне с собакой и сигарой в зубах, говорил всякие каламбуры, потом этой же ночью уехал и уже не вернулся в Петербург, хотя с виду был совершенно здоров…».

Небольшие головные боли и головокружения, периодические «онемения» рук, беспокоившие Великого Князя после гибели любимых дочерей, видимо, не доставляли загруженному делами Михаилу Павловичу особых беспокойств. Любимым средством борьбы с ними были пиявки – об этом свидетельствуют большие суммы, отпускавшиеся на закупку этих популярных в то время лечебных средств. В ходу у Великого Князя было еще лекарство, к сожалению, не очень показанное гипертоникам. Известно, что в годы царствования Николая I во всех императорских и великокняжеских дворцах стали отводить специальные помещения для бань. Пол и стены обшивались сосной, а потолок – досками липового дерева. На Руси липа особенно ценилась и использовалась при устройстве паровых бань, так как при большой влажности и высокой температуре воздуха от нее пахло медом. Из липы делался и ступенчатый полок, на котором парились. Парились при русском дворе различными вениками, но предпочтение отдавали березовым – их собирали в начале и середине июня, когда березовый лист был особенно крепок, пахуч и богат целебными свойствами. Ежегодно в больших количествах заготавливались душистые травы (ромашка, мята и др.), использовавшиеся при мытье. Паровую баню Государь, его брат и сыновья использовали не только для сохранения здоровья, но и как универсальное средство от любого недуга (Обатурова М., 2003).

Гром грянул «среди ясного неба». На Пасху 1849 года, когда Государь и все императорское семейство находились в Москве по случаю освящения нового Кремлевского дворца, для Михаила Павловича прозвучал грозный «первый звонок». Тяжело утомленный хлопотами, плохо чувствовавший себя несколько предшествовавших дней, Великий Князь в Пасхальную ночь, прямо во время заутрени потерял сознание. Это был «апоплексический удар», от которого он с трудом излечился (Фредерикс М.П., 1997). Игнорируя требования врачей, уже через несколько недель Михаил Павлович вернулся к работе в полном объеме. Обстановка в центре Европы была нестабильной. На границах Российской империи полыхали революционные очаги, возникшие во многих европейских государствах год назад. Пренебрегая недомоганием, в начале августа Великий Князь выехал из Петербурга в Польшу…

* * *

Медицинские документы происшедшей трагедии мне найти не удалось[145]. Из мемуарных источников наиболее полное отражение предсмертного заболевания Михаила Павловича содержится в «Записках» М.А. Корфа (2003). 11 августа в Варшаву из Венгрии, с театра военных действий, вернулся Великий Князь Константин Николаевич и сразу отправился к дяде с рассказом о новостях. На следующий день обсуждение венгерских событий продолжилось с участием Императора. Михаил Павлович казался бодрым. Смеясь, он рассказывал брату и племянникам о советах врачей, не рекомендовавших ему несколько недель предпринимать дальний переезд из Питера в Варшаву. Говорил, что чувствует себя отлично. Днем предстоял смотр 7-й кавалерийской дивизии Гренадерского корпуса, на который, после беседы у Государя, и отправился Михаил Павлович. Через несколько минут после начала церемонии Главнокомандующий внезапно обратился к генералу Муравьеву: «Я как будто не чувствую своей руки…». Командир сжал руку выше указанного места. Чувствительности и возможности двигать рукой не было и там. При попытке спешиться, адъютанты увидели, что Великий Князь не владеет и ногой. Его осторожно сняли с лошади и в коляске, уже потерявшим сознание, срочно доставили в Бельведерский дворец.

После кровопускания[146] и холодных компрессов на голову Михаил Павлович пришел в себя. Здесь выяснилось, что, помимо утраты движений в правых руке и ноге, нарушена и речь – он произносил еле внятно короткие фразы, отдельные слова. Больной всех узнавал, обрадовался приходу любимого племянника, Цесаревича Александра, рассказавшего о военных успехах. Первым вопросом дяди было: «Кто командует?». Его беспокоили оставленные без руководства корпуса… Через несколько дней в Варшаву прибыли с острова Рюген, где находились на отдыхе и лечении, супруга и дочь – Елена Павловна и Екатерина Михайловна, извещенные о случившемся. Больной заметно ослабел, попробовал приподняться навстречу близким и не смог. Произнес лишь: «Спасибо», а затем, ласково глядя на крепившуюся, чтобы не разрыдаться, дочь, – «Катя…»

Невозможность владеть своим телом, постоянная головная боль, периодические нарушения сознания довели могучего еще недавно человека до полного изнеможения. Он лежал неподвижно, не требуя зажечь свечи. Сумерки сгущались, тишина углублялась, заполняла дворец, комнату, голову. Мысли тонули в ней, опускаясь в бездну, чтобы навсегда в ней кануть. Михаил лежал, затаив дыхание, чтобы не спугнуть это сумеречное забытье, в которое, засыпая, отходила чужая ему земля. Князь мысленно широко перекрестился, мысленно поклонился низко на восток, в сторону Родины, откуда приходило по утрам сияние восхода. Он лежал пластом, глядя в белоснежный потолок тихого больничного покоя в Бельведерском дворце. Временами впадал в тяжелый наполненный мрачными видениями сон. И не сон даже, а в полузабытье. Однажды сказал врачу нечто, до сих пор невнятно цитируемое рядом историков и толкуемое как пророчество о трагичной судьбе и тяжкой смерти сыновей брата Николая (Белякова З.И., 2002). Как это бывает при внезапных заболеваниях видных государственных деятелей, стали распространяться слухи о предсказанных ему утратах. Так, А.Ф. Тютчева (1990) в «Дневнике» привела слышанный ею от Императрицы Александры Федоровны рассказ, в соответствии с которым Михаил Павлович знал о своей предстоящей неожиданной смерти и безвременной кончине старшей дочери. Предупрежден был старцем-схимником, которого посетил в одном из монастырей.

Император почти не отходил от постели больного. Волнения за любимого брата, напряженность политической обстановки в Польше сказались и на самочувствии Николая I: начались приступы тяжелой головной боли, не оставлявшие его затем многие годы. Характер лечения (пиявки на затылочную область) свидетельствует о связи этих болей с подъемом артериального давления. Приносили облегчение и частые растирания головы уксусом и одеколоном (Корф М.А., 2003).

28 августа в 2 часа 30 минут пополудни Великий Князь скончался. Быстрое наступление смерти Михаила Павловича и особенно ее место – Варшава, центр остававшейся враждебной, хотя и покоренной, частично вошедшей в состав Российской империи Польши, ставит определенные вопросы. Правильно ли и своевременно был установлен диагноз? Была ли медицинская помощь оказана своевременно и в полном объеме, возможном на то время? Привлекались ли необходимые консультанты? К огромному сожалению, все эти вопросы навсегда останутся риторическими, так как подлинные медицинские документы, отражающие диагностику и лечение, видимо, не сохранились.

Если внимательно проанализировать мемуарную литературу и архивные источники, у врача может возникнуть впечатление о столь модном ныне «синдроме хронической усталости», преследовавшем всех сыновей Павла I. Такое состояние настигало их после сорока лет жизни. Обстоятельство это не являлось секретом для близких. В 1869 году, вспоминая родных, Великая Княгиня Елена Павловна говорила: «Это свойство семьи. В известном возрасте наступает усталость и пропадают желания… Надо им помогать. Надо их поддерживать, ободрять, не давать видеть все в мрачном свете…» (Ляшенко Л.М., 2002). Слова эти, как мне представляется, были адресованы любимому племяннику, Александру II. И у него наблюдались выраженные симптомы этой «генетической» усталости вследствие физических и психологических перегрузок, стрессов из-за тяжелейшего груза ответственности.

Архивное дело «По кончине Государя Великого Князя Михаила Павловича» (РГИА. Ф. 548, оп. 1, д. 1064а; 1849 г.) содержит два очень интересных документа почти идентичного содержания (№№ 2376 и 2377 от 19 сентября 1849 года): письма Управляющего гофмейстерской частью Двора Великого Князя, генерал-майора К.А. Криденера врачам, лечившим Его Высочество в Варшаве, лейб-медикам И.В. Енохину и Ф.Я. Карелю: «Милостивый Государь! В память трудов и попечений, понесенных Вами во время болезни в Бозе почившего Государя Великого Князя Михаила Павловича, Государыня Великая Княгиня Елена Павловна поручить мне изволила препроводить к Вашему Превосходительству золотую табакерку, бриллиантами украшенную, с вензелевым изображением имени Его Высочества…». Письма свидетельствуют, что претензий у семьи покойного к врачам не было.

* * *

Вернемся в центр Варшавы – знаменитый Бельведерский дворец, ставший последним пристанищем Великого Князя. Свои впечатления о происходившем донес до нас в своем письме[147] Императору граф В.Ф. Адлерберг. Привожу пространную цитату из этого документа, поразившего меня военной четкостью и краткостью информации: «…я имел счастье видеть Их Высочества Великую Княгиню Елену Павловну и Великую Княгиню Екатерину Михайловну сегодня три раза: утром в 10 часов и потом в 1 и 8 часов пополудни, после панихид. Их Высочества, благодаря Бога, в довольно спокойном состоянии, чему способствует почти не прекращающееся пролитие слез. О состоянии их физическом доктор Микшик сообщает подробно доктору Карелю, для доклада Вашему Величеству… Тело в Бозе почившего Великого Князя будет бальзамировано завтра утром рано. Отложить этого далее было невозможно, по показывающимся признакам порчи. После сего оно будет немедленно положено в гробы свинцовый и деревянный… Их Высочества не пишут к Вашему Величеству потому, что еще слишком глубоко сокрушены и физически устали… Здесь все тихо и спокойно, но и печально и мрачно…». В следующем рапорте В.Ф. Адлерберга от 31 августа 1849 года читаем: «…тело в Бозе почившего Великого Князя, бальзамированное вчера по методу Ганоло[148], было вчера вечером положено в гроб… По выходе за заставу гроб снимется с колесницы и поставится в фургон, в котором повезется до Чесмы…» (то же дело, листы 53–53 об.). В семье Романовых долго сохранялась традиция при посещении столицы Польши бывать в покоях Бельведерского дворца, отдавая дань памяти Великого Князя.

Между тем соратники прощались с умершим. По действующей армии 30 августа был издан приказ № 199: «…С великою горестию объявляю войскам об этой великой потере. Армия наполнена офицерами, воспитанными под его попечением. Артиллерия наша образована и устроена его трудами… Награда делам его на небесах и в потомстве… Фельдмаршал, Князь Варшавский Граф Паскевич-Эриванский» (то же дело, лист 56).

Вскоре траурный поезд из многочисленных экипажей, карет и повозок, тщательно охраняемый, с полевыми кухнями, двинулся из Варшавы в Петербург. Великий Князь Михаил Павлович шел в свой последний поход, домой, навсегда… Всего, согласно материалам дела 466 (ф. 515, оп. 8 «О перевозе тела Великого Князя Михаила Павловича…», 1849–1850 гг.) было задействовано 115 почтовых лошадей[149]. В числе сопровождавших, двигаясь в карете сразу за катафалком, был и Я.В. Виллие. Какие думы тревожили в дороге врача, прощавшегося с другом? О суетности бренной земной жизни? О многих добрых делах, сделанных Михаилом Павловичем? О несовершенстве медицины? Кто знает… Последовали не только награждения медикам и организаторам траурного кортежа. Ряд руководителей, в первую очередь, Д.Я. Лоссиевский, начальник военно-медицинской службы, были сурово наказаны Николаем I, который лично проверил организацию медицинских мероприятий в войсках, находясь в Варшаве в продолжение болезни брата. Взыскания оказались суровыми – военный суд, разжалование в рядовые ординаторы, ссылка.

Высочайше был утвержден траурный маршрут следования тела из Варшавы (через города Остроленку, Сувалки, Ковно, Вилькомир, Динабургскую крепость, Режицу, Остров, село Городец[150]. Министр Императорского Двора специальным письмом (№ 3327 от 1 сентября 1849 года) дал указания В.Ф. Адлербергу по оформлению гроба: «…с золотым глазетом, с серебряным газом и серебряными ручками. В главе должна быть серебряная доска с надписью: Его Императорское Высочество, Государь Великий Князь Михаил Павлович, родился 28 Генваря 1798 года, скончался 28 августа 1849 года…»

Великий Князь Николай Николаевич (старший) так вспоминал о прибытии тела дяди в столицу: «…15 сентября поехали в Чесьму (путевой дворец на въезде в Петербург – Ю.М.) встречать тело Михаила Павловича. По унтер-офицеру, рядовому и офицеру из всех его рот, эскадронов и батарей провожали и несли его гроб, который весит около 60 пудов… много было его свиты и гренадеры-старики… все плакали…» (Белякова З.И., 2002).

Погребение тела Михаила Павловича торжественно прошло 18 сентября 1849 года в Петропавловском соборе. Недомогавший, поникший Николай I присутствовал на всех панихидах. Он беспрестанно говорил о своем «рыжем Мишке», как с любовью называл младшего брата. Именно с этого времени болезни, не осмеливавшиеся поднять головы, стали часто навещать Государя, он вернулся из Варшавы «сильно постаревшим», «ослабевшим» (Тютчева А.Ф., 1990).

Погребение прошло строго в соответствии с Высочайше утвержденным церемониалом[151]. Вот как вспоминал об этом М.А. Корф (2003): «…часов в 9 утра, приехали Августейшие вдова и дочь. Прощание их было без свидетелей. Литургию совершал Митрополит С.-Петербургский и Новгородский Никанор с придворным духовенством. Вскоре по ее окончании приехали Государь с Императрицею, Цесаревною, Великою Княгинею Александрою Иосифовною и всеми сыновьями. Государь подвел дам к последнему целованию, после чего они уехали, и тогда началось отпевание. Печальный обряд совершал тот же митрополит с тремя архиереями и многочисленным собором придворного, военного и приходского духовенства. В конце Государь приложился первый, а потом, пока мы все подходили, продолжал стоять на верхней ступени катафалка, у изголовья гроба, в слезах и с поникшею головою. Гроб подняли, сверх казаков, сам он с своими детьми и все, кому достало места прикоснуться. Вокруг раскрытой могилы произошла теснота ужасная, но мне посчастливилось стать за Великим Князем Константином Николаевичем и почти рядом с Государем. Холст, на котором спускали гроб, держали, в первой шеренге, дюжие нижние чины, во второй, остававшиеся концы – Государь и его дети. Во все время отпевания доктор Карель стоял неотступно близ Государя, а при несении гроба следовал за ним почти по пятам. Помощь его, однако ж, благодаря Бога, не потребовалась. Сильный дух и в эти раздирающие минуты превозмог плоть. Когда гроб стал медленно опускаться, загремели пушки и беглый огонь, Государь так зарыдал, что раз вырвалось у него даже громкое всхлипывание. Потом он посыпал земли и быстро удалился. Все было кончено… Могила усопшего – первая, по левую руку, у самого входа в собор. Доблестный князь лег тут как бы на страже царственной усыпальницы».

Техническое завершение церемонии скупо зафиксировал Рапорт (№ 50 от 18 сентября 1849 года) Министру Императорского Двора Вице-Президента Гоф-интендантской конторы гофмейстера князя Д. Волконского: «…по отбытии из собора Государя с высочайшими особами, приступлено было тот час же к закрытию могилы в Бозе почившего Государя Великого Князя, для чего положены были на выведенные кирпичные стенки две путиловские плиты, потом положены кружала и сведен по оным кирпичный свод и на нем положена вровень с полом цельная путиловская плита во всю могилу…»[152].

Командирскую эстафету, выпавшую из рук умершего дяди, бережно принял Великий Князь Александр Николаевич. Искреннее уважение к памяти предшественника выразил Цесаревич в приказе, отданном при вступлении в должность Главного начальника военно-учебных заведений, «принадлежность к которым, – заявил он, – тем для меня отраднее, что в их рядах я начал службу». «Главнейшей целью всех моих забот, – говорится далее в приказе, – будет сберечь все сделанное трудами и любовью Его Высочества для блага заведений и сохранить их в том же превосходном состоянии, в каком они отцом их и благодетелем оставлены мне, как бы в залог его ко мне дружбы и милости. Я уверен, что все чины военно-учебных заведений свято сохранят в душе благодарную память о почившем и будут исполнять все благотворные указания его, как исполняли их при нем. Надеюсь, что и воспитанники, не только в заведении, но за его порогом, будут стараться службой и всей жизнью отплатить своему почившему отцу за неограниченную его к ним любовь». Приказ был прочитан в сборе всех воспитателей и воспитанников, перед панихидой «об упокоении великой души благодетеля военно-учебных заведений»[153]. Аналогичный приказ был отдан и по войскам лейб-гвардии. Наследник сохранил при себе ближайших сотрудников Великого Князя Михаила Павловича – генералов Витовтова и Ростовцева, в звании начальников штаба, первого – по гвардейскому и гренадерскому корпусам, второго – по военно-учебным заведениям.

Сведения о последней воле Великого Князя – его завещании и исполнении этого интереснейшего документа, содержатся в ряде дел, бережно сохраняемых ныне в РГИА[154]. Три душеприказчика, избранных покойным – генерал-адъютанты, его боевые друзья В.Ф. Адлерберг, Н.Н. Анненков и Я.И. Ростовцев были приглашены Министром Императорского Двора Светлейшим князем П.М. Волконским 7 октября 1849 года в Михайловский Дворец «для присутствия при вскрытии Духовного завещания», и 8 октября – «для открытия запечатанных кабинетов Его Императорского Высочества и разбора завещанных вещей».

Из оставленных брату-императору драгоценных предметов «Государь изволил… иметь одну только верховую лошадь, именно ту, на которой Его Императорское Высочество изволил быть в последний раз на смотру в Варшаве. Лошадь сию поместить в пенсионерную конюшню в Царском Селе…».

Список лиц и учреждений (всего – 57), которым передавались различные вещи, открывается любимой сестрой усопшего – Великой Княгиней Марией Павловной, которой были оставлены семейные реликвии: «портрет во весь рост Императора Павла Петровича, карманные часы Императора Александра Павловича, лорнет Цесаревича Константина Павловича, топазовая печать Михаила Павловича…». Любимый племянник, будущий Император Александр II получил ключ от взятой дядей крепости Модлин, Высочайшие рескрипты при особой описи, бриллиантовую шпагу.

Ряд прощальных подарков сопровожден был трогательными комментариями. Обращаясь к боевому другу, генерал-адъютанту В.К. Кноррингу, Великий Князь завещал ему боевую: «…кавалерийскую шпагу, которую я всегда носил при кирасирском вице-мундире (в малом Кабинете, под Образами)».

Объемистое дело № 1063 завершается Письмом Светлейшего князя М.П. Волконского К.А. Криденеру от 3 ноября 1849 года (лист 90): «Подлинник Завещания с рапортом душеприказчиков об исполнении его препровождены в Кабинет Его Императорского Величества, для хранения в ковчеге, вместе с прочими». Знакомство с делом свидетельствует о завидных оперативности, четкости и уважении, с которыми была исполнена последняя воля усопшего. Ряд лиц, не вошедших в Завещание (начавших службу при князе после составления документа) был отмечен Великой Княгиней Еленой Павловной. Так, о. Иоанн Федотов, духовник Михаила Павловича, был пожалован «золотым крестом, драгоценными камнями украшенным, на память в Бозе почивающего Государя Великого Князя». О. Иоанн с образом шел в погребальной процессии непосредственно перед гробом своего духовного сына…

* * *

Собрания архивных источников, отражающих жизнь и деятельность Михаила Павловича, немногочисленны, разрозненны и… невелики по объемам. Основная часть документов находится в ГАРФ (фонд 666, одна опись, объединяющая 642 дела за 1798–1859 гг.). Здесь собраны документы о бракосочетании, записные книжки и дневники за 1810–1818 гг. (ждущие своих исследователей!), маршруты путешествий. Основная масса – служебные бумаги: планы маневров, рапорты полков, приказы, данные о деятельности в период «междуцарствия» (декабрь 1825 г.), о действиях русских войск во время польского восстания 1831 года. Весом эпистолярный массив фонда: здесь находятся письма Михаилу от старших братьев, матери, жены, шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа, военного министра А.А. Аракчеева, поэта П.А. Вяземского, историка М.А. Корфа, представителей правящих Домов Европы, в том числе королевы Великобритании Виктории I, королей Пруссии и др. Среди коллекционных материалов фонда – копии писем А.С. Пушкина барону Л.Б. Геккерену и графу А.Х. Бенкендорфу, анонимных записок Пушкину и другие бумаги о трагической дуэли поэта.

Ряд архивных документов, связанных со службой Великого Князя, распылен по военным архивам. Что касается РГИА, то здесь существенный интерес для исследователей жизни и деятельности Великого Князя представляют три собрания: фонд 548 (Контора Двора Великого Князя Михаила Павловича и Великой Княгини Елены Павловны – 4 описи имущественных, финансовых, хозяйственных дел), фонд 472 (Церемониальная часть, где отложились документы, отображающие традиционные церемонии, сопровождавшие всех членов семьи Романовых (торжества крещения, венчания, рождения детей, отпевания и погребения) и фонд 516 (Коллекция Камер-фурьерских журналов), где последовательно, изо дня в день, фиксировалась жизнь императорской семьи, в том числе и общение Михаила Павловича с родителями: Павлом I и Марией Федоровной, братьями – Александром I и Николаем I, их венценосными супругами). Как врач, интересные документы я обнаружил в фонде № 479 (Придворная медицинская часть), посвященном службе врачей и лекарских помощников, работавших с Августейшими пациентами, расходам на лекарства, организации медицинского обеспечения различных официальных церемоний.

Разглядывая служебные и личные бумаги Михаила Павловича, хранящиеся в Российском Государственном историческом архиве, я обратил внимание на красивые печати, скрепляющие некоторые документы. Оттиски несут на себе великокняжеский герб Дома Романовых (геральдический щит на груди двуглавого орла, лишенного гербов на крыльях). Оказалось, что личные печати Великого Князя и его супруги (металлические матрицы и сургучные оттиски), пережив двухсотлетние катаклизмы, бережно сохраняются ныне в Отделе нумизматики Государственного Эрмитажа…

* * *

Многочисленно и разнообразно живописное наследие прошлого, в котором отобразились Михаил Павлович и его семья. Их писали многие художники, делали это с удовольствием, не столько из-за высокого сана изображаемых, сколько из-за интереса к личностям с их удивительным духовным миром, значением для настоящего и будущего России. О прекрасных работах Павла Федотова я уже рассказал выше.

К серии портретов, на которых изображены Романовы, относится и знаменитое полотно «Великая Княгиня Елена Павловна с дочерью Марией» (1830). Огромная (265 х 185 см) живописная работа хранится ныне в ГРМ[155]. Гений художника сумел выделить в картине главное в характере изображенной – динамичное, постоянное движение, целеустремленность… Брюллов многократно возвращался к изображению семьи Михаила Павловича. В Русском музее хранится портрет Великой Княжны Екатерины Михайловны, герцогини Мекленбург-Стрелицкой (1845)[156]. Изображение в форме небольшого (диаметр 45 см) круга, масло. Мне оно показалось интересным вдвойне, так как не подвергалось перезаписям реставрации. Сквозь потемневший коричневатый лак, покрытый сетью морщинок-трещин, доброжелательно и приветливо смотрит на меня юная красавица, похожая на мать. Пленительная улыбка, восхитительные губы, которые вот-вот произнесут приветствие и пожелание добра… Но туча внезапно закрыла солнце, в зале потемнело и портрет как бы «закрылся», умолк, вновь ушел на глубину полутора веков. Однако гений художника, одухотворенность изображенной, давняя сопричастность пишущего эти строки к истории Дома Романовых позволили мне еще раз непосредственно соприкоснуться с реалиями давно ушедшей жизни.

Не меньше повезло и главе семьи – Михаилу Павловичу. Первым великим портретистом, написавшим портрет Великого Князя еще в юности, в 1816 году, стал Орест Кипренский. Это – первое изображение Михаила в гвардейской форме. Многие годы Романовскую Галерею Зимнего дворца украшал роскошный портрет[157] Великого Князя кисти знаменитого Джорджа Доу, работавшего в России десять лет. Варианты знаменитой картины находятся в одной из резиденций Михаила – Павловском дворце. Портрет поражает запоминающимися «романовскими» чертами: лицом с высоким лбом, роскошными усами и бакенбардами, идеальной военной выправкой. Благодаря яркому таланту Доу мы имеем возможность узнать, какими при жизни были Императрица Мария Федоровна, Александр I и его супруга Елизавета, Николай I, многие военачальники и дипломаты того блестящего века…

Из прижизненных портретов Великого Князя заслуживает упоминания и работа Адольфа Ладюрнера (1798–1855). Портрет написан в 1845 году, незадолго до гибели Михаила Павловича. Работа поражает неприукрашенным реализмом, нечасто встречающимся при изображении Высочайших особ. Небольшое полотно (40 х 29 см), исполнено маслом, слева внизу дата и монограмма (AL) знаменитого художника, более двадцати лет успешно работавшего в России. Благодаря его творчеству, мы имеем возможность вглядеться в лица многих военачальников тридцатых-пятидесятых годов, вспомнить события царствования Николая I, например, торжественное освящение Александровской Колонны на Дворцовой площади 30 августа 1834 года. Портрет Михаила Павловича относится к типу поясного парадного портрета. Блестящий генерал, украшенный высшими орденами империи, бравая осанка, выпуклая грудь… и словно бы угасший взгляд, устремленный поверх зрителя, крупные тяжелые складки у глаз и вокруг рта, седина, рано усыпавшая великолепную шевелюру. Печальный портрет! Знал ли художник, что пишет одно из последних прижизненных изображений любимого брата императора?

По желанию дочери, Екатерины Михайловны, еще один гениальный живописец, Иван Николаевич Крамской, написал посмертный портрет Великого Князя, являющийся одним из лучших портретов Михаила Павловича[158]. Все внимание художника уделено лицу князя. Думается, в результате этой работы родились знаменитые слова И.Н. Крамского в письме В.В. Стасову: «Я всегда любил человеческую голову, всматривался и, когда не работаю, гораздо больше занят ею и чувствую, наступает время, что я понимаю, из чего это Господь Бог складывает то, что мы называем душою. Я даже, кажется, понимаю страсти и характер человека» (Курочкина Т.И., 1989). Ощущение глубокой, серьезной, возможно, скорбной думы присуще изображению Михаила Павловича…

* * *

Исторический суд современников и потомков не был благосклонен к Великому Князю. И если первые годы после кончины, пока здравствовал грозный Николай I, память его любимого брата чтилась особо, то затем, особенно после тяжелейшего поражения российской армии в Крымской войне, наступила полоса осуждения (за действительные и мнимые недочеты в подготовке военных кадров и вооружений) и забвения. Реформаторы и либералы, пришедшие к власти с воцарением Александра II, не могли простить Михаилу Павловичу его последовательных консервативных воззрений. Многие молодые офицеры, став генералами, повзрослев, «помнили» заслуженные гауптвахты, на которые беспощадно отправлял их Командующий гвардией. Свою роль сыграло, возможно, и отсутствие у Великого Князя сыновей, способных достойно защитить его честь и память.

Любимые им помещения семейного гнезда сохранили свое убранство лишь до момента передачи здания великокняжеской резиденции под Русский музей. Проведенная реконструкция уничтожила большинство интерьеров, связанных с Михаилом Павловичем. Значительная часть мемориального имущества покинула Россию вместе с уехавшими в Германию внуком и внучкой Великого Князя, ряд вещей был передан ими в музей по согласованию с Временным Правительством, часть погибла во время многочисленных перевозок, что-то было просто расхищено в послереволюционные годы…

* * *

Размышляя о судьбах героев очередной книги, я медленно шел по знакомой питерской набережной. Вечерняя красавица Нева тихо плескалась в гранитных берегах, унеся в море ежедневную суету и сутолоку Петербурга. Остановился на одном из своих любимых мест – у дома № 4 по Английской набережной. Именно отсюда, из особняка графов Лаваль, где располагался многие годы Российский государственный исторический архив, начинались все мои путешествия в прошлое… Постепенно темнело. Тучи медленно закрывали горизонт на западе. Бесформенные клочья тумана окутывали все вокруг. Внезапно показалось, что кто-то разглядывает меня в упор. Я обернулся. Рядом стоял очень высокий, на голову выше меня, массивный, но очень стройный человек, по возрасту – мой ровесник. Великолепная рыжеватая шевелюра, густо сдобренная сединой, переходила в необычные для современного глаза бакенбарды и усы. Голубоватые, крупные, несколько навыкате глаза, высокий породистый лоб, крупный вздернутый нос… Удивительно знакомое лицо! Широкий военного образца плащ скрывал детали одежды. Чуть поклонившись, я спросил: «Мы, кажется, знакомы?» Собеседник, улыбнувшись, кивнул, указав на находившуюся справа за моей спиной… Петропавловскую крепость. Лучи заходившего солнца, прорвавшись сквозь туман, вдруг высветили купол собора Святых Первоверховных Апостолов Петра и Павла, сверкнув на контуре Креста и облачении Ангела. Я вновь обернулся, но мой собеседник исчез. Где же я его видел? Мы бесспорно были знакомы! Да, в России плохая память – болезнь распространенная и давняя…

Глава 12

«Я больше русская была, чем многие цари, по крови вам родные»

Язык и ум теряя разом,

Гляжу на Вас единым глазом:

Единый глаз в главе моей.

Когда б судьбы того хотели,

Когда б имел я сто очей,

То все бы сто на Вас глядели

А.С. Пушкин. «Циклоп»

Эта обширная глава не является попыткой составления биографии – пусть даже краткой. Время для нее еще не настало. До введения в научный оборот значительного свода документов, перевода и издания дневников, писем в возможной полноте говорить о написании научной биографии Великой Княгини Елены Павловны преждевременно. Неточности и приблизительности, переходящие из книги в книгу, – вот бич наших сведений о жизни этой незаурядной женщины. Известный ее «послужной список», как и повествование, построенное на произвольно толкуемых выдержках из различных воспоминаний, – еще не жизнеописание. Задача этой главы иная: высветить то, что в той или иной мере может помочь прояснить духовно-интеллектуальный и медицинский климат, окружавший Великую Княгиню. Из доступного материала, таким образом, мной отобрано все, так или иначе отвечающее такой постановке темы…

* * *

В России девятнадцатое столетие в отличие от предыдущего не стало «веком женщин». Примеры участия дам в государственной политике редки и ограничены узкими временными рамками. Указ Павла I от 5 апреля 1797 года положил конец политическому матриархату. Как супруги, так и фаворитки первых лиц империи строго следовали рамкам установившихся традиций, не выходя за пределы законодательных и моральных канонов. И все же российская история XIX века дала редкий, и от этого еще более заслуживающий внимания, пример активного и плодотворного участия в политике одного из членов императорской фамилии – Елены Павловны.

Неизвестный художник (Т.А. Нефф?). Портрет Великой княгини Елены Павловны. Около 1849 г.

К сожалению, долгие десятилетия имя Великой Княгини не упоминалось в учебниках истории, об этой замечательной женщине не было написано серьезных научных трудов. Однако время – самый справедливый судья хрестоматийных авторитетов – неизбежно расставит все по объективным местам, ниспровергая ложных кумиров и воздавая должное достойным людям.

Фредерика-Шарлотта-Мария, дочь вюртембергского принца Пауля-Карла-Фридриха и его жены Шарлотты Саксен-Альтенбургской, родилась в Штутгарте 28 декабря 1806 года. Прошло чуть более года, как отец принца – герцог Фридрих, волею Наполеона I, примерил новую корону и стал королем Вюртемберга, маленького немецкого государства. Династия была в тесном родстве с русским царствующим домом: вдовствующая Императрица Мария Федоровна приходилась сестрой новому королю и тетушкой принцу Паулю-Карлу-Фридриху. Вскоре в Вюртембергском королевстве произошла смена монарха. В 1816 году Фридрих умер, и отцовский престол перешел к старшему сыну Вильгельму I. Принц Пауль-Карл-Фридрих, человек умный, блестяще образованный, но с беспокойным характером, не мог ужиться с братом-королем, после очередной ссоры навсегда покинул родину и переселился в Париж.

Десятилетнюю принцессу отдали в аристократический пансион госпожи Кампан, известный систематическим воспитанием и высоким профессионализмом преподавателей. Европейское образование заменило для девочки суровость строгой бабки, дочери Георга III Английского, и жесткие воспитательные эксперименты отца. Здесь Фредерика-Шарлотта подружилась с обучавшимися в пансионе сестрами графинями Вальтер, родственницами зоолога Ж. Кювье, бывшего в то время директором Jardin des Plantes (Ботанического сада). Ученый был знаком с принцем Вюртембергским, который вместе с дочерью часто посещал знаменитый парижский особняк. Пауль-Карл-Фридрих был страстным натуралистом, много путешествовал, с Кювье их связывали общие интересы. Маститый, энциклопедически образованный зоолог с удовольствием общался не только с принцем, но и с его юной дочерью. Беседы с великим ученым, прогулки с ним по Jardin des Plantes, размышления о разнообразных явлениях природы стали благотворной почвой для умственного развития девушки. Покинув через четыре года Париж, она долго вела с Кювье оживленную переписку.

Принцессе не исполнилось и шестнадцати лет, когда увидевший ее во время поездки по Европе Император Александр I попросил ее руки для своего младшего брата, Великого Князя Михаила. Казалось, нужно было только радоваться: скромной принцессе маленького королевства повезло, что на бедную родственницу обратила внимание вдова Павла Первого Императрица Мария, выбрав девушку в жены своему сыну. Шарлотта-Фредерика приходилась своему жениху двоюродной племянницей, так как русская Государыня-вдова тоже была из вюртембергского великокняжеского семейства.

Лотти, как ее называли домашние, понравилась Императрице тем, что была весела, скромна, находчива в беседе и весьма рассудительна. Она почти не знала Великого Князя Михаила, видела только портрет – румяный юноша с привлекательным, открытым лицом, но что-то в изображении настораживало ее, возможно, как бы уловленная художником некая импульсивность… Она увлеченно читала письма жениха и они ей нравились: написаны были с теплотой и заботливостью о ней, несмотря на краткость и некоторую сухость слога. Будто бы за плечом автора стоял гувернер и наблюдал, не посадит ли влюбленный ученик чернильное пятно на атласную бумагу с гербами, – внезапно подумала Лотти, вспомнив листы писем русского принца, старательно заполненные каллиграфическим почерком с росчерками.

Предложение было принято, и 30 сентября 1823 года принцесса приехала в Россию. О необыкновенном впечатлении, произведенном девушкой на высшее общество, дают представление строки из письма князя В.Ф. Оболенского-Нелединского: «Нареченная невеста Великого Князя Михаила Павловича на прошедшей неделе прибыла в Гатчину. Государыня Мария Федоровна встретила ее за две или три станции. Похвала об ней единогласна. Всех без изъятия она с первого глаза пленила! Представь себе девицу шестнадцати лет, приехавшую к такому пышному двору, каков наш, и к которой через полтора часа по выходе из кареты подводят одного за другим человек двести, с которыми она со всяким молвит по приличности каждого. Значительные имена все у нее были затвержены и, ни разу не замешкавшись, всякому все кстати сказала…» (Беляков Н.А. и соавт., 1999).

Описывая внешность невесты, мемуарист отметил: «…личико у нее премиленькое, таким образом, всякому покажется, потому что имеет черты правильные, свежесть розана, взгляд живой, вид ласковый. Ростом она невелика и еще не совсем сложилась. Одним словом, очень приятно на нее смотреть и слышать ее непринужденный разговор».

Похожую характеристику дал и А.Н. Михайловский-Данилевский: «Она как феномен обратила на себя единодушное внимание всех и более месяца составляла предмет разговоров; я не видел ни одного человека из представленных ей, который бы не отзывался с восхищением об уме, о сведениях ее и любезности. Не знаю, какова будет впоследствии судьба ее в России, но во время приезда ее в наше отечество зависти и злословия, избравшие пребывание свое при дворах, умолкли… Она с представленными ей особами разговаривала о предметах или приятных, или составляющих их занятия: с Карамзиным говорила о русской истории, с Шишковым о славянском языке, с генералами о сражениях и походах, в которых они отличились. Видно было, что она приготовлялась к тому, что всякому из них говорить приличное, но и самое сие приготовление доказывает ее благоразумие, что она старалась в новом отечестве снискать с первого шага повсеместную любовь. Смотря на нее, я воображал, что Екатерина II, вероятно, поступала таким же образом, когда привезена была ко двору Елизаветы Петровны».

Единодушие в высокой оценке нового члена императорской фамилии было действительно делом редким. Кроме девичьей грации и любезности, Фредерика-Шарлотта проявляла взрослую самостоятельность, необыкновенную для девушки ее возраста тонкость в поведении. Еще по пути в Россию она начала учиться русскому языку, взяв вместо учебника «Историю государства Российского» Н.М. Карамзина. Оказавшись в чужой стране, Фредерика с особым рвением продолжала изучать новый язык. Ее учителями стали П.А. Плетнев и В.А. Жуковский. Вероятно, у девушки была врожденная склонность к лингвистике – вскоре она говорила по-русски почти без акцента, удивляя своих собеседников образными сравнениями и эпитетами (Крылов А., 2002).

В связи с этим позволю себе привести один не очень приличный исторический факт, дабы несколько оживить повествование. Однажды на официальном обеде в присутствии Александра I Фредерика, еще не зная значения многих русских слов, громко спросила, что означает краткое словцо, которое она видела написанным углем на стене дворца. Присутствовавшие, особенно, дамы, смутились, не зная, как выйти из неловкого положения. В.А. Жуковский не растерялся и сказал: «Слово происходит от повелительного наклонения славянского глагола «ховать» (прятать – Ю.М.). Но это очень грубое слово, присущее только простолюдинам!». Здесь кстати подали десерт. Император поднялся из-за стола, и, еле сдерживаясь от смеха, увел Василия Андреевича в свой кабинет. Там он достал из письменного стола любимую золотую табакерку и, от души расхохотавшись, сказал: «Умница, Василий Андреевич! Вот Вам на память! И х… в карман!» (Романов П.В., 2000).

* * *

Кинув на золотой циферблат роскошных часов в стиле «ампир» (стрелка уже подходила к восьми!) встревоженный взгляд, Фредерика, стремительно подхватив кружево подола, выбежала в услужливо распахнутые камердинером двери. Фрейлины великокняжеской свиты едва поспевали за нею, встревоженно щебеча что-то по-французски и по-немецки, вставляя то и дело русские «ахи», отдававшиеся в молчаливых парадных залах гулким эхом.

Стремительные ножки новоиспеченной Великой Княгини в сафьяновых туфельках стучали по бесконечным ступенькам лестниц, скользили по натертому паркету. Перед бегущей невестой распахивались бесшумно бесконечные двери с романовскими гербами на створках: десятки дверей, как казалось ей. Дорога в новую жизнь! Она бежала так быстро, что начала задыхаться. Пышная свита и неповоротливые дамы в робронах остались позади. Послышался оживленный, многоголосый шум толпы, нестройные звуки оркестра. Она почувствовала, что готова упасть замертво у раззолоченных дверей огромной танцевальной залы.

Двери, не скрипнув, распахнулись, и Елена оказалась лицом к лицу с красивым высоким генералом в белых лосинах. «Государь!» – молниеносно пронеслось в ее разгоряченной головке, и она начала медленно оседать в низком реверансе, как пышный цветок, складывающий лепестки. Кружевная пена юбок, медленно шурша, никла вместе с ней. Сердце замерло… «Милое дитя, как Вам идет румянец! Вы хорошеете с каждым днем!», – ласковые слова сыпались на нее, словно капли золотого дождя; руки, затянутые в тугие перчатки, подняли ее и осторожно ввели в шумящее сияние зала. Величавые прекрасные звуки полонеза сменили пышную торжественность гимна, которым восторженно приветствовала Россия первую пару – Государя Императора и его новую родственницу. Лишь ощутив на себе тепло знакомых глаз Михаила, к которому ее подвел после полонеза сияющий старший брат, она начала медленно осознавать происходящее. «Фике! По-моему, ты совершенно вскружила голову Государю!», – Великий Князь шутил и смеялся. Он был счастлив.

5 декабря 1823 года было совершено таинство Миропомазания принцессы с наречением ее Еленой Павловной, затем совершилось обручение[159]. На следующий день прошла церемония обручения. Жениху – младшему сыну Императора Павла I, Великому Князю Михаилу шел двадцать пятый год. Брак продолжил сложившуюся в XVIII веке традицию Романовых родниться с протестантскими владетельными Домами Европы. В чем причина этого, на первый взгляд, странного пристрастия? Еще во время Тридцатилетней войны 1618–1648 годов Россия поддержала протестантскую унию Швеции и Германии против Католической лиги, и шведский король Густав-Адольф получил огромную помощь хлебом. Россия принимала охотно на службу протестантов-немцев, создала слободу Кукуй в Москве и предоставила монополию в торговле Голландии. Петр I и его двор буквально «срослись» с немцами. Таким образом, у протестантов с православными сложилось положительное чувство созвучия стереотипов поведения – положительная комплиментарность, а у католиков – резко отрицательная. Иностранцы в России состояли на государственной службе, и обрусевшие немцы продолжали оставаться лютеранами в быту. Переход же в католичество, например, некоторых Голицыных, создал скандал в обществе, а П.Я. Чаадаев, принявший католицизм, был объявлен «умопомешанным». С католиками наши предки не хотели иметь ничего общего. Вспомним войны в Литве и на Украине. Очевидно, во всем этом этнический момент все же преобладал над доводами разума, культуры, социальных пристрастий. Так православные и протестанты оказались этносами с положительной комплиментарностью, если следовать известной теории Л.Н. Гумилева.

Бракосочетание Михаила и Елены состоялось 8 февраля 1824 года. В отличие от других свадеб членов Дома Романовых, из-за болезни Александра I пышных торжеств не было. Во время военных маневров царь получил удар по ноге копытом лошади. Рана осложнилась тяжелым рожистым воспалением, и врачи опасались за жизнь Государя. Постепенно дело пошло на поправку, но ходить Александр еще не мог. По этой причине в смежной с кабинетом Императора секретарской комнате была устроена походная церковь, в которой и прошло бракосочетание. Во время службы Александр I сидел в кресле в дверях кабинета.

Молодые супруги были довольны, что обстоятельства спасли их от тяжелых и продолжительных свадебных церемоний. С первых дней совместной жизни они, несмотря на разность характеров, темпераментов, образования, почувствовали искреннюю и глубокую привязанность друг к другу. Огромного роста, рыжий, плотный, несколько сутуловатый, с проницательными голубыми глазами, Великий Князь Михаил Павлович, казалось, «не смотрелся» рядом с грациозной супругой. Но окружающие ощущали нежную влюбленность этого грубоватого и мощного человека в жену, восхищение ее умом и красотой. Поэтическая натура идеалистки смягчала прагматические взгляды мужа. Он, в свою очередь, знакомил восторженную супругу с обыденными, порой, жестокими сторонами жизни России, заканчивавшей восстановление после тяжелейшей Отечественной войны.

Великий Князь Михаил Павлович соединял в своем лице олицетворение служебного долга, блюстителя строжайшей дисциплины, понимаемых иногда формально, и человека с острым, ироническим умом, порывами доброго, мягкого сердца. «Суровость его лица и взгляда из-под нахмуренных бровей, – говорится в записках князя К. Имеретинского, – резкая манера выговаривать и неумеренная строгость взысканий за маловажные проступки – все это было вынужденно, ненормально и свойственно только видимому, а не истинному характеру Михаила Павловича». Многолетнее изучение архивных и мемуарных источников позволяет мне присоединиться к определению личности Великого Князя, данному его современниками – «золотое сердце в железной оправе»…

Выдающиеся свойства ума и сердечная деликатность Великой Княгини, выражавшиеся в умении ставить себя в положение других, понимая их интересы, способность делать это с чарующей простотой, сразу уничтожавшей условность отношений, верность в дружбе, завоевывали ей преданность встречаемых на жизненном пути. До конца своих дней она интересовалась всеми яркими явлениями в области научной деятельности, часто приходя, где было нужно, на помощь своим участием и материальной поддержкой.

Хотя Михаил и Елена были очень разными людьми, их брак, по великосветским критериям, стал образцовым. Историками-сплетниками достоверно не доказан ни один факт супружеской измены мужа или жены. Лишь из семейных преданий Половцовых и Штиглиц известно интересное предположение. Надежда Михайловна Июнева (1843–1908), воспитанница барона А.Л. Штиглица, вышла в 1861 году замуж за А.А. Половцова, будущего Государственного секретаря, члена Государственного Совета, статс-секретаря Императора. Н.М. Июнева («Юни») в июне 1843 года новорожденной была подброшена в дом барона (отсюда и ее фамилия). По свидетельству С.А. Половцовой, Надежда была внебрачной дочерью Великого Князя Михаила и фрейлины К.[160] Не в этом ли разгадка отчества девочки, интереса, проявляемого Николаем I к ее судьбе после смерти брата, огромного приданого (около 16 миллионов рублей), стремительной карьеры ее мужа, дружеских отношений семьи Половцовых с Великими Князьями Александром (будущим Императором) и Владимиром?

О замечательной внешности Елены Павловны в первые годы замужества позволяют судить многочисленные портреты. На большинстве из них – роскошная белизна покатых плеч, мягкая линия великолепных рук с длинными пальцами, которые так тщательно выписаны, что кажутся живыми. Гладкость высокого белоснежного лба, обрамленного гроздьями завитых локонов с обеих сторон; необыкновенно притягивающие, очаровывающие с первой минуты глаза. Ум светится во всем облике этой женщины: в достойном повороте головы, в аристократически выразительных чертах лица, величавой позе. Позы «непарадно» спокойны, и портреты могли бы считаться вовсе не музейными, представительскими – для посольств и кабинетов, – а домашними (такие обычно дарили близким к памятным датам). К тому располагает и поза, выбранная живописцем для модели, и неяркий, приглушенный тон картин, если бы не одно обстоятельство: дама сидит или стоит в мантии, подбитой мехом горностая, и складки одеяния, теряющегося в темно-алом, густом и мягком бархате, недвусмысленно указывают на принадлежность дамы к роду царственных особ. Портрет в те давние времена являлся документом эпохи, на него тратилось много средств, сил, времени, и каждой деталью, мазком кисти, сочетанием красок художник старался донести до того, кто будет смотреть на портрет, нечто значительное, важное.

Она действительно была такой: знала блеск своей красоты, чудную силу обаяния, но ни в грош ни ставила ни внешность, ни шарм, ни светские успехи, ни высоту положения. Именно такой она и была в жизни. Еще в 1823 году в своем обращении к приехавшей в Петербург будущей Великой Княгине В.А. Жуковский писал:

Кто ты ангел светлоокий С лучезарною звездой? Из какой страны далекой

Прилетел на север мой?..

Василий Андреевич не знал тогда, что станет не только преподавателем русского языка и литературы, но и другом этой необычной женщины. От Жуковского Елена Павловна впервые услышала о ссыльном А.С. Пушкине, официальное представление которого Великой Княгине состоялось лишь в мае 1834 года. Об этом Пушкин упоминал 2 июня в своем дневнике, указывая, что Елена Павловна говорила с ним о Пугачеве. Следующая дневниковая запись сделана Пушкиным 8 января 1835 года: «Великая Княгиня взяла у меня записки Екатерины II и сходит от них с ума». Поскольку мемуары царицы расценивались в то время Императорским Домом как нелегальная литература, факт их передачи Пушкиным Елене Павловне свидетельствует о доверии, которое они испытывали друг к другу. По воспоминаниям В.А. Жуковского, Великая Княгиня «очень любила Пушкина»[161].

В преддуэльную пору поэт встречался с княгиней, которая писала мужу 26 декабря 1836 года: «Я видаю иногда Вяземского, как и твоих протеже – семью его, и я приглашала два раза Пушкина, беседа которого кажется мне занимательной». В это же время Пушкин вписал в альбом Великой Княгини текст стихотворения «Полководец».

Нет сомнений, что творчество великого поэта находилось в сфере художественных интересов Елены Павловны и поэтому вполне естественна ее взволнованная реакция на исход дуэли и на смерть Пушкина. 27 января 1837 года она послала первую записку Жуковскому. «Узнала сейчас о несчастии с Пушкиным – известите меня, прошу Вас, о нем и скажите есть ли надежда спасти его. Я подавлена этим ужасным событием, отнимающим у России такое прекрасное дарование, а у его друзей – выдающегося человека. Сообщите мне, что происходит и есть ли у Вас надежда и, если можно, скажите ему от меня, что мои пожелания сливаются с Вашими».

Елена Павловна стала единственным членом Дома Романовых, которая сразу же и публично солидаризовалась с горем семьи Пушкина после его тяжелого ранения. В трагические дни января 1837 года Великая Княгиня, пренебрегая условностями этикета, забросала В.А. Жуковского записками: как здоровье поэта? Кто лечит? Чем помочь? Елена Павловна с искренним сочувствием следила за состоянием здоровья раненого, предлагала всяческую поддержку (в том числе консультацию лейб-медика М. Мандта). В письме В.А. Жуковскому 29 января 1837 года, получив трагическое известие, Великая Княгиня писала «…мы потеряли прекраснейшую славу нашего Отечества! Я так глубоко этим огорчена; кажется, что во мне соединяются сожаления и его друзей, и поклонников его гения. Тысяча прочувствованных благодарностей Вам, мой добрый г. Жуковский, за заботливость, с которой Вы приучали меня то надеяться, то страшиться. Как она тягостна, эта скорбь, которая нам осталась!» (Кунин В.В., 1990).

Ум и тактичность Великой Княгини выразились в уважении интересов других людей, способности творить добро с простотой и искренностью, уничтожавшей условность светских отношений. «Если призвание женщины состоит в том, чтобы иногда исцелять, часто помогать и всегда утешать, то Елена Павловна осуществила его вполне и в самых широких размерах, – писал в биографическом очерке о княгине известный юрист и общественный деятель А.Ф. Кони (1969). – Она сделала все, что только было в ее силах, для исцеления русского народа от язвы узаконенного рабства, твердо и настойчиво поддерживала лучших людей своего времени в их лучших стремлениях – и умела утешать их в минуты горечи и скорби».

Известный политический деятель граф П.Д. Киселев (1861) набросал яркий портрет Великой Княгини: «Это женщина с обширным умом и превосходным сердцем. На ее дружбу вполне можно положиться, если она раз удостоит ею. Воспитанная под надзором Кювье, друга ее отца, принца Вюртембергского, она сохранила воспоминания о всем, что видела и слышала в молодости. Выданная молодой замуж, она не переставала изучать науки и быть в сношениях со знаменитостями, которые приезжали в Петербург или которых встречала во время своих путешествий за границей. Разговор ее с людьми сколько-нибудь замечательными никогда не был пустым или вздорным: она обращалась к ним с вопросами, полными ума и приличия, вопросами, которые просвещали ее… Император Николай Павлович говорил мне однажды: “Елена – это ученый нашего семейства; я к ней отсылаю европейских путешественников. В последний раз это был Кюстин, который завел со мной разговор об истории Православной Церкви; я тотчас отправил его к Елене, которая расскажет ему более, чем он сам знает…”».

Наряду с блестящими празднествами, отличавшимися особым вкусом и оригинальностью, Великая Княгиня умела создать теплую, дружескую атмосферу, где могла общаться с интересовавшими ее людьми. В ее гостиной встречали дружелюбный прием ученые Бэр, Гумбольдт, Струве, художник Айвазовский, поэт Тютчев, писатель Тургенев, государственные деятели князь Горчаков, граф Уваров, граф Муравьев-Амурский, путешественник маркиз Кюстин. Она никогда не замыкалась в узком кружке приближенных придворных, признавая, что «маленький кружок… приносит великий вред: он суживает горизонт и развивает предрассудки, заменяя твердость воли упрямством. Сердцу нужно общение только с друзьями, но ум требует новых начал, противоречия, знакомства с тем, что делается за стенами нашего дома» (Крылов А., 2002).

Елена Павловна интересовалась открытиями науки, оказывая новаторам помощь своим авторитетом и материальной поддержкой. Ее занимала деятельность Университета, Академии наук, Вольного экономического общества. Она имела долгие беседы с профессором К.К. Арсеньевым, желая познакомиться с историей и статистикой России; вела глубокие богословские разговоры с архиепископом Херсонским Иннокентием, предложила историкам заняться исследованиями о представительных учреждениях в России и финансировала этот проект.

Великой Княгине доставляло истинную радость помогать начинающему дарованию и поддерживать уже развившийся талант. Благодаря материальной помощи Елены Павловны из Италии в Россию было перевезено грандиозное творение художника Александра Иванова «Явление Христа народу» и изготовлены его фотографические снимки. Композитор Антон Рубинштейн всю жизнь с восторгом вспоминал о ее плодотворном покровительстве музыкантам. Именно у Великой Княгини первой зародилась мысль об учреждении Русского музыкального общества и Консерватории. За осуществление этой идеи Елена Павловна взялась со свойственными ей пылом и настойчивостью, пожертвовав свои личные средства и помещения Михайловского дворца.

Едва ли имя Великой Княгини вошло бы в анналы истории, если бы ее таланты ограничивались умом, делами благотворительности, блестящим воспитанием и умением привечать иностранных гостей. Немало было в России женщин умных, находившихся на высоких ступенях иерархической лестницы, занимавшихся милосердием. Ныне их лица смотрят с портретов, хранящихся в картинных галереях, но, увы, в истории они остались лишь благодаря искусству живописцев. Их громкие титулы мало что говорят современному посетителю музеев, и нередко на табличке под рамой значится надпись: «Портрет неизвестной»…

* * *

Елене Павловне выпала иная судьба. В историю России она вошла как один из видных деятелей крестьянской реформы. Помощь, которую Елена Павловна постоянно оказывала государственным деятелям, те огромные возможности, которые представлял ее салон для распространения идей редакционных комиссий, созданных Александром II, вызывали озлобление аристократической оппозиции. Реакция крепостников на деятельность Великой Княгини была столь откровенной, что отступили на второй план и придворные традиции, и требования светского этикета. Один из крупнейших помещиков России (он же председатель Главного комитета по крестьянскому делу) князь А.Ф. Орлов, докладывая Императору о поведении владелицы Михайловского дворца, прямо высказал свое мнение: «Я терпеть не могу того, что происходит в этом доме». Елене Павловне не могли простить ее вмешательства в политические интересы, того, что она вышла за рамки, разрешенные не только обычной женщине, но и Великой Княгине. Чтобы еще более очернить ее, поссорить с Императором, распускались нелепые слухи о «неблагонадежных людях», которыми она себя окружает. Не ограничиваясь намеками на политическую неблагонадежность друзей Елены Павловны, сочиняли сплетни об отношениях между Великой Княгиней и Н.А. Милютиным. Многие из министров не упускали случая в мелочах «подсолить» влиятельной тетке Александра II (Резникова (Дашкова) Е.Е., 1998; Крылова А.В., 2001).

Первые шаги молодого Императора были направлены по пути отца: в обращении к московскому дворянству была сделана попытка убедить их добровольно отказаться «от существующего порядка владения душами». Когда стало ясно, что аристократия не горит желанием последовать призыву, Великая Княгиня Елена Павловна решила лично продемонстрировать, как можно устроить улучшение быта крестьян. Задумав отпустить на волю крепостных обширного имения Карловка в Полтавской губернии (12 селений и деревень с населением около 15 тысяч душ), она разрешила выкупить часть состоявшей в их пользовании земли, с тем чтобы обеспечить существование. Совместно с управляющим имением бароном Энгельгардтом она разработала план разделения Карловки на четыре общества, с собственным управлением и судом; крестьянам выделялась одна шестая часть помещичьей земли с небольшой годовой платой и с правом выкупа угодий. Фундамент хозяйствования, заложенного Еленой Павловной, оказался прочным. Имение Карловка к началу ХХ века стало приносить утроенный доход (Кузьмин Ю.А., 2005).

Великая Княгиня нашла единомышленника в лице известного приверженца либерально-демократических реформ Д.А. Милютина. Поддерживая Елену Павловну своими советами и составляя ей записки для поднесения государю, Милютин выработал план действий для освобождения крестьян в Полтавской и смежных с ней губерниях, который в марте 1856 года получил одобрение монарха. Подготовленный документ Елена Павловна передала своему мощному союзнику – Великому Князю Константину Николаевичу. С этого времени дело освобождения крестьян, практическая возможность и осуществимость которого доказана была в Карловке, уже всецело направлялось Милютиным и Великим Князем. Против обоих образовалась сильная оппозиция. Великая Княгиня старалась как можно лучше представить молодого государственного деятеля Государю, дабы он мог оценить его выдающийся ум, увлеченность своим делом. У себя на вечере она представила Милютина Императрице Марии Александровне и дала ему возможность подробно рассказать о проекте освобождения крестьян. В феврале 1860 года в Михайловском дворце произошла его встреча с Александром II, во время которой были обсуждены многие вопросы предстоящей реформы. В минуты сомнений Елена Павловна старалась поддерживать в Милютине веру в успех, говоря ему словами Писания: «Сеющие в слезах пожнут с радостью».

Многочисленные несправедливые нападки иногда выводили из себя обычно спокойную полную достоинства Елену Павловну. Известная неуравновешенность жены Великого Князя Константина Александры Иосифовны, резко выделявшая ее из Дома Романовых, многих в высшем свете заставляла сомневаться в ее психической адекватности. Елена Павловна, упрекая Константина Николаевича в одном из политических споров, однажды публично заявила, что он «совсем подчинился безумной своей супруге» (Воспоминания княгини Е.А. Черкасской, цит. по А.Ф. Тютчевой. 2000. С.211). Государь оставил без внимания этот эмоциональный пассаж, понимая, что тетушка права…

Шестидесятые-семидесятые годы XIX века. Редко в истории России были периоды, когда вокруг трона достойного самодержца собиралось такое созвездие умных и образованных людей. Современников поражала не столько роскошь балов и парадов, сколько деятельная духовная и политическая жизнь вокруг Александра II. Яркой представительницей этого поколения реформаторов являлась Великая Княгиня Елена Павловна. Она была среди тех, кто непосредственно подвигнул Императора на отмену рабства в России, запрещение телесных наказаний, создание суда присяжных, подписание манифеста, возвещающего о преобразовании Государственного совета и вступлении страны на путь ограничения самодержавия.

Дискуссии с Еленой Павловной «на водах» за границей в конце 1850-х годов стали важным, может быть, последним обстоятельством, подтолкнувшим Александра II к активным действиям. Княгиня не ограничилась лишь разговорами с Императором о надеждах и сомнениях его отца, хотя психологически они были важны для монарха. Вокруг нее, как и вокруг Великого Князя Константина Николаевича, во второй половине 1850-х годов сформировался штаб будущих реформ, включавший Н.А. и Д.А. Милютиных, К.Д. Кавелина, Ю.Ф. Самарина, В.А. Черкасского и других. Однако ее отношения с Александром II не всегда были безоблачными. Император искренне уважал тетку, но все же прислушивался к нашептываниям придворных интриганов, уверявших, что люди, собиравшиеся в салоне Елены Павловны, иногда резко отзываются о монархе, ведут разговоры о необходимости конституции и т. п. Поэтому отношения его с Великой Княгиней складывались неровно – периоды обоюдной симпатии чередовались с моментами охлаждения (Ляшенко Л.М., 2002).

В шестую годовщину со дня смерти отца Александр II долго молился на его могиле в Петропавловской крепости, а на следующее утро, 19 февраля 1861 года, в своем кабинете в Зимнем дворце подписал исторический манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей и об устройстве их быта». По словам современников, Император испытывал в тот день великую радость. «Сегодня – лучший день в моей жизни!» – говорил Александр II. Он был оживлен, смеялся, целовал детей, обнимал родных. В 44 губерниях Европейской России стали лично свободными 22563 тысячи крепостных и 543 тысячи приписанных к частным заводам и фабрикам…

* * *

Традиционной для Романовых была благотворительная деятельность. Императрица Мария Федоровна завещала двадцатилетней Елене Павловне управление Повивальным институтом и Мариинской больницей. В завещании говорилось: «Зная твердость и доброту характера своей невестки, я убеждена, что в таком случае институты будут всегда процветать и приносить пользу государству». Так оно и оказалось. Болезни буквально выкосили самых родных Елене Павловне людей. После смерти дочерей Елизаветы и Марии их мать создала в Петербурге в 1846 году Елизаветинскую клиническую больницу для малолетних[162] (здание для нее выстроили на Фонтанке по соседству с Повивальным институтом), а также детские приюты в Петербурге и Павловске.

В 1850 году Елена Павловна взяла под свой патронаж Максимилианов-скую лечебницу, основанную в 1844 году «для малоимущего бедного люда» Филантропическим обществом, президентом которого являлся принц Максимилиан Лейхтенбергский. Здесь Елена Павловна учредила на собственные средства при участии Н.И. Пирогова, Н.Ф. Арендта, Н.Ф. Здекауера отделение для бесплатного лечения раненых офицеров. В лечебнице проводился прием С.П. Боткиным и другими видными врачами «отчасти бесплатно, а отчасти за самую умеренную плату», имелись так называемые «экстренные кровати», предназначенные для больных после операций, бесплатно отпускались лекарства бедным. До этого только Мариинская больница, основанная в 1803 году, имела амбулаторию с даровой выдачей лекарств. Именно в Максимилиановской лечебнице, Августейшей покровительницей которой Елена Павловна оставалась до конца жизни, впервые стали оказывать специализированную врачебную помощь. Великая Княгиня способствовала тому, что «больные были принимаемы по отдельным специальностям, и притом лишь врачами, приобретшими потребную опытность». В Максимилиановской лечебнице проходили практику врачи, желавшие совершенствоваться в разных специальностях (Беляков Н.А. и соавт., 1999).

И все же главными делами Елены Павловны на ниве здравоохранения были учреждение Крестовоздвиженской общины сестер милосердия и устройство Клинического института (Института усовершенствования врачей) в Петербурге. В этом большую роль сыграл Н.И. Пирогов. Их знакомство состоялось в 1848 году при неблагоприятных для Николая Ивановича обстоятельствах. Его вызвал военной министр А.И. Чернышев для доклада о командировке на Кавказ, где Пирогов блестяще зарекомендовал себя как военно-полевой хирург. Он спешил к министру с восторгом, надеясь разрешить с ним актуальные вопросы совершенствования военно-медицинской службы. И был обескуражен, когда министр, не дослушав предложений, отправил его к генерал-адъютанту Н.Н. Анненкову, попечителю Медико-хирургической Академии, а тот сделал Пирогову выговор за несоблюдение формы одежды на приеме.

Весть о конфузе выдающегося хирурга разнеслась по столице. Елена Павловна, не знакомая прежде с Николаем Ивановичем, пригласила его в свой дворец. По признанию Пирогова, во время разговора с ним «приключился истерический припадок со слезами и рыданиями». Он поведал собеседнице, что решил покинуть Россию и работать в Германии. Великая Княгиня уговорила его остаться на родине и тем сохранила Пирогова России. После этого Елена Павловна нередко советовалась с ним, решая ту или иную проблему управления подведомственными медицинскими учреждениями.

Внезапная смерть мужа Михаила Павловича в 1849 году произвела большие перемены в судьбе Елены Павловны. Михайловский дворец преобразился. После кончины Великого Князя он сделался средоточием всего интеллигентного общества. «Все именитое и выдающееся в столице» съезжалось сюда на вечера, и, по воспоминаниям современников, они «представляли собою явление совершенно новое и небывалое». Благодаря этим встречам Великая Княгиня постепенно приобрела немалый политический вес в придворных кругах и в обществе. Крымская война открыла простор для жаждущей общественной деятельности женщины. Со свойственной ей энергией и деловитостью она принялась за организацию медицинской помощи и создание отрядов сестер милосердия. Михайловский дворец был превращен в мастерскую белья и медицинских материалов. Николай I, первоначально не сочувствовавший этой идее (его шокировала сама мысль о присутствии женщин в военных лагерях), был вынужден уступить энергичному напору своей невестки.

Во время Крымской войны Пирогову долго отказывали в разрешении поездки к театру военных действий. Он обратился к Елене Павловне, и через три дня разрешение было получено. В этом разговоре Княгиня поделилась с Николаем Ивановичем своей идеей создания военной общины сестер милосердия. Он сразу подхватил эту мысль, наполнил конкретным содержанием и предложил реальные шаги по воплощению в жизнь.

В разгар Крымской войны Елена Павловна решила с участием Н.И. Пирогова организовать «женскую помощь больным и раненым на поле битвы». В короткий срок возникла в столице Крестовоздвиженская община сестер милосердия[163]. 6 ноября 1854 года первые 35 сестер милосердия отправились с доктором Тарасовым в Симферополь, где их ждали Пирогов и несколько тысяч пациентов, раненных в сражениях при Альме и Инкермане, а также при первой бомбардировке Севастополя. Сестры милосердия сразу приступили к тяжелой работе. Мисс Найтингейл во главе 37 английских медицинских сестер появилась в Крыму в начале 1855 года. Николай Иванович всю жизнь возмущался, что медицинская общественность Европы, а за нею и России отдала пальму первенства в женском милосердии на поле битвы англичанке (Самойлов В.О., 1997). Пирогов обучал сестер приемам первой помощи, помогал занять подобающее место в сложной системе организации военно-медицинской службы, благодаря чему его подопечные, как он писал позднее, «оказали и нравственное влияние на дирекцию всего госпитального корпуса во время войны». Они находились в подчинении врачей, а сами осуществляли надзор за фельдшерами и прислугой.

В октябре 1854 года Елена Павловна выпустила воззвание «ко всем русским женщинам, не связанным семейными обязательствами», отправиться в Севастополь в медицинский отряд во главе с Н.И. Пироговым. По возвращении из Крыма сестры милосердия Крестовоздвиженской общины размещались в Михайловском дворце, а с 1860 года – в отдельном здании на набережной Фонтанки, где была устроена лечебница (с 1919 года – больница им. Г.И. Чудновского). В 1872 году главный врач общины Н.И. Торопов утверждал: «…мы не знаем, чтобы где-либо стекалось теперь в одно место за советом и лекарством так много больных, как в эту лечебницу». Она славилась оказанием медицинской помощи малоимущему люду. Кроме того, община с 1856 года принимала участие в лечении стационарных больных в Морских госпиталях Петербурга и Кронштадта, в больнице для чернорабочих, основанной Николаем I в здании городской тюрьмы, расположенной при впадении реки Пряжки в Мойку[164]. Когда же неподалеку от лечебницы на Фонтанке воздвигли новое здание «Александровской больницы для чернорабочих в память 9 февраля 1861 года»[165], крестовоздвиженки активизировали свою лечебную работу и в этом стационаре. Через три года после основания 8 мая 1864 года А. Дюнаном Международного Красного Креста было учреждено «Российское общество попечения о раненых и больных воинах» – предтеча отечественного общества Красного Креста. К этому имела прямое отношение деятельность Крестовоздвиженской общины. Для подшефных учреждений Великая Княгиня на личные средства многократно приобретала за границей лекарственные препараты, например, партии дорогостоящей хины в Англии.

Новое поколение сестер приумножило ратную славу своих предшественниц на полях сражений русско-турецкой войны 1877–1878 гг. В течение 10 лет (с 1888 г.) главным врачом общины работал замечательный русский хирург Н.А. Вельяминов, глубоко почитавший Н.И. Пирогова и развивавший его принципы военно-полевой хирургии. Полученный опыт использовался при создании новых общин сестер милосердия (Георгиевской, Александровской, Покровской, Евгеньинской и др.).

15 мая 1867 года император Александр II утвердил устав Общества попечения о раненых и больных воинах (в 1879 году переименовано в Российское общество Красного Креста). Почетными членами Общества стали Император, все Великие Князья и Княгини, высокопоставленные лица, представители высшего духовенства. Общество находилось под покровительством Императрицы. В письме Анри Дюнана (1896), первого лауреата Нобелевской премии мира, Российскому Обществу есть такие строки: «…существованием Красного Креста мы сегодня обязаны благодарному приему оказания помощи раненым воинам во время Крымской войны, делу, вдохновительницей которого была Елена Павловна» (Шестопалов А., 2001).

После Крымской войны Пирогов стал внушать Елене Павловне идею создания Института усовершенствования врачей, хотя ничего подобного в мире не было. А Николай Иванович еще в 1847 году организовал на своей кафедре в Медико-хирургической Академии систематическую переподготовку врачей по военно-полевой хирургии. Великая Княгиня не сразу решилась на этот шаг, но постепенно мысль об организации нового учебного заведения завладела ею, чему способствовал ученик Н.И. Пирогова, сын его старого друга – Эдуард Эдуардович Эйхвальд, личный врач Елены Павловны. В 70-е годы она приступила к реализации оригинального замысла.

До открытия Института усовершенствования врачей Великая Княгиня не дожила, но завещала большие средства на него и успела выхлопотать под учреждение огромный участок земли на плацу Преображенского полка. Клинический институт Елены Павловны (с марта 1917 года по ноябрь 1918 года – Еленинский клинический институт) торжественно открылся 21 мая 1885 года и сыграл важнейшую роль в развитии российской медицины. «Клинический институт, – говорил Н.В. Склифосовский, его директор с 1893 по 1901 год, – есть русское учреждение, самобытное, порожденное признанием нужд нашего общества».

После кончины Ее Высочества в 1873 году в ознаменование заслуг на поприще милосердия, человеколюбия, просвещения чтивший ее личность и дела племянник, Александр II, распорядился образовать Ведомство учреждений Великой Княгини Елены Павловны в составе: училища Св. Елены, Мариинского института, Повивального института с родильным и гинекологическим госпиталями, бесплатной Елизаветинской больницы для малолетних детей, Максимилиановской лечебницы для приходящих, Крестовоздвиженской общины сестер милосердия. Высший надзор за учреждениями ведомства поручался одной из особ Императорского Дома.

Истории угодно было сохранить для нас следы благородной деятельности Елены Павловны и вне Петербурга. В Ораниенбауме, загородной резиденции[166] Великой Княгини, помимо Морского госпиталя, был еще и Военный (теперь в его здании функционирует завод штурманских приборов). Там Н.И. Пирогов приметил себе двух помощников для Севастополя: хирургов Неммерта П.Ю. и Беккерса Л.А. Неммерт, с отличием окончивший Военно-медицинскую академию, работал хирургом-консультантом Ораниенбаумского госпиталя. Впоследствии он помогал Пирогову в освоении эфирного наркоза для обезболивания хирургических операций. Беккерс стал надежным соратником великого хирурга во время обороны Севастополя, самостоятельно выполнил более 400 операций…

В 1859 году по ходатайству ораниенбаумского священника Гавриила Любимова Елена Павловна разрешила устроить богадельный дом для престарелых и убогих женщин на особом дворцовом участке при церкви Св. Троицы (в Троицкой, ныне Красной слободе), который она пожаловала в вечную собственность богадельни. 20 июля 1860 года последовало освящение дома. Традиции благотворительности в семье продолжила следующая владелица Ораниенбаума, дочь Елены Павловны – Екатерина Михайловна, вышедшая замуж за герцога Мекленбург-Стрелицкого. При ее активном содействии в 1876 году так называемый «Шведский» госпиталь, ставший к тому времени лечебницей Волынского полка, был перепрофилирован в первую Ораниенбаумскую городскую больницу, над входом в которую соорудили надпись: «Больница учреждена в память Государыни Великой Княгини Елены Павловны». Первым заведующим стал доктор Я.Я. Преображенский. Кроме него персонал больницы состоял еще из двух врачей и двух фельдшеров. При участии Екатерины Михайловны и на ее средства по улице Еленинской, 12 архитектором Р.А. Гедике был построен обширный комплекс Родильного дома. Его первым заведующим стал доктор Э.Г. Бооль. При нем, согласно правилам, в дом принимали «бесплатно рожениц всех сословий и вероисповеданий во всякое время дня и ночи». Ныне в основном здании Родильного дома расположилось терапевтическое отделение Ломоносовской ЦРБ (Калинин Ю., 2003).

При попечительстве Екатерины Михайловны знаменитый педиатр К.А. Раухфус в 1878 году создал в Ораниенбауме особый Детский дом для выздоравливающих детей, по сути первоклассный санаторий. Тут сыграли роль и чистый балтийский воздух, и минеральная вода, и местность – на краю живописного Иликовского плато, вблизи городских ворот, с чудными видами на море и Кронштадт – но еще и то, что Карл Андреевич был домашним врачом Екатерины Михайловны, близким ее семье человеком. Нужно ли говорить, что после смерти Великой Княгини семейная традиция продолжилась: попечительство над медицинскими учреждениями Ораниенбаума легло на плечи жены ее сына Георгия Георгиевича – графини Карловой? Когда началась Отечественная война 1914 года (именно так ее называли!) она без колебаний предоставила Большой Меншиковский дворец под госпиталь, который не раз посещали члены царствующей фамилии.

* * *

Рассказ о деятельности Елены Павловны был бы неполным без упоминания о баронессе Эдите Федоровне Раден, которая более двадцати лет была фрейлиной[167], гофмейстериной и сподвижницей Великой Княгини. Исчерпывающую оценку ее деятельности (в том числе, в области здравоохранения) дал А.Ф. Кони (1969): «После кончины Великой Княгини она стала настоящей оберегательницей основанных ею санитарных и воспитательных учреждений и блюстительницей в них того духа, которому они были обязаны своим существованием. Она приняла горячее участие в развитии Крестовоздвиженской общины, Елизаветинской детской больницы, Еленинского женского училища, в котором стала постоянной попечительницей. Баронесса работала над осуществлением мысли Великой Княгини о создании медицинского института для довершения образования окончивших курс врачей (он получил впоследствии название Еленинского клинического института). Назначенная в 1875 году членом Совета учреждений Великой Княгини Елены Павловны, Раден своим отношением к нуждам этих формирований и энергическим умом охраняла и их, и Совет от бюрократического формализма. За этот же период жизни ей пришлось заняться организацией санитарных отрядов для помощи раненым во время войны 1877–1878 годов, причем непререкаемое уважение, которым она пользовалась, дало ей возможность сплотить в этом деле разнородные и весьма трудные на подъем элементы. После смерти принца П.Г. Ольденбургского ей был поручен надзор над делом высшего женского воспитания. Она не отступала ни на минуту в постановке вверенного ей дела на должную нравственную и практическую высоту, не смущаясь неудовольствиями, возбуждаемыми ее прямолинейностью в требовании исполнения всеми своего долга… В самый разгар деятельности смерть послала ей своих предвестников; но, сознав в себе роковой недуг, она продолжала жить и работать, как будто смерти нет, вовсе не заботясь, что она подходит. Дважды перенесенная с геройским терпением тепло верующей души мучительная операция не спасла для русского общества эту замечательную женщину, которая имела заслуженное право на название “государственного человека”. 9 октября 1885 года ее не стало. Холодная на вид и гордая в отношениях со светской толпой, теплая и доступная для тех, в ком она различала дорогие ей общечеловеческие духовные черты, она поняла и оценила особенности русского народа, благу которого бескорыстно… служила всю жизнь».

Крайне скупой на похвалы Обер-прокурор Священного Синода К.П. Победоносцев (1999) вспоминал: «…благодаря совокупной деятельности этих двух женщин Михайловский дворец сделался средоточием культурного общества в Петербурге, центром интеллектуального развития, школой изящного вкуса и питомником талантов. Все замечательное и выдающееся в области государственной, в науке и искусстве стекалось к этому центру – все находили здесь умственное возбуждение, оживление мысли и чувства… и главным двигателем оживления являлась Эдита Раден».

* * *

Сороковые-пятидесятые годы стали периодом тяжелейших утрат в жизни Великой Княгини, временем семейных горестей и бед, сменившим беззаботность и радости первых лет жизни в России. Кончина нежно любимых дочерей – герцогини Нассаусской Елизаветы Михайловны в 1845 году и Марии Михайловны в 1846 году – не погрузила Великую Княгиню в «немое бездействие печали», а вызвала к жизни основанные ею Елизаветинскую детскую больницу в Петербурге и детские приюты «Елизаветы и Марии» в Петербурге и Павловске. Смерть племянника, герцога Максимилиана Лейхтенбергского, передала в ее заведование Максимилиановскую лечебницу для приходящих, которую она расширила и совершенно преобразовала, создав в ней «отделения постоянных кроватей» (стационар). Во всех этих и ряде более мелких учреждений она была не просто «высокой покровительницей», а деятельной силою, умевшей всех одушевлять и объединять, не подавляя никого своей личностью и возбуждая в каждом радость сознания работы на общую пользу.

Весь февраль 1848 года Елена Павловна носила траур по умершей в Германии матери и в связи с этим не принимала участия в каких-либо мероприятиях, кроме важнейших государственных. В августе того же года умер от «старческого изнеможения» Николай Васильевич Музовский, почти столетний старец, – протопресвитер, александровский кавалер, обер-священник Гвардии, Духовник Императорской семьи и Елены Павловны. Умный человек, тонкий и мудрый придворный, он не был ученым, но пользовался везде исключительным духовным авторитетом. Именно под его пастырским окормлением формировалось поистине христианское служение Великой Княгини своей новой Родине и ее народу. И, наконец, тяжелейший удар 1849 года – скоропостижная смерть мужа, Великого Князя Михаила Павловича, заставшая его на «пике» государственной и военной деятельности (подробные сведения об этом см. в соответствующей главе книги).

Весна 1852 года принесла Елене Павловне очередную грустную весть – 22 марта из жизни ушел и любимый отец – принц Пауль Вюртембергский, человек сложной, по своему яркой судьбы. Он гордился дочерью, своей маленькой Фике, которую сумел воспитать мужественной, стойкой к жизненным невзгодам.[168] Современников, вне зависимости от того, как они оценивали ее политическую роль, всегда восхищало гармоничное присутствие в характере Елены Павловны, очаровательной, блистательной женщины, поистине «мужских» черт.

Наступил 1855-й год. Он принес России два тяжелейших испытания, два события, несомненно, связанных друг с другом: смерть Императора Николая I и поражение России в Крымской войне. Как ни старался Государь сопротивляться надвигавшемуся поражению, исход кампании стал ясен уже к концу 1854 года. И здесь Императора караулила та опасность, о которой я писал ранее. Ее острым своим глазом подметила Елена Павловна у мужчин семейства Романовых. Речь идет о так называемом синдроме хронической усталости – заболевании, и до сих пор неразгаданном учеными до конца… Периоды прежней активности Николая стали перемежаться временем апатии, обострения заболеваний, равнодушия по всему. Лишь к узкому кругу близких он по-прежнему оставался внимательным, заботливым. Это относится и к Елене Павловне, пользовавшейся все время пребывания в России теплым, родственным отношением Императора. Последнее свидание их произошло 19 февраля; сведения о нем мы находим в ряде воспоминаний современников. А.Ф. Тютчева (1990) писала, что Государь потребовал срочно вызвать в Зимний дворец любимую невестку, ставшую для него за долгие годы жизни в России настоящей сестрой. В 17 часов Елена Павловна тихо вошла в кабинет-спальню, присела на кресло у постели, прижалась прекрасным лицом к пышной бакенбарде… Глядели друг на друга, глаза в глаза, не отрываясь. Уставшая от потерь, она чутким сердцем поняла, что близится неотвратимое. Завела разговор о благотворительных делах, пересыпая его шутками и петербургскими новостями. Николай уже не слушал. Тихо сжал ей руку, другой, дрожащей, провел по ставшему родным лицу привычным ласковым жестом: «Благодарю!» Потом, после некоторого усилия, вспоминая, видимо, ушедшего в лучший мир любимого брата Михаила, добавил: «…теперь и мне пришло время. Скажите мой сердечный поклон Кате[169]. Ей и ему[170], им обоим…» (Блудов Д.Н., 2000). Скорее прочла по губам, чем услышала: «Прощайте, мадам Михаил…[171]». Ей хватило сил и воли низко склониться в поклоне, иначе Государь увидел бы лицо, мокрое от слез. Молча, сжав губы, чтобы не разразиться рыданиями, уходила и крестила, крестила без конца могучую фигуру под простой шинелью, из-под которой безжизненно светилась только что касавшаяся ее рука. И только за дверью кабинета выдержка оставила ее – Елена Павловна упала на руки генерал-адъютантов.

После смерти мужа, а затем Николая I самыми близкими среди Романовых стали для Елены Павловны дочь Екатерина и племянники Александр и Константин. Если от Императора всех отделяла понятная официальная дистанция, то с Константином Николаевичем Великую Княгиню связывали не только родственные, но и политические взгляды. Общались они часто и неформально. В Дневнике К.Н. Романова имя тетушки встречается очень часто. Перелистаем записи предгрозового для России 1860 года. Именно он стал главным в череде лет, предваривших судьбоносную реформу. «2 мая. Имел обыкновенный доклад у Саши. После отправился на чугунке в город. На станции переоделся в полную форму и ездил прощаться к Елене Павловне, которая на этой неделе едет за границу…». «18 сентября… ездили с жинкой по 11-часовому поезду в город к Елене Павловне поздравить ее с возвращением. У нее завтракали…». «27 декабря. Утром работал с Голицыным, Краббе и Головниным. Так как Комитета не было, остальное время оставался дома и занимался сам. Обедали всею семьею у Елены Павловны, и с Мишей и Марусей ужасно смеялись…». «28 декабря. Ради рождения Елены Павловны ездил к ней к обедне, после чего всею семьею там завтракали…».

Видимо, существует некая «перекличка поколений» в семьях, особенно людей, близких по духу, взглядам, жизненным целям. Об этом свидетельствует неослабный интерес, с которым в историческую фигуру Елены Павловны вглядывался через полвека еще один представитель либерального крыла большой романовской семьи, Великий Князь Константин Константинович. Тяжело болевший знаменитый поэт, переводчик, драматург, Президент Академии наук в конце жизни вынашивал идею книги о своих родных, живших в царствование Николая I, в том числе и о Елене Павловне. Запись из дневника К.Р.: «Духов День, 11 (мая). Нездоровилось. За день было несколько приступов спазматических болей в груди, действующих удручающим образом на настроение… В дневнике баронессы Раден за 1853 г. прочел, что 6 февраля в Большом театре на представлении “Риголетто” Великую Княгиню Елену Павловну в ложе навестили мои родители… Эдита Федоровна еще 9 лет до освобождения крестьян угадала в Папа будущего большого деятеля».

* * *

Очень скромная в своих личных потребностях, научившаяся себе во многом отказывать, Великая Княгиня умела по временам отдавать дань своему положению, устраивая блестящие праздники, чуждые торжественной скуки, отличавшиеся вкусом и оригинальностью замысла. Балы и маскарады, даже семейные ужины с ограниченным числом приглашенных, даваемые Еленой Павловной в Михайловском, Елагиноостровском и Павловском дворцах, имели феноменальный успех. Объяснялось это тщательной продуманностью подготовки, учетом интересов приглашенных, щедростью и открытостью хозяйки. Практически все ее великосветские современники, отечественные и зарубежные, оставили в дневниках и мемуарах восторженные отзывы о гостеприимстве Великой Княгини.

В «Дневнике» Н.П. Литвинова (1907), одного из воспитателей детей Александра II, имя Елены Павловны встречается многократно. Вот характерный фрагмент: «1865. 5 апреля, понедельник. Великий Князь Владимир Александрович обедал сегодня с Государем у Великой Княгини Елены Павловны… Я… застал его на подъезде в ожидании меня. Удивило то, что он так рано был готов, тогда как у Елены Павловны засиживались обыкновенно очень долго…». Вспоминая грандиозный февральский бал-маскарад 1844 года, устроенный в Михайловском дворце, М.А. Корф (2003), перечисляя великосветских участниц, особо выделявшихся остроумными и яркими костюмами, назвал и Великих Княжон Марию и Елизавету, дочерей хозяев. Они были веселы, жизнерадостны, приветствуя гостей, и изображали гномов. Казалось, им предстояла столь же блестящая, как этот бал, жизнь…

И после горестных утрат традиции остроумной беседы и интересных встреч сохранились по-прежнему, и в этих роскошных гостиных, с патриархальной обстановкой прежнего царствования, можно было видеть самых хорошеньких петербургских женщин в элегантных туалетах прямо с придворного бала или пышного празднества, за затянувшейся иногда до четырех часов утра беседой. Вельможи, дипломаты, военные, писатели, врачи, художники – все дружески встречались на общей почве: здесь всегда можно было узнать политические новости, услышать интересное обсуждение вопроса дня или только что появившейся книги; отсюда люди уходили отдохнувшие и оживленные. Как только гости переступали порог Михайловского дворца, они чувствовали себя свободнее и оживленнее, мысли становились смелей, разговор живей и остроумней. Серьезный и радушный прием Елены Павловны создавал атмосферу доброжелательства и гостеприимства, которой все дышали. Умной и вдохновенной душой этого гостеприимного салона была, несомненно, сама хозяйка. Перед началом вечера она, как опытный генерал на поле сражения, располагала большие кресла, а между ними легкие стулья, создавая уютные группы для собеседников; умела устроить так, что каждый из гостей естественно и как бы случайно оказывался в той группе или рядом с тем соседом, которые лучше всего к ним подходили. У нее в этом отношении был организаторский гений. Она, подобно усердной пчелке, порхала от одной группы гостей к другой, соединяя одних, разъединяя других, подхватывая остроумное слово, отмечая хорошенький туалет, организуя партию в карты для стариков, диспут для молодежи, вступая в разговор с какой-нибудь одинокой мамашей, представлявшей в высший свет скромную дочь-дебютантку, одним словом, доводя умение общаться в обществе до степени искусства.

Приемами у Елены Павловны восторгался А.С. Пушкин. Он с удовольствием бывал на ее балах и во время одного из них прочел посвященный хозяйке знаменитый экспромт «Циклоп», ставший эпиграфом к этой главе. Устраиваемые ею праздники часто выходили за стены дворцов в сады и парки Петербурга, где проходили благотворительные лотереи в пользу медицинских, педагогических и просветительных учреждений. Один из множества подобных примеров содержится в архивном деле РГИА «Ходатайство Великой Княгини Елены Павловны устроить в Летнем Саду в течение лета трех народных праздников в пользу родовспомогательных заведений» (РГИА. Ф.472, оп.1316/297, д.118/10; 1872 г.).

Трудно переоценить значение либерального салона Елены Павловны. Историки советского периода почти не упоминают о нем. А между тем в великосветских салонах, и в особенности у Елены Павловны, обсуждались актуальнейшие вопросы внешней и внутренней политики России, происходили дискуссии о кардинальных проблемах, рассматривались правительственные мероприятия. Будущим историкам еще предстоит проанализировать значение этих встреч во дворцах Елены Павловны, которые носили не только развлекательный характер, а были местом общения выдающихся людей, оказывали большое влияние на общественную жизнь России XIX века. Если учесть, что салон Елены Павловны посещали передовые люди того времени, составляющие славу русской науки и искусства, то, конечно, он был местом, заслуживающим особого уважения. На вечерах Великой Княгини встречались государственные люди с учеными, литераторами, художниками. Здесь обсуждались статьи Н.Г. Чернышевского и Б.Н. Чичерина в «Современнике». Князь Д.А. Оболенский читал работы из революционного «Колокола». На «четвергах» регулярно появлялись представители дипломатического мира, среди которых наиболее колоритной фигурой был будущий канцлер Германии Отто фон Бисмарк, в ту пору прусский посланник при русском дворе; многие «из сильных мира сего»: начальник второго отделения Императорской канцелярии граф Д.Н. Блудов, председатель Государственного совета и Комитета министров князь А.Ф. Орлов, министр юстиции граф В.Н. Панин. На вечерах блистали «корифеи партии национально-демократической» – Ю.Ф. Самарин, К.Д. Кавелин, И.С. Аксаков, «либералы-западники» из кругов, близких к Великому Князю Константину Николаевичу, – А.В. Головнин, М.Х. Рейтерн; постоянными и самыми желанными гостями салона были члены Редакционных комиссий – Н.А. Милютин, В.А. Черкасский, В.В. Тарновский. Особую значимость вечерам придавало присутствие на них Александра II, Императрицы Марии Александровны, других членов династии.

Я погрешил бы против истины, утверждая, что личность и дела Елены Павловны были окружены лишь всеобщим восхищением и поддержкой. В определенной степени, хотя и в значительно меньшей, она разделила судьбу своего племянника и единомышленника Великого Князя Константина Николаевича. Передовые либеральные идеи, продвигаемые ими, встретили ожесточенное сопротивление консервативной части общества, особенно патриархальных представителей дворянства, ярким выразителем взглядов которых был князь Сергей Дмитриевич Шереметев. В своих воспоминаниях он писал о Елене Павловне: «Она была иноземкой и никогда не прикидывалась православною. Недаром же называла она православие «религией поклонников»… и такая женщина стояла во главе движения в реформенную эпоху… она, эта убежденная немка, вдохновляла деятелей молодой России, мыслителей, мечтателей и практиков, говоривших за русский народ и от его имени. Какая, подумаешь, грандиозная была мистификация!» И далее: «Резко отличается дом Ольденбургских от Palais-Mishel – и вот благодарная тема для параллели того добра и того зла, которое проникло к нам путем этих двух дворцов. В одном доброта и смирение Принца Петра, в другом – гордыня холодного рассудка Великой Княгини Елены» (Шереметев С.Д., 2001).

Умозрительным, необъективным словам С.Д. Шереметева противоречат реальные дела Великой Княгини: прекрасное знание истории русской Православной Церкви, о чем свидетельствовали Высокопреосвященнейший Иннокентий, Архиепископ Херсонский и Преосвященнейший Епископ Порфирий (Успенский), организация и финансирование перевода православных богослужебных книг на немецкий язык, строительство многих храмов[172], часовен, богаделен, вклады в монастыри драгоценной утвари, икон. И главное – сама жизнь Елены Павловны, отвечавшей на удары судьбы не унынием, а активной душеполезной деятельностью на благо страны, ставшей ей по-настоящему родной.

Недоброжелатели, а их у Великой Княгини было достаточно, особенно из среды московской родовитой аристократии, упорно сопротивлявшейся либеральным реформам Александра II, даже в гостеприимстве балов и благотворительности праздников усматривали отрицательные черты. Великий Князь Николай Михайлович, известный русский историк, на страницах своего знаменитого издания «Русские портреты XVIII и XIX столетий» (1905–1909), привел анонимное мнение одного вельможи: «…всеми она признана мастерицей устраивать праздники и пленять своим умом; если бы эта умная женщина не мешалась в государственные дела, она, конечно, была бы украшением нашего двора». Увы! Обычная судьба любой яркой личности. Ею всегда кто-то бывает недоволен… Отзвуки высказываний недругов княгини перекочевали и в современные исторические обзоры. Так, Л.Н. Васильева (1999) прямо пишет, обсуждая огромную информированность Елены Павловны, что последняя имела свою «шпионскую сеть» (?!), позволявшую ей делать выводы и формулировать верные мнения о событиях и людях.

Сердце Елены Павловны навсегда было отдано Петербургу, несмотря на то, что именно в этом городе ее настигли тяжелейшие удары судьбы. Москву она не любила, хотя бывала там на всех торжественных мероприятиях. Начиная с лета 1831 года, когда архитектором Жилярди был закончен великокняжеский особняк Михаила Павловича на Остоженке[173], Елена Павловна изредка останавливалась там. Имевшиеся в огромном дворцовом саду источники минеральной воды с присущей ей хозяйственностью использовались не только для питья, но и для организации лечения ваннами. Возникший «микрокурорт» имел даже должность главного врача. Возможно, настороженное отношение Княгини к Москве также наложило отпечаток на отношение к ней местной аристократии…

* * *

Что же оставила нам эта блистательная женщина, помимо своих дел и воспоминаний о ней? Оставила дома, где жила, портреты и скульптуры, на которых изображена, автографы – столь же порывистые и стремительные, как и походка (образцы ее почерка бережно хранятся в различных фондах РГИА и других архивов).

Наибольшее количество материалов, характеризующих личность моей героини, отложилось в ГАРФ, где ей посвящен целый фонд – № 647[174]. Одна обширная опись объединяет 1140 дел за 1814–1907 гг. Это – непереведенные дневники за 1838–1850 гг., записки «События в ноябре и декабре 1825 года», «Рассуждения о Французской революции 1789 г.», по вопросам крестьянской реформы, просвещения, медицины, национальной и внешней политики; статьи, письма министра внутренних дел С.С. Ланского; председателя редакционных комиссий для составления «Положения о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости» Я.И. Ростовцева, публициста Ю.Ф. Самарина, историка К.Д. Кавелина; журналы заседаний комиссий; записки хирурга Н.И. Пирогова, физиолога К.М. Бэра, генерал-фельдмаршала И.Ф. Паскевича, юриста Б.Н. Чичерина, военного министра Д.А. Милютина. Письма к Елене Павловне Александра I, Николая I, Александра II, Александры Федоровны, Елизаветы Алексеевны, Марии Александровны, Марии Федоровны, королевы Великобритании Виктории, представителей королевских династий Европы, председателя Комитета министров П.П. Гагарина, обер-прокурора Синода К.П. Победоносцева, министра внутренних дел Д.А. Толстого, поэта П.А. Вяземского, историка М.А. Корфа, писателя В.Ф. Одоевского и др. Письма Елены Павловны к Императрице Александре Федоровне, герцогине Саксен-Веймарской Марии Павловне, С.С. Ланскому и др. Материалы, собранные А.Ф. Кони для биографии Великой Княгини. Копии бумаг из Вюртембергского тайного архива, документальные материалы дочерей Елены Павловны – Марии и Елизаветы…

Иконография Елены Павловны включает в себя более двух десятков живописных и скульптурных изображений. Известны три портрета кисти великого К.П. Брюллова – один во весь рост с дочерью Марией и два других, представленных в Третьяковской галерее и Архангельском художественном музее. Они изображают молодую, миловидную женщину, в которой трудно рассмотреть ее богатый внутренний мир. Картины эти – дань Брюллова традиционному портретированию светской знати, где внешняя сторона доминировала над раскрытием характера. Модная для того времени одежда, прическа, изящный поворот головы, покатые плечи, задумчивое выражение красивых глаз – такой предстает перед нами эта замечательная женщина. В то же время современники обращали внимание на стремительность движений Елены Павловны. Эта внешняя примета была отражением ее душевной подвижности, так увлекавшей друзей и единомышленников.

Большое внимание привлекает парадный портрет Великой Княгини кисти Ф.К. Винтерхальтера, выполненный в 1862 году. Здесь изображена зрелая, умудренная жизненным опытом женщина – Елене Павловне 55 лет на этом полотне – в парадном платье, с выразительным лицом и поистине царской осанкой. К сожалению, этот портрет мало известен. Ранее он находился в Каменноостровском дворце и был воспроизведен в каталоге Русского музея, изданном Н.Н. Врангелем в 1904 году. В настоящее время он хранится в Государственном Эрмитаже. Лучшим скульптурным изображением Елены Павловны является мраморный бюст работы И. Гальбига, относящийся к 60-годам XIX века. Бесспорным достоинством фундаментальной книги Н.А. Белякова и соавт. (1999) являются и великолепные иллюстрации, репродуцирующие перечисленные изображения Великой Княгини.

Из хранящихся за рубежом внимания заслуживает полотно, написанное в 1835 (?) году в Париже известной английской портретисткой Х. Робертсон. Художница создала торжественный и величавый образ Великой Княгини, подчеркнула ее ученость, разместив у стола с фолиантами. Эффектный дар художницы признавал даже Карл Брюллов, который сказал: «Должно быть, сам Шекспир вдохновляет англичан колоритом». Подтверждением его слов служит сияющий светом портрет Елены Павловны, который находился до последнего времени в частной коллекции. В Русском музее хранится коллекция миниатюр с изображениями Елены Павловны, представляющих выдающуюся художественную и историческую ценность. Известен ряд других портретов Елены Павловны, помещенных в различных изданиях. К ним, в частности, относится овальный портрет княгини в профиль. Вероятно, это изображение относится к позднему периоду жизни Елены Павловны. Он запечатлел мудрость, уверенность, спокойствие женщины, полной внутреннего достоинства. В одной из энциклопедий помещена небольшая гравюра, на которой изображена Елена Павловна в последние годы жизни. С нее на нас величественно смотрит немолодая благообразная женщина, во взгляде которой сквозит благородство и ум (Беляков Н.А. и соавт., 1999).

При Дворе много раз пытались разгадать ее «Августейший», как говорили, секрет, но так и не смогли. Она выглядела ярче всех, моложе Императрицы Александры Феодоровны, всю жизнь искусно молодившейся и пребывавшей в уверенности о своей неотразимости, моложе царственных племянниц… В чем же была тайна Княгини Елены, пленявшей всех «мадам Мишель»? Возможно, в огромной, неиссякаемой любви к жизни?

* * *

К сожалению, основное место проведения ярких вечеров Великой Княгини в Михайловском Дворце – знаменитый Белый зал – подвергся капитальной реконструкции. Он был соединен арками с парадной лестницей, при этом уничтожены центральный камин, часть зеркал[175] и великолепных живописных композиций. Нынешнее название гостиной – Белоколонный зал, где располагаются временные выставки искусства XVIII – первой половины XIX веков… Увы! Немногое напоминает здесь сейчас о величественном историческом прошлом дворца – одной из самых ярких и знаменитых великокняжеских резиденций Петербурга XIX века.

Апартаменты Елены Павловны располагались в бельэтаже здания и все первоначальное убранство их, задуманное К. Росси, оставалось практически неизменным до ее кончины. Радикальные перемены начались с перестройкой Михайловского дворца под Русский музей в 1895–1897 годах. Покидая дом, его последняя владелица, принцесса Елена Георгиевна Саксен-Альтенбургская, вывезла большую часть имущества деда и бабушки, в том числе знаменитые гарнитуры из гостиных в унаследованный от матери, Екатерины Михайловны, Каменноостровский дворец. Грянула февральская революция. Оставляя навсегда Россию летом 1917 года, наследники[176] часть имущества увезли в Германию, часть вернули в Русский музей (Перскевич З.А., 2003).

* * *

Традиционно расскажу о своих коллегах, помогавших Елене Павловне справляться с болезнями и предупреждать их возникновение. Первым официальным руководителем лечащих врачей и консультантов[177], обслуживавших Великую Княгиню, стал приглашенный из Пруссии доктор Мартин Мандт. Н.И. Пирогов познакомился с ним первым из русских специалистов, будучи в 1836 году в Берлине. Высокий худощавый профессор долго расспрашивал Пирогова о Петербурге. Он сообщил, что получил приглашение служить при дворе Великой Княгини Елены Павловны, рассказал о своей работе в университетской клинике Грейфсвальда. По приезде в Россию Мандт одновременно стал профессором кафедры практической хирургии Императорской медико-хирургической академии.

В своих знаменитых «Воспоминаниях» (1962) Н.И. Пирогов оставил колоритное описание этого деятеля, озабоченного в России лишь приумножением своего состояния и карьерным ростом. Впрочем, Николай Иванович отдавал должное профессиональным знаниям Мандта, считая его «недюжинной личностью». Через несколько лет прусский врач потеснил «недостаточно хитрого и пронырливого» Н.Ф. Арендта и стал лейб-медиком[178] Николая I, заняв при Дворе ведущие позиции. После смерти Государя по требованию ведущих профессоров Медико-хирургической академии была создана авторитетная комиссия, проанализировавшая около 2000 скорбных листов (историй болезни) людей, лечившихся по «атомистическому методу» Мандта. Ученые единодушно пришли к мнению о полной его неэффективности. Проект итогового доклада был подготовлен в 1856 году Н.И. Пироговым. Мандт спешно покинул Россию…

Впрочем, Александр II помнил и о полезных аспектах деятельности немецкого профессора в России. Об этом свидетельствует пожалование пенсии вдове Мандта после его кончины в 1864 году «с производством выплаты за границей» (РГИА. Ф.472, оп.31 (127/964), д.26). Думается, что этот факт еще раз опровергает абсурдную версию о «самоубийстве» Николая I с помощью своего лейб-медика.

С 1848 по 1853 гг. «доктором при Ея Императорском Высочестве» состоял Эдуард Микшик, австрийский подданный, доктор медицины. Об этом враче известно чрезвычайно мало – в фондах Придворной медицинской части о нем сохранилось минимальное количество сведений. Косвенным свидетельством его высокой квалификации и полезности деятельности в России являются сохранившиеся данные о награждении его за службу орденом Св. Владимира 4 степени (1849), орденом Св. Анны 2 степени (1851) и орденом Св. Анны с бриллиантами «при его увольнении 14 июля 1853 г.»[179].

Преемником Микшика стал еще один иностранец при русском дворе – Франц Гектор Арнет, доктор медицины, австриец, известный европейский врач. Ряд лет, с 1853 по 1860 гг., он был официальным врачом Елены Павловны (РГИА. Ф. 472, оп. 34, д. 108-в, часть III, 1858 г.). В представлении к высокой награде, сохранившемся в архивном деле (л. 27), сказано: «…состоит при Особе Ея Высочества Доктором более 5 лет, исполняет свои обязанности[180] с примерным усердием и заботливостью (в том числе, во время пребывания заграницею с октября 1856 по август 1857 года…)». Врач был награжден орденом Св. Станислава 2-й степени и вернулся на родину. О преемниках Ф. Арнета известно еще меньше – мы не знаем даже их полных имен… Ими стали русские врачи А. Тарасов и П. Чертороев, работавшие при Дворе Государыни Великой Княгини в начале шестидесятых годов. А. Тарасова сменил коллежский ассессор П. Чертороев в связи с тяжелой болезнью предшественника. Чертороев начал службу при Дворе Ее Высочества еще в 1851 году в скромной должности лекаря (РГИА. Ф. 479, оп. 1, д. 1433, 1867 г.).

Бесспорно, что наиболее яркой в человеческом и профессиональном плане личностью среди врачей, лечивших Великую Княгиню, был Эдуард Эдуардович Эйхвальд. Официальные сведения о нем содержит «Формулярный список о службе и достоинстве»[181]: «Родился в 1837 г. марта 31 дня, лютеранского вероисповедания. Холост. Родового или благоприобретенного имения нет. Окончил курс Императорской Санкт-Петербургской Медико-хирургической академии со степенью лекаря с отличием, награждением золотой медалью и премией Заслуженного профессора Буша. Приказом № 28 от 28.06.1859 г. определен сверхкомплектным лекарем по военно-медицинскому ведомству с прикомандированием ко 2-му военно-сухопутному госпиталю с обязательством прослужить 5 лет за бесплатное учение, за прослушивание лекций и за выдачу годового не в зачет жалования лекарского набора хирургических инструментов[182]…». С 13 сентября 1860 года молодой врач был зачислен в штат родной Академии ассистентом при кафедре общей патологии и терапии при диагностической клинике. Из Списка известно, что Эйхвальд 12 января 1863 года получил степень доктора медицины и «с Высочайшего соизволения командирован 1 февраля с.г. за границу с ученой целью на два года». Далее в деле содержится обширная переписка между Президентом Императорской Медико-хирургической академии П.А. Дубовицким, Военным Министром, Министерством Императорского Двора о переводе Э.Э. Эйхвальда в штат медиков Великой Княгини Елены Павловны. Переписка завершилась документом, подписанным графом В.Ф. Адлербергом: «…объявлено в приказе по Министерству Императорского Двора от 7 июля 1866 г. за № 13 о зачислении адъюнкт-профессора МХА Э.Э. Эйхвальда доктором при Ея Императорском Высочестве с оставлением его в должности, занимаемой при Академии…».

Так начались годы работы Эдуарда Эдуардовича с благодарной пациенткой, ставшей его единомышленницей и помощницей в реализации передовых идей по развитию отечественного здравоохранения. Врачу была предоставлена служебная квартира в Михайловском дворце, а также оклад, включавший «содержание, столовые и экипажные средства» до 4 тысяч рублей в год (сумма, в 4.5 раза превышавшая оклад молодого лекаря). Формулярный список бесстрастно свидетельствует об успешном прохождении службы, о быстром получении очередных чинов (1866 г. – надворный советник, 1870 г. – коллежский советник, 1871 г. – статский советник) и орденов. Документы содержат также информацию о ежегодных (с 1866 по 1870 гг.) отпусках Эйхвальда из Академии с сохранением получаемого содержания в связи с сопровождением Елены Павловны за границу для лечения, сроком до 4 месяцев. Следует заметить, что доктор органично вписался в атмосферу интеллектуального Двора Елены Павловны, став другом многих посетителей салона Великой Княгини. Об Э.Э. Эйхвальде оставила добрые воспоминания баронесса Э.Ф. Раден. Академик А.Ф. Кони (1969) в своих записках отметил, что доктор «блистал саркастическим юмором и самыми разнообразными знаниями».

Идея об организации Института для усовершенствования врачей впервые, по-видимому, возникла у лейб-медика Н.Ф. Здекауера и была обсуждена им в одном из писем Н.И. Пирогову. Можно думать, что подобные мысли он высказывал и одному из своих близких учеников – Э. Эйхвальду. Эдуард Эдуардович в течение многих лет говорил о необходимости улучшения подготовки докторов. Наконец, убежденная медиками, Великая Княгиня Елена Павловна решила одну из больниц превратить в учреждение для усовершенствования врачей. Мы должны быть благодарны судьбе за то, что она свела этих двух выдающихся людей. Это привело к созданию учреждения, которое впоследствии стало Клиническим институтом – Санкт-Петербургской медицинской академией последипломного образования (Беляков Н.А. и соавт., 1999).

Елена Павловна воспользовалась обширными связями в военном ведомстве, хорошо знакомом ей по службе мужа, и вскоре был подобран прекрасный участок в самом центре Петербурга, рядом с обширным зеленым островом – Таврическим садом. Великая Княгиня обратилась лично к Императору. Приводим итоговый документ о передаче земли для строительства зданий института: «1871 года 1 октября означенную на сем плане под лит. А местность Преображенского плаца, прилегающую к Кирочной улице, протяжением 173 сажени, а по улицам Таврической и Плацпарадной по 111 сажени, всего 19203 кв. сажени, сдал в распоряжение Ея Императорского Высочества Великой Княгини Елены Павловны, на основании последовавшего о том Высочайшего Его Императорского Величества Повеления. Подписал: военный инженер полковник Орловский. Означенную местность принял на основании Высочайшей воли о том Государя Императора и рескрипта Ея Высочества на мое имя 16 августа 1871 г. Подписал: Исправляющий должность Гофмейстера Двора Ея Высочества Тайный советник Оскар Квист 1 октября 1871 г.» (Беляков Н.А. и соавт., 1999).

Начались долгие годы согласований, обсуждений, проектирования. Правильность идеи и явная актуальность для страны создания учреждения усовершенствования врачей позволила преодолеть все бюрократические преграды. В январе 1873 года пресеклась жизнь Ее Высочества. Но не таков был Эйхвальд, чтоб отступиться от исполнения благотворной мысли. Благодаря его энергии были собраны необходимые суммы, приступили к постройке, и 21 мая 1885 года Клинический Институт был открыт для преподавания.

Популярность среди слушателей, студентов и врачей, многие из которых поступали ординаторами в клинику, чтобы стажироваться под руководством Эйхвальда, создала ему обширную практику. Уже в начале своей профессорской карьеры Эдуард Эдуардович обратил на себя внимание постановкой трудного диагноза запутанной болезни, которой страдал начальник Главного Военно-медицинского Управления П.А. Дубовицкий. «Доктор Э.Э. Эйхвальд, – как писали В.Е. Экк и М.М. Руднев, – заявил мысль о присутствии твердой опухоли в передней грудной промежности». В марте 1868 года П. Дубовицкий скончался. Вскрытие, произведенное М.М. Рудневым, доказало правильность диагноза: был найден рак переднего средостения.

Совершенно заслуженно крупнейший ученый и организатор в 1885 году занял пост директора клинического института. К сожалению, здоровье профессора стало внушать серьезные опасения. «В августе 1889 г. к Эйхвальду был приглашен, по желанию Великой Княгини Екатерины Михайловны, профессор хирургии Бернского Университета Кохер. Я навестил Эдуарда Эдуардовича в тот же день. Не успел я войти в кабинет, как он обратился ко мне со словами: “представьте себе, что мне предлагал Кохер. Вырезать пузырь, перерезать мочеточник, вшить его в прямую кишку… всего меня изрезать!.. Я не согласился”. Он говорил об этом таким тоном, как будто дело шло не об нем самом, а о постороннем человеке. Даже в таком безнадежном положении индуктивный ум Эйхвальда заставил его забыть личную опасность».

Кохер сделал разрез пузыря, облегчивший отток мочи. Боли уменьшились; но болезнь шла своим чередом, истощение увеличивалось… Эдуард Эдуардович лежал безмолвный и сердился, когда его пробуждали к интересам жизни, которую он готовился оставить. Наконец судьба сжалилась над Эйхвальдом и подарила его бессознательным состоянием, в котором он и скончался, словно заснув, утром 2 ноября 1889 года. Первый из посторонних, кто его посетил, был профессор Николай Федорович Здекауер, его учитель и друг. Согбенный 74-летний старец долго смотрел с невыразимой скорбью в неподвижное лицо своего любимого ученика, так безвременно погибшего в полном расцвете знаний, опыта и таланта. Вскрытие, произведенное профессором М.И. Афанасьевым, доказало правильность диагноза: была найдена обширная эпителиома мочевого пузыря.

Прощаясь с Э.Э. Эйхвальдом, его преемник по кафедре и институту М.И. Афанасьев высказал у его гроба надежду на то, что память об этом замечательном человеке сохранится навсегда. Эти слова оказались пророческими. Память об Э.Э. Эйхвальде сохраняется. Его именем названа кафедра терапии, где он был первым заведующим. Слушателям читается лекция о талантливом ученом и великом труженике науки. Его могила на Новодевичьем кладбище постоянно ухожена. В день освящения института – 21 мая (3 июня) – Актовый день Академии – делегация сотрудников приходит на могилу Э.Э. Эйхвальда, чтобы поклониться его памяти. Этот человек заслуживает того, чтобы так было всегда (Беляков Н.А. и соавт., 1999).

* * *

Вернемся в затемненные апартаменты Михайловского дворца, где в январе 1873 года тихо угасала Великая Княгиня. Несмотря на болезни, она до последних дней сохраняла удивительную бодрость духа, вела деятельную переписку. Графиня А.Д. Блудова (1878) так характеризовала в своих записках Елену Павловну: «45 лет назад в первый раз увидела ее и эту стремительность походки ее, которая поражала как особенность внешняя, привлекательная, как живое радушие. Эта стремительность… была лишь верным выражением стремительности характера и ума ея, стремительностью которою она увлекала все маломальские живые умы, которая ее самую иногда увлекала… но сама по себе была очаровательна в ней. Ни лета, ни болезни, ни горе не изменили этой особенности, и только в самый последний раз праздничного приема у нее, в самый последний раз, когда я ее видела живою, 28 декабря 1872 г., за 12 дней до ее кончины, изменилась эта походка… Еще прекрасная, но бледная, как будто надломленная, подходила к нам… опираясь на руку фрейлины, она, которая никогда не нуждалась в такой помощи, которая… как бы окрыленная своим умом, переходила от одного к другому из собранных у нее гостей, с улыбкой и приветливыми словами для каждого». Свой последний день рождения она встречала в кругу близких. Елена Павловна была оживлена, строила планы на будущее. Однако спустя несколько дней состояние здоровья Великой Княгини резко ухудшилось. 9 января 1873 года она скончалась.

В клиническом эпикризе Августейшей пациентки[183], предшествовавшем патологоанатомическому вскрытию, Э.Э. Эйхвальд отметил основные этапы развития болезни: «…Елена Павловна, еще до назначения меня доктором Ея Особы, была одержима подагрическими припадками, обширным оплотнением артерий, упорным расстройством пищеварения… питание было уже в значительном упадке. Следствием… было значительное малокровие, которое, при существовавшем оплотнении артерий, отразилось и на питании сердца. Удары сердца были слабы и часто неправильны. Пульс 55–60 ударов в минуту, часто едва ощутимый. По временам – приступы мучительного стеснения в груди… По временам являлись припадки, заставлявшие подозревать смещение правой почки или хроническое воспаление в ее соседстве. В январе 1872 года Ея высочество заболела пузырчатою рожею кожи лица, которая распространилась на шею и туловище. Тяжкая болезнь эта потребовала продолжительного пребывания в постели, а чувствительность кожи не допускала в продолжении нескольких месяцев привычных прогулок. С этих пор силы Ея Высочества вполне не восстановились и изнурение постепенно увеличивалось, несмотря на двухмесячное пребывание в Италии. Окончательному расстройству здоровья содействовали сильный прилив к печени и острый желудочно-кишечный катар во Флоренции… Новое ожесточение привычных приступов, воспоследовавшее 5 января 1873 года, привело к смертельному исходу. Ближайшею причиною смерти был острый отек головного мозга вследствие упадка деятельности сердца при оплотнении мозговых артерий. 9 января 1873 года, 11 часов вечера. Доктор Эйхвальд».

Последовавшее в Михайловском дворце вскрытие тела (10 января 1873 г. с 4^1/2 часов утра)[184] полностью подтвердило предположения Э.Э. Эйхвальда о локализации патологических процессов, степени их выраженности и декомпенсации. Аутопсию производила авторитетная комиссия в составе профессора МХА Ф. Ландцерта, прозектора Л. Ивановского в присутствии лейб-медиков Ф. Кареля и Н. Здекауэра, лейб-акушера профессора А. Красовского, доктора Ее Высочества Э. Эйхвальда, Главного военно-медицинского инспектора Н. Козлова. В качестве своеобразных «понятых» в печальной процедуре принимали участие генерал-адъютант граф Б. Перовский и гофмейстер Двора Ея Высочества тайный советник А. Квист.

Медицинские документы Великой Княгини хранят большой конверт из плотной желтоватой бумаги, имеющий на обороте три большие красные сургучные печати с прекрасно сохранившимися оттисками различных отделов Министерства Императорского Двора. На лицевой части гриф: «Хранить в Камеральной части Кабинета. 15.06.1905 г.» (видимо, год очередной ревизии особо важных документов). Слева – следы новой власти: штамп «РСФСР, Наркомат по просвещению. Оружейная Палата. № 10018. Москва, Кремль». Напомню, что документы, касавшиеся состояния здоровья и причин смерти членов Дома Романовых, при советской власти были на специальном хранении, недоступны исследователям. Да, долгий путь проделал увесистый старинный пакет до того, как попасть в руки судебно-медицинского эксперта в начале XXI века…

Печальные подробности церемоний, прощальных и погребальных, сходных с вышеописанными в других главах, а также о завещании усопшей, содержат подробные дела РГИА «О погребении тела в Бозе почившей Великой Княгини Елены Павловны» (ф.473, оп.1, д.1495, 1873 г.) и «Об исполнении Духовных завещаний (1843–1890)» (ф. 468, оп. 46, д. 71).

Традиции искреннего гостеприимства, царившие во дворце Великой Княгини, «автоматически» срабатывали даже во время ее отсутствия. С.Д. Шереметев (2001), записывая впечатления о печальном дне смерти, отметил: «Когда умирала Елена Павловна, вся Царская семья была в сборе, агония продолжалась долго; когда же она вздохнула в последний раз, то мгновенно отворились двери, и в комнату вошла прислуга с чашками шоколада…»

* * *

В конце жизни Елена Павловна стала своеобразным «связующим звеном» между разными поколениями Романовых: помнила грозную свекровь, «чугунную императрицу» Марию Федоровну, уважала и понимала тихую затворницу, романтичную Елизавету Алексеевну, дружила с домовитой хозяйкой большого семейного гнезда Александрой Федоровной, стала наставницей супруги любимого племянника Александра II – Марии Александровны по приезде ее в Россию. Мужчины из дома Романовых всегда относились к ней безукоризненно – от Александра I, инициатора ее замужества с любимым младшим братом, до будущего Императора Александра III, который со слезами на глазах шел за ее гробом. Судьба дала ей возможность увидеть и первые шаги крошки Ники – последнего Государя из Дома Романовых… Она владела тайной легкости общения с самыми разными людьми, настоящим талантом коммуникабельности. Дополненные умом, воспитанностью и образованностью, терпимостью к недостаткам окружающих, эти черты навсегда определили уникальное место Елены Павловны в Доме Романовых, в истории России. Место достойное, памятное и чтимое.

Бывший министр внутренних дел П.А. Валуев (1961) записал в дневнике: «Сегодня скончалась почти внезапно после трехдневной болезни Великая Княгиня Елена Павловна. Последняя представительница предшедшего царственного поколения угасла. В ее лице угас блистательный умственный светильник. Вторая половина жизни покойной была ознаменована разнообразными видами деятельности и многочисленными оттенками разных влияний. В ее дворце происходил роковой разговор Императора Николая с английским посланником (Гамильтоном-Самуром), который оказался предисловием к Восточной войне. В том же дворце пребывала несколько лет сряду Адулламская пещера известных деятелей Редакционной комиссии по крестьянскому делу Н. Милютина, князя Черкасского, Ю. Самарина… В нем… встречались представители главных стихий петербургского мира – от членов Императорского Дома до приезжих литераторов и артистов… Ни одна из областей человеческих знаний и искусств ей не была чуждою. Она покровительствовала многому и создала многое. Но я несколько раз задумывался над вопросом: насколько было в ее разнообразной, кипучей и блистательной деятельности долей ума и сердца, искренности и преднамеренности? Теплом от нее не веяло. Она сама несколько раз мне говорила, как первые годы ее жизни у нас на нее подействовали и должны были подействовать сжиманием и оледенением. Быть может, ее влияние было бы еще значительнее, если бы она не подвергалась гнету этих первых лет. Во всяком случае, не многие могли бы вынести из-под него тот гибкий ум и те проблески чувства, которые ей до конца были свойственны».

«В глуши враждебной провинции я буду чтить ее память, проводя в неизвестности те идеи, с которыми она познакомила меня на более блестящем поприще», – писал Ю.Ф. Самарин. Прощальное слово писателя А.В. Никитенко было некорректным по отношению к Императорскому Дому: «Последняя умственная сила отнята у двора». Исчерпывающую характеристику Елене Павловне дал внук Н.М. Карамзина, князь П.В. Мещерский (2004), который писал: «Имя ее принадлежит русской истории, и по ее уму, и по ее сердцу». Обладая прекрасными душевными качествами, живым умом, разносторонним образованием, эта замечательная женщина оставила о себе светлую память яркими делами в области русской государственности, культуры и науки.

В советское время жизнь и деятельность Великой Княгини интереса не вызывали. Время всех вернуло на свои места. Галерея общественных и политических деятелей XIX века существенно расширилась с возвращением в нее одной из колоритнейших фигур 50–60-х годов – Великой Княгини Елены Павловны. История России богата на имена выдающихся государственных и общественных персоналий. Тем более в ней должно найтись подобающее место для героини моего повествования. Именно к ней – немке по происхождению, но русской по духу – применимы поэтические строки А.Н. Апухтина, обращенные к другой великой иностранке – Екатерине II: «Я больше русскою была, чем многие цари, по крови вам родные». Лучше не скажешь… Princess la Liberte – Княгиня Свобода – так стали называть при Дворе Елену Павловну после реформ 1861 года, зная, что она была их горячей сторонницей. Суд истории над блистательной Княгиней Свободой был суров. Ее имя, хоть и не было изъято из памятных скрижалей России полностью, но многие даты долгой, насыщенной событиями, интересной жизни ее, тайны души до сих пор покрыты мраком забвения и пылью архивов. Дневники ее не прочитаны, письма не изучены. Загадка ее еще не разгадана, а полная биография пока не написана…

ЛИТЕРАТУРА к главам 11–12

Александер Д.Э. Санкт-Петербург – волшебный город // Звезда. – 2003. – № 5. – С. 88–98 (перевод с английского А. Базилевича).

Антонов В.В., Кобак А.В. Святыни Санкт-Петербурга. – СПб., 1996.

Бартенев П.И. Несколько замечаний о Пушкине // Русский архив. – 1899. – Кн. 3. – № 12. – С. 613.

Беляков Н.А., Михайлович В.А., Хмельницкий О.К., Щербо А.П. Императорский клинический институт Великой Княгини Елены Павловны. – СПб.: СПб МАПО, 1999.

[Бенкендорф А.Х.] Из записок графа А.Х. Бенкендорфа // Русская старина. – 1896. – Т. 86. – № 5. – С. 509.

Блудова А.Д. Записки // Русский архив. – 1878. – Кн. 3. – № 11. – С. 360–367.

Бондаренко Ю.П. «Петербург действительно очень красивый город…» // Военно-медицинский журнал. – Том ССС XXIII. – № 6. – 2002. – С. 86–91.

[Божерянов И.Н.] Первый Царственный генерал-фельдцейхмейстер, Великий Князь Михаил Павлович, 1798–1898 г. Биографический очерк. – СПб., 1898.

Будко А.А., Селиванов Е.Ф. «Холерный бунт» в Санкт-Петербурге (1831) // Социальная политика. Медицинское обозрение. – № 15 (456). – 13–19 апреля 2004 г. – С. 2.

[Валуев П.А.] Дневник П.А. Валуева, министра внутренних дел. – Т. 1, 2. – М., 1961.

Веселов Е.И., Крючков О.А. Военные медики на красносельских маневрах // История Санкт-Петербурга. – № 2(18). – С. 40–44.

Выскочков Л.В. Император Николай I: человек и государь. – СПб.: Изд-во С.-Петербургского университета. – 2001.

Гордин Я.А. Дуэли и дуэлянты. – СПб.: Пушкинский фонд. – 1996.

Государственный Русский музей. Живопись. XVIII – начало XX века. Каталог. – Л.: «Аврора», «Искусство». – 1980.

Дараган П.М. Воспоминания первого камер-пажа Великой Княгини Александры Федоровны // Русская старина. – 1875. – Т. 12. – № 4. – С. 769–796.

Долинин В.А. Я.В. Виллие. – М.: Медицина. – 1984.

Жихорев С.П. Записки современника. – Л., 1989.

Записки Николая I // 14 декабря 1825 года и его истолкователи: (Герцен и Огарев против барона Корфа). – М., 1994.

Здекауэр Н.Ф. Годы учебы и работы // Русская старина. – 1887. – № 3. – С. 128.

Здекауэр Н.Ф. Императорская Санкт-Петербургская медико-хирургическая академия в 1833–1863 гг. // Русская старина. – 1891. – апрель. – С. 117–135.

Иезуитова Р.В. Жуковский в Петербурге. – Л.: Лениздат, 1976.

Кистенева С. Виды Рима в провинциальной панораме // Русская мысль. – № 4349. – Париж. – 18 января 2001 г.

Кони А.Ф. Петербург. Воспоминания старожила. – Собр. соч. – Т. 7. – М.: Юридическая литература. – 1969. – С. 56–219.

Корнеев В.М. Н.А. Вельяминов. – Л.: Медгиз, 1962.

Корнилов А.А. Курс истории России XIX века. – М., 1993.

Корнилова А.В. Карл Брюллов В Петербурге. – Лениздат, 1976.

Корф М.А. Записки. – М.: Захаров, 2003.

Костин де, маркиз. Николаевская Россия. – М.: Терра. – 1990.

Крылова А.В. Великая княгиня Елена Павловна. – СПб., 2001.

Кузьмин Ю.А. Российская императорская фамилия. 1797–1917. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2005.

Курочкина Т.И. Иван Николаевич Крамской. – Л.: «Художник РСФСР». – 1989.

Кучумов А.М. Павловск. Путеводитель. – Лениздат, 1990.

[Лалаев М.С.] Очерк жизни и деятельности в Бозе почивающего Великого Князя Михаила Павловича. К столетию со дня его рождения. 1798–1898. – СПб., 1898.

Ляшенко Л.М. Александр II или история трех одиночеств. – Серия «ЖЗЛ». – М., 2002.

Малашевская Л.А. Красносельский лагерь в рисунках и акварелях П.А. Федотова // История Санкт-Петербурга. – № 2 (18). – С. 33–37.

Малышев С.А. «Брань под Красным» // История Санкт-Петербурга. – № 2 (18). – С. 28–33.

Марголис А.Д. Тюрьма и ссылка в императорской России: Исследования и архивные находки. – М., 1995.

Маргорин Е.М. Илья Буяльский. – Л.: Медгиз. – 1948.

Милютин Д.А. Воспоминания. 1816–1843. – М., 1997.

Мироненко С.В. Николай I // Романовы. Исторические портреты. – 1762–1917. – М.: Армада. – 1997. – С. 334–355.

Назимова М.Г. Двор Великой Княгини Елены Павловны // Русский архив. – 1899. – Кн. 3. – Вып. 10. – С. 311–318.

Нарышкина Е.А. Мои воспоминания (1840–1875). – СПб., 1906.

Несин В.Н., Сауткина Г.Н. Павловск императорский и великокняжеский. – СПб., 1996.

Нечкина М.В. Следственное дело А.С. Грибоедова. – М.: «Мысль», 1982.

Николаева Т.И. Историческая застройка Красного Села // История Петербурга. – № 2 (18). – 2004. – С. 14–27.

[Паскевич И.Ф.] Из записок фельдмаршала Паскевича // Русский архив. – 1889. – Кн. 1. – № 3. – С. 416.

Перскевич З.А. Белая гостиная Михайловского дворца: история с подарками // История Петербурга. – № 6 (16). – 2003. – С. 35–39.

Пирогов Н.И. Вопросы жизни. Дневник старого врача // Собр. соч. – Т. 8. – Государственное изд-во медицинской литературы. – М., 1962. – С. 69–354.

Платонов С.Ф. Сочинения по русской истории. – Т. 1. – СПб.: Стройлес-печать, – 1993.

[Половцов А.А.] Дневник государственного секретаря А.А. Половцова. – М.: Наука, 1966.

Последний год жизни Пушкина / Сост. В.В. Кунин. – М.: Правда, 1990. – С. 304–305.

Пресняков А.Е. Николай I: Апогей самодержавия // Российские самодержцы. – М., 1990. – С. 261–319.

Пушкин А.С. Дневник 1833–1835 гг. // Полное собрание сочинений. – Т. 12. – М.; Л., 1949.

Пыляев М.И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. – СПб., 1889.

Раден Э.Ф. Воспоминания // Русская старина. – 1892. – Т. XXXIII. – С. 781–802.

Резникова (Дашкова) Е.Е. Великая княгиня Елена Павловна в политической и культурной жизни России, 1824–1873. – Автореф. дис… канд. истор. наук. – М., 1998.

[Романов] Михаил Павлович, Великий Князь. Воспоминания о событиях 14 декабря 1825 года, записанные бароном М.А. Корфом // Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи. – М.; Л., 1926.

[Романов] Николай Михайлович, Великий Князь. Русские портреты XVIII и XIX столетий. – СПб., 1905–1909. – Т. 1–5.

[Романов] Николай Павлович, Император. Письма Николая Павловича Великому Князю Михаилу Павловичу, 1825–1847 гг. (копии) // РГИА. Ф. 706 (В.В. Щеглов), оп. 1, д. 71.

Романов П.В. Застольная история государства Российского. – СПб.: Кристалл. – 2000.

Рубинштейн А.Г. Литературное наследие. – Т. 2. – М.: Музыка, 1984.

Русские мемуары. Избранные страницы (1826–1856 гг.). – М., 1990.

Самойлов В.О. История Российской медицины. – М.: Эпидавр, 1997.

Соллогуб В.А. Петербургские страницы воспоминаний гр. Соллогуба. – СПб., 1993.

[Тарасов Б.И.] Николай Первый и его время. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000.

Татищев С.С. Император Александр Второй. – В 2-х томах. – М.: «Чарли», 1996.

Татищев С.С. Император Николай I и иностранные дворы. Исторические очерки. – СПб., 1889.

Тютчев Ф.И. в дневниках и воспоминаниях современников. – Т. 1. – Л.: Наука, 1988.

Тютчева А.Ф. При дворе двух императоров. Воспоминания. Фрагменты дневников фрейлины двора Николая I и Александра II. – М., 1990.

Фредерикс М.П. Воспоминания // Тайны царского двора (из записок фрейлин). – М.: «Знание». – 1997. – С. 274–331.

Чистович Я.А. Памятник Я.В. Виллие. – СПб., 1860.

[Шереметев С.Д.] Мемуары графа С.Д. Шереметева / Сост. Л.И. Шохин. – М.: Изд-во «Индрик», 2001.

Шестопалов А.П. Великая Княгиня Елена Павловна // Вопросы истории. – 2001. – № 5. – С. 73–94.

Шильдер Н.К. Император Николай Первый: его жизнь и царствование. – М., 1997.

Шноль С.Э. Герои, злодеи, конформисты российской науки. – М., 2001.

Штейнгейль В.И. Сочинения и письма. – Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1985.

[Шумова М.Н.] Государственный Русский музей. Государственная Третьяковская галерея. Павел Федотов. Каталог. – СПб., 1993.

Глава 13

Царь и его храм

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды,

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя —

Но потерял я только время,

Благие мысли и труды…

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь,

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

А.С. Пушкин. Свободы сеятель пустынный…

Эта глава посвящена двум замечательным государям Всероссийским, отцу и сыну – Николаю I и Александру II, правившим империей с 1825 по 1881 год. Почти шесть десятилетий прошли эти люди вместе со своей страной, ежедневно трудясь вместе с каждым из своих подданных над укреплением благоденствия и могущества России. Не все из задуманного ими на благо Родины удалось воплотить в жизнь. Как и любыми правителями, ими были допущены ошибки, личностные их характеристики подвергались современниками и потомками нелицеприятному разбору. Примите же, уважаемый читатель, еще один взгляд на этих императоров – взгляд врача…

Е.И. Ботман. Портрет императора Николая I. 1856 г.

«Сегодня в три часа утра мамаша родила большущего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него бас, а кричит он удивительно; длиною он аршин без двух вершков (61 см – Ю.М.), а руки немного меньше моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом», – так писала Екатерина II своему постоянному корреспонденту Гримму 25 июня 1796 года[185]. Далее последовало то, что полагалось при рождении члена императорской семьи – колокольный звон, пушечные выстрелы, оды придворных стихотворцев. При крещении, совершенном 6 июля, в воскресенье, третий сын Павла Петровича и Марии Федоровны был наречен Николаем во имя святого чудотворца Николая, Архиепископа Мир Ликийских. Императрица благословила внука Образом Пресвятой Богородицы Одигитрии, с которым Николай не расставался на протяжении всей жизни. Восприемниками младенца были Великий князь Александр Павлович и его сестра Александра, которая заменила заболевшую Екатерину II. Среди поздравлений великокняжеской чете в стихотворении Г.Р. Державина «На крещение Великого князя Николая Павловича» прозвучали слова, оказавшиеся пророческими: «Дитя равняется с царями». Существовала еще одна причина, почему Екатерина II откровенно радовалась появлению третьего внука: рождение Николая обеспечивало порядок в престолонаследии и, по некоторым данным, вновь подтолкнуло к давно вынашиваемым планам лишения Великого князя Павла Петровича титула наследника. Государыня не успела реализовать эту идею: смерть прервала ее жизнь через несколько месяцев…

* * *

Мария Федоровна не очень была нежна со своими младшими сыновьями. Ласковее с ними был отец, император Павел I. Каждый день ребят приносили к нему, и он, любуясь ими, называл их своими «барашками». Обладавший прекрасной памятью о своих детских годах, Николай I вспоминал впоследствии: «Нас часто посещали доктора: господин Роджерсон, англичанин; доктор Императрицы, господин Рюль, доктор моего отца, господин Блок; другой его доктор, господин Росберг; хирург, господин Эйнборт и доктор Голлидей, который нам привил оспу» (Тарасов Б.Н., 2003). 11 марта 1801 года государя убили. В это время Николаю шел уже пятый год, и в его душе сохранилось смутное воспоминание о страшном конце императора. Он любил кривляться и гримасничать – черта, подтверждающая законность его рождения. Это было в духе его деда Петра III. Несмотря на многочисленных воспитателей, юноша часто вел себя в обществе как недоросль. «Он постоянно хочет блистать своими острыми словцами, – писали о нем современники, – и сам первый во все горло хохочет от них, часто прерывая разговор других» (Чулков Г., 1993).

Эти замашки юного Великого князя беспокоили окружающих. На это были причины. Дело в том, что некоторые уже знали о будущей исключительной судьбе этого юноши. Г.И. Вилламов в своем дневнике 1807 года свидетельствовал, что вдовствующая императрица смотрела на Николая Павловича как на будущего государя. В записке об его воспитании, поданой Марии Федоровне, прямо указывалось на необходимость включить в программу учебных занятий науки политические, так как, «вероятнее всего, Великий князь в конце концов будет нашим государем».

В 1812 году началась Отечественная война. Николаю исполнилось шестнадцать лет, близкие стали замечать в нем некоторую перемену. Он сделался более сдержанным, суровым и озабоченным. Исторические события вынудили Николая Павловича задуматься над их страшным смыслом. Он просил, чтобы ему разрешили ехать в действующую армию. «Все мысли наши были в армии, – писал в мемуарах Николай (2003). – Учение шло как могло среди беспрестанных тревог и известий из армии. Одни военные науки занимали меня страстно, в них одних находил я утешение и приятное занятие, сходное с расположением моего духа». Наконец, в 1814 году Великий князь получил от своей матушки разрешение ехать на театр военных действий. 7 февраля вместе с братом Михаилом, в сопровождении графа Ламздорфа, юноша выехал в Германию. «Тут, в Берлине, – вспоминал он, – Провидением назначено было решиться счастию моей будущности: здесь увидел я в первый раз ту, которая по собственному моему выбору с первого раза возбудила во мне желание принадлежать ей на всю жизнь». Принцесса, понравившаяся будущему императору, была дочерью прусского короля Фридриха-Вильгельма III, друга Александра Павловича, – Фредерика-Луиза-Шарлотта-Вильгельмина, которая была моложе Николая на два года. Она вышла за него замуж в июне 1817 года, став в православном крещении Александрой Федоровной.

Что касается до военной кампании, в которой жаждал принять участие Николай, то желание его не было исполнено. Едва юный князь вступил в пределы Франции, пришло повеление императора вернуться в Базель. «Хотя сему уже прошло восемнадцать лет, – отметил Николай Павлович в своих мемуарах, – но живо еще во мне то чувство грусти, которое тогда нами одолело и ввек не изгладится. Мы в Базеле узнали, что Париж взят и Наполеон изгнан на остров Эльбу». Внезапная смерть старшего брата и события 14 декабря 1825 года оказали очень сильное влияние на характер Николая, фактически заново сформировав его как жесткого, твердого человека, ведущим мотивом поведения которого стало исполнение долга перед державой. В 1826 году русский современник так описывал его наружность: «Император Николай Павлович был тогда 32 лет. Высокого роста, сухощав, грудь имел широкую, руки несколько длинные, лицо продолговатое, чистое, лоб открытый, нос римский, рот умеренный, взгляд быстрый, голос звонкий, подходящий к тенору, но говорил несколько скороговоркой. Вообще он был очень строен и ловок. В движениях не было заметно ни надменной важности, ни ветреной торопливости, но видна была какая-то неподдельная строгость. Свежесть лица и все в нем выказывало железное здоровье и служило доказательством, что юность не была изнежена и жизнь сопровождалась трезвостью и умеренностью» (Чулков Г., 1993). Известный английский путешественник и дипломат Д.Э. Александер (2003) так вспоминал о Николае I «образца 1830 года»: «Император строго придерживается распорядка дня. Он встает рано и некоторое время обсуждает военные проблемы с начальником Главного штаба графом Чернышевым. После завтрака царь принимает министров, в час едет на смотр войск, в экипаже или пешком отправляется с императрицей на прогулку. В четыре часа император обедает в кругу семьи, после чего принимает одного из министров либо уединяется со своим секретарем до десяти часов вечера. Из окон дворца я имел возможность наблюдать грандиозную церемонию водосвятия на Неве. Император прошествовал во главе высшего духовенства в выстроенный на набережной храм, где в воду был погружен крест; всех присутствующих и хоругви окропили освященной водой. В комнате кроме меня находились лорд Вильерс, Великий князь Михаил и его супруга… Император выглядит очень мужественно: он атлетически сложен, имеет рост шесть футов (189 см – Ю.М.), у него римские черты лица. Царь хорошо держится в седле, он был вооружен пехотным палашом, на нем был простой зеленый китель с золочеными эполетами, зеленые обтягивающие рейтузы с красными лампасами и треуголка с белым и желтым плюмажем». Современники считали, что внешне Николай Павлович очень походил на свою бабушку Екатерину II, хотя такое сравнение не всегда ему импонировало. Однажды, когда его деятельность начали сравнивать с политикой Екатерины, он раздраженно заметил, что у него, «кроме профиля, нет ничего общего с этой женщиной» (Корф М.А., 2003).

Остроумный ироничный человек, Николай I накладывал на документах нестандартные резолюции. На каком-нибудь пустом «прожекте» мог написать: «Не о том болит сердце русского народа» (Выскочков Л.В., 2001). Резолюции свидетельствуют о строгости и справедливости государя, в том числе в вопросах личных награждений и наказаний. Лаконичные и выразительные, они во многом характеризуют личность Николая. Многие историки, в том числе отечественные, считают книгу маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году» наиболее ценным мемуарным источником об империи времен Николая I. А вот мнение об этом произведении великого Бальзака, который имел возможность наблюдать русскую действительность в 1843 году: «Если обойти две или три романтические версии, сообщенных для этой книги самим императором, в ней останутся только эпиграммы о неизбежных явлениях, порожденных климатом, ряд совершенно ошибочных мнений о политике, описание русского великолепия и ряд общих мест в парадном облачении».

Далее – впечатления Оноре де Бальзака от царя, которого он видел на параде в Красном Селе: «Все, что говорилось о красоте императора, вполне подтверждается; не существует в Европе, а стало быть, и в других частях света человека, которого можно было бы сравнить с ним. Ледяное выражение лица вызывается им намеренно, ибо он может, подобно Наполеону, обворожительно улыбаться. В наши дни император Николай – единственный представитель власти, как ее изображает «Тысяча и одна ночь». Это халиф в мундире. Падишах Стамбула в сравнении с русским царем – простой супрефект» (Миронова Н.В., 2004).

Николай Павлович отличался хорошим здоровьем, унаследованным от родителей и укрепленным спартанским воспитанием, полученным под руководством генерала Ламздорфа. До последнего года жизни он сохранял привычку ежедневно в любую погоду гулять по набережной Невы и Дворцовой площади (почти всегда без охраны). Когда в начале 1849 года лейб-медик императора М. Мандт отпросился в длительный отпуск во Францию, исполнять его обязанности был назначен врач Конногвардейского полка Ф.Я. Карель. С естественным чувством собственной значимости молодой доктор рассказывал своим знакомым, среди которых был и барон М.А. Корф, «разные подробности из внутренней дворцовой жизни». Одну из этих «подробностей» М.А. Корф (2003) привел в своих записках: «Карель не мог довольно выразить удивления своего к атлетическому, необычайному сложению его тела. Видев его до тех пор, как и все, только в мундире и сюртуке, – рассказывал Карель, – я всегда воображал себе, что эта высоко выдававшаяся грудь – дело ваты. Ничего не бывало. Теперь, когда мне пришлось подвергать его перкуссии и аускультации (выстукиванию и прослушиванию. – Ю.М.), я убедился, что все это свое, самородное; нельзя себе представить форм изящнее и конструкции более Аполлоново-Геркулесовской!». О физической силе Николая Павловича свидетельствует случай, рассказанный А.Х. Бенкендорфом. В октябре 1835 года недалеко от Тулы, испугавшись криков толпы, лошади понесли сани, в которых находился император: «…Государь, став на ноги в пошевнях, схватив вожжи, и своею атлетическою силою успел сдержать лошадей» (Выскочков Л.В., 2001).

Повезло государю и с придворными врачами. В 1829 г. император простудился и тогда ему впервые в качестве лейб-медика был рекомендован блестящий военный хирург, консультант Обуховской больницы Николай Федорович Арендт. Император быстро выздоровел, ему понравился четкий, деловой, немногословный врач. Арендт был утвержден в должности руководителя медицинской службы Императорского двора, в которой пробыл более 10 лет. В 1836 году царь совершал поездку по Пензенской губернии. Вблизи г. Чембара (ныне – г. Белинский), в час пополуночи 26 августа, в холмистой местности коляска на крутом повороте «раскатилась»… Кучер Колчин и камердинер Малышев, свалившись, лежали без чувств. Экипаж придавил грудь государя. Бенкендорф с усилием освободил Николая от коляски, «откидной верх которой был поднят, что спасло нам жизнь». «Плечо треснуло», – сказал государь, еле выбравшись. Он почувствовал себя дурно, но отошел после данного Бенкендорфом хереса (Тарасов Б.Н., 2000). Сопровождал его Н.Ф. Арендт. В ту же ночь был доставлен «аппарат для вытяжения». Отломки левой ключицы были правильно сопоставлены и закреплены. Четыре недели Н.Ф. Арендт оставался на месте при потерпевшем аварию. Перелом хорошо сросся (Письмо графа Чернышева к князю Паскевичу с приложением донесения лейб-медика Н.Ф. Арендта – РГИА, ф. 1018, оп. 8, д. 307). Все сказанное дает основание утверждать, что Н.Ф. Арендт не потому сделался известным, что был лейб-медиком, а стал последним благодаря своей компетентности и человеческим качествам. Блестящая карьера не вскружила Арендту голову. Должность лейб-медика не превратила его в типичного чиновника, хотя он стал придворным и имел чин тайного советника.

Лишь с возрастом, усугубляемым гигантской государственной нагрузкой, которую ежедневно нес Николай, здоровье императора стало давать знать о себе. Частым недомоганием, беспокоившим государя, была головная боль. Вот как вспоминала об этом Великая княгиня Ольга Николаевна (1963): «Когда Папа страдал головной болью, в кабинете ставилась походная кровать, все шторы опускались, и он ложился, прикрытый только своей шинелью. Никто не смел тогда войти, покуда он не позволит. Это длилось обычно двенадцать часов подряд. Когда он вновь появлялся, только по бледности видно было, как он страдал, так как жаловаться было не в его характере…». Как отметила королева Виктория после визита Николая Павловича в Англию в 1844 году, он страдал приливами крови к голове, связанными, как можно предположить, с перепадами кровяного давления (Татищев С.С., 1889). Возможно, это было проявлением вегетососудистой дистонии (нарушением нервной регуляции сосудистой стенки). Многие наблюдавшие императора в минуты усталости или тревоги отмечали его бледное лицо. В связи с расстройствами вестибулярного аппарата он плохо переносил медленную езду по ухабистым дорогам, тогда у него начинались головокружения, а иногда и рвота. Спутник и друг Николая Павловича граф В.Ф. Адлерберг в письме к И.И. Дибичу от 8 октября 1828 года свидетельствовал: «Государь император много страдал от морской болезни, и из всех сопровождавших Его Величество особ не было никого здорового» (Выскочков Л.В., 2001).

Со второй половины 1840-х годов императора все чаще стали беспокоить лихорадочные состояния, подобные описанному М.А. Корфом (2003): «В марте 1845 года император часто жаловался на свое здоровье. Он страдал сильными приливами крови, головокружением и колотьем в боку. Постепенно из соединения этих припадков образовалось нечто вроде горячки, и мы только пиявкам и другим энергическим средствам обязаны были спасением его жизни. Император Николай в шутку называл пиявок – сенатскими секретарями. Если он говорил: “Привесить мне полдюжины сенатских секретарей”, – то камердинеры сейчас его понимали. Мандт, уволенный в заграничный отпуск, собирался уже ехать; но как государь к нему одному имел полное доверие, то он должен был отложить свой отъезд. Рассмотрение дел, восходящих к Высочайшему лицу, было передано наследнику цесаревичу. К концу месяца государь стал поправляться, и лейб-медик Рейнгольд, участвовавший в лечении, утверждал, что вынесенная болезнь может быть благодетельна для его здоровья, если не последует какой-нибудь неосторожности или не будет внешних причин раздражения, в его положении и при его характере часто неизбежных. 25 марта он впервые несколько раз прошелся по Дворцовому бульвару».

С 1847 года в документах медиков и воспоминаниях современников появились скупые сведения о «болезненности и опухании» суставов, о головокружениях и «приливах крови». В январе 1849 года на маскараде в Большом театре он снова простудился. Об этой простуде, со слов врача Ф.Я. Кареля, сохранилась информация в дневнике М.А. Корфа (1900): «Простуда сопровождалась обыкновенными его болями в правой половине головы и частою рвотою. Со всем тем во всю болезнь, продолжавшуюся дней пять, Карель, несмотря на жестокие страдания больного, никак не мог уговорить его лечь в постель. Лишенный возможности чем-нибудь заниматься, государь позволял себе ложиться только на диван, в шинели, всегда заменявшей ему халат, и в сапогах, которые вдобавок были еще со шпорами». Государь глубоко переживал смерть своих друзей и сподвижников – А.И. Голицына, М.М. Сперанского, А.Х. Бенкендорфа. Неожиданным и тяжелым ударом для здоровья Николая I, убежденного сторонника абсолютизма, стала французская революция 1848 года и последовавшие за ней бурные европейские события…

* * *

Николай I любил свою столицу – Петербург, и во многих отношениях наложил на город печать своего вкуса. Замечательнейшие постройки его времени носят следы личных указаний, которые он давал архитекторам и строителям. С его личностью сливался и общий характер Петербурга, превосходно подмеченный А.С. Пушкиным:

Люблю воинственную живость

Потешных Марсовых полей,

Пехотных ратей и коней

Однообразную красивость,

В их стройно-зыблемом строю

Лоскутья сих знамен победных,

Сиянье шапок этих медных,

Насквозь простреленных в бою;

Люблю, военная столица,

Твоей твердыни дым и гром,

Когда полнощная царица

Дарует сына в царский дом,

Или победу над врагом

Россия снова торжествует…

Тесная связь императора со своей столицей выразилась в личном участии, какое он принимал во всех крупных петербургских событиях. Мы знаем о его распоряжениях во время страшного пожара в Зимнем дворце 17 декабря 1837 года. События в тот день развивались так. Струя дыма появилась в камердинерской здания, явственно сочившаяся из-за печки. Ниже размещался архив, под ним – аптекарская… Помимо царской семьи и многочисленной челяди дворец населяли около трех с половиной тысяч человек посторонних. Выражаясь современным языком, здание напоминало громадное «общежитие»: среди его жителей можно было встретить бездомных офицеров, ветеранов суворовских походов, старых фрейлин. Дворец давал приют солдатам-инвалидам, на его чердаках издавна проживала прислуга вместе с семьями. В полуподвальной «аптекарской» провизоры готовили лекарства для нужд двора и бедных петербуржцев. Выветривая дурные запахи через отверстие, пробитое в дымоходе, фармацевты часто выстуживали свою лабораторию, что не нравилось дровотаскам, здесь же ночевавшим. Они заткнули вентиляцию скомканной рогожей, но ткань провалилась в трубу дымохода и загорелась от раскаленной сажи. Пожарные вытащили рогожу, дымоход залили водой, и поначалу казалось, что все в порядке. Запах исчез, а потом вдруг заполнил Фельдмаршальский зал, и тогда флигель-адъютант Иван Лужин потревожил Николая I, находившегося в театре. Накинув шинель с бобровым воротником и надев шляпу с высоким султаном, он приказал Лужину: «Весь резерв пожарных частей поднять по тревоге!» Царь подкатил на санях к дворцу, когда Дворцовая и Адмиралтейская площади были заполнены народом, от Певческого моста до Александровской колонны стыли на морозе полки гвардии. В толпе горожан находился живописец Иван Зайцев, сохранивший до старости свое главное впечатление: «Несмотря на многие тысячи народа, тишина на площади была страшная», – это и неудивительно, ибо весь ход российской истории был связан с этим великолепным дворцом, которому грозило уничтожение (Авсеенко В.Г., 1993). Когда пожарные стали вскрывать паркет в Фельдмаршальском зале, то с грохотом обрушились зеркальные двери, из проемов вырвались громадные факелы пламени. Огонь охватил потолок, ярко полыхнули золоченые люстры, с хоров посыпались горевшие стойки вычурной деревянной балюстрады. «Гвардии народ ко дворцу не допускать, – распорядился Николай I. – Солдатам выносить, что можно и все спасенное складывать на площади. Окна в Фельдмаршальском зале разбить, чтобы вытянуло на улицу дым…». Когда вылетели стекла вместе с оконными рамами, сквозняк раздул пламя на сгорающих шторах, дворец осветился изнутри, как волшебный фонарь. И. Зайцев писал: «Эта внезапность превращения дворца из мрака в огненный, произвела то, что весь люд, находившийся на площади, народ и войско, одновременно, единым возгласом, все разом ахнули…». Николай I за чужие спины не прятался, его вместе с братом Михаилом видели в самых опасных местах. Все спасенное складывали у подножия Александровской колонны, и Ангел-хранитель на ее вершине осенял крестом действия пожарных. Император разбудил своих детей, отправив их в Аничков дворец, сам же остался командовать, его зычный голос был далеко слышен в помещениях здания…

Еще важнее была личная распорядительность Николая I во время эпидемии холеры летом 1831 года. Болезнь была занесена тогда из восточных губерний в Москву и Петербург. Населением овладела паника. Жаркие дни и обилие овощей способствовали распространению инфекции. Болезнь была изучена плохо, врачебная помощь оказывалась бессильной. Городская беднота, наиболее страдавшая от «заразы», с недоверием относилась к принимаемым мерам предосторожности и волновалась нелепыми слухами. Невежественные люди распустили молву, будто холеру распространяют сами врачи, отравляя народ. Были случаи, что толпа останавливала ни в чем неповинных людей, показавшихся ей подозрительными, и избивала до смерти. Волнение достигло угрожающей степени. Толпа, собравшаяся на Сенной площади, разгромила временную холерную больницу; несколько врачей сделались жертвой бессмысленного озлобления. Николай I находился в Царском Селе. Узнав о происходящих буйствах, он тотчас прибыл в Петербург и проехал на Сенную площадь. Малоизвестный факт, рассказанный императрицей Александрой Федоровной фрейлине М.П. Фредерикс: во время холерного бунта для того, чтобы публично подтвердить значимость применявшегося против инфекции лечения и поддержать врачей, Николай I публично выпил «склянку меркурия». Рядом с государем в это время находился лейб-медик Н.Ф. Арендт (Фредерикс М.П., 1997). Встав в коляске, император обратился к толпе со строгими словами, тотчас возвратившими ее к порядку. «Буйство было немедленно прекращено обаянием величавой личности царя» (Авсеенко В.Г., 1993). Это историческое событие в жизни Николая I увековечено на барельефе поставленного ему на Исаакиевской площади памятника. В связи с эпидемией следует упомянуть о том, что паровую баню при русском императорском дворе использовали не только для сохранения здоровья, но и как универсальное средство от любого недуга. В годы царствования Николая I в петергофских дворцах для размещения ванн и душей стали отводить специальные комнаты. Были они и во дворце Коттедж в Александрии, где жила императорская фамилия. В камер-фурьерских журналах отмечено, что во время эпидемии холеры в Петербурге Николай I, возвращаясь из северной столицы в Петергоф, заходил сначала в Мыльню, где тщательно мылся, полностью менял одежду и только после этого отправлялся в Александрию. Его супруга Александра Федоровна принимала лечебные ванны в деревянном флигеле, включавшем в себя Теплую ванную, Холодную ванную с душем и русскую баню (Обатурова М., 2003).

Холера наносила ощутимые потери и русской армии, действовавшей летом 1831 года на территории Польши. 29 мая от этой инфекции погиб главнокомандующий фельдмаршал И.И. Дибич. Вскоре императорскую семью постиг тяжелый удар – в Витебске холерой заболел Цесаревич Константин. Лечение заразных заболеваний, возбудители которых (в том числе и холеры) не были известны, составляла в XIX веке трудную задачу и носила эмпирический характер. Единодушно признаваемые светилами тогдашней медицины средства были применены и в помощь заболевшему Константину Павловичу: микстуры, капли и мази с селитрой, настойкой корицы, валерианы, арники, отварами различных корней, пришедшими из народной медицины (Маргорин Е.М., 1948). Профессор И.В. Буяльский, входивший в ведущую группу ученых-медиков Петербурга, будучи хирургом, много времени уделял и холере. При «гнилостном поносе» он рекомендовал также принимать так называемую «хлорную воду» – по 15–20 капель через каждые 2 часа. Профессор подчеркивал значение хлорной извести и как средства, предупреждающего заражение. Все было тщетно…

О кончине 15 июня сына Павла I поданные узнали из Манифеста от 27 июня 1831 года. В нем говорилось: «Среди печальных сердцу Нашему событий Всевышнему угодно было усугубить горесть Нашу. Любезнейший брат Наш, Цесаревич и Великий Князь Константин Павлович, пораженный заразительной болезнью, в Витебске свирепствовавшею, после сильных, но скоротечных страданий скончался от холеры в пятнадцатый день сего месяца. С душою скорбною, но со смирением к неисповедимым определениям Царя царей возвещаем всенародно о постигшей Дом Наш печали». На следующий день после смерти Цесаревича врачи приступили к бальзамированию тела. Покойника в мундире генерал-лейтенанта положили в деревянный гроб, обитый медью, а сердце и внутренности в особые ящики, залитые воском. Тело перевезли в столицу. Поскольку в то время в Петербурге свирепствовала холера, то из-за санитарных предосторожностей публика не была допущена в Петропавловский собор для поклонения усопшему, а императорская фамилия не присутствовала на совершавшихся по нем панихидах. Тело Цесаревича было погребено 17 августа 1831 года.

* * *

Представление о Николае Павловиче как «коронованном барабанщике», услаждавшем свой слух только барабанным боем, тенденциозно и неверно. Он не был утонченным любителем музыки, но обладал музыкальными способностями, хорошим голосом и слухом, посещал оперу, любил пение и музицировал на духовых инструментах. Еще будучи Великим князем, на вечерах в Аничковом дворце под аккомпанемент на фортепиано Александры Федоровны он пел басом народные песни. Русские песни всегда исполнялись военными оркестрами во время петергофских праздников. Особенно Николай Павлович любил песню «Как на матушке на Неве молодой матрос корабли снастил», сочиненную, по преданию, самим Петром Великим (Львов А.Ф., 1884). Любил он и церковное пение; став императором, не пропускал церковных служб и по старой привычке часто заезжал причащаться в церковь Аничкова дворца, где во время обедни пели певчие Егерского полка. Когда хора не было, Николай Павлович вместе с псаломщиком сам участвовал в пении Литургии. Эта привычка сохранилась до конца жизни. Во время воскресной обедни, по воспоминаниям А.Ф. Тютчевой (1990), «император Николай стоял один впереди, рядом с хором певчих, и подпевал им своим красивым голосом». По мнению современников, ему следовало бы «на клиросе петь», что он частенько и делал, подражая в том Петру I. Когда в 1837 году Алексей Федорович Львов после смерти отца – директора певческой капеллы – унаследовал его пост, Николай I поручил ему «привести в порядок все церковные напевы и положить на ноты духовно-музыкальные сочинения».

Это было вызвано тем, что посещая службы в разных церквах, император заметил отсутствие единообразия при исполнении песнопений. Композитор успешно справился с поручением. К духовному пению Николай Павлович обращался и в трудные минуты, так как молитва успокаивала душевные муки и физическую боль. Так, в 1846 году после известной аварии под Чембаром император был вынужден несколько верст пройти пешком со сломанной ключицей. Войдя в придорожную избу и увидев икону, он тотчас запел: «Спаси, Господи, люди Твоя» (Берс А.А., 1900).

* * *

Окончание царствования Николая I проходило под знаком экономического и военного кризиса, поразившего Россию. Человек смелый, стойкий в испытаниях, он не был искусен в политике, обнаруживая приверженность упрощенным средствам решения сложнейших проблем, которые вставали перед ним. Консерватизм Николая усилился после революций 1848 года, когда один за другим стали рушаться троны монархов Европы. После этих событий в стране окончательно утвердилась стагнация. Нагляднее всего кризис проявился в поражениях, которые терпела империя в боевых действиях Крымской кампании, начавшейся 4 октября 1853 года. Николай I с начала войны старался вникать в детали операций, способствовал быстроте прохождения решений, но чудовищно разросшийся бюрократический аппарат управления страной показал полную несостоятельность в экстремальных условиях. Известия о поражениях на фронте тяжело отразились на здоровье и настроении царя. А.Ф. Тютчева (1990) вспоминала: «…вид государя пронизывает сердце. За последнее время он с каждым днем становится все более и более удручен, лицо озабочено, взгляд тусклый. Его красивая и величественная фигура сгорбилась, как бы под бременем забот, тяготеющих над ним. Это дуб, сраженный вихрем, дуб, который никогда не умел гнуться и сумеет только погибнуть среди бури». Пытаясь переломить ход боевых действий, император направил с инструкциями в оборонявшийся Севастополь сыновей – Николая и Михаила, сменил главнокомандующего А.С. Меншикова, который скомпрометировал себя некомпетентностью. Все было тщетно. Неподготовленная к войне, отставшая в техническом отношении от противника, испытывшая трудности в снабжении армия терпела одно поражение за другим…

* * *

Проследим последние дни царствования Николая I с точки зрения судебного медика. 4 февраля 1855 года у государя повысилась температура, появились насморк и кашель. Врачи ему запретили до выздоровления покидать Зимний дворец. Томившийся от вынужденного безделья император, несмотря на нездоровье, 9 февраля нарушил предписание и отправился на смотр маршевых батальонов, причем приказал подать открытые сани. Лейб-медик Ф.Я. Карель протестовал: «…в Вашей армии нет ни одного врача, который позволил бы солдату выписаться из госпиталя в таком положении, в каком Вы находитесь, и при морозе 23 градуса» (Балязин В.Н., 1995). В очередной раз проигнорировав просьбы приближенных, император несколько часов пробыл в Манеже и на улицах города. На следующий день ситуация повторилась. В результате к вечеру 10 февраля резкая слабость, лихорадка и озноб вынудили Николая слечь в постель. Он стал раздражительным, несдержанным, склонным к принятию непродуманных решений. Эти признаки указывают, с моей точки зрения, еще на один характерный симптом вирусного респираторного заболевания – общую интоксикацию. Утром 12 февраля, узнав о ничтожном проступке коменданта Инженерного училища генерала А.И. Фельдмана, он лично отправился разбирать инцидент. По возвращении в Зимний дворец больного поджидало неприятное известие о поражении армии под Евпаторией и огромных потерях личного состава. Эта информация стала для императора тяжелым ударом – он понял, что приближается поражение в войне, и это вынудит его к необходимости вести переговоры с Англией и Францией в качестве побежденного. Легко понять состояние Николая I, если вспомнить, что почти полтора столетия до этого Российская империя не проигрывала войн! Болезнь не отступала. Николай, мучимый бессоницей, тяжело переносил нездоровье. Он бродил по Зимнему дворцу, придворные избегали попадаться ему на глаза. Лейб-медики М. Мандт и Ф. Карель продолжали лечение государя от простуды. По их информации членам царской семьи, состояние императора к 16 февраля стабилизировалось и не внушало опасений[186].

Дальнейшие события комментируются в мемуарах современников и в официальных документах по-разному. Согласно последним, 17 февраля наступило ухудшение состояния государя. В соответствии с записями в Камер-фурьерском журнале, ночью 18 февраля царь исповедался и причастился. Вся императорская семья собралась у его постели. Николай благословил детей и внуков, говорил отдельно с каждым. Страдания государя усиливались, но сознание оставалось ясным. К утру, по свидетельству медиков, как пишет А.Ф. Тютчева, стал развиваться паралич легких, дыхание становилось все более стесненным и хриплым. Император спросил Мандта: «Долго ли еще продлится эта отвратительная музыка?»

В десять часов утра Николай утратил сознание. Незадолго перед кончиной к нему вернулась речь. Последние слова, которые умирающий тихо сказал сыну Александру, были: «Держи всё-всё!» Несмотря на приближение агонии, он сопроводил их энергичным жестом руки, свидетельствовавшем о необходимости править жестко, как отец. Цесаревич, призванный к постели умирающего, запечатлел события следующим образом: «Мандт пришел за мной. Государь спросил Бажанова (священника – Ю.М.). Причастился при нас всех. Голова совсем свежая. Удушье. Сильные мучения. Прощается со всеми… держу руку. Жал ее. К концу чувствуется холод. В четверть первого все кончено…» По лицу пробежала легкая судорога, голова откинулась назад. Император скончался.

20 февраля 1855 года в своем дневнике А.Ф. Тютчева записала: «…в час состоялась панихида в кабинете, где лежит покойный император. Тело уже набальзамировано, и лицо его страшно изменилось. Он сам сделал все распоряжения на случай смерти и пожелал, чтобы его бальзамировали по системе Ганоло, заключающейся в том, что делается простой надрез в артерии шеи и впускается туда электрический ток…». Видимо, фрейлина, не зная деталей, повторила неточный слух. По данным историка медицины Л.Ф. Змеева (1886), профессор кафедры анатомии П.А. Наранович произвел бальзамирование трупа Николая I: в сосуды была введена смесь скипидара, меда и воска, предварительно подкрашенная киноварью (для артерий), и венецианской ярью с индиго (для вен). По окончании инъекции труп был помещен на несколько часов в ванну с водой, подкисленной серной кислотой. В записи от 21 февраля в дневнике А.Ф. Тютчевой читаем: «…пришлось закрыть лицо государю. Говорят, оно сильно распухло. Бальзамирование произведено неудачно, и тело начинает разлагаться…».

В монографии Б.А. Нахапетова (2005) приводится несколько иная последовательность событий. «Покойный император завещал, чтобы бальзамирование его тела было совершено по новому способу, который состоял во впрыскивании в сосуды раствора сулемы (сублимата) без вскрытия тела. Для бальзамирования был приглашен адъюнкт-профессор Медико-хирургической академии В. Грубер, который и произвел его, предупредив, чтобы тело в течение 4–6 часов оставались в совершенном покое. Это требовалось для того, чтобы дать время подействовать раствору на ткани, причем должно происходить химическое соединение реактива с белками. Так как приближалось время панихиды в Высочайшем присутствии, то окружающие не обратили внимания на предостережение Грубера и поспешили одеть почивавшего императора, вследствие чего лопнула одна из больших вен, раствор, впрыснутый в сосуды, излился в полости тела и не мог произвести желаемого действия. Началось трупное разложение. Новый император Александр Николаевич был весьма опечален этим и приказал отыскать лицо, которое исправило бы ситуацию. Мнимую ошибку Грубера взялся исправить профессор анатомии Медико-хирургической академии Павел Андреевич Наранович. Каждую ночь, а днем в назначенное время, когда прекращался впуск публики в Петропавловский собор, Наранович усердно работал, употребляя всевозможные дезинфицирующие и противогнилостные средства. Он добился того, что устранил запах, но лицо покойного императора было трудно узнаваемо. Нарановичу удалось исправить это неприятное состояние способом, ему одному известным, так что лицо покойного императора приняло свойственное ему выражение». Есть сведения, что ему помогал лейб-хирург И.В. Енохин.

Один из участников прощания с покойным, которое происходило в Петропавловском соборе, куда тело было перенесено из Зимнего дворца, А.В. Эвальд (1895) вспоминал: «Несмотря на то, что лицо его в гробу было прикрыто сложенной в несколько раз кисеей, видно было, что оно покрыто большими темными пятнами, которые произошли вследствие не совсем удачной бальзамировки». Почему-то эта безобидная фраза послужила аргументом для некоторых историков, подтверждающим версию об отравлении (?). В мемуарах друзей лейб-медика Мандта, опубликованных в Германии, приводится, со ссылкой на его воспоминания, следующая версия происшедшего. По словам врача, Николай I, находясь в состоянии выраженной депрессии, в ночь на 18 февраля потребовал Мандта к себе и попросил дать ему яд, «который позволил бы расстаться с жизнью без лишних страданий, достаточно быстро, но не внезапно, чтобы не вызвать кривотолков» (Балязин В.Н., 1995). Увидев колебания доктора, император отдал ему категорический приказ, после чего получил соответствующий препарат и принял его[187]. Характер ядовитого вещества, данного государю, Мандт осмотрительно не уточнил. Близким царя лейб-медик доложил о «поднимающейся подагре, о воспалении в легком… паралич легких был неминуем» (Тютчева А.Ф., 1990).

Косвенное подтверждение версия об отравлении, казалось бы, получила в воспоминаниях В.В. Пеликана, в момент кончины Николая I занимавшего посты директора медицинского департамента военного министерства и президента Медико-хирургической академии. Он аргументировал свое предположение ссылками на слова того же Мандта, а также на показания анатома Венцеля Грубера, который участвовал во вскрытии тела императора, и, якобы, увидел некие признаки, указывавшие на возможность отравления. Полковник Генерального штаба и адъютант цесаревича Александра Николаевича И.Ф. Савицкий, ссылаясь на М. Мандта, также в своих воспоминаниях передает версию о приказе императора лейб-медику дать ему яд. А. Смирнов (1991) пишет, что профессор Венцель Грубер, участвовавший в бальзамировании тела Николая I, был отправлен в Петропавловскую крепость за опубликование в Германии протокола вскрытия трупа императора. Вытекает ли из этого, что Николай I был отравлен? А. Смирнов полагает, не приводя веских оснований, что официальный бюллетень о ходе болезни царя был сфальсифицирован.

В.Л. Грубер, ученик известного венского профессора анатомии Гиртля, был опытным специалистом, достигшим большого совершенства в искусстве бальзамирования. Однако в случае с консервацией трупа Николая I он был поставлен в трудное положение, так как условия бальзамирования были продиктованы самим императором. Привыкнув безгранично распоряжаться жизнью и смертью своих подданных, он также распорядился своей посмертной судьбой. По-видимому, под фамилией Ганоло выступает известный французский химик и фармаколог Ж.И. Ганналь (1791–1852), занимавшийся также вопросами бальзамирования. Что касается пассажа с «впусканием электрического тока», то он может быть следствием или некомпетентности автора дневника, или результатом плохого перевода (переводчик Е.В. Герье): А.Ф. Тютчева, получившая образование за границей, писала дневники по-немецки и по-французски.

Перу Грубера принадлежит более 600 научных работ, опубликованных в России и за рубежом, за что он получил прозвище «Пимен русской анатомической школы». Однако ни в полной библиографии трудов В.Л. Грубера, хранящейся в музее кафедры нормальной анатомии ВМА, ни в каталогах Фундаментальной научной библиотеки ВМА и Центральной научной медицинской библиотеки в Москве, ни в каталоге Национальной медицинской библиотеки США, как и в генеральных каталогах библиотек США и ФРГ, статьи Грубера с названием, имеющим хотя бы косвенное отношение к данной теме, обнаружить не удалось (Нахапетов Б.А., 2005). Версию о якобы имевшем место заключении Грубера в Петропавловскую крепость следует считать легендарной: данных об аресте нет ни в документах музея Петропавловской крепости, ни в фондах РГИА, ни в «Списке арестантов Алексеевского равелина с 1850 по 1884 гг.», опубликованном в «Историко-революционном сборнике» (М.-Л., 1926, т. 3, с. 300–306).

Н.А. Добролюбов, тогда еще студент, записал в своем дневнике: «Разнеслись слухи о том, что царь отравлен, что от того и не хотели бальзамировать по прежнему способу, при котором, взрезавши труп, нашли бы яд во внутренностях…» (Порудоминский В.И., 1965). Власти, опубликовав извещение о кончине императора от болезни, предприняли энергичные попытки по пресечению слухов о насильственном характере смерти. М. Мандт, щедро награжденный новым императором, был спешно выслан на родину. В дневниковой записи от 23 февраля А.Ф. Тютчева свидетельствовала: «…сегодня опубликованы подробности смерти покойного. Это несколько успокоит волнение, которое, говорят, чувствуется в народных массах…». Смерть государя продолжала обрастать сплетнями и слухами. Так, в семейных преданиях дворян Мосоловых сообщается о некоем их родственнике, Боссе, «вскрывавшем труп Николая I» и увидевшим, якобы, бесспорные признаки отравления (Балязин В.Н., 1995). Этот же автор указывает в числе участников бальзамирования трупа Николая I «Венцельгрубера» (видимо, В. Грубера – Ю.М.), не затрудняя себя проверкой фактов. А жаль, как мы увидим ниже…

Исторические документы объективно подтверждают наличие в Санкт-Петербурге в то время сильной эпидемии гриппа. По описаниям специалистов, заболевания у горожан протекали тяжело, с большой смертностью, обусловленной, главным образом, наступавшим после гриппа воспалением легких (Васильев К.Г., Сегал А.Е., 1960). Приведем суждения современников, свидетельствующие в пользу версии о наступлении смерти от заболевания. Граф Д.П. Киселев вспоминал: «31 Генваря, при моем докладе, Государь изволил мне сказать с обыкновенною его приветливостью: “Ты ведь не забудешь, что нынче понедельник, и что мы обедаем вместе”. Я отвечал, что простудился и опасаюсь быть неприятным гостем… Государь возразил: “Я тоже кашляю, жена с нами обедать не будет, и мы вдвоем будем кашлять и сморкаться…”. На другой день, т. е. во вторник 1 февраля, он почувствовал усиление гриппа… Государь ощутил лихорадочный припадок, в ночь или на другой день, т. е. в пятницу, он жаловался на тупую боль в боку… затем кашлял и с трудом освобождался от мокрот… В четверг, 17 февраля, я поехал во дворец. Государь очень жалуется на боль в боку, худо почивал – много кашлял…» (Смирнов А., 1991). Версии о смерти Николая I от болезни придерживался и С.С. Татищев (1996). По его мнению, уже 17 февраля врачи поставили в известность царскую семью о приближении трагического финала. По настоянию жены и сына император исполнил последний долг христианина – приобщился Святых Тайн. Обращаю на этот момент особое внимание. Будучи глубоко религиозным человеком, Николай, идя к последнему Таинству, вряд ли решился бы на тягчайший грех – самоубийство. Прощаясь с сыном и членами семьи, он сказал: «Мне хотелось… оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое. Провидение судило иначе. Теперь иду молиться за Россию и за вас…»[188]. Для православного произнесение таких слов накануне самоубийства было бы явным кощунством.

Итак, автору книги вновь предстоит нелегкий выбор. Первый и приятный путь, обеспечивающий читательский успех из-за таинственности и криминальности интриги – поддержать версию об отравлении. Второй – попытаться объективно разобраться, что же произошло, с врачебной точки зрения, с Николаем I в последние дни жизни на самом деле. Для ученого существует единственный путь реконструкции истины – анализ конкретных исторических фактов с помощью своих профессиональных знаний.

Исследуя вопрос о болезни Николая I, мне представилось интересным обратиться к объективному источнику информации – Камер-фурьерским журналам, где ежедневно беспристрастно регистрировались наиболее значимые события жизни императорского двора. Откроем соответствующий том за январь 1855 год – никаких указаний о недомоганиях в семье государя нет. И лишь в первые дни февраля[189] – несколько скупых строк о признаках простуды у императрицы («по нездоровью обедать не изволила»). Император тем временем ведет жизнь в обычном режиме: частые прогулки, прием с докладами придворных, дипломатов, особенно часто – военного министра князя Долгорукова. Вместе с последним 3 февраля Николай I принял прибывшего из Севастополя, с фронта, адъютанта министра графа Шувалова.

Лишь в субботу, 5 февраля, в журнале появляется первая тревожная запись: «сего числа Его Величество почувствовал себя несовершенно здоровым», из-за чего была отменена традиционная утренняя прогулка. То же произошло и на следующий день. Кроме того, был отменен утренний прием, государь не вышел на Литургию. Такие же ограничительные мероприятия по режиму дня сохранялись вплоть до 10 февраля (без указания в журнале конкретных признаков недомогания). 9.02.55 император принял прибывшего из Севастополя флигель-адъютанта князя Оболенского. В пятницу 11 февраля император «по пробуждении почувствовал себя слабым», поэтому отказался слушать заутреню («из-за лихорадки в церковь быть не может»). Это же повторилось и днем, когда настал час Литургии. Император перестал покидать свой Нижний кабинет, ежедневно у его постели с этого дня значительное время проводили жена и дети. С 12 февраля «все дела министры докладывали Цесаревичу», но Николай все же нашел силы принять в этот день, в 11 часов, генерал-адъютанта графа Орлова и министра двора графа Адлерберга – это были последние официально зарегистрированные протоколом приемы императора.

Запись от 13.02.55 гласит: «Его Величество заболел 10.02 лихорадкою, которая 11.02. повторилась. Ночью на 13-е число было мало сна, лихорадка менее, голова свободнее… Его Величество ночью на 14 число мало спал. Лихорадка почти перестала. Голова свободна.» Запись от 15.02.: «Его Величество провел ночь на 15.02. немного лучше, хотя вчера волнение было. Пульс сего дня удовлетворителен. Кашель. Извержение мокроты несильное.» Среда, 16.02.: «Вчера после лихорадочного движения, сопровождаемого ревматической болью под правым плечом, Его Величество ночь спал, но не так покойно. Голова не болит, извержение мокроты свободно, лихорадки нет». Последующие данные о здоровье государя мы находим в четырех Официальных бюллетенях о его состоянии. Они подписаны М. Мандтом, И. Енохиным и Ф. Карелем. Каждый из них исполнен в двух экземплярах – на русском и французском языке. Привожу их полностью[190].

«Бюллетень № 1. 17 февраля 1855 г. Болезнь Его Императорского Величества началась легким гриппом; с 10-го февраля, при слабых подагрических припадках, обнаружилась лихорадка. Вчера, с появлением страдания в правом легком, лихорадка была довольно сильна. Ночь Его Величество провел без сна. Сегодня лихорадка несколько слабее и извержение легочной мокроты свободнее.

Бюллетень № 2. 17 февраля в 11 часов вечера. Лихорадка Его Величества к вечеру усилилась. Отделение мокроты из нижней доли пораженного правого легкого сделалось труднее.

Бюллетень № 3. 18 февраля в 4 часа пополуночи. Затруднительное отделение мокрот, коим страдал вчера Государь Император, усилилось, что доказывает ослабевающую деятельность легких и делает состояние Его Величества весьма опасным.

Бюллетень № 4. 18 февраля в 9 часов пополуночи. Угрожающее Его Величеству параличное состояние легких продолжается и вместе с тем происходящая от того опасность. Государь Император сего числа в 3Ѕ часа пополуночи, изволил исповедаться и причаститься Святых Тайн, в полном присутствии духа». Протопресвитер Василий Бажанов был непосредственным свидетелем истинно христианского поведения Николая I перед лицом смерти, выслушал его последнюю исповедь, и, как положено пастырю доброму, унес с собой навсегда ее тайну…

Следует заметить, что бюллетени не были тайной для народа – в Архиве имеется их опубликование в «Санкт-Петербургских полицейских ведомостях». В соответствии с записью в Камер-фурьерском журнале, император скончался «в 20 минут 1 часа пополудни 18 февраля». Тело было обмыто камердинерами и положено на кровать в кабинете, затем профессором бароном П.К. Клодтом был снят с лица покойного слепок[191], а художником Э. Гау исполнен портрет.

Крайне важна следующая запись, которую я привожу полностью: «19.02. в 10 часов вечера тело покойного государя было бальзамировано прозекторами Медико-хирургической академии в присутствии Его сиятельства Министра Императорского Двора графа В.Ф. Адлерберга и господ лейб-медиков: Маркуса, Рейнгольта, лейб-хирурга Енохина и доктора Кареля и был тут же некоторое время лейб-медик Мандт. По окончании сего Его Величество одет был в генеральский казачий мундир… При этом также находились лекарский помощник Кононов и камердинеры покойного государя». Как видим, документ содержит исчерпывающий список присутствовавших при исследовании трупа, где нет целого ряда фамилий, на которые делали ссылки некоторые историки, пытаясь обосновать версию о смерти от отравления.

Расшифровка персоналий «прозекторов Медико-хирургической академии» содержится в интереснейшем архивном документе РГИА (ф. 479, оп. 1, д. 741) «О разрешении директору Медицинского департамента Военного министерства вытребовать из Придворной аптеки рецепты… по коим отпускаемы были жидкости для бальзамирования тела в Бозе почивающего Императора Николая Павловича». Дело на листах 2–3 содержит письмо В. Пеликана, директора Медицинского департамента, управляющему Придворной медицинской частью М. Маркусу (№ 90 от 24 февраля 18/55 г.): «…Господин Министр Императорского Двора, препроводив ко мне, по Высочайшему повелению, подписанный прозекторами Грубером и Шульцом (выделено мной – Ю.М.) акт бальзамирования тела… а равно и протокол за подписом присутствовавших при оном лиц, поручил мне собрать лучших из находящихся здесь хирургов и предложить им на рассмотрение акт бальзамирования, о заключении же их уведомить Его Сиятельство для доклада Государю Императору… А как для окончательного заключения о составленном означенными прозекторами акте оказалось необходимым иметь из Придворной аптеки рецепты прозектора Грубера, по коим отпускаемы были жидкости для бальзамирования тела… то… Его Сиятельство позволил разрешить вытребовать сказанные рецепты…». В деле имеется справка № 95 (лист 7, 7 об.) о том, что два рецепта, подписанные Грубером и Шульцом, возвращены в Придворную медицинскую часть уже через день, 25 февраля 1855 года. На листах 9–10 – копии рецептов от 19.02.1855 года, исполненные по-латыни совершенно неразборчивым почерком. Итак, персоны лиц названы – это доктора Грубер и Шульц!

Окончательно расшифровать этапы медицинской консервации тела Николая I позволяет еще один документ, хранящийся в РГИА (ф.479, оп.1, д.742, начато 24.02.1855 года). В архивном деле содержится список «медицинским чинам, коим следует выдать билеты на пропуск в Никольские и другие ворота Петропавловской крепости» (лист 5). Это – лейб-медик Маркус, лейб-акушер Шольц, лейб-хирург Енохин, Императорской Медико-хирургической академии профессор Наранович, прозектор Грубер, прозектор Шульц, придворные лекарские помощники Кононов и Кузьмин.

Если расшифровать произошедшее в отсутствие двух никем до сих пор не обнаруженных основных документов[192] (акта бальзамирования от 19 февраля 1855 года и заключения комиссии экспертов от 24 февраля 1855 года о качестве консервации тела Николая I), то становится ясным, что произведенная проверка не выявила существенных упущений первичного бальзамирования, выполненного в Зимнем дворце Грубером и Шульцом в присутствии лейб-медиков Маркуса, Рейнгольдта, Енохина, Кареля, Мандта. Выявившаяся недостаточность консервации потребовала дополнительных анатомических и химических мероприятий уже на территории Петропавловской крепости, куда было перенесено тело, для чего были привлечены дополнительные специалисты, в первую очередь, профессор анатомии П.А. Наранович, чье имя появляется впервые в сохранившихся документах в связи с обсуждаемыми мероприятиями только 24 февраля 1855 года…

Итак, суммируя с судебно-медицинской точки зрения весь комплекс документов, изложенных выше, следует утверждать нижеследующее. Совершенно очевидно, с врачебной точки зрения, что угнетенное состояние императора, о котором так много писали современники, совсем не свидетельствует в пользу версии о суициде. Такие психические реакции постоянно наблюдаются при заболеваниях, сопровождающихся общей интоксикацией, например, при вирусных инфекциях, в том числе гриппе, осложнившемся воспалением легких, который, судя по симптомам, незадолго до смерти несомненно перенес Николай I. Причем яркие и бесспорные признаки тяжелой, закономерно прогрессировавшей пневмонии описаны выше настолько четко и образно, что не могут вызвать сомнение в диагнозе у любого, даже начинающего профессиональный путь врача…

* * *

Что еще можно добавить к этому краткому очерку о Николае I? Он, в подражание Петру Великому, в быту придерживался нарочитой скромности. Фрейлина А.Ф. Тютчева, войдя в покои Николая Павловича сразу после кончины, увидела следующую картину: «Император лежал поперек комнаты на простой железной кровати. Голова покоилась на зеленой кожаной подушке, а вместо одеяла на нем лежала солдатская шинель. Казалось, смерть настигла его среди лишений военного лагеря, а не в роскоши пышного двора. Все, что окружало его, дышало самой строгой простотой…». И далее: «У государя всегда было мало личного времени… он регулярно вставал на заре, проводил за работой 18 часов в сутки, ничем не жертвуя ради удовольствия и всем – ради долга». А.Ф. Тютчева утверждала: «…этот новый мир представлялся ему… лишь преступной и чудовищной ересью, которую он был призван побороть, подавить, искоренить во что бы то ни стало, и он преследовал ее не только без угрызения совести, но и со спокойным сознанием исполненного долга. Можно сказать, что Николай I был Дон Кихотом самодержавия…».

Участник похорон императора Б.Н. Чичерин (1929) вспоминал 6 марта: «…погребался не только русский царь, тридцать лет властвовавший над Россией, но вместе с ним и целый порядок вещей, которого он был последним представителем. В Николае I воплотилось старое русское самодержавие во всей своей чистоте и во всей своей неприглядной крайности». Было бы принципиально неверно представлять этого царя как солдафона, бесчувственного и жестокого реакционера. Такая точка зрения, весьма популярная в советской историографии, лишена самого важного, что требуется от ученого – историзма, изучения явления в контексте. Судьба Николая по-своему не менее трагична, чем жизнь его старшего брата Александра I, пытавшегося провести необходимые реформы и остановившегося перед лицом непреодолимых трудностей, связанных с консервативным общественным мнением, отсутствием политических сил, которые могли бы поддержать реформаторские усилия императора (Анисимов Е.В., Каменский А.Б., 1994).

Кабинет Николая I, где последовала его смерть, до конца 20-х годов XX века сохранял свой первоначальный интерьер, в том числе походную кровать государя, на которой он скончался. Старожилы и патриоты Эрмитажа, мои родители – Лидия Николаевна и Александр Яковлевич, прекрасно помнили еще «тот» дворец, который предстал перед посетителями в послереволюционные годы. Их детская память сохранила и впоследствии донесла и до меня, впервые пришедшего в Эрмитаж, очень многое, в том числе детали убранства покоев государя. Комнаты эти находятся в I этаже Зимнего дворца, в южном углу северо-западного ризалита. Ныне здесь развернута экспозиция, ничем не напоминающая о личности незаурядного человека и правителя огромной империи. Хочется надеяться, что христианская и историческая справедливость восторжествует и в соответствующем зале будет установлен бюст государя.

* * *

Обратимся теперь к главному герою этой главы. Александр Николаевич был старшим сыном императора, родившимся 14 апреля 1818 года. Он получил обычное для великих князей разностороннее образование, ведущим элементом которого по традиции, были военные науки. Руководителем подготовки наследника с 1826 года стал Василий Андреевич Жуковский – поэт, общественный деятель, один из образованнейших людей России того времени. Был разработан специальный режим дня, при котором цесаревич Александр вставал в шесть часов утра и ложился в десять вечера. Занятия перемежались прогулками, гимнастикой, фехтованием, верховой ездой (воспитатель – капитан гвардии Карл Мердер). Параллельно шло интенсивное обучение военному делу. Законоучителем наследника стал известный петербургский протоиерей Герасим Павский. Дисциплинирующим фактором служили ежегодные экзамены, в которых принимал участие и Николай I, при этом он был очень строг к сыну.

Александр получил добротную подготовку по рисованию. Наставником его был знаменитый художник-баталист А.И. Зауэрвейд, когда-то обучавший и Николая I. Полученное художественное образование плодотворно сказалось в последующем – став императором, Александр прекрасно разбирался в живописи и скульптуре, активно поддерживал многих отечественных художников – А.А. Иванова, Н.Н. Ге, В.В. Верещагина, М.М. Антокольского, формировал уникальные дворцовые коллекции предметов искусства. Именно по его инициативе для цесаревича Александра были приобретены картины мастеров, которые легли в основу собрания Русского музея. Любимым писателем императора стал И.С. Тургенев. Александр Николаевич любил и ценил своих наставников, и эту любовь к ним пронес через всю жизнь. По его повелению в 1854–1855 гг. на Детском острове царскосельского парка, связанном со счастливым детством будущего императора, были установлены мраморные бюсты К.К. Мердера с надписью «Незабвенному Карлу Карловичу Мердеру» и В.А. Жуковского, на пьедестале которого было начертано его стихотворение «Царскосельский лебедь» (Канаева Л., 2003).

И.А. Тюрин. Портрет императора Александра II. До 1881 г.

Шестнадцатилетний наследник в апреле 1834 года, в день первого совершеннолетия (второе фиксировалось по достижении 21 года) принес присягу Отечеству и царю на верное служение. В 1837–39 годах образовательную подготовку, соответствовавшую в гражданской своей части университетской, завершили два длительных путешествия по России (Центральная часть, Урал, Сибирь) и по Европе (с посещением основных держав). 16 апреля 1841 года состоялось венчание цесаревича и Максимилианы Вильгельмины, дочери герцога Гессен-Дармштадтского Людвига II (ставшей после православного крещения Марией Александровной). От этого брака родилось восемь детей: шестеро сыновей (Николай, Александр, Владимир, Алексей, Сергей, Павел) и две дочери (Александра и Мария).

«Когда Великий князь находился в семье или в кругу близких лиц, он позволял себе быть самим собой, все лицо его освещалось добротой, приветливой и нежной улыбкой, которая делала его на самом деле симпатичным», – писала А.Ф. Тютчева (1990). Властность не была присуща ему от природы. Приходилось делать постоянные усилия, чтобы манера держаться была достойна наследника огромной империи. Он был сентиментален – ему было легко расчувствоваться, иногда даже расплакаться. Однако с возрастом «романовская природа» и воспитание принесли свои плоды – Александр Николаевич приобрел черты крупного и самобытного государственного деятеля. На престол он вступил уже в зрелом возрасте, возглавив империю в тяжелейшее время, в разгар неудачной для России Крымской войны. Экономика державы была расстроена, нарастало отставание от Англии и Франции, в том числе и по военному уровню, что наглядно продемонстрировали боевые действия. Для ознакомления с военными операциями Николай Павлович отправил в 1850 году наследника на Кавказ. Путешествие было задумано как парадное, но в Дагестане он стал свидетелем боевой схватки с чеченцами. Александр не утерпел и поскакал на своем коне за цепь, через перелесье, под огнем неприятеля. Свита помчалась за ним, и князь М.С. Воронцов, ехавший в коляске, потому что его душил кашель, вынужден был тоже сесть на лошадь и скакать за храбрецом, страшась, что какая-нибудь шальная пуля заденет цесаревича. Но дело кончилось благополучно, и по представлению Воронцова Николай Павлович пожаловал сыну Георгиевский крест.

Уже осенью 1855 года Александр II прибыл в Симферополь, чтобы на месте ознакомиться с последствиями Крымской катастрофы[193]. Заинтересовало его и медицинское обеспечение боевых действий. Н.И. Пирогов не побоялся рассказать новому императору о злоупотреблениях и воровстве интендантов, экономии на лекарствах, что стоило сотен и тысяч жизней солдат. Потрясенный Александр Николаевич воскликнул: «Неправда! Не может быть!». Однако Пирогов, нарушив этикет, прервал императора: «Правда, государь! Я сам это видел».

Новый император быстро оценил всю опасность положения страны. Вокруг него сложилась группа эрудированных высокообразованных государственных деятелей: Д.А. Милютин, А.В. Головнин, А.М. Горчаков, П.А. Валуев, П.А. Шувалов и др. В сжатые сроки были проведены в жизнь политические и экономические реформы, позволившие спасти страну от военного и социального краха. Одним из величайших событий истории России ХIХ века стала отмена крепостного права, последовавшая в 1861 году, принесшая императору почетное звание Освободителя. Александр II отменил также тяжелые наказания кнутом и почти все телесные наказания, шпицрутены и «мордобой» в армии, заменил двадцатилетнюю солдатчину всеобщей воинской повинностью, ввел суд присяжных, провозгласил принципы презумпции невиновности, а также независимости судей. В эти годы в России впервые был опубликован отчет о государственном бюджете, да и само понятие «гласность» именно тогда вошло в широкий обиход. Однако Александру II и его помощникам не хватило последовательности и настойчивости в завершении начатого курса, который, при благоприятных условиях, позволил бы превратить Россию в мощное буржуазное государство…

Военная служба была хорошо знакома Александру. Он всю жизнь носил офицерский мундир, знал, понимал и ценил военных. Много позже, в походных лазаретах на Балканах Александр II, несмотря на страшные картины, потрясавшие самых стойких и хладнокровных людей, лично раздавал награды, беседовал с ранеными, требовал от интендантов отчетов о снабжении армии продовольствием и лекарствами. Во многих мемуарах о русско-турецкой войне содержатся свидетельства личного участия императора в повседневной жизни действовавшей армии. Главной его заботой были раненые солдаты и офицеры, которых он ежедневно навещал в госпиталях. Князь В.И. Черкасский, наблюдавший это, писал: «Видя его в лазаретных палатках, похудевшего, грустного, истомленного… приходит на ум сближение его роли с ролью Людовика Святого в крестовых походах…». Во время кампании Александр Николаевич переболел приступом астмы, катаром верхних дыхательных путей, лихорадкой и чем-то вроде дизентерии, но больше всего его донимало истощающее духовно и физически нервное напряжение. Тяготы, выпавшие на его долю, не прошли бесследно. Вот впечатление фрейлины А.А. Толстой: «Я знаю, многие бранили его за присутствие в армии, но они не учитывали, какую радость приносил он, посещая госпитали или, как это бывало неоднократно, подбирая в свою коляску раненых солдат после боя… Мы были поражены его изменившимся внешним обликом, когда он вернулся в Россию. Поразительная худоба свидетельствовала о перенесенных испытаниях. У него так исхудали руки, что кольца сваливались с пальцев… Доктор Боткин говорил мне, что… вся свита Государя беспрестанно жаловалась, ворчала и только помышляла, как вырваться из этой каторги. Он один был ясен и терпелив, несмотря на тяжесть положения» (Ляшенко Л.М., 2002). История сохранила многочисленные факты личной заботы государя о героях этой кампании, считавшего их соратниками (В.А. Оппель (1940) свидетельствовал, что более 40 тысяч русских солдат вернулось с полей сражений инвалидами).

Доброжелательный и внимательный к людям, требовательный к себе и другим в вопросах чести, Александр II стремился воспитать эти качества и у цесаревича (будущего императора Александра III). В этом отношении показателен следующий факт. В январе 1869 года молодой наследник при приеме рапорта от капитана К.И. Гуниуса, встретив со стороны последнего мотивированные возражения по существу вопроса (обсуждался заказ оружия для русской армии в США), оскорбил подчиненного. Офицер, откланявшись, в тот же день прислал Александру Александровичу письмо с просьбой извиниться. В противном случае, учитывая запрещение великим князьям принимать вызовы на дуэли, он ставил цесаревича в известность, что вынужден будет застрелиться. Наследник письмо проигнорировал. На следующий день К.И. Гуниус покончил с собой. Гневу императора, которому доложили о случившемся, не было предела. Он запретил цесаревичу появляться у себя до принесения публичных извинений семье погибшего. По приказу отца наследник вынужден был пешком следовать за гробом К.И. Гуниуса в похоронной процессии от дома до могилы.

Огромную роль в жизни царя сыграло его несложившееся супружество. А.Ф. Тютчева (1990) оставила словесный портрет Марии Александровны: «…она слишком высока и худощава, исключительно элегантна. Волосы, нежная кожа, большие голубые глаза великолепны…». Не эта ли астеническая конституционная предрасположенность сыграла свою роковую роль? «Петербургский воздух коварный – она рано заболела грудной болезнью… (так в XIX веке часто называли туберкулез легких – Ю.М.). Врачи, целебные средства, травы и минеральные воды, оздоровительные процедуры, разговоры о болезнях стали главным предметом жизни Марии Александровны. На ее бледном лице постоянно была грустная усталая улыбка, глубокое страдание виделось в ней». В 1860 году, после родов сына Павла, врачи запретили императрице рожать, опасаясь за ее жизнь. За скупыми строками официальных бюллетеней, видимо, действительно скрывались тяжело протекавшие роды. В информации для прессы от 25 сентября 1860 года читаем: «Выражение умеренно-лихорадочного состояния достигло желаемого результата и сегодня состояние здоровья Ее Величества более удовлетворительно. Состояние здоровья Высоконоворожденного не представляет особых перемен. Врачи Гартман, Шмидт» (РГИА. Ф.469, оп. 1, д. 368, л. 15 об., 1860 г. «О бюллетенях о здоровье Императрицы Марии Александровны и новорожденного Великого князя Павла Александровича»). За этим, так же как и в жизни Марии Федоровны, последовала семейная драма – измены супруга. Но она ни разу не проронила ни жалобы, ни обвинения. После ее смерти было найдено прощальное письмо к мужу – она благодарила его за прожитую вместе жизнь…

Легкое любовное увлечение императора одной из юных аристократок – княжной Екатериной Михайловной Долгорукой переросло в глубокое чувство, на долгие годы прочно связавшее этих людей. Рождение внебрачных детей, необходимость постоянно разрываться между долгом и любовью, негласное осуждение царя со стороны Церкви и многих членов императорского дома – все это отрицательно отразилось на государственной деятельности государя. Придворные сплетники распространяли фантастические слухи об исторической вражде между Романовыми и Долгорукими. По легенде, в середине XVII века какой-то юродивый предсказал преждевременную смерть тем Романовым, которые женятся на представительницах этого княжеского рода. В подтверждение этого ссылались на трагическую кончину Петра II, погибшего от натуральной оспы в дни, назначенные для бракосочетания с Екатериной Долгорукой. В сентябре 1872 года Екатерина Михайловна объявила царю о своей беременности. Она скрывала свое положение тщательно, но, почувствовав приближение родов, позвала свою горничную, которая оставила об этом свои мемуары, и вышла с ней на набережную Невы. Была апрельская ночь. Извозчики долго не встречались. Роженица шла пешком, опираясь на руку своей спутницы, изнемогая от болей. Наконец попался какой-то извозчик, который подвез княжну к Зимнему дворцу. Александр Николаевич, бледный и потрясенный, провел ее в комнаты, которые занимал когда-то Николай Павлович. Здесь не было даже кровати. Она легла на голубой репсовый диван. Доктор и акушерка едва не опоздали к родам. На свет появился здоровый мальчик, которого родители назвали Георгием.

Плохую службу в отношениях с людьми высшего света Екатерине Михайловне оказывали ее открытость в проявлении чувств, искренность. Характеризуя эмоциональность княгини Юрьевской, А.А. Половцов (1966) приводит следующий рассказ о посещении Митавы Александром II в сопровождении своей морганатической супруги. Высочайшей чете открыли гробницу Бирона. Тщательно забальзамированный труп герцога лежал в коричневом бархатном кафтане, с Андреевской звездой на груди. Государь обратил внимание на орлиный профиль фаворита и его могучую нижнюю челюсть. Княгиня в гневе ударила герцога по лицу, вспомнив о кровавом погроме, учиненном при его участии над ее предками…

Смерть императрицы[194], последовавшая 22 мая 1880 года и официальное оформление морганатического брака с Екатериной Михайловной, получившей титул княгини Юрьевской, произошли, когда руководство огромной страной уже стало тяготить царя. К этому времени обозначилась и позиция цесаревича Александра Александровича, полагавшего, что либеральное правление отца требует корректировки. Великие князья покорно приняли повторную женитьбу отца, последовавшую через полтора месяца после смерти императрицы. Они уважали и боялись отца, внешне старались поддерживать добрые отношения с его новой женой, однако, раздражение прорывалось и делалось предметом обсуждения в аристократических кругах. Слухи о возможном короновании княгини Юрьевской[195], также как и дискуссия о проекте конституционных изменений в стране, приводили высший свет в негодование. Однако император не обращал на это никакого внимания…

* * *

Оппозиция Александру II существовала не только в аристократических кругах. Либеральные реформы императора привели к формированию в среде интеллигенции революционно настроенных группировок. Одной из них стала печально известная «Народная воля». Ее деятели представляли собой экстремистское крыло оппозиционного движения, зародившегося в России в середине ХIХ века. Полагают, что в 60–70хгодах народничество объединяло около тысячи активных деятелей (Кельнер В.Е., 1991). В подавляющем большинстве это были молодые люди 20–30 лет. Все их попытки поднять народные массы на борьбу «за землю и волю» закончились полным крахом. Зачастую крестьяне сами требовали от властей оградить их от пропаганды приезжавших из городов агитаторов, проповедовавших непонятные идеи.

4 апреля 1866 года Александр Николаевич гулял в Летнем саду в обществе герцога Лейхтенбергского и принцессы Марии Баденской. В четвертом часу, когда он выходил из сада, раздался выстрел. Это стрелял один из тех «подпольных» людей, которые не хотели больше ждать реформ царя и медлить в бездействии. Двадцатитрехлетний Дмитрий Каракозов оказался нетерпеливее других. Его товарищи по «кружку», как выяснилось впоследствии, даже испугались этого выстрела. То, о чем они рассуждали отвлеченно, для психически неуравновешенного Каракозова стало фатальным делом. К счастью, мещанин Комиссаров ударил по руке убийцу и пуля не попала в царя. Как оказалось, покушение имело еще один аспект. Каракозов своим выстрелом как будто дал знак, что теперь «все позволено». Возможно, этот юноша был убежден в том, что совершает героический поступок, убивая «тирана». Но Александр Николаевич не считал себя деспотом. Он сравнивал себя с царями, которые были на русском престоле до него, и думал, что никто из них не выказал такого доверия к народу, как он. В своей записной книжке под 4 апреля 1866 года Александр Николаевич кратко отметил событие своим бисерным почерком: «Гулял с Марусей и Колей пешком в Летнем саду… Выстрелили из пистолета, мимо…

Убийцу схватили… Общее участие. Я домой – в Казанский собор. “Ура!” – вся гвардия в Белом зале – имя Осип Комиссаров…»

* * *

Всемирная выставка 1867 года в Париже была событием мирового значения. Главным гостем Франции в те дни стал император Александр II. 20 мая царский поезд прибыл в Париж. На вокзале его встречал лично император Франции Наполеон III. На 25 мая был запланирован военный парад в честь русского царя в Булонском лесу. Парад принимали оба императора, затем они сели в открытую коляску и поехали в Тюильри на обед. Позади следовала карета с королем Пруссии и французской императрицей. Аллеи Булонского леса были запружены празднично одетыми людьми, большинство из которых стояло вдоль маршрута императоров. Кортеж медленно двигался по людскому коридору, и тут из толпы грянул выстрел. Белые мундиры венценосцев окрасились кровью. Их спас шталмейстер Рэмбо. Увидев, как из толпы протянулась чья-то рука с револьвером, он пришпорил лошадь и та оказалась на линии огня. Пуля пробила насыщенные кровеносными сосудами ноздри лошади, забрызгав кровью царя и императора. Никто из них не пострадал.

Стрелявшего арестовали. Им оказался поляк Антон Березовский. При выстреле у него разорвало пистолет и раздробило правую руку. Березовский был участником польского восстания 1863–1864 гг. и решил отомстить русскому царю за подавление бунта. Судили Березовского в департаменте Сена 3 июля 1867 года, где он был признан виновным в покушении на Александра II и получил пожизненную каторгу. Шталмейстер Рэмбо за свою находчивость был награжден русским орденом, а его жена получила от Марии Александровны бриллиантовую диадему.

* * *

С 1878 года «народовольцы» окончательную ставку в своей деятельности сделали на политические убийства. 24 января петербургский градоначальник Ф.Ф. Трепов был ранен выстрелом В. Засулич, в августе в результате удара кинжалом С. Степняка-Кравчинского погиб шеф корпуса жандармов Н.В. Мезенцов. 4 февраля 1879 года Г. Гольденберг застрелил харьковского губернатора Д.Н. Кропоткина, в марте было совершено неудачное покушение Л. Мирским на генерала А.Р. Дрентельна. Правительство было вынуждено резко усилить режимные мероприятия по охране государственных деятелей, в стране начались аресты членов экстремистских организаций. В ответ террористы на своем съезде вынесли государю смертный приговор.

А. Соловьев 2 апреля 1879 года совершил покушение на императора, без охраны гулявшего по Дворцовой площади. Пять выстрелов, произведенных с близкого расстояния в безоружного царя, цели не достигли. Соловьева схватили солдаты. Покушавшийся попытался на месте происшествия покончить с собой. С этой целью он разгрыз орех, содержащий какое-то ядовитое вещество. В ближайшем полицейском участке Соловьеву, у которого появились легкие признаки отравления, была оказана медицинская помощь в виде обильного питья молока. Химический анализ содержимого второго ореха, обнаруженного в кармане народовольца, выполненный профессором Ю.К. Траппом, установил наличие цианистого калия. В ходе своеобразной судебно-токсикологической экспертизы была выявлена и причина того, что попытка самоубийства не удалась. По заключению профессора, яд частично разложился. В ходе судебного заседания выяснились и причины промаха Соловьева с близкого расстояния. «Герой», во-первых, оказался никудышным стрелком, а, во-вторых, накануне пьянствовал с некоей проституткой, вследствие чего, а возможно и от страха, у него сильно тряслись кисти рук…

Из учебников истории следует, что от выстрелов Соловьева никто не пострадал. При изучении документов (РГИА, ф. 479, оп. 1, д. 2040) мной установлено, что потерпевший при этом все же был. Им оказался Франц Иосифович Милашевич, 60 лет, «служащий в страже охраны Его Величества…». В деле представлены разные этапы экспертного освидетельствования потерпевшего (позднее документы фигурировали в качестве доказательств на судебном процессе). Первый документ – рапорт дежурного гоф-медика Управляющему Придворной медицинской частью: «…в дежурство 2 апреля сего 1879 года в 9 часов 15 минут утра пришел в дежурную комнату… Милашевич… с огнестрельною раною на правой щеке, ниже наружного угла глаза сантиметра на 3 (входное отверстие), и, соответственно средине правого скулового отростка (выходное отверстие), сантиметра на 1,5 от наружного угла правого глаза. Направление раны косое. Длина ее сантиметров около трех. Рана получена из револьвера от злоумышленника, покушавшегося на живот (жизнь – Ю.М.) Его Величества. По остановке кровотечения больному предложено отправиться на излечение в Придворный госпиталь… Ранение не представляет для жизни никакой опасности».

С тех пор везде, где появлялся государь, его могла ожидать насильственная смерть. Обезумевшие террористы, реализуя свои чудовищные акции, не думали о том, что при планировавшихся взрывах, помимо императора, могли пострадать десятки людей. К началу 1881 года был арестован ряд руководящих деятелей «Народной воли» – А. Арончик, А. Зунделевич, А. Михайлов и другие. Новый министр внутренних дел М.Т. Лорис-Меликов, наряду с усилением борьбы с террористами, провел ряд либеральных мероприятий: смягчил условия цензуры, разрешил издание ряда новых печатных изданий, ликвидировал одиозное 111 жандармское отделение, привлек к работе молодых образованных администраторов.

Ускоренными темпами завершалось обсуждение реформы государственного управления, открывавшей путь к принятию конституции. Государь, несмотря на сопротивление консервативной части бюрократии и знати, одобрил проект и назначил на 4 марта 1881 года заседание Совета министров для окончательного его утверждения. Однако в объективный эволюционный ход истории вмешался случайный фактор – действия фанатиков «Народной воли». К этому времени один из дьявольских замыслов уже осуществился. В столярную мастерскую Зимнего дворца удалось устроиться одному из заговорщиков – С. Халтурину. Взрыв было решено произвести 5 февраля 1880 года, когда в столовой второго этажа планировался праздничный обед в честь приезда в столицу принца Александра Гессенского. Террорист, работавший во дворце с фальшивым паспортом на имя крестьянина Степана Батышкова, проносил взрывчатку во дворец и прятал ее в подсобном помещении. Руководители хозслужбы ценили Халтурина за трудолюбие, смирение, молчаливость. Незадолго до взрыва он получил большую денежную награду. Следует отметить, что система обеспечения безопасности дворца оставляла желать лучшего. В то время как с парадного подъезда в резиденцию императора не было доступа многим высокопоставленным лицам, черные ходы в любое время дня и ночи были открыты для знакомых мелких дворцовых служителей. В таких условиях Халтурину не составило труда постепенно пронести во дворец более двух пудов динамита.

Праздничный обед был назначен в Желтом зале дворца. Рассчитав время, Халтурин поджег бикфордов шнур и спешно покинул здание. Не успели он и ожидавший его Желябов отойти далеко, как раздался мощный взрыв. Во дворце погас свет, комнаты заполнились густым едким дымом. В помещении главного караула стонали десятки раненых солдат, полупогребенных под грудами обрушившихся кирпичей, фрагментов перекрытий, штукатурки. В день взрыва во дворце несли службу гвардейцы Финляндского полка, находившиеся в комнате, над которой на 2 этаже и размещался Желтый зал. На них пришлась основная масса погибших и раненых. Всего пострадало 67 молодых безвинных людей, одиннадцать из них скончались. Эксперты быстро установили, что эпицентр взрыва находился в комнате столяров, располагавшейся под караульным помещением. Количество динамита оказалось недостаточным для повреждения Желтого зала. Государь и его семья не пострадали, так как экипаж принца был подан к другому подъезду и начало обеда задержалось. На следующий день Александр II в сопровождении великих князей, отменив все государственные мероприятия, прибыл в лазарет Финляндского полка для встречи с ранеными гвардейцами. Затем он присутствовал на панихиде по погибшим, которая прошла в полковой церкви, и последовавших на Смоленском кладбище похоронах.

После шести (!) неудачных попыток цареубийства народовольцами была запланирована седьмая…

* * *

Каждое воскресенье по традиции государь присутствовал на парадном разводе караула в Михайловском манеже. После этого он ненадолго заезжал к двоюродной сестре Екатерине Михайловне, а затем ехал обедать к старшему сыну в Аничков дворец. Домой император возвращался обычно или по Малой Садовой улице, или по набережной Екатерининского канала. На этих направлениях террористы и решили нанести свои удары. На углу Невского проспекта и Малой Садовой в первом этаже было временно арендовано помещение, откуда начат подкоп под проезжую часть. В.Н. Фигнер (1964) вспоминала об обстоятельствах изготовления бомб: «…отливала грузы с Кибальчичем… обрезывала с Сухановым купленные жестянки из-под керосина, служившие оболочками снарядов… потом я помогла Грачевскому и Кибальчичу наполнить гремучим студнем[196]… жестянки, и их вынес Кибальчич. Итак, в восемь часов утра 1 марта четыре снаряда были готовы после 15 часов работы трех человек.» А.В. Якимова (1927) написала о бомбах подробнее: «…снаряды состояли из жестяных коробок цилиндрической формы с гремучим студнем, весом 5–6 фунтов, с системою запалов…»

Мина на Малой Садовой состояла из черного динамита в двух сосудах – жестяного и бутыли – с запалом из капсюля с гремучей ртутью и шашки пироксилина, пропитанных нитроглицерином, всего весом с посудой 89 фунтов. Запал был соединен с проводами, которые в нужный момент должны были быть соединены с гальванической батареей. Была подготовлена группа бомбометателей для действий в случае неэффективного или несостоявшегося взрыва мины. Техническое обеспечение проекта взял на себя Кибальчич, который изготовил несколько бомб. Последние складировались на квартире, которую снимала Гельфман. Утром 1 марта бомбы были переданы Гриневицкому, Михайлову, Рысакову и Емельянову. В свете того, что совершили эти люди, не хочется приводить их биографические данные… Одновременно была заложена мина под Малой Садовой.

1 марта 1881 года царь встал в девятом часу. Он долго гулял со своими детьми от княгини Юрьевской по залам Зимнего дворца. В одной из комнат для малышей была устроена катальная горка. После обедни в церкви Александр Николаевич позавтракал со свитой, порадовав всех прекрасным настроением. Через четверть часа с докладом к нему прибыл граф Лорис-Меликов. Он настойчиво рекомендовал государю отложить еженедельный смотр-развод войск в Манеже ввиду полученных полицией сведений о предстоящем покушении на жизнь Александра II. Царь отказался, заявив, что никогда не был трусом. Лорис-Меликов, оценивая всю серьезность положения, обратился к княгине Юрьевской, которой слезами и настоятельными просьбами удалось получить приказ мужа об отмене поездки в Манеж. Вскоре после графа во дворец прибыла жена Великого князя Константина Николаевича, Александра Иосифовна. Она, в числе прочих новостей, рассказала государю о том, что на запланированном смотре ее младший сын Дмитрий должен впервые представляться дяде-императору в качестве ординарца. Увидев разочарование на лице родственницы при информации об отмене смотра, Александр, сам очень хотевший поехать в Манеж, воспользовавшись соответствующей просьбой Великой княгини, тут же изменил свой приказ и распорядился готовить развод войск. Ровно в 12 часов 45 минут экипаж императора был подан к подъезду. В час дня государь въехал в Манеж на великолепном вороном коне. Он был несколько бледен, но, как обычно, красив и величественен. Перед Александром дважды прошел батальон саперов, затем он принял рапорт молодых ординарцев. В их числе был и племянник царя – Дмитрий. Праздник кончился. Довольный император попрощался с генералитетом, иностранными послами и отбыл в Михайловский дворец (ныне – здание Русского музея), к своей кузине, Великой княгине Екатерине.

В последние годы в условиях развязанного в стране террора Александр ездил в так называемом блиндированном экипаже, укрепленном изнутри стальными листами для защиты от пуль. Карета была двухместной, на четырех «лежачих» рессорах и одной поперечной под задней частью кузова. Обода колес были обтянуты толстым слоем гуттаперчи. Подушки сидений покоились на раме, переплетенной камышом. Сиденья крепились на пружинах, были набиты волосом. Государь в карете находился один. Правил лошадьми лейб-кучер Ф. Сергеев, рядом с которым на козлах сидел постоянный ординарец императора К. Мачнев. Экипаж окружал конвой, состоявший из шести конных казаков лейб-гвардии Терского казачьего эскадрона. Следом за царем в санях ехал полицмейстер полковник А.И. Дворжицкий, за ним – начальник стражи и другие сопровождающие лица. К искреннему моему удивлению, в списках свиты не нашлось ни одного врача. Возможно, это и определило трагический финал происшедшего. Экипаж государя по Большой Итальянской улице (многие годы в советское время она носила имя Ракова) подъехал к Михайловскому дворцу. За чаем речь зашла о 4 марта, когда Совет Министров должен утвердить проект реформ. Государь, как вспоминала впоследствии Екатерина Михайловна, был уверен в успехе. После получаса пребывания у сестры, в четверть третьего, государь, садясь вновь в карету, сказал кучеру: «Тою же дорогою – домой.» Карета по Инженерной улице помчалась к Екатерининскому каналу…

Кратко охарактеризуем место происшествия. Набережная канала тянется от Невского проспекта до реки Мойки. Если двигаться в этом направлении, направо от набережной отходят две улицы – Большая Итальянская и Инженерная. От угла последней до Театрального моста (этот мост в советское время носил имя убийцы Александра II – Гриневицкого) расстояние – около 500 м. Справа на набережной находились здания дворцового ведомства и ограды. Летом и осенью по проезжей части набережной ходили конки, в связи с чем на ней были проложены рельсы. Зимой, когда их заносило снегом, движение прекращалось. Следует сказать, что террористы использовали два обстоятельства: первое – точность и пунктуальность царя, обычно двигавшегося по одним и тем же маршрутам в установленные часы; второе – узкое пространство проезда на набережной, затруднявшее маневры кареты…

Руководившая бомбометателями Перовская заняла свой пост на противоположном от Михайловского дворца берегу канала, напротив Инженерной улицы. В момент отъезда экипажа государя от подъезда она махнула белым платком находившимся по маршруту следования Александра Николаевича террористам – метатели бомб стояли по набережной на расстоянии 30 шагов друг от друга. Карета повернула направо на набережную и ехала так быстро, что казаки конвоя пустили лошадей вскачь. За несколько минут до трагического происшествия молодой невзрачный человек маленького роста, в осеннем драповом пальто и шапке из меха выдры, Рысаков, медленно прогуливался, не глядя по сторонам, по краю набережной. Как только карета царя поравнялась с ним, он мгновенно швырнул вдогонку ей свой сверток – раздался страшный удар. Случайный прохожий, военфельдшер В. Горохов, показал на следствии, что неизвестный мужчина, находившийся в шести шагах от него, в момент проезда экипажа бросил под его колеса какой-то белый узелок. В ту же секунду под каретой произошел взрыв, ее приподняло над землей и все заволокло густым облаком белого дыма. Задняя стенка кареты оказалась разбитой, а на месте происшествия возникло воронкообразное углубление (в аршин глубиной и такого же диаметра) на проезжей части. В момент взрыва погибли казак конвоя А. Малеичев, юный разносчик Н. Захаров, тяжело ранены были несколько человек. Покушавшийся в этот момент быстро пробежал мимо Горохова с криком: «Держи! Держи!» Военфельдшер и стоявший поблизости городовой В. Несговоров бросились за убийцей. Задержанию его способствовал дорожный рабочий, скалывавший лед на набережной. Он бросил свой лом под ноги убегавшему, тот споткнулся, упал и был схвачен. Неизвестного и державших его мгновенно окружили люди. В этот момент, обращаясь к кому-то в толпе, он крикнул: «Скажите отцу, что меня схватили!» Это был сигнал подельникам. Подоспевшая охрана обнажила шашки, охраняя преступника от увеличивавшейся толпы. Полицмейстер, подойдя к нему, вынул у преступника револьвер из-за борта застегнутого пальто, а также взял у одного из солдат кинжал, который ранее был отобран у покушавшегося (Дворжицкий А.И., 1913).

Все стекла кареты оказались разбитыми. Нижние части филенок кузова совершенно отделились, обнажив пружины сидений. Несущая их рама была изогнута[197]. Проведенная в период следствия экспертиза установила, что была полная техническая возможность государю продолжить свой путь в этом же экипаже, однако император предпочел выйти из него. Перекрестившись, он обратился к подбежавшему А.И. Дворжицкому с вопросом, схвачен ли преступник. Получив утвердительный ответ, Александр Николаевич, мягко отстранив П.Т. Кулебякина, командира казачьего эскадрона, пытавшегося убедить его вернуться в карету, вышел на набережную. Государь медленно прошел расстояние около 30 шагов, отделявшее его от задержанного, остановился перед ним, оглядел, спокойно произнес: «Хорош! Что тебе нужно от меня, безбожник?» На вопрос свиты: «Ваше Величество не ранены?», – Император ответил: «Слава Богу, нет». Покушавшийся Рысаков, понимая, что произойдет дальше, улыбнувшись (! – Ю.М.), произнес знаменитые слова: «Слава Богу? Смотрите, не ошиблись ли?»

Царь наклонился над лежавшим в луже крови умиравшим мальчиком, перекрестил его и медленно пошел вдоль ограды набережной в сторону Театрального мостика, к эпицентру взрыва, чтобы осмотреть его. В этот момент, по показаниям свидетелей П. Павлова и В. Горохова, неизвестный мужчина лет 30, стоявший боком, прислонясь к решетке, ограждавшей канал, бросил под ноги императора какой-то предмет. Он упал у левой стопы государя. Вновь прогремел взрыв, на высоте человеческого роста образовался клубящийся шар дыма, вверх взметнулся столб из снега, дорожного мусора. Двинувшись вслед за царем, не пройдя и трех шагов, обер-полицмейстер А.И. Дворжицкий был оглушен новым взрывом, обожжен, ранен и свален на землю. От момента первого покушения прошло 4–5 минут. Со слов уцелевших очевидцев, когда дым рассеялся, место происшествия напоминало собой поле боя: более двадцати человек, истекая кровью, в разных позах лежали у тротуара и на мостовой. Некоторые пытались ползти, другие выбирались из-под лежавших на них тел. Снег был покрыт кровью, фрагментами одежды и человеческих тел. Слышались крики и стоны…

В момент взрыва государь и стоявший рядом с ним офицер упали вперед и вправо. Шинель Александра в верхней части сползла на землю, а низ ее оказался закинут кверху, практически вся ткань была повреждена. Государь вследствие тяжелой травмы обеих ног оставался недвижим, опираясь руками о землю, спиной – о решетку набережной. Ноги его были обнажены, из многочисленных ран струилась кровь, заливая снег. Левая стопа была практически полностью отделена. Против монарха в таком же положении лежал его тяжело раненый убийца. В этот момент к государю пробился брат Михаил и опустился возле него на колени. Александра II бережно положили в сани А.И. Дворжицкого, в которые сел также раненый П.Т. Кулебякин. Он бережно поддерживал ноги государя, приподняв их кверху, чтобы уменьшить потерю крови. Очень характерны его воспоминания, так как в момент взрыва он находился на расстоянии около 10–15 метров от государя и лицом к нему: «…придя немного в себя, но все еще оглушенный и чувствуя сильную головную боль, я побежал бессознательно по направлению к царскому экипажу, с шинелью, истерзанною в клочки, с оторванною саблею, без шапки и без неизвестно куда с мундира отлетевших орденов… государь был мертвенно бледен. Голова держалась совершенно прямо, но по лицу струилась кровь. Глаза открыто выражали глубокие страдания…» Существует версия, что третий метальщик, Емельянов, продолжая держать под мышкой портфель, в котором находилась бомба, помогал укладывать императора в сани.

Очнувшись после кратковременной потери сознания, Александр Николаевич спросил: «Жив ли наследник?». Получив утвердительный ответ, хотел перекреститься, но не смог донести руку до лба и уронил ее. Тихо произнес: «Холодно, холодно». Великий князь наклонился над братом, слезы лились из его глаз: «Саша, узнаешь ли меня?» – «Да… пожалуйста, скорее домой… отвезите во дворец… я хочу… там умереть». И попросил, видимо, стесняясь: «Прикройте меня платком». Сани, окруженные конными казаками, помчались в Зимний. Через несколько минут они подъехали ко дворцу по Миллионной улице, со стороны Мошкова переулка. «Когда Его Величество был поднят у подъезда на руки, то обнаружилась в санях такая масса крови, вылившаяся из ран, что ее пришлось потом выливать…» (Дворжицкий А.И., 1913). Оказалось, однако, что на лифте, из-за малого его размера, государя не поднять. Пришлось на руках нести Александра Николаевича на второй этаж, в его кабинет[198]. А кровь все текла и текла, оставляя за телом страшный след. Вместе с ней это искалеченное, израненное тело медленно оставляла жизнь. С момента прибытия во дворец к императору практически не возвращалось сознание. Лишь в кабинете ему впервые, спустя более получаса после ранения, оказана была врачебная помощь.

Объективное свидетельство о последних минутах жизни Александра II мы находим в воспоминаниях Ф.Ф. Маркуса (1995), бывшего дежурным врачом Зимнего дворца 1 марта 1881 года. В начале первого он был вызван лакеем в кабинет государя, куда вбежал, имея при себе вату, бинты, кровоостанавливающие средства. Врач нашел императора полулежащим на кровати. Он был в рубашке без галстука, на правой руке оставалась белая замшевая перчатка, испачканная кровью. В кабинете находились Великий князь Михаил Николаевич и два камердинера. Первое, что бросилось в глаза Ф.Ф. Маркусу, были «страшно обезображенные нижние конечности, в особенности левая, которая, начиная от колена и кончая полуоторванной стопой, представляла бесформенную, раздробленную кровяную массу; правая конечность была тоже повреждена, но менее левой; правая была обута в сапог, левая же стопа без сапога. Обе раздробленные конечности были на ощупь холодные…». Ф.Ф. Маркус приказал подоспевшему лекарскому помощнику Когану сдавить обе бедренные артерии, пульсация которых еще ощущалась, для прекращения кровотечения. На бледном лице, обрызганном кровью, выделялось несколько повреждений, зрачки слабо реагировали на свет, челюсти были судорожно сжаты. Вскоре прибыли лейб-медики С.П. Боткин, взявший на себя руководство реанимацией, и Ф.С. Цыцурин, а также хирург профессор Е.И. Богдановский. Все старания оказались тщетными – жизнь медленно уходила из израненного тела. Княгиня Е.М. Юрьевская, стараясь сохранить самообладание, растирала виски мужа эфиром, давала ему вдыхать кислород, нашатырный спирт, пока хирурги пытались перевязать ужасные раны на ногах. Была предпринята попытка ампутации левой голени. Казаки конвоя предложили дать кровь для экстренного переливания. но было уже поздно… С.П. Боткин констатировал отсутствие пульса и сказал наследнику Александру Александровичу, что надежды на благоприятный исход нет и смерть наступит через несколько минут.

Прервем ненадолго наше повествование, чтобы кратко рассказать о замечательном русском ученом Сергее Петровиче Боткине. Работая врачом во время Крымской войны, он прошел прекрасную школу полевой хирургии, много и успешно оперировал. В 1870 году профессор С.П. Боткин был назначен лейб-медиком царской семьи – первым русским на этой должности, которую до него занимали лишь иностранцы. Одновременно он руководил кафедрой терапии в Медико-хирургической академии. С начала русско-турецкой войны на Балканах в 1877 году профессор одновременно исполнял обязанности главного врача при верховном главнокомандующем – Великом князе Николае Николаевиче. Нередко при загруженности врачей-хирургов, он, великий терапевт, вставал к операционному столу, с блеском оперируя тяжелораненых. 1 марта его срочно вызвали во дворец. К сожалению, Боткин оказался бессилен. Тяжелейший травматический шок и острая кровопотеря были необратимы. Об этом он и доложил через одиннадцать дней после смерти Александра II в кратком сообщении на заседании Общества русских врачей, председателем которого был многие годы[199].

Вернемся к постели умиравшего императора. В кабинете появился граф Лорис-Меликов. Бледное лицо его выражало отчаяние. Взглянув на обезображенное тело, он отошел в дальний угол комнаты. По лицу его, как и у всех присутствовавших, катились слезы. За происходившим тихо наблюдал мальчик в матросской курточке – сын цесаревича Николинька, боготворивший деда. Страшная картина на всю жизнь запечатлелась в его памяти. Этому мальчику предстояло стать последним императором России Николаем II…

Воспользовавшись минутным возвращением сознания, протопресвитеры Бажанов и Рождественский причастили умиравшего. В тишине комнаты звучал Канон, читаемый при разлучении души с телом: «Житейское море, воздвизаемое зря напастей бурею…». Вскоре дыхание стало прерывистым, зрачки перестали реагировать на свет. Боткин, державший руку царя, медленно опустил ее и сказал: «Государь император скончался…» (Татищев С.С., 1996). Дворцовые часы показывали половину четвертого. Государственный штандарт медленно опустился с флагштока Зимнего дворца в 15 часов 35 минут. Люди, переполнившие Дворцовую площадь, поняли, что случилось непоправимое. Над городом тихо поплыл траурный колокольный звон. В тот же день появилась официальная информация в Правительственном вестнике о насильственной смерти государя, подписанная лейб-медиками Боткиным, Головиным, врачами Богдановским и Круглевским.

Покойный император лежал в своем кабинете на простой железной кровати, сопровождавшей Александра в русско-турецкой войне. Лицо его было спокойно и обращено к находившемуся в углу Образу. Руки сложены на груди, на которой лежала икона. Нижняя часть тела была покрыта тонким покрывалом, которое не могло скрыть грубой деформации ног государя. На лице виднелись ссадины, особенно большая – у левого глаза. Комната заполнилась самыми близкими, началась панихида. «Вечная память!» – возгласил хор, траурный напев потряс присутствовавших. Священнослужители, которых душили слезы, стояли вокруг усопшего.

Поздним вечером прошло врачебное исследование тела[200]. Общее руководство этой печальной церемонией осуществлял граф А.В. Адлерберг, министр Двора. 2 марта комиссия врачей в составе Грубера, Таренецкого и Ендрихов-ского произвела бальзамирование тела Александра II (Бахтияров А., 1910). Для этого использовалась смесь хлористого цинка, глицерина и этилового спирта, вводимая в сосуды. Тело государя в течение трех дней оставалось в кабинете. Возле него постоянно служились панихиды. Затем, до дня погребения, гроб находился в дворцовой церкви. У тела ежедневно много времени находилась вдова Александра II – княгиня Е.М. Юрьевская и его дети – девятилетний Георгий, восьмилетняя Ольга, четырехлетняя Екатерина. Трагическая гибель императора примирила великих князей с Екатериной Михайловной, тяжело переживавшей потерю мужа. Придворная легенда гласит, что княгиня Юрьевская положила в гроб супругу, прощаясь, длинный локон своих роскошных волос. Левую руку Александра II, нарушая традицию, положили на израненную правую, чтобы прикрыть ее…

Сразу же после смерти академиком живописи К.Е. Маковским было «снято изображение с почившего в Бозе Государя Императора». Приводим воспроизведение этой картины: царь изображен в преображенском мундире, на груди, на красных лацканах находится образ Спасителя. На левой половине лица видны следы повреждений, полученных при взрыве. Современники отмечали поразительное сходство изображения и умершего. Известны два авторских варианта картины: один имеется в собрании Третьяковской галереи, другой – в Петербургском Музее городской скульптуры (Лермонтова И.М., 1997). Вопреки обычаю, на груди у императора не было знаков отличия. Из воспоминаний М. Палеолога (1990) известно, что незадолго до смерти Александр Николаевич, говоря о своих орденах, сказал: «Когда я появлюсь перед Всевышним, я не хочу иметь вида цирковой обезьяны…». Еще одно изображение скончавшегося государя – бронзовая посмертная маска, изготовленная скульптором Эрмитажа М.А. Чижовым, находится ныне в музее Российской академии художеств. Похороны императора состоялись 7 марта. Его надгробие, единственное из имеющихся в Петропавловском соборе – из зеленой волнистой яшмы. Могилу украшали шесть лампад, 165 серебряных венков, двадцать одна икона…

* * *

Вернемся в трагический день 1 марта для того, чтобы вместе с правительственной комиссией осмотреть набережную Екатерининского канала. Через несколько минут после взрыва на месте происшествия появились пожарные дроги и лазаретные «линейки» (санитарные повозки). Началась ликвидация последствий покушения. Место первого взрыва представляло собой углубление в 40 дюймов в диаметре и глубиною в 8 дюймов (101,6 см и 20,3 см соответственно – Ю.М.). Оно располагалось в 11 шагах от каменного забора сада Михайловского дворца и в 9 шагах от решетки набережной. В яме были найдены куски пробки, красного сургуча, жести, золотой браслет с женским медальоном. Вокруг углубления были разбросаны клочки волос, фрагменты материи, щепки дерева от экипажа и его же стекла. Примерно в 15 шагах от этой ямки, по направлению к Театральному мостику, располагалось место второго взрыва. Здесь, на пространстве радиусом в 15 шагов, разбросаны были клочки сукна и другой материи. В стороне, у забора, оказались сложенными вещи пострадавших. Среди них государю принадлежали: фуражка без кокарды, козырька и части околыша; верхняя часть военной инженерного ведомства шинели с бобровым воротником и лацканами; нижняя часть шинели, изорванная в клочья и обагренная кровью; фрагмент серебряной портупеи; два батистовых платка; части кожи левого сапога. «Один солдат принес палец, найденный им в снегу… Доктора признали его сходство с мизинцем императора. Этот палец, положенный в уксус, был принесен к княгине Юрьевской. Бедная женщина упала навзничь. Однако она его сохранила…» (Бобринский А.А., 1931). Сравнение этой информации с официальным текстом Протокола вскрытия показывает ее неточность.

Кроме государя пострадали 26 человек. От ран скончались четверо, все – в придворном госпитале. А.Л. Обермиллер, лейб-хирург, генерал-инспектор госпиталей, лично осматривал и консультировал пострадавших в связи с покушением. Вот описание повреждений, обнаруженных на теле казака А. Малеичева: «…колотая рана правой бедренной артерии, под пупартовой связкой… колотая рана между 6 и 7 ребрами правой половины груди… подобные 4 раны в правом подреберье, ближе к белой линии живота…». Раненый скончался через 10 минут после доставления в госпиталь. Локализация повреждений наглядно свидетельствует, что потерпевший в момент взрыва был обращен к его эпицентру правой переднебоковой поверхностью тела. На теле мальчика Николая Захарова были обнаружены: проникающее ранение черепа в левой височной области с повреждением головного мозга и левой средней мозговой артерии, рваные раны пальцев правой кисти, кровоподтеки левого предплечья и нижних конечностей. Большинство раненых имели различные травмы органа слуха в виде преходящей глухоты, разрывов барабанных перепонок, кровоизлияний в перепонки и лабиринт.

Особый медицинский интерес представляет описание повреждений на теле полковника Дворжицкого. Он «получил до 70 ран, от полусантиметра в поперечнике до булавочной головки; из них некоторые довольно кровоточащие, одна повредила сухожилие мышцы, сгибающей кисть правой руки, а другая – мышцу икры правой ноги. Остальные (большинство в спину и три в затылок у левого уха) представляли мелкие поранения, произведенные как бы дробью… Насчет того, какого свойства был снаряд, произведший взрыв и поранение, была полная неопределенность. Необъяснимы были эти многочисленные мелкие раны, зондирование которых не открыло ничего. Крупные же раны считали неосторожным зондировать…». Локализация повреждений позволяет предположить, что в момент взрыва Дворжицкий был обращен к его эпицентру левой заднебоковой поверхностью тела.

Привожу и описание травм, обнаруженных на теле второго из убийц, Гриневицкого, при поступлении в госпиталь: «…на лбу и на лице много кровоточивых ранок, ушиб обеих век… правый глаз не чувствителен к свету; глубокие ушибы правой верхней конечности, ссадины и кровоподтеки левого предплечья, поверхностные раны 4 и 5 пальцев правой кисти… правая голень покрыта 20 ранами, проникающими в коленный сустав, толщину мышц; кости правой голени раздроблены в средней и нижней третях, причем раны круглого очертания, величиною от 1 до 2,5 см, с кровоподтеком, местами раны проникают в толщу костей голени. На тыльной поверхности правой стопы… поперечная рана в 7 см, проникающая в суставы. Внутренняя поверхность левой голени покрыта ссадинами линейного очертания. Кожа наружных половых органов представляет местами легкие ранки и кровоподтеки. Умер в десять с половиной часов вечера 1 марта» (Дневник событий…, 1882). По локализации и характеру повреждений нетрудно определить, что Гриневицкий в момент срабатывания взрывного устройства был обращен к нему лицом и передней поверхностью тела, находясь в непосредственной близости от эпицентра, что соответствует свидетельским показаниям.

Исследуем вышеизложенные обстоятельства гибели Александра II с судебно-медицинской точки зрения. Повреждения, возникающие у пострадавших в результате взрывов, обычно отличаются исключительным разнообразием. У судебно-медицинских экспертов нередко возникают трудности при разрешении вопросов, касающихся вида взорвавшегося устройства, позы пострадавшего в момент взрыва, расстояния тела от эпицентра, других проблем, относящихся к реконструкции происшедшего. Решение вопроса об эпицентре взрыва устройств, снабженных специальным зарядом, обычно базируется на обнаружении взрывной воронки, отложения копоти на окружающих предметах, нахождении фрагментов взорвавшегося устройства. При взрывах приспособлений, снабженных зарядом, повреждения на одежде и теле пострадавших обусловлены комплексом факторов: волной детонации взрывчатого вещества, воздушной ударной волной, осколками оболочки снаряда, так называемыми вторичными снарядами (фрагментами преград, осколками костей и др.). В случае близкого расположения потерпевшего на теле обнаруживаются отложения копоти, ожоги кожи, опаления волос и одежды. Они локализуются на неприкрытых одеждой частях тела и всегда – на поверхности, обращенной к эпицентру взрыва. По краям травматических ампутаций обнаруживаются участки обугливания. Иногда ожоги вызываются внедрением в кожу горящих частиц взрывчатого вещества и имеют характер осыпей, напоминающих повреждения осколками. Количество осколочных повреждений (ран) обычно обратно пропорционально мощности взрыва. Боеприпасы, обладающие большой мощностью, не дают значительного количества осколков, но вызывают обширные разрушения тела от действия ударной волны.

Попробуем провести своеобразную судебно-медицинскую экспертизу по материалам об убийстве императора Александра II. Обязательный раздел такой экспертизы, включающий Протокол вскрытия и данные из специальной литературы, изложен выше. Перейдем к изучению чудом сохранившихся вещественных доказательств. В ризнице собора Спаса на Крови в июле 1997 года мне довелось осмотреть кавалерийские сапоги из черной кожи, бывшие на государе в момент убийства. С большим волнением рассматривал я этих немых свидетелей страшной трагедии. Переднебоковые поверхности их покрыты множественными очаговыми и ветвящимися разрывами, возникшими от действия осколков и ударной волны. При этом верхние четверти обоих предметов обуви практически утратили форму и состоят из разрозненных лоскутов, местами, обугленных. Подошвы в передних третях разделены на несколько слоев…

Для взрывных устройств, подобных примененному против государя, основными факторами поражения являются: бризантное действие, проявляющееся на расстоянии до 4–5 радиусов заряда разрушением частей тела человека с переломами костей и разрывами мягких тканей; фугасное действие, заключающееся в травмировании людей продуктами взрыва и ударной волной; осколочное действие, выражающееся в поражении тела фрагментами как самого взрывного устройства, так и частицами окружающей среды (вторичные осколки); термическое действие, формирующее обугливание одежды и ожоги кожи (Исаков В.Д., Бабаханян Р.В., Матышев А.А. и соавт., 1997).

Как видим, на теле императора при наружном осмотре были выявлены четкие признаки воздействия всех вышеуказанных факторов. Изучение материалов дела позволяет заключить, что взрывное устройство не имело выраженной оболочки, о чем свидетельствует отсутствие ее осколков в мягких тканях. Основные повреждения возникли в результате действия газов и копоти взрыва, на что указывают характерное разрушение мягких тканей и обугливание обуви. Травма возникла на очень близком расстоянии, о чем свидетельствуют признаки действия всех факторов взрыва, проявившихся разрушением тканей тела, обугливанием обуви, разрывами и отслойкой кожи по краям поражения. В момент происшествия взрывное устройство находилось у стоп царя, на что указывает преимущественное их разрушение и частичный отрыв, характерные повреждения обуви (разрывы кожи, расслоение подошв, обугливание). Последствия взрыва для государя оказались столь трагичными еще в силу ряда причин: отсутствовала какая-либо защитная преграда (таковая, в виде стенки кареты, имелась в начальном эпизоде покушения); после первого взрыва император, несомненно, получил небольшую коммоционно-контузионную травму, проявившуюся оглушенностью и дезориентированностью поведения.

Теперь попробуем провести судебно-медицинское описание повреждений ног государя, пользуясь сохранившимися данными. В нижних третях голени локализовались массивные зияющие раны неправильно-овальной формы с неровными краями, имевшими множественные радиальные разрывы, которые формировали протяженные лоскуты, отслоенные от подлежащих тканей. В глубине ран были видны размозженные мягкие ткани, множественные костные осколки. Итак, пользуясь современной терминологией, судебно-медицинское заключение о гибели императора Александра II могло бы быть сформулировано следующим образом: смерть последовала от взрывного газово-детонационного разрушения обеих стоп и голеней, сопровождавшегося слепыми непроникающими ранениями головы, бедер, с развитием травматического шока и острого малокровия внутренних органов. Нельзя исключить и факта ударно-волнового повреждения (баротравмы) легких, обычно сопровождающей комплекс повреждений, подобных описанным. Изучая непосредственные причины смерти государя, следует отметить, что, помимо острой кровопотери и травматического шока, ими могли быть еще два грозных спутника травмы: эмболия, связанная с проникновением воздуха в поврежденные сосуды, а также поступление в них жира, возникающее вследствие попадания в кровеносное русло частиц размозженной жировой клетчатки и костного мозга (вследствие переломов костей). Скорее всего, ряд этих факторов сочетался, утяжеляя общее состояние.

Обсуждая течение ранения и его исход, следует заметить следующее. Император сумел сохранить хорошее состояние здоровья и почти не пользовался лекарствами. Лишь в последние годы жизни Александра II иногда беспокоили приступы бронхиальной астмы и связанные с ними периоды бессоницы, нарушения общего состояния. Провоцированию приступов бронхиальной астмы, бесспорно, способствовала давняя привычка государя – с юных лет он был страстным курильщиком. Удивительная воспитанность императора проявлялась даже во вредной привычке – он старался не причинять ею неудобства окружающим. Барон П.К. Клодт, исполняя бюст Александра Николаевича, вспоминал впоследствии, что он во время перерывов просил открывать печную трубу, и курил, пуская дым туда, зная, что скульптор не курит (Кривдина О.А., 2005). Император был человеком сильным физически, выносливым, страстным любителем охоты. Его трофеи украшали залы царских резиденций. Состояние центральной нервной системы государя в последние годы жизни характеризует следующий эпизод. Однажды на охоте Александр II выстрелил в медведя, ранив его в голову. Разъяренный зверь буквально смял подручника царя, стоявшего впереди. Император, не потеряв хладнокровия, двинулся навстречу медведю, поднявшемуся на задние лапы, и выстрелил в упор, сразив хищника.

Можно констатировать, что для своего возраста царь сохранял хорошее состояние здоровья, что в значительной степени предопределило его возможность прожить определенный период времени после тяжелейшего ранения… Судьбе было угодно, чтобы из почти 160 очевидцев, побывавших на месте происшествия до момента отправки раненого государя во дворец, не оказалось ни одного врача. На месте взрыва не были выполнены самые простые методы остановки кровотечения и иммобилизации переломов костей нижних конечностей подручными средствами. Можно и нужно было применить в первые же секунды такие отработанные и простые технически для хирургов того времени манипуляции, как наложение жгутов для обескровливания конечностей, лигатур для перевязки крупных сосудов, начать борьбу с травматическим шоком, а затем – ампутацию разрушенных фрагментов нижних конечностей. Известно, что комплекс таких мероприятий при сходных повреждениях успешно осуществлялся в Европе уже в эпоху наполеоновских войн. Так, в ходе Бородинского сражения (1812) на поле боя хирургами обеих сражающихся армий было выполнено несколько сотен ампутаций конечностей, что позволило спасти жизнь многим раненым.

Таким образом, в оказании медицинской помощи государю были допущены грубые организационные просчеты (дальняя, длительная и неправильная, без носилок и иммобилизации транспортировка, задержка с применением неотложных мероприятий по остановке кровотечения, обезболиванию и переливанию крови, неприменение ампутации разрушенных взрывом стоп и голеней). Экстренное выполнение хирургического вмешательства непосредственно вблизи места происшествия, например, в условиях Михайловского дворца, где имелся врачебный штат, несомненно, надолго продлило бы, а возможно и спасло жизнь Александра II.

Сразу же после покушения началось следствие. Арестованные народовольцы первоначально находились в здании Департамента полиции (набережная Фонтанки, 16). Здесь же проходили их допросы. Ныне в этом доме располагается Городской суд. В ходе следствия были разрешены все аспекты этого страшного дела. Остался невыясненным лишь один вопрос. И царь, и полицмейстер Дворжицкий, несомненно, видели странную фигуру неизвестного со скрещенными на груди руками у решетки канала, не снявшего шапки при приближении царя. Почему Александр Николаевич продолжал двигаться к нему? Почему Гриневицкий не был задержан охраной? Видимо, сыграл роковую роль фактор первого взрыва, дезориентировавший всех, в том числе и государя. Я полагаю, что царь находился в состоянии оглушенности. Грубые ошибки людей, ведавших охраной государя, стали роковыми для него. Нельзя было допустить приближения Александра II к подозрительному человеку, наблюдавшему за происшедшим первым взрывом как бы «со стороны». Нельзя было и разрешать передвижений государя без наличия в кортеже опытного врача.

26 марта 1881 года в 11 часов утра в здании Петербургского окружного суда, на Литейном проспекте, 4 (здание не сохранилось) начался суд над шестью обвиняемыми по «делу 1 марта». Первоприсутствующим в суде был сенатор Е.Я. Фукс, обвинителем – товарищ прокурора Петербургской судебной палаты Н.В. Муравьев[201], защитниками – А.М. Унковский, В.Н. Герард, Е.И. Кедрин, К.Ф. Халтулари, А.И. Герке. Все судебные заседания были открытыми, речи судебного следователя и подсудимых публиковались для того, чтобы весь народ узнал правду о совершенном злодеянии. Всеобщий ужас от происшедшего убийства был так велик, что большинство явных и тайных экстремистов искренне отреклись от своего «лжеучения».

Таким образом, преступление 1 марта 1881 года «лишь удобрило почву для дальнейшей консервативной политики. Дело цареубийц было делом реакции» (Малькомес К., 1990). В обвинительном акте указано, что «…государь был тяжело ранен, с раздроблением обеих ног ниже колен, и в тот же день в 3 часа 35 минут пополудни, в Бозе почил». С текстом акта, представляющим несомненный интерес не только для юристов, рекомендую ознакомиться читателям. На основании статей Уложения о наказаниях (9, 13, 18, 139, 152, 241, 242, 243, 279 и 1459-й издания 1876 г. и продолжения 1879 г.) Желябов, Перовсвая, Кибальчич, Рысаков, Гельфман, Михайлов были приговорены к лишению всех прав состояния и к смертной казни через повешение. Перед исполнением приговора Перовская указом Александра III была лишена дворянского достоинства, так как закон запрещал вешать лиц благородного происхождения. Н. Рысаков и Г. Михайлов, полностью признав себя виновными, подали царю просьбы о помиловании, но они были отклонены. Отчет о «деле 1 марта», слушавшемся публично, открыто, был затем опубликован для всеобщего сведения, так что с гласностью в то время все было в порядке.

Лучшие умы России – Л.Н. Толстой, Ф.М. Достоевский, М.Е. Салыков-Щедрин и многие другие в самых резких выражениях осудили организаторов и исполнителей цареубийства. В письме Александру III от 8 марта 1881 года Лев Николаевич Толстой, отражая точку зрения многих своих соотечественников, писал: «Отца Вашего, Царя русского, сделавшего много добра и всегда желавшего добра людям, старого доброго человека, бесчеловечно изувечили и убили не личные враги его, но враги существующего порядка вещей…» Затем великий писатель, разделяя чувства императора как сына, призвал его проявить христианское смирение и даровать убийцам жизнь. В целом же, отношение народа к приговору, как показывает обзор опубликованных воспоминаний граждан самых разных сословий, было положительным. Тысячи людей, стоявшие от тюрьмы на Шпалерной улице до Семеновского плаца по пути следования преступников к месту казни, откровенно выражали свое негодование цареубийством. Два случая, когда какие-то женщины попытались поприветствовать осужденных, чуть не закончились самосудом – полиция едва отбила их у толпы (Плансон Л., 1913).

Казнь состоялась 3 апреля 1881 года на Семеновском плацу (ныне это место приблизительно соответствует продолжению улицы Марата к ветке железной дороги – район у дома № 11 по Подъездному переулку). Всего на месте казни собралось около 1 тысячи зрителей и примерно 12 тысяч полицейских и военных. На выстроенном деревянном черном помосте около 2 аршин вышиной, длиной 12 аршин, шириной 9,5 аршин возвышалась виселица в виде буквы «П». На поперечном брусе было закреплено 6 железных колец. Позади эшафота лежали черные гробы со стружками и парусиновыми саванами. В 8 часов утра у подножия виселицы показались четыре помощника палача Фролова, в это же время подъехал закрытый экипаж, из которого вышел исполнитель приговора, одетый в черный костюм. Лицо его было спокойно и равнодушно. Палача сопровождал еще один помощник с мешком, в котором находились веревки. Из них были образованы петли и закреплены в железных кольцах. Без десяти минут девять подъехали две повозки, в которых привезли осужденных Желябова, Рысакова, Кибальчича, Перовскую, Михайлова. Беременную Гельфман оставили в тюрьме, позже она была помилована, но скончалась вскоре после родов. Народ безмолвствовал. Убийц подвели к виселице и началось чтение приговора. Раздалась барабанная дробь. К осужденным подошли священнослужители с Распятиями. Затем по знаку прокурора началась казнь, которая продолжалась пятнадцать минут. Первым в 9 часов 20 минут был повешен Кибальчич. Палач подвел его к высокой черной скамье, стоявшей под виселицей, и помог взойти на нее. На лицо был опущен балахон, на шею была накинута петля. Подставка сразу была выдернута из-под ног приговоренного. Смерть наступила очень быстро, так как тело, сделав несколько слабых кругов в воздухе, повисло неподвижно, без каких-либо движений. Так же прошла казнь остальных, кроме Михайлова, которого веревки не выдерживали – рвались дважды. При этом после первой неудачной попытки казнимый смог подняться и взойти на скамью самостоятельно. Видимо, сказалась большая масса тела – стоя на эшафоте перед казнью, этот преступник на голову возвышался над остальными. Наконец, все были повешены. Барабаны смолкли. В течение 20 минут тела находились в петлях, медленно раскачиваемые ветром, затем были опущены в приготовленные гробы. Врач, осмотрев трупы, констатировал наступление смерти. Вся процедура закончилась в 9 часов 58 минут. Тела увезли для погребения на Преображенское кладбище. Место их захоронения ныне не известно. Следует упомянуть о том, что и в этом случае ряд суеверных зрителей после казни приобрел у палача части веревок, послуживших для исполнения приговора, «на счастье».

В своих воспоминаниях уцелевшие террористы писали о том, что сразу же после известия о гибели царя они ожидали массового революционного выступления масс. Однако люди остались равнодушны к подстрекательским призывам – «Народная воля», узурпировав право говорить и действовать от имени народа России, не представляла и не олицетворяла его. Правительство, правоохранительные органы, консервативные силы не были дезорганизованы трагедией – наоборот, она придала им силы для консолидации и адекватных решительных действий. В короткий срок «Народная воля» была разгромлена. Существенную роль в ликвидации организации сыграли сами ее члены. Так, схваченный на месте убийства Рысаков не только дал исчерпывающие признательные показания, но и предложил свои услуги в качестве провокатора. Предателем был и Гольденберг, давший сведения, которые привели к арестам многих народовольцев. В дальнейшем, на протяжении нескольких лет, постепенно были выявлены, арестованы и осуждены судом к длительным срокам тюремного заключения и другие участники заговора – Фигнер, Богданович, Грачевский, Якубовский и другие. Пресловутая «Народная воля» окончательно сошла с исторической сцены. Народовольцы грубо преступили и в душах своих, и в чудовищных делах, главную христианскую заповедь – «Не убий!», а потому обрекли и себя, и свое дело на гибель.

Вернемся ненадолго к одному из героев этой главы – Сергею Петровичу Боткину. Славившийся здоровьем и неутомимостью в работе, бодростью и приветливостью, лейб-медик императора после событий марта 1881 года сильно сдал. Через несколько месяцев его стали мучить приступы грудной жабы (стенокардии, как пишут и говорят теперь). Много времени он стал проводить за границей. Курорты Франции, Турции, Швейцарии сменяли друг друга, принося временное облегчение. Возвращение в Петербург снова приводило к усилению болей в груди, кровохарканью. Через восемь лет лейб-медик последовал за своим государем. Смерть наступила 1 декабря 1889 года в возрасте 57 лет от острой сердечной недостаточности. Мог ли Сергей Петрович предполагать, что его сын Евгений, в свою очередь, станет лейб-медиком и разделит трагическую судьбу семьи Николая II, расстрелянной в Екатеринбурге в 1918 году!

С гибелью императора связаны некоторые легенды, появившиеся после его смерти. Их приводит М.А. Алданов (1991). Так, якобы в ночь на 1 марта над столицей в небе на короткое время появилась необыкновенно яркая комета в виде двухвостой змеи. Говорили также, что накануне смерти на окне царского кабинета пролилась кровь – коршун убил зазевавшегося голубя. Есть несколько свидетельств о разгадке сна, в котором Александр II видел полумесяц, окрашенный кровью – предсказатели считали, что в качестве кары за войну с Турцией Аллах пошлет царю убийц из его же народа… Как видим, события 1 марта не явились исключением из общего правила: гибель людей, по масштабу личности подобных Александру II, в сознании народа неизбежно связывается с мистическими проявлениями.

В результате исторической неблагодарности памятники царю-освободителю Александру II исчезли с площадей и улиц нашей страны. Тем удивительнее для меня было видеть прекрасные монументы этому государю на Балканах, в городах Болгарии и Румынии, где они бережно сохраняются в память о победоносной русско-турецкой войне, открывшей путь к государственности этих стран в конце ХIХ века. Величественная конная статуя императора украшает главную площадь Хельсинки. Финны помнят, что именно он придал статус государственного их национальному языку. Что касается родного города Александра II, то памятников ему не сохранилось. Лишь на одном из барельефов постамента конной статуи Николая I на Исаакиевской площади изображен мальчик на руках у могучих гвардейцев. Скульпторы Н.А. Рамазанов и Р.К. Залеман воспроизвели момент восстания декабристов, когда император вручил оставшимся ему верным войскам своего семилетнего сына. И все же памятник государю-освободителю есть. Это храм Воскресения Христова на Екатерининском канале, или, как его чаще называют, «Спас-на-крови», построенный на месте убийства царя. При этом эпицентр второго взрыва (фрагмент решетки, плиты тротуара и булыжники мостовой) оказался включенным в интерьер церкви под специальной сенью и бережно сохраняется.

Произошедшее цареубийство, потрясшее Великую княгиню Екатерину Михайловну, навело ее, как и многих других, на мысль о необходимости строительства храма на месте гибели императора. Выделение необходимого участка не могло быть осуществлено без ее участия, поскольку она являлась владелицей земли, примыкавшей к набережной Екатерининского канала. Документы, хранящиеся в Российском государственном историческом архиве, позволяют ознакомиться с деталями, связанными с решением о выделении необходимого участка. Сохранилось письмо Екатерины Михайловны, адресованное императору Александру III. Оно было написано 28 июля 1883 года. В письме выражается готовность отдать часть принадлежавшей ей земли, примыкавшей к Михайловскому дворцу, под строительство храма. В письме сообщается, что она поручила управляющему Михайловским дворцом тайному советнику Нумерсу вступить в переговоры с архитектором А.А. Парландом. Письмо заканчивалось словами: «…Мысль о сооружении храма на месте страшного события 1 марта 1881 года для всенародной молитвы об Отце и благодетеле народа, в Бозе почившем Государе Императоре Александре II, всегда была мне глубоко сочувственна…» (РГИА, ф. 533, оп. 1, д. 261, л. 11).

Вскоре после кончины государя Санкт-Петербургская городская дума вынесла постановление о постройке храма-памятника Александру II. В конкурсе на лучший проект здания приняли участие крупнейшие архитекторы столицы: Н.Л. Бенуа, Д.И. Гримм, А.И. Резанов и др. Победил вариант, предложенный А.А. Парландом. С 1883 года началось строительство, при котором были использованы все передовые достижения строительной науки и техники: металлические конструкции, система воздушного отопления, вентиляция, электрическое освещение. В отделке храма нашли применение ценнейшие материалы: мрамор, уральские самоцветы. Купола из листовой меди покрыли разноцветными эмалями. Основную роль в оформлении интерьера играет мозаика, общая площадь которой – 6200 квадратных метров. Эскизы мозаик выполнили выдающиеся русские художники В.М. Васнецов, М.В. Нестеров, А.П. Рябушкин и др. На стенах здания – 20 каменных плит, где подробно представлены жизнь и труды Александра II.

Наряду с государственными средствами, величественный храм возводился на многочисленные пожертвования со всей России. И строился, как символ покаяния за пролитую кровь – не только царскую, но и всех умерших от варварских акций «народовольцев» – взрослых и детей, солдат и случайных прохожих, государственных служащих и ремонтных рабочих, погибших при взрывах в Зимнем дворце и в других местах. А.А. Парланд вел строительство совместно с другим выдающимся архитектором – архимандритом Свято-Троице-Сергиевой пустыни Игнатием (в миру – И.В. Малышевым). Храм открылся в 1907 году. Теперь в Петербурге уже мало кто знает, что это величественное здание, построенное и на народные деньги, хранящее уникальное художественное убранство, созданное талантливыми отечественными мастерами, большевистскими властями было включено в перечень святынь, подлежавших уничтожению. Сейчас слышны споры о дальнейшей судьбе церкви, много претерпевшей за время вынужденного закрытия в советское время, чудом уцелевшей… Быть ли здесь музею, действующему храму или их сочетанию? Как бы не решился этот вопрос, любому непредвзятому человеку ясно, что в этих стенах должна совершаться молитва об убиенных – именно для этого он был построен нашими предками.

Что же сказать в заключение этой главы? В трагический день 1 марта император подписал документ о созыве всероссийского земства, что, по существу, означало ограничение самодержавия и открывало дорогу к формированию прогрессивной конституционной монархии. Гибель государя нарушила естественный эволюционный процесс развития страны. Александр III, спровоцированный кровавым террором, принялся твердой рукой наводить порядок. С первых дней нового царствования большую власть, благодаря влиянию на нового императора, получил обер-прокурор Священного Синода К.П. Победоносцев, один из крупнейших юристов России. Все свои огромные знания и организаторские способности он отдал для утверждения нового консервативного курса. Ярый сторонник сильной централизованной власти, убежденный националист, он склонил императора к необходимости отказаться от намеченных либеральных реформ. Постепенно все сподвижники предыдущего государя покинули свои посты. Как справедливо заметил Г.П. Бутиков (1997), бомба, брошенная Гриневицким, «повернула колесо истории России, по существу, на тот путь, по которому она, обливаясь кровью лучших людей страны, идет второе столетие…» Вместе с Александром II тяжелейшую рану получило и все государство. Император ушел в лучший мир, решительно сделав свой выбор в пользу дальнейшего развития России и ее общества, в самом конце жизни еще раз решительно подтвердив историческую миссию царя-реформатора.

Не могу не рассказать в заключение этой главы еще об одном эпизоде. Я много времени провел в районе трагедии, несколько раз пройдя по последнему пути Александра II. Известные всему миру названия: Марсово поле, Русский музей, Михайловский замок… Это мой любимый район Петербурга: удивительно завершенный, строгий по стилю, гармоничный. Словом, по-настоящему «питерский». Судьбе было угодно, чтобы ровно через 80 лет после Павла I в этом районе погиб насильственной смертью его венценосный внук Александр. Я медленно прошел весь маршрут последнего дня императора от Манежа, мимо Русского музея, к Спасу на Крови, оттуда – к Зимнему дворцу. Останавливался в узловых пунктах – у парадного подъезда Михайловского дворца, повороте с Инженерной улицы на набережную канала, у места первого взрыва, находящегося у стены существующего храма… Страшная картина Крестного пути царя-мученика зримо предстала предо мной. Шести случайным прохожим, извинившись за беспокойство, я задал два одинаковых вопроса: в связи с чем возведен на этом месте храм и чье имя раньше носил мостик у собора. Поразителен полученный мною результат блиц-опроса: шесть петербуржцев разного возраста и занятий правильно ответили, что на этом месте был убит Александр II, а вот кому принадлежит фамилия «Гриневицкий», не ответил ни один! Этот знаменательный факт наглядно свидетельствует о праведности исторического суда нашего народа!

Лишь в последние годы восторжествовала справедливость в отношении памяти Александра II. В помещении бывшего Кабинета-спальни, где последовала смерть государя (ныне это – зал № 171 Эрмитажа), появился его скромный бюст. Он установлен на месте кушетки, на которой последовала смерть Царя-освободителя. Я посетил небольшую мемориальную экспозицию, долго стоял у мраморного изображения Александра Николаевича. Спокойное, величественное, чуть печальное лицо его обращено к высоким окнам кабинета, выходящим на Адмиралтейство, Дворцовую площадь, на вечный, столь любимый им Петербург…

ЛИТЕРАТУРА

Алданов М.А. Истоки. – М., 1991.

Александер Д.Э. Санкт-Петербург – волшебный город // Звезда. – 2003. – № 5. – С. 88–98.

Балязин В.Н. Семейная хроника. Сокровенные истории дома Романовых. – М., 1995.

Бахтияров А. Бальзамирование в древности и в наше время // Популярн. литерат. медицинский журнал доктора Окса. – № 1–20. – 1910.

Бобринский А.А. Воспоминания // Каторга и ссылка. – 1931. – № 3. – Т.1. – С. 126–128.

Васильев К.Г., Сегал А.Е. История эпидемий в России. – М., 1960.

Выскочков Л.В. Император Николай I: человек и государь. – СПб.: Изд-во С.-Петербургского университета, 2001.

Дараган П.М. Воспоминания первого камер-пажа Великой княгини Александры Федоровны. 1817–1819 // РС. – 1875. – Т. 12. – № 4. – С. 769–796.

Дворжицкий А.И. Воспоминания // Исторический вестник. – 1913. – Т. 1. – С. 126–128.

Дневник событий с 1 марта по 1 сентября 1881 года. – СПб., 1882.

Захарова Л.Г. Александр II // Романовы. Исторические портреты. – М., 1997. – С. 404–490.

Змиев Л.Ф. Русские врачи-писатели. – СПб., 1886. – Т. 1. – С. 27–28.

Ильченко Д.В. Император Николай Павлович в уездном городе Чембаре с 25 августа по 8 сентября 1836 // РС. – 1882. – Т. 36. – № 12. – С. 523–534.

Исаков В.Д., Бабаханян Р.В., Матышев А.А., Катков И.Д., Гальцев Ю.В., Апполонов А.Ю. Судебно-медицинская экспертиза взрывной травмы. – СПб., 1997.

Корф М.А. Записки. – М.: «Захаров», 2003.

Кюстин А. Россия в 1839 году. – М., 1990.

Лермонтова И.М. Вновь обретенная реликвия (о неизвестной картине «Александр II на смертном одре»). – Музеи России. – 1997. – Вып. 5. – С. 29–32.

[Львов А.Ф.] Записки Алексея Федоровича Львова // Русский архив. – 1884. – Кн. 2. – № 4. – С. 252–254.

Ляшенко Л.М. Александр II или история трех одиночеств (серия ЖЗЛ). – М., 2002.

Малькомес К. Правда о кончине Александра II. Из записок очевидца. – Штутгарт, 1912 (репринтное издание – Л., 1990).

Маркус Ф.Ф. Последние минуты жизни императора Александра II // Александр Второй. Воспоминания. Дневники. – СПб., 1995. – С. 351–352.

Мироненко С.В. Николай I // Романовы. Исторические портреты. – М., 1997. – С. 331–403.

Миронова Н.В. Бальзак в Красном Селе // История Петербурга. – 2004. – № 2 (18). – С. 38–40.

Молин Ю.А. Романовы. Путь на Голгофу (отрывок из книги) // История Петербурга. – № 6 (10). – 2002. – С. 62–66.

Молин Ю.А. Читая смерти письмена. – СПб.: «Мир и семья – 95», 1999.

Нахапетов Б.А. Тайны врачей Дома Романовых. – М., 2005.

Оппель В.А. Очерки хирургии войны. – Л., 1940.

1 марта 1881 года: казнь императора Александра II / Сост. Кельнер В.Е. – Л., 1991.

Порудоминский В.И. Пирогов. – М., 1965.

Смирнов А. Загадочная смерть Николая I // Дорогами тысячелетий. – М., 1991. – С. 136–138.

Сокольский Ю.М. За кулисами истории. – СПб.: «Полигон», 1999. – С. 103.

Тайны царского двора (из записок фрейлин): сборник. – М.: «Знание», 1997.

Тальберг Н. «Человек вполне русский» // Император Николай I в свете исторической правды / ред. Тарасов Б.Н. – М., 2000. – С. 278–399.

Тарасов Б.Н. Николай I и его время. – М., 2003.

Татищев С.С. Император Александр Второй. – Т. 1, 2. – М., 1996.

Тютчева А.Ф. При дворе двух императоров. – М., 1990.

Чижова И.Б. Давно замолкшие слова. Женщины России середины и второй половины XIX века. – СПб.: «Мидгард», М.: «Эксмо», 2005.

Глава 14

Принцесса из Дармштадта

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса —

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса,

В их сенях ветра шум и свежее дыханье…

Как это объяснить? Мне нравится она,

Как, вероятно, вам чахоточная дева

Порою нравится, на смерть осуждена,

Бедняжка клонится без ропота, без гнева…

А.С. Пушкин. Осень

Погожими летними днями сороковых годов XIX века в Царскосельском парке можно было увидеть двух женщин – Императрицу Александру Федоровну, в пышном платье, украшенном белыми розами, с цветами васильков на высокой прическе, и цесаревну Марию, тоже в белом, но в венке из маков и колосьев. Они были дружны. Слышалась русская речь, перемежаемая немецкими фразами, смех, шутки. За царственными дамами на значительном отдалении, не теряя их из виду, следовала, с охапками полевых цветов в руках, веселая стайка юных фрейлин, прекрасных, как сама северная петербургская природа в разгаре лета.

Подвижная и стройная даже в зрелые годы, с маленькой, чуть подрагивающей головой на полных широких плечах, Александра Федоровна словно плыла по тенистым аллеям, сопровождаемая юной цесаревной, искренне полюбившей свекровь. Заметный нервный тик – следствие трагических событий на Сенатской площади в декабре 1825 года, всю жизнь сопровождал Императрицу, бывшую свидетельницей кровавых событий. Недуг был малозаметен, когда Государыня была спокойна, и резко усиливался при волнении и нездоровье. Последуем же за этой интересной парой. Вглядимся в лица прекрасных дам, прислушаемся, о чем щебечут болтушки-фрейлины, поднимем случайно оброненное одной из них письмо…

Ф. Винтерхальтер. Портрет императрицы Марии Александровны. 1857 г.

* * *

В семье Великого герцога Людвига II Гессен-Дармштадтского и его жены Вильгельмины, урожденной принцессы Баденской, было четверо детей: три сына и младшая дочь – принцесса Максимилиана-Вильгельмина-Августа-София-Мария. Она родилась в Дармштадте 27 июля 1824 года под знаком Льва. Великолепный символ, да еще для особы королевской крови. Принесло ли ей счастье и удачу такое расположение звезд? Герцогиня, страстно желавшая иметь дочь, с первых дней отказалась от гувернанток и взяла хлопоты о малютке на себя, что было нетипично для дам ее круга. Мать составила программу воспитания юной Марии, и это тоже выделило ее из других германских принцесс. Вильгельмина была приверженицей французской культуры, и семейная традиция парижской утонченности, литературного языка наложила четкий отпечаток на характер девочки.

С ранних лет познала Линни (домашнее сокращенное имя принцессы) холодность шепота и презрительных взглядов, которыми провожали ее дамы герцогского двора, кичившиеся своим родством с титулованными фамилиями. Потомки знатнейших семей Германии считали себя вправе презирать узаконенный благородным герцогом «результат» связи его супруги Луизы и шталмейстера барона Августа-Людвига де Гранси. Сиятельные фрейлины об этом лишь перешептывались, подмигивая друг другу и провожая Марию многозначительными взглядами. Официально отцом девочки являлся герцог Гессен-Дармштадтский, а матерью – Вильгельмина-Луиза, скандально покинувшая дом мужа и жившая с очередным любовником на юге Франции. Супруги не развелись, и красивый титул навсегда остался за матерью Линни.

Марии исполнилось всего двенадцать лет, когда скончалась ее мать, но воспитание принцессы продолжалось по заранее составленной программе. К весне 1839 года Линни стала очаровательной девушкой, с прекрасными манерами и незаурядными для того времени познаниями в литературе, философии, истории, изящных искусствах. Тот вечер, когда она впервые танцевала на придворном балу, стал праздником для всего герцогства.

В это время наследник русского престола Великий Князь Александр Николаевич совершал большое турне по европейским дворам. Цель поездки состояла в том, чтобы познакомить будущего Императора с возможными союзниками, дать ему опыт дипломатического общения. Здоровье цесаревича после затяжной болезни легких требовало пребывания в мягком европейском климате. Существовала еще одна – негласная – причина поездки. Николай I желал, чтобы сын избрал себе спутницу жизни среди принцесс. Увы, переезжая из столицы в столицу, цесаревич оставался равнодушным к чарам красавиц из владетельных домов.

Александр мог считаться эталоном прекрасного принца. Высокого роста, с манерами, исполненными царственной простоты и достоинства, цесаревич в любом обществе оказывался в центре внимания. К тому же красавец должен был со временем стать Императором огромной и сказочно богатой страны – России.

Официальное посещение Дармштадта планами цесаревича не предусматривалось. В этом небольшом герцогстве Александр собирался провести лишь одну ночь, и ту – в скромном отеле «Траубе», а потом ехать дальше. Не успели путешественники расположиться в номерах, как цесаревичу доложили, что герцог Людвиг с сыновьями прибыл приветствовать гостя и пригласил посетить его замок. Проклиная условности этикета и многочисленную родню с ее назойливым гостеприимством, уставший Александр решил на один час заехать к герцогу в сопровождении графа А.Н. Орлова, приказав остальной свите оставаться в гостинице.

Прошел час, два, три. Среди сопровождавших цесаревича началась тихая паника: Великий Князь словно в воду канул. Наконец Александр вспомнил о своих придворных, и скороход принес в гостиницу приказ: всем немедленно ехать в Дармштадтский придворный театр. На следующее утро был дан парад в честь высокого гостя. В тот же день в Петербург помчался курьер И.И. Маркелов с экстренным донесением Императору от А.Н. Орлова, попечителя наследника: «Государь! Человек предполагает, а Бог располагает. Ваше Величество, изволите припомнить, что только два дня тому назад я Вам писал, что все проекты женитьбы отложены и что человеческому предвидению не дано разгадать волю Божию. Справедливость моих слов только что подтвердилась. Кто бы мог подумать, что в Дармштадте, который Великий Князь хотел миновать – по лени и вследствие пресыщения немецкими принцами и принцессами, – что именно там окажется та, которая с первого же взгляда очаровала Великого Князя. Это принцесса Мария, дочь герцога Людвига, в июле ей будет 15 лет. У нее изящная фигура и очень благородные манеры; лицо, не будучи безупречно красивым, привлекательно и очень умно. Она прекрасно воспитана, разговор ее умен и остроумен. Одним словом, все, что мне удалось узнать про нее, говорит в ее пользу. Если бы я хотел сказать больше, если бы я хотел предсказать будущее, я взял бы на себя слишком большую ответственность, и потому ограничиваюсь настоящим – правдою. Милость Божия и Ваша мудрость сделают остальное. А. Орлов» (Толмачев Е.П., 1998).

Следом полетело еще одно письмо графа: «…Не думайте, Государь, что я скрыл от Великого Князя сведения относительно происхождения принцессы Марии. Он узнал о них в самый день своего прибытия в Дармштадт, однако, реагировал точно, как Вы… он думает, что, конечно, лучше было бы иначе, однако, она носит имя отца, следовательно, с точки зрения закона никто не может упрекнуть ее».

Родители цесаревича согласились с выбором сына, и вопрос о помолвке был в скором времени решен. Бесспорно, при выборе невесты Император учитывал и ее семейные связи. В пышной кроне генеалогического древа Великих герцогов Гессенских даже имелась святая – Елизавета Тюрингенская, одна из родоначальниц фамилии, канонизированная католической церковью еще в XIII веке (Барковец О., Крылов-Толстикович А., 2002). Среди близких родственниц Марии – первая супруга цесаревича Павла Петровича Вильгельмина Луиза. Супруга Александра I Елизавета Алексеевна была ее родной теткой. Внучатой племянницей ее стала последняя русская Императрица – Александра Федоровна.

В марте 1840 года Александр снова выехал в Дармштадт. Весна выдалась теплой, земля быстро освобождалась от снега, в воздухе повис густой туман, дороги развезло. Сообщение о помолвке пришло в Петербург с опозданием на трое суток. Несовершенные средства связи – семафорный телеграф, которым пользовались в то время, и конные курьеры были не в состоянии преодолеть коварство природы.

Можно лишь предполагать о том, какие чувства владели молодой девушкой накануне крутого поворота судьбы. Замужество, разлука с родными, переезд в далекую, неведомую страну, с чужими религией и языком, незнакомыми людьми. О России она имела смутные представления. У Марии не было никого, кому она могла бы рассказать о своих сомнениях и опасениях. Оставалось испытанное средство любого робкого человека – маска невозмутимой гордости, надежно защищавшая душу от нескромных взглядов.

Немецкие принцессы – как супруги Императоров и Великих Князей в России – традиция давняя, ведущая отсчет с жены царевича Алексея Софии-Шарлотты Брауншвейг-Вольфенбюттельской. Почему это происходило? Первое и главное – из-за легкости перемены религии протестантами (в сравнении с католиками). Второе – родственное немецкое герцогство (королевство), как правило, становилось «Троянским конем» России, выдвинутым в центр европейской политической доски. И третье – немки всегда считались образцовыми женами и матерями – заботливыми, экономными, аккуратными. Классический пример: Мария Федоровна, жена Павла I (до брака – София Доротея, принцесса Вюртембергская).

В конце августа 1840 года Мария выехала в Россию и 8 сентября прибыла в Петербург. Будущая свекровь, Императрица Александра Федоровна, строго наказала фрейлинам невесты: с принцессой говорить только по-русски. Марии повезло с педагогом – преподавать русский язык ей начал знаменитый поэт Василий Андреевич Жуковский, который быстро научил принцессу говорить и писать без грубых ошибок. Его уроки позволили расположить сердце девушки к России, внушить ей сочувствие и уважение к ее народу.

Вместе с Марией приехал в Россию ее младший брат – Александр. Ему, также как сестре, суждено было найти здесь свою судьбу. Он быстро адаптировался при русском дворе и влюбился во фрейлину графиню Юлию Гауке.

Чувства молодых людей друг к другу оказались выше династических традиций. Вопреки воле Николая, влюбленные вступили в законный брак, но были вынуждены покинуть Россию по требованию Императора. От этой семейной пары идет, в частности, родословная графов Маунтбеттенов, к которым принадлежит Филипп, принц Эдинбургский, супруг английской королевы Елизаветы II. Цесаревна тяжело переживала отъезд любимого брата, с которым была неразлучна с рождения. А.Ф. Тютчева (1990) писала, что «она долго и неутешно плакала и впоследствии к ней почти никогда не возвращались веселость и оживление».

Дни, заполненные занятиями, встречами, балами, летели незаметно. Совсем непросто оказалось для Марии привыкнуть к сложному церемониалу Императорского Двора. Не обходилось без колких замечаний и досадных промахов. Императрица, например, могла прийти утром в покои принцессы и, взглянув за ширмы, где стояла кровать, сделать строгое замечание дежурной фрейлине: «Я вижу, что здесь еще “немецкая уборка”, вы этого не позволяйте. Надо, чтобы на кровати ничего не лежало, все постельные принадлежности убирайте в корзину» (Бестужева С., 2002).

Переезд в Россию был сопряжен для принцессы с изменением жизненных стереотипов. Она оказалась в таком блеске роскоши и многолюдье, которые и вообразить не могла. Первые годы пугалась всего: свекрови, свекра, придворных, своей несветскости, неумения произвести впечатление, говорить по-русски, своего «недостаточного французского». Она все время переживала, как бы не доставить неудовольствие мужу, которого любила беззаветно. Цесаревич вел себя по-рыцарски и, как мог, опекал и защищал свою Марию от окружающего неласкового мира.

Николай I был педантом. Все, что касалось придворных программ, соблюдалось им неукоснительно. Он всегда и везде прибывал непременно в назначенное время: входил в церковь с боем часов, появлялся на балу в момент начала, принимал визитеров именно в тот час, когда указал. Император не терпел нарушений регламента и не раз обрушивал свой гнев на нерадивых. Прожив при русском дворе в качестве цесаревны почти пятнадцать лет, Мария Александровна так и не переборола страх перед самодержцем, хотя Николай I ни разу невестку не укорил и ни одного не только грубого, но даже резкого слова не сказал.

Последний месяц 1840 года был ознаменован двойным торжеством: 5 декабря совершилось Таинство Миропомазания принцессы Марии Гессенской, по принятии в лоно Православной Церкви нареченной Великой Княжной Марией Александровной, и на другой день, в именины Государя – обручение ее с наследником. Об этих происшествиях возвестил России Высочайший манифест. Тогда же был образован для Их Высочества придворный штат: гофмейстериной будущей цесаревны назначена статс-дама княгиня Е.В. Салтыкова; фрейлинами – княжна А.Н. Долгорукова и С.М. Дашкова; гофмаршалом, заведующим двором – В.Д. Олсуфьев и управляющим конюшенным отделом в должности шталмейстера – граф И.М. Толстой. Вскоре, по выходе обеих фрейлин замуж, их заменили А.С. Долгорукова и А.Ф. Тютчева.[202]

Мария привыкла не показывать своих чувств, хотя на душе у нее нередко царила грусть. Иногда по вечерам, закрывшись у себя в спальне, она плакала от одиночества. Чтобы осушить слезы и вновь принять вид милой, всем довольной принцессы, она открывала окно и жадно вдыхала свежий невский воздух. Однажды она простудилась и надолго слегла в постель. Александр не отходил от невесты, часто наведывался и сам Император, искренне полюбивший умную и скромную девушку. Болезнь позволила Марии лучше ощутить доброту и тепло ее новых родных. Кризис миновал, вместе со здоровьем возвращались силы, любовь Александра дарила ей надежду на счастье.

Бракосочетание совершилось 16 апреля 1841 года с той знаменитой торжественностью, которая уходила корнями во времена патриархальной древней Руси с ее восточной византийской обрядностью и исконно русским пышным застольем. Камер-юнгфера А.И. Яковлева (1888 г.) вспоминала забавный эпизод, случившийся во время бракосочетания Марии и Александра. На хорах зала, где был выстроен придворный штат, обнаружилась знатная дама в темной кружевной накидке. По приказу гофмаршала Олсуфьева ей было предложено немедленно снять «траурный наряд»… Свадебные торжества продолжались несколько дней, балы сменялись спектаклями, затем следовали парады. Изрядно утомленные новобрачные отправились по традиции в первопрестольную столицу – Москву. «Петербург – русский город, но это – не Россия!» – не уставал повторять Николай I. Именно поэтому он не только исколесил всю страну, но заставлял делать это сыновей и невесток.

Казалось, прошло совсем немного времени, когда на обедне в церкви цесаревне сделалось дурно. Императрица, проводив невестку в ее комнаты, вышла к фрейлинам с радостным известием: «Поздравляю, перешивайте платья Княгини» (Толстая А.А., 1996).

* * *

Скажем несколько слов о доме, в котором прошла большая часть жизни Марии Александровны. В Зимнем дворце, возродившемся из пепла после пожара 1837 года в еще большем против прежнего великолепии, для юной царственной четы приготовлены были покои, некогда занятые супругой Павла I Марией Федоровной. Впервые будущая Императрица вошла в Зимний дворец в апреле 1841 года – шестнадцатилетней девочкой, после венчания в придворной церкви с наследником престола Александром Николаевичем. По воспоминаниям А.И. Яковлевой (1888), покои в Зимнем дворце, назначенные для молодых, выходили окнами частью на Адмиралтейство, а частью на площадь. Половина Марии Александровны состояла из семи комнат – кабинета, уборной, ванной, спальни, большого парадного кабинета, Золотой гостиной и приемного Белого зала, обращенного окнами к Дворцовой площади. Детские комнаты были устроены этажом ниже. Вследствие этого в кабинете была устроена небольшая дверь, ведущая на лестницу. Спуск этот имел и другое назначение: поскольку в богато украшенных верхних комнатах не нашлось места для книжных шкафов, Мария Александровна приказала устроить полки для книг по стенам лестничных пролетов. Так здесь появилась библиотека.

Не было в покоях и столовой. Когда цесаревна была дома или обедала с приглашенными, стол накрывали в парадном кабинете. Вскоре Николай I, очарованный своей милой и скромной невесткой, повелел устроить столовую на ее половине – на месте служебной лестницы. К исполнению приняли проект А.И. Штакеншнейдера. Новое помещение было как бы огражденным от повседневных забот – стены его не имели окон. Художник Вундерлих придал стенам легкую зеленую окраску и написал на них картины, изображающие сельский пейзаж и древние руины. Все здесь способствовало непринужденным дружеским беседам. В зимний сезон 1850–1851 года цесаревна уже могла принимать гостей в новой Зеленой столовой.

Вокруг Марии Александровны образовался круг доверенных лиц, собиравшихся в уютных покоях. Душой этого общества был князь Г.Г. Гагарин – прекрасный рассказчик, пейзажист и герой сражений на Кавказе, доказывавший в своих разговорах необходимость изменений в консервативной Академии художеств. В 1859 году он был назначен вице-президентом Академии – для проведения таких преобразований. В круг друзей Государыни входили поэты В.А. Жуковский, П.А. Вяземский, А.К. Толстой, Ф.И. Тютчев. Именно Великая Княгиня собственным многократным повторением сделала чрезвычайно популярным четверостишие Тютчева, актуальное до сих пор:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить.

Другой частой темой бесед было женское образование. Мария Александровна активно поддерживала выдающегося педагога К.Д. Ушинского, ставшего инспектором Института благородных девиц. При ней были открыты всесословные учебные заведения – гимназии. По ее инициативе стали возникать епархиальные женские училища. Императрица находилась у истоков образования Российского общества Красного Креста, на расширение деятельности которого во время русско-турецкой войны она положила много трудов и расходов. Она взяла под свое покровительство вновь учрежденное попечительство о слепых. Нет сомнения, что эти темы тоже находили отражение в застольных беседах. «Из всей императорской фамилии, – отмечал П.А. Кропоткин (1966), – без сомнения, наиболее симпатичной была Императрица Мария Александровна. Она отличалась искренностью, и когда говорила что-либо приятное кому, то чувствовала так… Она, без сомнения, не была счастлива в семейной жизни. Не любили ее также и придворные дамы, находившие ее слишком строгой… Теперь известно, что Государыня принимала далеко не последнее участие в освобождении крестьян… Больше знали о том деятельном участии, которое принимала Мария Александровна в учреждении женских гимназий… Ее дружба с Ушинским спасла этого замечательного педагога от участи многих талантливых людей того времени, то есть от ссылки».

В 1926 году в Ленинграде нелегально побывал ведущий деятель дореволюционной Думы и идеолог белого движения В.В. Шульгин. В числе других экскурсантов он посетил Музей революции – так тогда называлась часть Зимнего дворца, где находились личные покои царствовавшей фамилии.

В.В. Шульгину повезло. Он успел еще раз побывать в этих комнатах – в заветных для людей его круга императорских покоях. Уже в следующем году их стали превращать в выставочные залы, они были очищены от всего, что напоминало о прежнем их назначении. Переделки не коснулись лишь комнат юго-западной части дворца: их определили «для проживания в них знатных иностранных гостей». Последним, кто жил в покоях Императрицы Марии Александровны, был гость правительства СССР, афганский падишах Аманулла-хан. Он обитал здесь несколько дней 1928 года и теперь эти помещения отличаются от других эрмитажных залов своей изящной отделкой, характерной для жилых помещений, незримым присутствием их бывшей хозяйки – Императрицы Марии Александровны.

* * *

Семья стала богатеть детьми. После первой девочки – Александры в сентябре 1843 года родился сын, цесаревич Николай. 26 февраля 1845 года в три часа пополудни в Зимнем дворце цесаревна Мария благополучно разрешилась от бремени младенцем, нареченным в память Александра I. О приращении Императорского Дома возвестил Высочайший Манифест, которым Николай Павлович призывал всех верноподданных вознести вместе с ним «ко Всевышнему теплые молитвы о благополучном возрасте и преуспеянии новорожденного». В 1881 году ему суждено было стать Императором Александром III.

Роды нового члена семьи наследника престола принимали лейб-акушер Василий Шольц и главная акушерка Воспитательного дома Анна Чайковская, широкоплечая, могучая дама, с лицом, помеченным оспой. Насупленные густые брови, резкие манеры, громкий голос производили при первом знакомстве устрашающее впечатление. После встречи с акушеркой Великая Княгиня пошутила: «Бедное дитя! Как только оно появится на свет, так тотчас должно испугаться – так ужасно выглядит эта женщина» (Барковец О., Крылов-Толстикович, 2002).

Акушерка оказалась мастером повивального искусства – роды прошли успешно. 17 марта 1845 года в Придворном соборе Зимнего дворца совершилось Таинство Крещения новорожденного. К половине одиннадцатого ко дворцу стали съезжаться «дамы в русском платье и кавалеры в парадных мундирах». На обряде присутствовали Николай I с супругой, Великие Князья Константин Николаевич, Николай Николаевич, Михаил Николаевич, Михаил Павлович с супругой Еленой Павловной, Великая Княжна Ольга Николаевна, герцог Максимилиан Лейхтенбергский, принцы Петр Ольденбургский и Александр Гессенский; члены Государственного Совета, министры, послы, генералы Штаба и обер-офицеры гвардии, армии и флота, купечество первых двух гильдий. Крещение совершил Митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Антоний. После таинства канцлер капитула имперских орденов на золотом блюде поднес знаки ордена Святого Андрея Первозванного, которые Николай I возложил на внука. Затем «для особ первых трех классов был обеденный стол, а вечером город был иллюминирован» (С.-Петербургские ведомости. 1845. № 60).

Рождение Великого Князя было первым лучом света в царской семье после двух понесенных ею скорбных утрат. Летом 1844 года умерла от чахотки младшая дочь Николая I Великая Княгиня Александра, Ландграфиня Гессенская, безвременная кончина которой была тяжким ударом, первым семейным горем страстно любившего ее отца. В начале 1845 года сошла в могилу после несчастных родов старшая дочь Великого Князя Михаила Павловича, Елизавета, Герцогиня Нассауская, по которой двор еще носил траур. Появление на свет Великого Князя Александра рассеяло царившую в семье печаль. На другой день в церкви Зимнего дворца в присутствии Николая I и всех членов Императорского Дома был отслужен благодарственный молебен. По получении Манифеста в Москве Митрополит Филарет прочитал его народу с амвона Успенского собора. По распоряжению Архипастыря весь этот день со звонницы Ивана Великого и со всех сорока сороков московских храмов в ознаменование события раздавался праздничный звон.

Само по себе рождение второго сына у наследника не являлось непосредственно связанным с грядущими судьбами России, но по страшному, необъяснимому предчувствию именно такое выдающееся значение придали ему современники и запечатлели в письменных свидетельствах. Близкий к царской семье П.А. Плетнев в вещих, получивших смысл пророчества словах сообщил своему другу В.А. Жуковскому о впечатлении, произведенном этим событием в русском обществе: «Две утраты, столь горестные для семейства Царского, теперь облегчены явлением на свет сына цесаревича. Траур снят… Новый Александр должен внести с собою в семью наследника все радости, какие соименный ему Император некогда внес в сердце Екатерины. Нам не увидеть этого будущего, которое так таинственно и значительно. Чем некогда сделается Россия?».

Новорожденный Великий Князь был здорового и крепкого сложения. Кормилицей его была крестьянка села Пулково Царскосельского уезда Екатерина Лужникова. У маленького Саши – так звали его в семье – был вздернутый кверху носик и большие круглые глаза, смотревшие прямо вперед, но взгляд был ласковый и добрый. Чертами лица малютка напоминал прадеда Императора Павла, что очень нравилось Государю, благоговейно чтившему память отца. Как старшие сестра и брат, младенец рос на попечении нянь-англичанок, которых при дворе наследника было три: Мария Юз, Томасина Ишервуд и Екатерина Стуттон. Надзирательницей над ними состояла С.Я. Поггенполь. На попечении нянь дети оставались до семилетнего возраста.

Цесаревна Мария Александровна сама руководила воспитанием своих малюток. Заботливая мать проводила в детской большую часть своего времени и входила в мельчайшие подробности ухода за детьми. Крайне чувствителен был к их нежностям, поцелуям и отец, навещавший их по несколько раз в сутки. Каждое утро няни носили их к дедушке и бабушке, «ан-папа» и «ан-мама», как лепетали маленькие внуки на своем детском языке, пожелать им доброго дня не только в Зимнем дворце, где семья наследника жила под одною кровлею с Императором, но и в Царском Селе, Петергофе, двух летних резиденциях. В семейной жизни цесаревича и его супруги дети занимали первое место. Это лучше всего видно из писем, которыми обменивались родители во время частых отлучек наследника. Письма Александра Николаевича к Марии Александровне дышат любовью к ней, и в каждом из них непременно упоминается о детях, которых наследник называет «своими милыми крошками».

Летом 1845 года, сопровождая Николая Павловича в инспекционной поездке по югу России, цесаревич в день своих именин в храме, близ Гомеля, как писал супруге, «молился Богу за нашего маленького шестимесячного именинника, да сохранит нам его Господь!… То, что ты говоришь мне о нашем ангеле, – писал он из Елизаветграда несколько дней спустя, – доставило большое удовольствие “старому папашке”. Как идет воспитание Никсы? Стал ли он послушнее и менее плаксив? Послезавтра ему уже минет два года. Бог да сохранит нам этого милого мальчика. Я всегда трепещу при мысли о предстоящей ему судьбе». В Москве наследник едва сдерживал свое нетерпение поскорее вернуться к семье и убеждал цесаревну с наступлением осенних холодов беречь от них детей. «Надеюсь, – писал он, – что у них уже вставлены двойные рамы. В настоящую пору года это необходимо» (Татищев С.С., 2003).

Весной 1847 года семья цесаревича увеличилась рождением третьего сына, Великого Князя Владимира, названного родителями этим именем в память Равноапостольного просветителя Русской земли. Вскоре после того супруги предприняли поездку за границу для посещения Гессенского двора в Дармштадте и для лечения цесаревны водами в Киссингене. Лето 1848 года двор безвыездно провел в Царском Селе, где были приняты самые строгие меры для охраны членов царствующего дома от занесения свирепствовавшей в Петербурге и по всей России холеры.

Следующий 1849 год был обилен происшествиями и радостными, и горестными для семьи. 2 января у наследника родился четвертый сын, Алексей. Имя, данное ему, должно было увековечить память о рождении его державного отца в Москве. «Господь даровал мне сына, – писал по этому поводу наследник Митрополиту Филарету, – преисполненные благоговением к московскому Первосвятителю и молитвеннику земли Русской, в обители коего я родился и у раки коего восприял я святое крещение, мы нарекли его Алексеем» (Татищев С.С., 2003).

В начале апреля родители снова расстались с детьми и отправились с Государем в Москву для присутствия на торжестве освящения нового Кремлевского дворца. Вскоре по возвращении в Царское Село их постигло семейное горе. Начиналась венгерская война, и цесаревич готовился во главе вновь образованного под его начальством гвардейского пехотного корпуса выступить в поход к западной границе. В это время старшая дочь, восьмилетняя Великая Княжна Александра, предмет обожания родителей, занемогла скарлатиной и после продолжительной болезни 16 июня скончалась на руках безутешных матери и отца[203]. Смерть ее была тяжким ударом для Александра Николаевича и Марии Александровны. И хотя к этому времени в семье родилось еще три сына, а смерть детей в ту эпоху была обычным явлением, потеря дочери стала трагедией для матери. Она писала: «Отныне наше счастье уже не будет полным, но оно будет тем, чем должно быть счастье на земле: к нему всегда будет примешиваться чувство сожаления, но вместе с тем и надежда, что Господь по милосердию своему приведет нас туда, куда раньше нас последовал наш ангел…» (ГАРФ, Ф. 641, оп. 1, д. 113).

Как глубока и продолжительна была скорбь отца, можно заключить из того, что с ее кончины он постоянно носил на себе портрет Сашеньки. В спальне над постелью Александр хранил ее детские одежды и, когда находился в Петербурге, до конца своей жизни, каждую пятницу – день смерти Великой Княжны Александры – отправлялся в Петропавловский собор и молился на ее гробнице.

Об осложнениях инфекционного процесса и непосредственной причине смерти Великой Княжны объективно высказаться невозможно, так как исследование тела не производилось.[204] Почему? Особенности отношения к исследованию трупов умерших в XIX веке детей – членов Дома Романовых осторожно затрагивала Императрица Елизавета Алексеевна в письме от 21 июля 1808 года к своей матери, герцогине Баденской: «…дети после смерти не бальзамируются… здесь это не принято, и ее (дочь Елизаветы и Александры I – Лизиньку, – Ю.М.) не вскрывали; с одной стороны… не хотелось бы, чтобы столь дорогое мне маленькое тело было осквернено руками хирургов, а с другой, иногда мне кажется, мои страдания были бы легче, знай я истинную причину того, почему она меня покинула, особенно, если бы были представлены доказательства, что никакое искусство врачей не могло ее спасти…» (Васильева Л.Н., 1999).

Страшное потрясение ухудшило самочувствие цесаревны, не выдержавшее ни напряжения сил во время ухода за дочерью, ни самой потери. Для укрепления здоровья врачи предписали цесаревне морские купанья в Ревеле. Наследник отвез ее туда с четырьмя сыновьями, а сам поехал догонять корпус, следовавший в Варшаву. Во время двухмесячной разлуки с семьей он в ежедневных письмах постоянно упоминал о детях, слал им родительское благословение и, в то же время, не раз возвращался мыслью к только что понесенной утрате.

Краткие сведения о здоровье Марии Александровны мы находим в Воспоминаниях А.И. Яковлевой (1888): «С первыми лучами весеннего солнца Великая Княгиня спешила покинуть душную столицу, чтобы зажить на просторе, на чистом воздухе, который был еще очень свеж, но она очень любила гулять по нескольку часов в день. Нежная кожа ее на руках и лице покрывалась какою-то перхотью и грубела, на руках даже лопалась; доктора советовали ей вместо воды для умывания рук употреблять отвар овсяных круп, а для лица миндальные отруби. Весною, когда наставала жара, Великая Княгиня загорала не столько от солнца, сколько от воздуха. По возвращении с прогулки ей тотчас подавали свежий огурец, она его разрезала во всю длину пополам и внутренней стороной обтирала себе лицо; это очень освежало ее. Чтобы не оставались на ночь комары в спальне, так как Великая Княгиня не ложилась в постель, если слышала писк комара, употребляли следующее средство: откроют все окна, потушат огни, лакей внесет умывальную чашку, наполненную водою, и зажигает ветку можжевельника, держа ее над чашкой, чтобы искры не падали на ковер. Комната наполняется можжевеловым дымом, и комары вместе с ним стремятся в открытые окна».

С изложенным согласуются и воспоминания Ю.А. Горбуновой (1914), наблюдавшей Марию Александровну в более зрелые годы: «Императрица никогда не употребляла никаких косметик, а умывалась только миндальными отрубями, разводимыми в воде. Белый цвет лица Ее Величества переходил в немного розовый оттенок на щеках. На левой щеке была родинка. Глаза были прекрасные голубые, с мягким и очень серьезным выражением. Роста она была выше среднего, имела очень стройную фигуру и величественную походку. Очертание плеч и всей фигуры носило неуловимый отпечаток изящества. Одевалась она с тою не всегда для многих понятной простотой самого изящного оттенка и утонченного вкуса».

Великой княгине исполнилось 25 лет, восемь лет прошло со дня свадьбы. Перенесенные испытания окончательно сформировали характер молодой женщины, определили ее духовные и нравственные идеалы. Ее отличали замечательные выдержка и такт. Скромность, воспитанность и образованность Великой Княгини снискали ей большую популярность в столичных кругах. Подлинный же смысл жизни для Марии Александровны заключался в уютном мире детской, вдали от шума и суеты придворной жизни. Положение супруги наследника престола обязывало ее присутствовать на бесконечных официальных церемониях, и она без жалоб и сетований соблюдала правила этикета, хотя ее рассеянный и озабоченный вид выдавал иногда внимательному наблюдателю утомление и скуку.

Августейшие дети имели хорошее здоровье и редко хворали, но проявившиеся у них признаки золотухи побудили врачей предписать им купание в море. В конце июня 1852 года цесаревич отвез морем в Гансаль супругу и четырех сыновей и оставил их там в просторном и удобном доме с большим садом, принадлежавшем графине Де Ла Гарди. Цесаревну сопровождали две фрейлины и врач, лейб-акушер В.Б. Шольц; Великих Князей – оба их воспитателя, учителя и священник. Ученые занятия детей продолжались весною в Царском Селе, как и в Петербурге, прекращались в Петергофе на шесть недель и снова возобновлялись осенью по переселении двора в столицу. Из отчетов воспитателей и учителей видно, что юные князья учились прилежно и вели себя хорошо. Особое внимание уделялось профилактическим мероприятиям. Воспитатель Великого Князя Алексея К.Н. Посьет вспоминал в записной книжке: «13 января… представлялся Императору, 14 января… представлялся наследнику. 15 января… первый раз у Алексея Александровича». 11 марта в записной книжке сделана пометка: «Императрица, проходя в церковь и обратно, была в комнатах Алексея Александровича и осталась довольна устройством рекреационной комнаты. Сидя в классной, государыня сказала мне, чтобы я старался усвоить себе главные практические гигиенические правила как для лечения, так и для предупреждения болезней».

Именины Александра 30 августа и день рождения Николая 8 сентября были отпразднованы во время краткого отсутствия цесаревича, ездившего с Государем в Ольмюц на австрийские маневры. Поздравляя отца с днем Ангела, дети писали ему: «Поздравляю и целую тебя, милый папа; нам сегодня весело. Твой Никса». «Поздравляю, милый папа, мне сегодня очень весело. У меня много игрушек. Благодарствуй за барабан и за фаэтон. Твой Саша» (Татищев С.С., 2003). В обычном образе жизни Великих Князей не произошло никакой перемены. В летних резиденциях они по-прежнему много гуляли, ходили на охоту, катались верхом, все вечера проводили у матери. Занимались они также рисованием, столярничали, возделывали каждый свой огород, учились точить на станке.

В жизни Марии Александровны дети играли ведущую роль. Их здоровье, воспитание, учеба, развлечения постоянно находились в поле зрения матери. Она не жалела времени на регулярные встречи с воспитателями и учителями; по совету ученых, в частности, К.Д. Ушинского, вносила коррективы в программы подготовки, контролировала уровень полученных детьми знаний. Внимательная и доброжелательная к людям, она этого требовала и от членов семьи.

Титул Великого Князя не спасал провинившегося от наказания и осуждения. Особенно доставалось Александру, обладавшему уже в детстве упрямым, несговорчивым нравом. Ослушавшийся учителя, мальчик по требованию матери приносил письменные извинения. Государыня часто советовалась по вопросам воспитания детей с людьми сложившегося вокруг нее близкого круга – князьями А.М. Горчаковым и П.А. Вяземским, графиней А.Д. Блудовой, фрейлинами сестрами Тютчевыми. Особенно внимательно Мария Александровна прислушивалась к рекомендациям министра иностранных дел А.М. Горчакова. Она попросила его составить специальную программу для наставников наследника. Этот документ, согласованный с Государыней, долго был руководящим в семье. В вопросах религиозного воспитания основное влияние на своих детей оказала Императрица Мария Александровна. Позже в письме жене Александр III так оценивал роль матери в его духовном и нравственном воспитании: «Мамб постоянно нами занималась, приготовляла к исповеди и говению; своим примером и глубокою христианскою верою приучила нас любить и понимать Христианскую веру, как она сама ее понимала. Благодаря Мамб мы, все братья и Мари, сделались и остались истинными христианами и полюбили веру и церковь. Сколько бывало разговоров самых разнообразных, задушевных: всегда Мамб выслушивала спокойно, давала время все высказать и всегда находила, что ответить, успокоить, побранить, одобрить, и всегда с возвышенной христианской точки зрения… всем, всем я обязан Мамб – и моим характером, и тем, что есть!» (Кудрина Ю.В., 2002).

А.Ф. Тютчева так писала о религиозности Марии Александровны: «Ее хорошо можно было себе представить под монашеским покрывалом, коленопреклоненной под сенью готических сводов, объятую безмолвием, изнуренную постом, долгими созерцательными бдениями и продолжительными церковными службами, пышною торжественностью которых она бы с любовью руководила. Вот подходящая обстановка для этой души, чистой, неизменно устремленной ко всему Божественному и священному, но не умевшей проявить себя с горячей и живой отзывчивостью, которая сама и дает и получает радость от соприкосновения с людьми».

1855 год принес в царскую семью тяжелое горе – скончался Николай I, глава династии и страны. Мария с трудом переносила утрату. А.Ф. Тютчева (1990) вспоминала: «…я отправилась к молодой Императрице. Мне сказали, что она вернулась, но у нее сильная мигрень, сопровождавшаяся рвотой, и она прилегла отдохнуть на кушетку. Камеристка сказала ей, что я здесь; она позвала меня, протянула руку и нежно обняла. Я была поражена выражением ее лица. Она была очень бледна, и в ее чертах было что-то такое сосредоточенное, такое глубокое, такое просветленное, что ее душа, казалось, принадлежала потустороннему миру. Она мне сказала: “Сегодня ночью мне раскрылась тайна вечности, и я молю Бога, чтобы он дал мне никогда этого не забыть”. Потом она подробно говорила со мной о последних минутах жизни Императора Николая, его характере, его любви к своим… “Несомненно, – сказала она, – это тот человек, которого я больше всех любила после моего мужа и который больше всех других любил меня”».

26 августа в Успенском соборе дети присутствовали при Миропомазании и священном короновании своих родителей. Торжественная минута, когда Александр II в бармах и в порфире взял в руки скипетр, державу и затем возложил на себя императорский венец, осталась навсегда запечатленной в их памяти, как и крики радости бесчисленной толпы, наводнившей Кремль, когда царственная чета с Красного крыльца трижды поклонилась народу. В следовавших за коронацией парадных приемах, обедах, спектаклях и балах юные Великие Князья не участвовали. В Останкине, где императорская семья остановилась во дворце графа Д.Н. Шереметева на целую неделю после торжественного выезда, и в Кремле, куда переселились они накануне коронации и где оставались до отъезда из Москвы, у старших детей продолжались учебные занятия. 18 сентября они сопровождали родителей в Троице-Сергиеву Лавру, где провели весь день. 2 октября Государь вернулся в Петербург (Милорадович Г.А., 1884).

После разрешения от бремени Марии Александровны пятым сыном Великим Князем Сергеем (29 апреля 1857 года) врачи опять предписали ей лечение на заграничных водах. 11 июня супруги, оставив в Царском Селе новорожденного, с Великою Княжной Марией отплыли на пароходе «Грозящий» из Петербурга в Киль, а четыре старших сына на пароходе «Рюрик» – в Гапсаль, с тем чтобы по пути посетить Гельсингфорс и Ревель. Оба парохода шли вместе до широты Свеаборга.

13 мая, в день рождения Петра Великого, старшие сыновья Государя присутствовали при освящении Исаакиевского собора, предназначенного увековечить память этого великого события и строившегося в продолжение трех царствований. Вскоре после этого произошла поездка в русские обители, из которых они видели пока лишь Александро-Невскую Лавру в Петербурге, Троице-Сергиеву пустынь близ Стрельны и Троице-Сергиеву Лавру в окрестностях Москвы. Поводом к этой поездке послужило возвращение Александра II из путешествия на север. Навстречу ему в Лодейное Поле выехала Императрица в сопровождении четырех сыновей и гостившей при дворе наследной принцессы Вюртембергской Ольги Николаевны с супругом. Путешественники осмотрели в Шлиссельбурге старинную крепость, на возвратном пути вместе с Государем посетили обители: Преподобного Александра Свирского, а также Валаамскую и Коневецкую на островах Ладожского озера. Рассказывая о религиозности Государыни, А.Ф. Тютчева (1990) вспоминала: «Во время молитвы лицо Марии Александровны было всегда полно сосредоточенности. Ее сопровождали все дети, даже самый маленький, Алексей, который стоял молча, как и остальные, в продолжение длинной службы. Не приходилось применять никаких мер принуждения, ибо дети в семье воспринимали Богослужение, как воздух, которым они дышали».

Особенной задушевностью отличался прием на Валааме 25 июня 1858 года. При выходе на берег игумен и братия встретили Государя и его семью и по дороге, усыпанной свежими полевыми цветами, повели в собор Свв. Сергия и Германа, где была отслужена литургия и молебен с коленопреклонением. На приветствие настоятеля, благодарившего за посещение монастыря, Император ответил: «Это мое давнишнее желание. Слава Богу, что оно исполнилось». После обедни державные гости посетили кельи игумена, осмотрели оба соборных храма и ризницу, любовались видом на озеро и на монастырском катере поехали в принадлежащие обители скиты: Святителя Николая и Всех Святых. Государь долго беседовал со схимниками. Возвратясь в монастырь, Император и его спутники вошли в трапезную и, заняв места за общим столом, участвовали в обеде иноков. На братском кладбище среди иноческих могил обратила внимание паломников гробница шведского короля Магнуса, принявшего на Валааме схиму с именем Григория и там же погребенного. Настоятель проводил царскую семью на пароход и при прощании благословил всех. Когда корабль тронулся, братия на берегу запела «Спаси, Господи, люди Твоя», Государь с сыновьями взошли на штурманский трап, Мария Александровна – на палубу. Громкое «ура!» сливалось с торжественным пением монахов. Император снял фуражку и низко поклонился настоятелю и братии. В память своего посещения Валаамского монастыря царские дети пожертвовали две драгоценные лампады к мощам преподобных Сергия и Германа[205]. По возвращении Великие Князья совершили прогулку, сначала на Нарвский водопад, а оттуда по южной Финляндии. В ней сопровождали их три военных воспитателя, врач Д.Ф. Обломиевский.

* * *

Новому Императору досталось непростое наследство. В манифесте о вступлении на престол он дал обет – всегда иметь единой целью благоденствие Отечества, утверждать Россию на высшей ступени могущества и славы. Первыми шагами на новом поприще для тридцативосьмилетнего Александра II были дипломатические поиски достойного выхода из затянувшейся, неудачной для России войны. В 1856 году в Париже был подписан договор, положивший конец бесславной крымской кампании. В царствование Александра II были проведены грандиозные либеральные реформы судопроизводства, военного дела, образования. Большое внимание уделялось учреждению земства: правительство начало послабление ограничительных законов по отношению к евреям и раскольникам. Вершиной государственной деятельности Александра II стал Манифест 19 февраля 1861 года, освободивший крестьян от крепостной зависимости. Русский крестьянин стал свободным человеком. Царь-освободитель – под этим именем Александр II заслуженно вошел в отечественную историю.

Мария Александровна близко к сердцу принимала либеральные идеи мужа. Немало сил она положила на дела милосердия и народного образования в России. Под ее покровительством находились многочисленные благотворительные учреждения во всех концах необъятной империи. Императрица курировала деятельность Общества заботы о слепых, а в 1867 году стала инициатором создания нового Общества попечительства о раненых и больных воинах, преобразованного в 1879 году в Российское общество Красного Креста. Во время русско-турецкой войны при Министерстве иностранных дел был образован Комитет Общества Красного Креста, в задачи которого входило снабжение лазаретов одеждой, обувью, перевязочными материалами и различным «лазаретным имуществом». Как указывалось в годовом отчете Александровского отдела сестер Красного Креста за 1879–80 года, по окончании военных действий решено использовать денежные средства, оставшиеся после закрытия склада Комитета с целью «учреждения и содержания отдела для подготовки сестер Красного Креста, путем обучения в мирное время и ухода за больными в госпиталях, больницах и частных домах, к деятельности их на театре войны». Создание отдела было одобрено Главным управлением общества Красного Креста и его покровительницей – императрицей Марией Александровной (Беляков Н.А. и соавт., 2005).

Мария Александровна обладала огромным количеством драгоценностей, но надевала их лишь изредка. Она давно отказалась от дорогих подарков и соглашалась принимать их только от мужа. Золото, бриллианты превращала в деньги, которые жертвовала в пользу Церкви, сирот, раненых, больных…

Шли годы, у царственных супругов родились шесть сыновей – Николай, Александр, Владимир, Алексей, Сергей, Павел и дочь Мария. Как и любую другую, императорскую семью посещали болезни, огорчения, смерти. Пребывание Александра II в Польше в октябре 1860 года было прервано горестным известием об опасном обороте, внезапно происшедшем в болезни вдовствующей Императрицы. Александр тотчас оставил Варшаву, а гости его разъехались оттуда уже после его отъезда. Государь спешил к умирающей матери и прибыл в Царское Село 16 октября. Три дня спустя, 18 октября, Императрица Александра Федоровна мирно почила, окруженная всеми членами царской семьи, а 5 ноября тело ее предано земле в Петропавловском соборе, рядом с гробницей Николая I. В духовном завещании Государыня посвятила трогательные строки Августейшим детям: «Если по смерти моего Императора и несказанно любимого супруга я не пала под тяжестью несчастья, то только благодаря нежной заботливости, которою окружили меня в тягостные часы мои дети.

Любовь их поддержала во мне жизнь, а в особенности попечительность и нежность возлюбленного сына моего Императора Александра. Поддержанная святою любовью детей, я была в силах перенести жесточайшие удары судьбы и пережить супруга, жизнь которого была моею жизнью. От глубины сердца благодарю вас: тебя, дорогой сын мой Александр, тебя, нежно любимая невестка Мария, и вас всех, мои столь же любимые дети; ваша истинная, искренняя любовь поддержала жизнь мою. Да воздаст вам за это сторицею Небо, вам и вашим потомкам» (Татищев С.С., 2003).

* * *

При анализе архивов РГИА, относящихся к царствованию Александра II, я, естественно, прежде всего обращал внимание на отражение в документах деятельности придворных врачей, осуществлявших лечение Государя и его семьи. В соответствии со Справкой, имеющейся в деле 361 (Ф. 469, оп. 1.) в 1859 году в соответствующем штате значились: Михаил Маркус (Управляющий Придворной Медицинской частью), лейб-медики Эмилий Рейнгольд, Иван Енохин, Филипп Карелль, Иван Гауровиц, лейб-акушер Яков Шмидт. В этом списке уже не упомянут тяжело заболевший лейб-акушер В.Б. Шольц, с именем которого связаны практически все роды Марии Александровны. Мнения современников о нем были различны. Язвительная А.Ф. Тютчева (1990) в дневнике от 2 ноября 1858 года отметила: «…доктор Шольц вернулся из-за границы, где он провел лето для восстановления здоровья… он стар и отстал от науки. Кроме того, в нем мало благородства, он лжет и льстит, это большой царедворец, а врач, прежде всего, должен быть честным и независимым». Скупые слова приказа № 36 от 25 декабря 1859 года по Министерству Императорского Двора: «…увольняется от должности, по расстроенному здоровью, состоявший врачом при Государыне Императрице и Августейших Детях Их Императорских Величеств, Лейб-Акушер, Действительный Статский Советник Шольц, с назначением почетным Лейб-Медиком… ему назначен пенсион, полностью соответствующий сумме всех получаемых им выплат при осуществлении работы…» (около 5,5 тысяч рублей серебром в год – Ю.М.). Гораздо информативнее свидетельствует об отношении к своему врачу личный Рескрипт Императрицы от 7 января 1860 года: «Василий Богданович! С искренним сожалением известясь о крайней для Вас необходимости оставить службу, по расстроенному здоровью, и с прискорбием изъявив согласие на увольнение от занимаемых Вами обязанностей… я не могу ныне не исполнить сердечной потребности выразить Мою признательность за ревностную службу Вашу во время почти 20-летнего состояния при Мне и за попечения о здоровье Любезнейших детей наших… Пребываю Вам всегда благосклонная Мария»[206].

В 1860 году после рождения сына Павла, восьмого ребенка, врачи предупредили: следующие роды для ослабленной физически женщины могут стать смертельным риском. Повторилась история Императрицы Марии Федоровны… С тех пор все чаще придворные видели «печальный взор утомленных глаз», «грустную усталую улыбку на бледном лице», «глубокое страдание» (Васильева Л.Н., 1999). Мария Александровна еще больше ушла в себя. Врачи, лекарства, процедуры, консилиумы, поездки «на воды» заняли существенное место в ее жизни. Она вынуждена была ежедневно заниматься специальной лечебной гимнастикой, направленной на улучшение дыхания.

К сожалению, сырой и холодный климат Петербурга не был благоприятен для немецких принцесс, появившихся на невских берегах. Редко кто из них достиг семидесятилетнего возраста. В молодости погибли от осложнений родов супруга царевича Алексея, затем и Павла I (Вильгельмина Гессен-Дармштадтская). Екатерина II в первые годы жизни в России так жестоко болела простудными и инфекционными заболеваниями, что врачи не раз опасались за ее жизнь. Елизавета Алексеевна (урожденная принцесса Баденская Луиза-Мария-Августа) так и не адаптировалась к климату России, умерев в возрасте 46 лет. Немецким принцессам в приданое перед поездкой в Россию традиционно давалось плюмо – небольшая перина из шелка, набитая гагачьим пухом, чтобы покрываться ею поверх одеяла. В Петербурге принцесса получала дополнительный утеплитель – салоп. Он изготовлялся из темного шелка с теплой пуховой подкладкой. Салоп обычно клали поверх одеяла для того, чтобы при вставании ночью его можно было быстро надеть в рукава без угрозы охладиться… А.Ф. Тютчева (1990), вспоминая о гувернантке юной Марии: «волосы поседели за несколько дней во время болезни принцессы, когда ей было 12 лет; она перенесла воспаление легких, будучи на волоске от смерти». Далее знаменитая фрейлина вспоминала: «Петербургский воздух коварный – она рано заболела грудной болезнью, которая со временем свела ее в могилу». Фрейлина оставила подробный словесный портрет Марии Александровны, коррелирующий с сохранившимися парадными изображениями: «…не belle-Femme – слишком для этого высока и худощава… исключительно элегантна, точь-в-точь изящная фигура немки со старинной гравюры. Волосы, нежная кожа, большие голубые глаза великолепны… Черты лица не классические, профиль и нос – тоже. Рот слишком тонок, губы сжаты. Выражение лица невозмутимо спокойное – ни восторга, ни возмущения – не прочесть. Улыбка несколько иронична, контрастна наивному выражению глаз…».

Наряду с климатом, предрасполагающими к заболеваниям дыхательных путей и легких стали некоторые привычки Марии Александровны, о которых вспоминала А.И. Яковлева (1888): «Бывало, она вернется с прогулки усталая, разгоряченная, торопится переменить платье на шлюмпер (а белье на ней хоть выжми), в то же время торопит, чтобы подали скорее сельтерскую воду. Кувшин подавали буквально ледяной, его едва можно было держать в руке. В стакан выжимали пол-лимона и треть стакана всыпали мельчайшего сахару; она держала стакан в руке и быстро мешала ложкой, пока вливали воду; от лимона с сахаром вода сильно пенилась, и Великая Княгиня залпом выпивала стакан холодной воды, после чего уходила в кабинет и ложилась на кушетку отдыхать. Часто, возвратясь из собрания разгоряченная, она находила ночь такой соблазнительно прохладною, что отправлялась кататься. Случалось даже зимой, что, сменив наряд на простое неглиже, она в открытых санях каталась с Великим Князем. Вот, может быть, причина начала ее болезни и преждевременной кончины. Меня крайне удивлял подобный режим, но я не имела права говорить об этом».

В первые годы жизни в России у Марии Александровны на лице возникло пигментное пятно красноватого цвета размером с голубиное яйцо, которое очень огорчало великую княгиню. Оно не болело, но и местному лечению не поддавалось. Возможно, некоторая скованность и застенчивость, особенно в молодости, были связаны с этим фактором, а также с близорукостью принцессы и невозможностью носить очки (это считалось не соответствующим статусу дам владетельных домов Европы). Став первой дамой России, Мария Александровна не изменилась в отношении к окружающим. Спокойная, флегматичная, доброжелательная, она была очень внимательна к людям, что навсегда покоряло их. Немногословная Императрица некоторым казалась расчетливой и холодноватой, пока ее не узнавали ближе.

* * *

Рассказывая о Марии Александровне, невозможно обойти одно из самых страшных, драматических событий ее жизни – болезнь и смерть любимого старшего сына Николая – эпицентра ее воспитательных усилий, забот, волнений. С младенческих лет он обещал очень многое для будущего семьи, страны, своего собственного. Высокообразованный, доброжелательный, либеральный цесаревич должен был стать достойным преемником государственных дел отца… После падения с лошади летом 1860 года и непродолжительной болезни весной 1861 года Николай Александрович казался совершенно здоровым, но летом 1863 года накануне переезда в Царское Село занемог. Он пролежал в постели несколько дней. Состоявший при нем доктор Н.А. Шестов не придал болезни важного значения, приписав ее простуде, несмотря на то, что больной был бледен, чувствовал большую слабость и жаловался на сильные боли в пояснице. По свидетельствам современников, цесаревич довольно быстро поправился и дня через три уже покинул постель. Со времени этой болезни он навсегда лишился свежего цвета лица. Оно приняло какой-то желтоватый оттенок, осунулось, в особенности в нижней части. Доктор Шестов не выразил, однако, по этому поводу никаких опасений и только посоветовал Николаю Александровичу предстоящим летом лечиться от общей слабости морскими купаниями, но не в Балтийском море, как прежде, а в Скевенингене в Голландии. Цесаревич стал снова выходить и выезжать, но оставался очень бледен и на вопросы о состоянии его здоровья отвечал, что чувствует себя «неважно» (Мещерский В.П., 1881). Чуткое материнское сердце не обманывали утешительные прогнозы врачей, и Государыня с тревогой всматривалась в любимое лицо сына…

К лету 1864 года европейские политические тучи рассеялись, а слабое здоровье Императрицы Марии Александровны настоятельно требовало, по мнению врачей, продолжительного лечения на зарубежных водах. Государь решил сам отвезти супругу в Киссинген. 26 мая они выехали из Царского Села за границу, взяв с собой младших сыновей Сергея, Павла и дочь Марию.

Вскоре по распоряжению графа Перовского, озабоченного состоянием здоровья вверенных его попечению питомцев, известный русский врач и консультант Высочайшего Двора Н.Ф. Здекауер был призван произвести детальное медицинское освидетельствование младших Великих Князей. Осмотр Александра дал успокоительные результаты. Здекауер признал его самым здоровым и крепким по телосложению из всех осмотренных юношей. Легкие, сердце и желудок, размеры шеи, талии, плеч, рук и ног были вполне нормальными. «Это, – так отзывался профессор по их измерении, – физиологические меры главных пропорций человеческого тела, имеющего совершенную организацию». Слабейшим органом он признал у Великого Князя кожу, отправления которой найдены им неудовлетворительными, и советовал лечить ее теплыми ваннами. Цесаревича не осматривали. Б.А. Перовский пригласил Здекауера навещать его питомцев еженедельно по субботам; но эта мера не была распространена на Наследника (Татищев С.С., 2003). Для меня этот момент представляется совершенно не ясным. То ли родители слепо доверяли мнению Н.А. Шестова, то ли имел значение особый статус наследника престола. К сожалению, это повлекло, как мы увидим далее, печальные последствия…

18 июня 1864 года цесаревич выехал из Царского Села. Конечной целью поездки был голландский курорт Скевенинг, находящийся близ Гааги. Среди мемуаристов впоследствии нашлось много прозорливых критиков доктора Шестова, которые сходу ставили диагнозы и предлагали правильные методы лечения. Как известно, в истории и медицине специалистами являются все. 1 сентября 1864 года цесаревич с родителями из Голландии отправился в Берлин для участия в маневрах. Там ему пришлось долго ездить верхом, следуя за императором, и, видимо, под влиянием этого боли в спине усилились.

В начале октября 1864 года он выехал в Венецию, где заболевание резко обострилось. Сначала оно проявлялось в постоянной усталости, на которую жалуется цесаревич, а после переезда в Ниццу, заболевание проявилось настолько сильно, что на консультацию были приглашены итальянские и французские медики. Б.Н. Чичерин (1929) писал об этом периоде: «Я нашел наследника исхудавшим, осунувшимся, сгорбленным. Болей он не чувствовал, но он не мог разгибать спины… В ожидании будущих ванн в Люшоне его лечили электричеством. Но оно приносило мало пользы». Во время этой поездки, по свидетельству Ф.А. Оома (1896), «мы с Чичериным вдвоем помогли выйти ему из вагона». На третий день пребывания во Флоренции цесаревич слег, жалуясь на боли в спине, «на которой появилась краснота с небольшой опухолью».

Был созван консилиум, на котором профессор Бурчи предположил, что боли являются результатом нарыва в спинных мускулах, и посоветовал приложить шпанскую мушку, «говоря, что если после мушки пройдут и опухоль, и краснота, то не может быть и речи о нарыве». На консилиуме присутствовали французские врачи Нелатон и Рейе, которые были присланы во Флоренцию Наполеоном III. Они также были убеждены, что данная симптоматика характерна для ревматизма. Кроме лечения электричеством, использовали массаж. Все это помогало мало, и Николай Александрович не мог самостоятельно спускаться и подниматься по лестнице, и поэтому его носили на кресле.

Поскольку лечение не приносило результата, было принято решение о переезде в Ниццу, куда выехали 20 декабря 1864 года. Кроме Шестова, цесаревича сопровождали французские медики Рейе и Нелатон. Уже в Ницце в феврале 1865 года ими был составлен письменный протокол, в котором было зафиксировано, что болезнь есть укоренившийся ревматизм и что «последовательное лечение паровыми душами и потом купанье» окончательно поправят здоровье Великого Князя. Князь П.А. Вяземский в брошюре, вышедшей 25 мая 1865 года в Петербурге, писал: «К общему успокоению, к общей радости, парижские врачи утвердительно и, без сомнения, добросовестно, объявили, что болезнь цесаревича не являет никакой опасности: что он страдает единственно простудным ревматизмом».

Наследник приехал в Ниццу совершенно больным. Его и свиту поместили на вилле Диесбах, смежной с дворцом Пальон, который занимала Императрица на Promenade des Anglais. По приезде Николай Александрович слег в постель. Боли в спине возобновились с новой силой. В продолжение нескольких дней врачи не допускали к нему никого из посторонних, кроме матери, ежедневно навещавшей больного сына и проводившей с ним долгие часы. Шестов отстаивал мнение о том, что болезнь цесаревича – не что иное, как застарелый ревматизм спинных мышц, осложненный злокачественной лихорадкой (malaria). Императрица поручила освидетельствовать больного своему личному врачу К.К. Гартману, и тот подтвердил диагноз коллеги. Соответственно общему взгляду на болезнь обоих докторов, наследника лечили от малярии большими дозами хины, а от ревматизма – пассивной гимнастикой (массажем). Ежедневно его растирали и, положив на доску, выпрямляли на ней спину. Больной стонал от невыносимой боли.

Категорическое утверждение врачей, что болезнь наследника нисколько не опасна, успокаивало Императрицу. В том же смысле она написала Государю, отправив ему протокол консультации. Император сообщил его лейб-медикам Карелю и Здекауеру, которые посоветовали, однако, вызвать в Ниццу европейскую знаменитость, венского профессора Опольцера и нашего Пирогова, чтобы убедиться, точен ли поставленный диагноз. Извещая супругу об отзыве петербургских врачей, Государь присоединился к их мнению, настаивая на исполнении совета, если в положении сына не произойдет перемены к лучшему.

Из лиц свиты Государыни никто долго не видел наследника. Ежедневно дежурная фрейлина приезжала за ней на виллу Диесбах, чтобы в установленный час сопровождать на прогулке, но не входила в спальню, где обыкновенно сидела мать с сыном, а ждала в смежной гостиной. На этой службе чередовались находившиеся при Марии Александровне две фрейлины: Д.Ф. Тютчева и баронесса М.П. Фредерикс. «Однажды, – рассказывает последняя в своих “Воспоминаниях”, – я приехала таким образом и пошла прямо в гостиную, не зная, что там собраны все… Первую минуту, увидев неожиданно перед собой разных незнакомых лиц, я не заметила наследника, но вдруг из группы находившейся там массы людей выделяется нечто… я даже не знала в первую минуту кто… какое-то маленькое, высохшее, перегнутое на две части существо, опирающееся обеими руками на трость. Это существо подвигается ко мне нетвердым шагом, и я слышу слабый голос, говорящий мне: “Здравствуйте, Марья Петровна”… я обомлела и должна была удержаться за стоявший вблизи стол, чтобы не рухнуть с ног… Вот что сталось с нашим милым, ненаглядным Николаем Александровичем…».

Разительная перемена во внешности истомленного страданиями наследника, так поразившая всех, кто долгое время не видел его, по-видимому, не производила впечатления на лиц, видевшихся с ним каждый день. Успокоенная оптимизмом врачей, глубоко веруя в выздоровление сына, Государыня с раздражением относилась к опасениям, которые с этого дня стали выражать ей дамы свиты, предупрежденные баронессою Фредерикс о страшных следах, запечатленных тяжким недугом на цесаревиче. Источником ее ослепления была беззаветная любовь к сыну, настолько сильная, что она не допускала мысли о возможности потерять его. Между тем, вскоре у цесаревича возобновились боли в спине. Беспокойные ночи сменились совершенно бессонными. Эти зловещие признаки пробудили в Императрице сомнение в непогрешимости докторов Гартмана и Шестова. В середине января было решено созвать консилиум, но на участие в нем прибыли не рекомендованные Пирогов и Опольцер, а выписанные из Парижа два светила французской медицинской науки Нелатон и Рейе. Освидетельствовав наследника, они подтвердили диагноз болезни, поставленный русскими собратьями. К употреблявшимся средствам лечения доктора прибавили паровые души, а на лето посоветовали больному пользование серными ваннами в Баньер-де-Люшон. По их мнению, недуг наследника не распространялся ни на один из важных органов и, следовательно, не представлял опасности для жизни. Вердикт двух медицинских знаменитостей, в звании и опыте которых нельзя было сомневаться, окончательно успокоил Императрицу и приближенных цесаревича. По случайному совпадению, Николай Александрович с наступлением теплых и ясных дней, сменивших в конце января ненастную погоду, почувствовал себя настолько лучше, что мог ежедневно выезжать в экипаже и даже делать несколько шагов, опираясь на трость. Любимым местом таких прогулок в ближайших окрестностях Ниццы была так называемая Долина роз. На возвратном пути наследник заезжал к матери, но не поднимался к ней. Она выходила в сад и беседовала с ним несколько минут, не позволяя выходить из экипажа. Николай был очень слаб и не мог спускаться и подыматься по лестницам, по которым его носили в кресле (Фредерикс М.П., 1898).

Заключение докторов Нелатона и Рейе всех обнадежило. Сущность его Ф.А. Оом, воспитатель Великого Князя, не замедлил сообщить нашему консулу в Ливорно Поггенполю, который ответил ему, что итальянский профессор Бурчи, лечивший наследника во Флоренции, не разделяет оптимизма французских врачей. Встревоженный Оом попросил доктора Бурчи подробно изложить свой взгляд на болезнь, что и было исполнено. Бурчи писал: «По поводу болезни Великого Князя, которого я имел честь осмотреть как консультант здесь во Флоренции, мое мнение: 1. Болезнь обусловлена хроническим воспалением позвоночника, в частности, поясничного позвоночного стана, там, где всегда фиксируется боль то сильнее, то слабее, то справа, то слева. 2. Эта болезнь затрагивает мышцы и, возможно, явилась, я думаю, следствием несчастного падения Его Высочества с лошади, после которого он чувствовал некоторое болезненное ощущение в спине и после которого началось искривление позвоночника. 3. Это хронические заболевание поясницы может пройти само собой благодаря резерву возраста, но потребует такого режима жизни, который бы исключал грубые и резкие движения; состояние также может улучшаться посредством постоянных раздражений больного места небольшими каутерами (припарками), повторяемыми до тех пор, пока боли полностью не исчезнут» (Татищев С.С., 2003).

Диагноз итальянского профессора был совершенно правилен, как это доказало вскрытие тела после кончины наследника. Им устанавливалась как ошибочность взгляда на болезнь докторов Шестова и Гартмана, подтвержденного Нелатоном и Рейе, так и непригодность средств лечения, предписанных этими врачами. Ф.А. Оом сообщил консультацию Бурчи попечителю графу С.Г. Строганову и по его предложению прочитал их врачу наследника и лейб-акушеру Императрицы. Ни тот, ни другой не согласились с мнением итальянца, когда Оом заметил им, что постоянные боли в спине и голове и проявлявшиеся в последнее время «тошноты» указывают на мозговое страдание. Упрямые врачи продолжали применять к больному прежние средства лечения. Паровые души наводились как раз на то место в спине больного, где неведомо для пользовавших его эскулапов уже образовался нарыв. Отправлявшийся по своим делам в Петербург Оом, не без ведома Строганова, взял с собою письма Бурчи и Поггенполя, чтобы довести их до сведения Государя. Для Императрицы они так и остались тайной.

С начала марта состояние цесаревича стало снова ухудшаться. Боль в голове и спине становилась все нестерпимее, тошнота доходила до рвоты. Целые ночи больной проводил без сна. Врачи же указывали как на признак улучшения то, что спина его как будто «начала выпрямляться». С наступлением холодной погоды наследник, слабея с каждым днем, слег в постель. Императрица навещала сына ежедневно, но не оставалась у него так долго, как прежде, потому что, если верить баронессе М.П. Фредерикс (1898), «врачи, не боявшиеся лечить его своим нелепым лечением, стали беспокоиться, что присутствие матери его может утомлять… она, несчастная, покорялась и верила, что может быть, и в самом деле ее присутствие может повредить ее возлюбленному сыну, хотя начинала страдать от этой мысли…».

Появившееся возбужденное состояние наследника и истомлявшую его бессонницу доктора Шестов и Гартман приписывали близости к морю виллы Диесбах и раздражающему нервы больного шуму морских волн. Решили перевести его в другой дом, виллу Бермон, где помещалась часть свиты Императрицы и которая возвышалась в некотором отдалении от моря недалеко от дворца Пальон. Между тем баронесса Фредерикс сделала решительный шаг. Тайно от всех она написала письмо к Государю, умоляя приехать в Ниццу, чтобы убедиться в опасности, грозившей жизни наследника.

Переезд в новое помещение состоялся 28 марта. Цесаревич хотя и чувствовал себя лучше, но был так слаб, что не смог говеть на Страстной неделе. Он опять стал выезжать в теплые дни. В Вербную субботу возвратился в Ниццу из Петербурга Ф.А. Оом, которому Николай Александрович очень обрадовался и расспрашивал, что делается в столице, как поживают его братья. Оом отвечал, что болезнь цесаревича крайне огорчает их, в особенности Александра Александровича. Весть о скором прибытии любимого брата наполнила душу цесаревича радостью. Врачи признали климат Ниццы вредным для наследника и, так как Императрица должна была покинуть город во вторник на Святой неделе, чтобы провести весну в Баден-Бадене, в тот же день предположили увести оттуда и цесаревича, поселив его на берегах Комского озера.

На разговенье после Пасхи, происходившем у Государыни, на которое были приглашены знакомые соотечественники, Мария Александровна была грустна. Приближенные страдали за нее, зная, что в действительности наследник очень слаб. На следующее утро находившийся в комнате больного дежурный заметил, что цесаревич делает левой рукой какие-то необычные движения. Подойдя к кровати, он спросил, что угодно Его Высочеству. Наследник отвечал совершенно невнятными словами. Очнувшись, заметил сам, что держит в одной руке другую руку, совершенно бесчувственную. Один глаз больного выступил из орбиты. Язык не действовал. Прибежавшие врачи констатировали паралич правой половины тела. Сомнению не было больше места. Болезнь спинного и головного мозга, которой страдал цесаревич, стала для них очевидностью. Доктор Гартман поспешил к Императрице сообщить ей ужасную весть. Несчастная мать зарыдала. Первый вопрос ее был: что писать Государю? Смущенный Гартман отвечал, что удар, постигший больного, означает начало разжижения мозга и что на спасение нет надежды. Государыня остановила на нем взгляд, полный отчаяния, и, подняв руки к небу, с горечью воскликнула: «Стало быть, Вы не говорили мне правды?». Своей рукой она написала телеграмму Государю и тотчас же пошла к умиравшему сыну (Фредерикс М.П., 1898).

«Я поехал на виллу Бермон, – читаем в воспоминаниях Ф.А. Оома[207], – где застал цесаревича в его комнате, сидящим в креслах лицом к свету… Когда доклад был окончен, цесаревич благодарил меня… я взглянул ему в глаза и с ужасом заметил страшное расширение зрачка. Я до того был этим поражен, что прямо от цесаревича поехал к графу Строганову, чтобы ему передать замеченное. Старик был крайне встревожен. “Следовательно, все-таки мозговые явления. Что теперь скажут эти невежды?” Эти слова относились к врачам. Граф немедленно отправился в виллу Бермон. Войдя в комнату цесаревича, он спросил как можно спокойнее, как Его Высочество себя чувствует. “Спал я порядочно, но чувствую себя утомленным. К тому же все двоится в глазах… я вижу Вас о двух головах”».

Узнав от Оома об отзыве профессора Бурчи и получив выражавшее отчаяние письмо баронессы Фредерикс, Александр II решил отправить в Ниццу лейб-медика Здекауера, чтобы, освидетельствовав цесаревича, тот дал объективную оценку происходившего.

* * *

Императрица, направляясь на виллу Бермон, шла скорым, но твердым шагом. Баронесса отворила ей дверь. Поравнявшись с нею, Государыня пристально взглянула на нее, и в этом взгляде выразилось что-то странное, неуловимое. Фрейлина не имела духа даже поклониться. Мария Александровна прошла мимо нее, не сказав ни слова, и вошла в гостиную, смежную с комнатой, где лежал больной. Из спальни доносился слабый голос цесаревича, и слышно было, с каким трудом он произносит слова. В гостиной собрались оба врача, попечитель граф Строганов, генерал-майор Рихтер и прочие лица, состоявшие при наследнике. Решено было срочно созвать консилиум и к участию в нем пригласить местных медиков. Тем временем Великая Княжна Мария в сопровождении воспитательницы А.Ф. Тютчевой съездила в русскую церковь и привезла настоятеля протоиерея Василия Прилежаева. Тютчева посоветовала Императрице ввиду выяснившегося опасного состояния больного без замедления приступить к исполнению христианского долга и причастить его. Мария Александровна решила, что цесаревич будет причащен после консилиума. Отслужив заздравный молебен, отец настоятель возвратился в церковь.

На консилиум собрались, кроме Шестова и Гартмана, проживавшие в Ницце доктора Циммерман, Рикар, Ваю и Рерберг. По осмотре больного последний из них, русский подданный, определил болезнь, которой страдал цесаревич: воспаление головного и спинного мозга (meningitis cerebro-spinalis). С ним согласились все. Врачи признали, что болезнь достигла последней фазы развития и надежды на спасение нет. Решили, однако, приложить шпанскую мушку к затылку, горчичники к ногам и давать внутрь каломель (Фредерикс М.П., 1898). Поручив дежурной фрейлине известить по телеграфу членов императорской фамилии об опасном обороте, который приняла болезнь цесаревича, Мария Александровна начала готовить больного к последнему причастию.

Когда Государыня вошла в спальню цесаревича, то нашла его одетым, сидящим в кресле. Признаки паралича исчезли. Он снова мог двигать рукой и ногой, говорил внятно. Николай согласился приступать к исповеди и причастию, выразив убеждение, что, как бы долго и искренно ни готовился человек к этим таинствам, он никогда не будет полностью достоин милосердия Божия. В спальню вошел священник и начал его исповедовать. Больной был в полной памяти, усердно молился, с верой принял Тело и Кровь Христовы. Выходя от него, о. Василий Прилежаев был в слезах и говорил всем, что никогда не встречал в юноше такой прочувствованной веры. Молитвы цесаревича, его исповедь явили его христианскую душу.

Пока больной причащался, в смежной гостиной Императрица, ее младшие сыновья и дочь, лица свиты усердно молились. Пятилетний Павел Александрович громко повторял детским своим голоском: «Господи, помилуй Никсу! Господи, помилуй!» (Татищев С.С., 1996). В этой комнате Императрица безвыходно проводила дни и ночи всей скорбной недели. Она не раздевалась и не ложилась, днем не принимала пищи, ночь проводила без сна и постоянно подходила к приотворенной двери спальни, чтобы прислушаться к словам умиравшего сына. Входила она к нему только раз в день и оставалась по нескольку минут, как того настоятельно требовали врачи под предлогом, что присутствие ее может взволновать больного. Цесаревич говорил ей грустным ослабевшим голосом: «Мамочка, что ты так редко у меня бываешь?».

Ответ Государя на телеграмму пришел поздно вечером, полный скорби и отчаяния. Император извещал, что срочно выезжает, безостановочно проследует в Ниццу через Берлин и Париж, везя с собой Великих Князей Владимира и Алексея, лейб-медиков Кареля и знаменитого Пирогова. На другой день приехала в Ниццу из Флоренции Великая Княгиня Мария Николаевна. Ее поразило удаление врачами матери от умиравшего сына. Старшая дочь Николая I, унаследовавшая характер и энергию отца, строго заметила лейб-акушеру Гартману, бывшему некогда ее врачом, все неприличие и нелепость такого распоряжения. С этой минуты Императрицу стали чаще впускать в комнату больного и дозволили ей дольше оставаться у него. Она стала прозрачна от отчаяния, бледности, худобы и двигалась как тень.

6 апреля прибыли Великий князь Александр Александрович и лейб-медик Здекауер. Врач тотчас приступил к освидетельствованию больного. Цесаревич передал ему подробный отчет о ходе своей болезни. Всех изумила его память, ясность и точность изложения. После тщательного осмотра Здекауер объявил Императрице, что болезнь, которой страдает наследник – воспаление спинного мозга, что у него поврежден позвоночный столб. Здекауер потребовал, чтобы немедленно были вызваны в Ниццу доктора Оппольцер из Вены и Пирогов из Петербурга. Из ниццких врачей он удержал докторов Циммермана и Рерберга, остальных отпустил; лечение не изменилось: больному продолжали ставить шпанские мушки к затылку и давать каломель внутрь.

В день и час, назначенные для приезда Александра II, все русские, проживавшие в Ницце, собрались на площади у вокзала. В поезде с Императором была и нареченная невеста Великого Князя, датская принцесса Дагмар; Государь встретился и познакомился с ней в Дижоне. Ехала она не на радостное свидание, а на предсмертное прощание с умиравшим женихом. Мария Александровна заранее полюбила новую дочь. В мечтах и заботах о будущем она уже сливала в своей душе эти два нежных образа, две участи. Разразившаяся жизненная гроза сокрушила надежды матери.

В субботу 10 апреля в два часа дня царский поезд прибыл в Ниццу. Среди встречавших мгновенно водворилась глубочайшая тишина. Во главе их стояли Великие Князья Александр, Сергей, Павел и Великая Княжна Мария. Императрицы не было. Она не имела силы оторваться от возлюбленного сына. Император стоял у окна вагона бледный, взволнованный. При выходе на площадь ему подали записку от жены. Вслед за ним вышла принцесса Дагмар, молодое грустное лицо которой выражало неподдельное горе. Датскую королеву с дочерью и сыном увезла к себе Великая Княгиня Мария Николаевна. Государь проехал на виллу Бермон. Свидание супругов произошло в нижнем этаже резиденции, куда спустилась Государыня, с глазу на глаз. Какие чувства волновали душу несчастных родителей, можно только угадать. Государь все еще был у Императрицы, когда приехавшие с ним Карель и Пирогов начали консилиум с докторами Здекауером, Гартманом, Шестовым и двумя ниццкими врачами. Николай Иванович потребовал журнал болезни, но его не оказалось. Лечившие цесаревича медики и не думали вести его. Они все еще отстаивали свой прежний взгляд на болезнь, и долго не умолкали их споры с собратьями по медицине.

В воскресенье в пятом часу утра доктор Гартман доложил Императрице, что конец приближается. Настала минута прощания. В комнату умирающего родители вошли вместе, но Государь остался за ширмами, а Мария Александровна подошла к кровати, на которой лежал больной. Цесаревич был в сознании. Взяв руку матери, он стал нежно целовать ее, палец за пальцем, как привык делать это с детства. «Прощай, прощай, душка мамочка, – сказал он, – мне тебя жаль, – и с грустью добавил, – Бедная Ма! Что ты будешь делать без твоего Никсы?» (Татищев С.С., 2003). Не выдержав, Государь вышел из-за ширмы, опустился на колени перед страдальцем сыном. Наследник заключил отца в объятия. Вслед за Их Величествами вошли в комнату братья и сестра цесаревича… Врачи констатировали смерть 12 апреля в 0 часов 50 минут.

В этот же день тело цесаревича было вскрыто и забальзамировано. Исследование производилось Пироговым, а «Здекауер под диктовку Опольцера составил описание всего оказавшегося при вскрытии, т. е. протокол, который был подписан тремя врачами и гр. А.В. Адлербергом, присутствовавшем при вскрытии. Оказалось, между прочим, как и предполагали медицинские авторитеты, что одновременно с воспалением оболочки спинного и головного мозга, происшедшим от нарыва в спинных мускулах и коснувшихся позвоночного столба, вся мозговая оболочка была воспалена, железы отчасти чрезмерно увеличены, отчасти перешли в нагноение. В головном мозгу и в легких найдены туберкулы, застарелые и свежие; на внутренней поверхности черепа соски костяные, и некоторые из них углублялись в головной мозг. Вскрытие тела обнаружило не только туберкулезный менингит, но и внутренний нарыв в спинной кости, который был коренным источником болезни» (Зимин И.В., 2001).

Поскольку в опубликованных к настоящему времени материалах и документах содержатся противоречащие друг другу суждения о причине смерти, считаю необходимым процитировать изученный мною подлинник «Протокола вскрытия тела в Бозе почившего Государя Наследника Цесаревича» (РГИА. Ф. 472. Оп. 31 (128/965). Д. 27; 1865 г.). Из Заключения (лист 6): «…для верной оценки болезни… необходимо установить последовательность главнейших изменений, оказавшихся при вскрытии, и указать на связь окончательного воспаления мозговых оболочек с предшествующими явлениями. Как в левом легком, кроме свежих просовидных бугорков, нашлись в верхней доле остатки старых увядших бугорков… то весьма вероятно, что эти изменения были первые в ряду анатомико-патологических явлений. Затем последовали: туберкулезное отложение в позвоночном канале (вышеописанный нарост), костоеда двух спинных позвонков и конгестивный нарыв в правой чресленной мышце, и как окончательный период развития болезни надо рассматривать бугорчатое воспаление оболочек головного и спинного мозга (Meningitis cerebro-spihalis tuberculosa)…».

16 апреля 1865 года гроб с телом Николая Александровича был перенесен на фрегат «Александр Невский», на котором отбыл в Петербург. Туда он должен был прибыть примерно через месяц. Русские покидали Ниццу. Император Александр II, Мария Александровна, дети и приближенные отбыли в Россию по железной дороге. По пути царская семья на несколько дней задержалась у брата Императрицы, Великого Гессенского герцога Людвига III. Они уговорили побыть с ними и Дагмар. В фамильном замке Югенхайм, на берегу Рейна, безутешная принцесса провела несколько дней в окружении родственников скончавшегося жениха. Затем она поехала домой, а царская семья – в Петербург, готовиться к последнему прощанию. «Александр Невский» прибыл в Кронштадт 21 мая (Боханов А.Н., 1997).

В сокровищнице русской истории – РГИА хранится в фонде 469 объемистое дело (№ 97 из описи I) «О кончине Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича и Великого Князя Николая Александровича, о перевезении и погребении тела в Бозе почившего в Петропавловский собор». Как всегда с волнением беру в руки документы – немые объективные свидетели былого…

Все бумаги заполнены каллиграфическим, чуть выцветшим почерком придворных писцов на бланках Канцелярии Министерства Императорского Двора. Завершается папка резюмирующей справкой № 2571, подписанной министром Императорского Двора: «…Благоверный Государь Наследник Цесаревич и Великий Князь Николай Александрович скончался в г. Ницце 12 апреля 1865 года, в 12 часов 50 минут пополуночи от воспаления мозговых оболочек (Meningitis[208]), и тело Его Императорского Высочества, по перевезении в Санкт-Петербург, погребено 28 сего мая в Петропавловском соборе…». П.А. Валуев (1995) вспоминал: «28 мая. Утром в крепости. Происходило с обычным церемониалом погребение усопшего. Прощание Государя со смертными останками цесаревича было умилительно-трогательно, равно как и нежность, с которой он вслед за тем обнял и целовал нынешнего наследника. Императрица не присутствовала. Она была только два или три раза в часы, не назначенные для панихид. Говорят, что когда в первый раз она увидела тело покойного сына, то плакала навзрыд так, что дежурные и караульные офицеры не могли удержаться от слез…»[209]

Немногочисленные личные документы, оставшиеся после Николая Александровича, насчитывают 62 единицы хранения и сосредочены в фонде 665 ГАРФ. Они относятся к 1852–1865 годам. В архиве хранятся: дневники цесаревича Николая за 1856 год и дневник путешествия по России в 1863 году; письма Николая к сестре – великой княжне Марии; письма и телеграммы отца – Императора Александра II, брата – Александра Александровича, невесты – принцессы Датской Дагмары, князя Н.А. Орлова. Указанные документы детально не изучены и ждут кропотливых исследователей разных специальностей…

* * *

В 1866 году отмечался серебряный юбилей свадьбы Александра II и Марии Александровны. Не все было радостно на этом празднике, время сделало свое дело. Частые роды подорвали здоровье Императрицы, но сильнее физического недомогания ее мучила душевная травма, нанесенная мужем. В жизни Александра II женщины всегда занимали значительное место. Влюбчивый от природы, он не считал себя обязанным свято блюсти супружескую верность. Роман следовал за романом, и большинство из них было известно Императрице. Не в силах добиться большего, Мария Александровна усвоила себе привычку не реагировать на мимолетные увлечения супруга. А.А. Толстая (1996) вспоминала: «Светлый облик Императрицы тем более величественен, что она прошла свой путь как бы в безмолвии. Призванная прощать изо дня в день в течение многих лет, она ни разу не проронила ни жалобы, ни обвинения. Тайну своих страданий и унижений она унесла с собой в могилу!» За этими словами кроется страшная семейная драма, последовавшая после того, как врачи запретили Марии Александровне рожать.

В 1866 году при дворе появилась ослепительно красивая семнадцатилетняя княжна Екатерина Михайловна Долгорукая. Александр II, которому к этому времени шел 48-й год, не замедлил обратить на нее свой взгляд. И случилось невероятное: опытный сердцеед увлекся так, как не влюблялся с далекой юности, со встречи с будущей супругой. В начале Император тщетно говорил растерянной девушке о своей любви – она, соблюдая этикет, старалась избежать встреч наедине. И все-таки наступил день, когда Екатерина Долгорукая почувствовала, что она любит, и с этого момента их судьбы перекрестились. О связи, разумеется, узнали придворные, и, хотя об увлечениях Государя было принято говорить полушепотом, слух о княжне Долгорукой дошел до Императрицы. Гордая и выдержанная, она еще больше замкнулась в себе.

Доселе ветреный Александр на этот раз оказался на редкость верным. Он чувствовал, что это – его последняя любовь, и в нее он вложил оставшиеся душевные силы, тепло и нежность – все, чего последние годы была лишена супруга и что растрачивалось по мелочам на случайные романы. Возлюбленная ответила Императору взаимностью. 30 апреля 1872 года Екатерина Долгорукая родила сына Георгия, спустя год – дочь Ольгу. Высочайшим манифестом им было пожаловано княжеское звание и фамилия Юрьевских. С этого времени Государь поселил княжну в Зимнем дворце под своими апартаментами. Мария Александровна тяжело восприняла известие о соседстве с фавориткой, но и на этот раз сохранила достоинство. Только однажды, не выдержав, она поделилась чувствами с любимой фрейлиной: «Я прощаю оскорбления, нанесенные Императрице. Но я не в силах простить мучений, причиняемых супруге» (Толстая А.А., 1996).

Императрица еще больше внимания стала уделять семье и общественным делам. Заботой и вниманием были окружены не только дети Государыни. Когда Марии Павловне, жене Великого Князя Владимира Александровича, предстояли трудные роды, Мария Александровна, превозмогая болезнь, прибыла во дворец сына. Многоопытная мать эффективно помогла растерявшимся докторам и акушеркам своими детальными советами, всю ночь не отходя от постели невестки, пока благополучно не появился на свет мальчик, знаменитый в будущем кузен Николая II – Великий Князь Кирилл Владимирович. Камер-фурьерский журнал за 1876 год несколькими сухими фразами отобразил еще один эпизод из биографии этой удивительной женщины…

Болезнь Марии Александровны прогрессировала, ее мучили приступы удушья, лекарства уже не могли стимулировать аппетит, истощение достигло крайних пределов. Врачи уговорили ее уехать за границу для длительного лечения. Дети и приближенные с грустью смотрели на ее изменившееся лицо. Ее мучили приступы сухого кашля. Лейб-медики давали кислород, по вечерам втирали мазь, надеясь смягчить ночной приступ. Во дворце одна из комнат была переоборудована в ингаляторий, где Мария Александровна вдыхала теплые щелочные растворы и травяные отвары. Иногда казалось, что появлялся луч надежды и силы возвращались к ней. Больная преображалась, становилась прежней красавицей, но недуг вскоре наверстывал свое. Мария Александровна уже не могла ходить, ее возили в кресле из спальни в кабинет. Все чаще Императрица не вставала с постели, и только тихий голос свидетельствовал о том, что в изможденном теле когда-то прекрасной принцессы теплится жизнь.

* * *

В 1875 году сменился руководитель врачей, закрепленных за Государыней. Штат возглавил Сергей Петрович Боткин. В РГИА сохранилась копия соответствующего документа: «…Высочайшим Указом, в 10-й день сего мая Придворной Конторе данным, Почетный Лейб-Медик Двора Его Императорского Величества, ординарный профессор Императорской Медико-Хирургической Академии, совещательный член Медицинского Совета Министерства внутренних дел и Военно-Медицинского Ученого Комитета, Действительный статский советник, Доктор медицины Боткин Всемилостивейше пожалован в Лейб-Медики Двора Его Императорского Величества с назначением состоять при Ея Императорском Величестве, Государыне Императрице… Лейб-медик же, Тайный Советник фон Гартман, согласно просьбе его, с Высочайшего соизволения, уволен в отпуск до истечения болезни, с сохранением всего получаемого им содержания…» (Ф. 482, оп. 2 (765), д. 123, 1875 г.). Годовой оклад Боткина (с учетом жалования, стоповых и квартирных) был определен в немалую по тем временам сумму – 4290 рублей серебром.

Имя Сергея Петровича Боткина, выдающегося деятеля отечественной медицины стоит в ряду самых славных имен представителей науки. Москвич, выходец из семьи богатых купцов, он всю творческую жизнь провел в Петербурге. Здесь родилась его европейская слава, завязалась дружба со многими писателями, художниками, артистами. Здесь проходили знаменитые «боткинские субботы», собиравшие цвет столичной интеллигенции. Впервые С.П. Боткин появился в Петербурге в конце февраля 1856 года, чтобы получить паспорт для поездки в Германию, где он собирался совершенствоваться в медицине. Приехал он на короткое время и остановился на квартире младшего брата Михаила, студента Академии художеств, в доме по 3-й линии Васильевского острова.

В 1860 году президент Медико-хирургической академии П.А. Дубовицкий пригласил на должности адъюнкт-профессоров молодых докторов. Среди приглашенных был и С.П. Боткин. Вскоре с женой и сыном Сергей Петрович приехал в Петербург и поселился, как сообщал он в одном из своих писем, в «Артиллерийском плацу в доме Лисицина». Бывший плац теперь застроен, о нем напоминает лишь Артиллерийская улица. На ней располагался в середине XIX века деревянный двухэтажный флигель (здание сгорело зимой 1942 года). В нем Сергей Петрович жил с августа 1860 года по сентябрь 1861 года, а затем переехал в каменный особняк на площади перед Спасо-Преображенским собором. Этот старинный двухэтажный дом с шестиколонным портиком, вошедший в историю как «дом декабриста Булатова», сохранился до наших дней (современный адрес – ул. Рылеева, 1). Частыми гостями С.П. Боткина были его друзья из Медико-хирургической академии – И.М. Сеченов, А.П. Бородин, Л.А. Беккерс, Н.М. Якубович, Э.А. Юнге, композитор М.А. Балакирев, критик В.В. Стасов, художник П.П. Чистяков (Шабунин А.В., Будко А.А., 2003).

В 1877 году Боткин выехал в армию, на фронт русско-турецкой войны, а вернувшись в октябре того же года в Петербург, поселился на Галерной улице в собственном доме, купленном его женой Екатериной Алексеевной (Современный адрес – ул. Галерная, 77/4). На его фасаде в 1958 году была установлена мемориальная доска: «Здесь с 1878 по 1889 год жил и работал во славу отечественной медицины Сергей Петрович Боткин». Квартира на Галерной была последним пристанищем С.П. Боткина в Петербурге. В августе 1889 года он выехал на курорт за границу. Лечение оказалось безрезультатным. Он скончался во Франции в городе Ментоне. Тело С.П. Боткина было доставлено в Петербург и предано земле на кладбище Воскресенского Новодевичьего монастыря[210].

Нельзя не назвать еще один петербургский адрес, с которым был тесно связан Сергей Петрович. Это – терапевтическая клиника Медико-хирургической (с 1881 года – Военно-медицинской) академии, которую он возглавлял. В начале она размещалась в здании Клинического госпиталя на Пироговской наб., 3, а с 1874 года была перенесена в Михайловскую клиническую больницу, построенной по проекту архитектора К.Я. Соколова на углу Самарской улицы и Большого Сампсониевского проспекта.

Здесь названы лишь некоторые адреса, связанные с жизнью и деятельностью великого диагноста, ученого и патриота. В действительности же не было уголка в Петербурге, где не побывала бы его хорошо известная горожанам коляска, спешившая к очередному пациенту. Как справедливо пишут А.В. Шабунин и А.А. Будко (2003), Петербургским адресом С.П. Боткина был весь Петербург.

Немецкая чистоплотность реализовалась распоряжением об устройстве купален, ванн и душей во всех резиденциях Марии Александровны. Сторонник новых методов лечения заболеваний легких, С.П. Боткин решил осторожно применить их для терапии Императрицы. В Петергофе в 1866 году на месте пришедшего в ветхость здания середины XVIII века архитектор Э. Ган построил каменный Банный корпус, в котором был оборудован специальный лечебный комплекс для Марии Александровны.

Ныне здание тщательно отреставрировано. Так называемая холодная ванная находится в центральной части корпуса между Туалетной и Теплой ванной. Дверь в восточной стене соединяет ее с Китайским садиком, куда можно было выйти подышать свежим морским воздухом, напоенным ароматом цветов, и выпить чашечку кофе, чая или шоколада с кем-нибудь из гостей. Холодная ванная – самый парадный интерьер Банного корпуса с куполообразным потолком и широкой падугой.

В центре комнаты – опущенная под уровень пола дубовая полированная ванна, для входя в которую сделаны ступеньки с перилами из точеных балясин. Над ней висит люстра с золоченой сеткой для душа, декорированная стеклянными листьями, гроздьями винограда и рожками в виде цветов вьюнка из молочного стекла, расписанного глазурью. В XIX веке она была куплена в Петербурге у бронзовых дел мастера Дипнера для Марии Александровны (Обатурова М., 2003).

В XIX веке широкое распространение получила система водолечения различных заболеваний, в том числе и болезней легких. С.П. Боткин понимал, что вода бессильна против чахотки, но назначал водолечение как средство, облегчающее страдания больной. Врач рекомендовал влажные обертывания, холодные души и «тепловатые» ванны. Процедура водолечения проходила следующим образом: больную заворачивали в мокрую простыню, закутывали в шерстяное одеяло, сверху накрывали периной и давали пить холодную воду. После того как проступал пот, на несколько секунд ставили под холодный душ или на некоторое время погружали в ванну. После процедур жар спадал, частота пульса уменьшалась, дыхание становилось глубже и Мария Александровна начинала чувствовать себя лучше. Обычно эти процедуры проходили в помещении так называемой теплой ванной. За ширмой в нише стоит заглубленная в пол мраморная ванна работы А. Трискорни. Над ней – два крана для горячей и холодной воды. За дверцей в стенном шкафу помещен бак для горячей воды. Для ее размешивания пользовались небольшими металлическими и деревянными веслами с дырочками. Температура воды в ванне, которую рекомендовал Боткин Марии Александровне, не превышала 28^0 R (по Реомюру). Постепенно воду охлаждали. Когда больная начинала чувствовать холод, процедуру прекращали.

Подобные ванны понижали температуру тела, освежали и закаляли кожу. Мария Александровна принимала здесь также ванны из минеральных вод, сосновых веток и шишек, овсяной соломы и сенной трухи.

* * *

Говоря о медицинском обеспечении императорской семьи, небезынтересно будет узнать и о работе придворной аптеки. Многие годы это подразделение Министерства Императорского Двора возглавлял многоопытный и авторитетный фармацевт статский советник А.А. Гросс. Здесь работали высокопрофессиональные специалисты. Их деятельность находилась под постоянным контролем руководства Придворной медицинской части. Об этом, в частности, свидетельствуют многочисленные Акты проверок. Так, из дела РГИА «Об общей ревизии Придворной аптеки» (Ф. 479, оп. 1, 1879 г.) узнаем, что работа фармацевтов 22–24 февраля 1879 года проверялась солидной комиссией во главе с лейб-медиками С.П. Боткиным, Ф.Я. Кареллем, Н.Ф. Здекауэром, а также заслуженным профессором химии и фармации Медико-хирургической Академии Ю.К. Траппом. «Осмотрены относительно их доброты и качеств кислоты, йод, хлор, препараты калия, натрия, железа, свинца, меди, серебра, ртути, алкалоиды, хинин, глицерин и т. д.». В качестве новых средств, только что введенных в медицинскую практику, в «Акте проверки» названы амилнитрит, камфора монобромистая, йодоформ, натрия салицилат, папаверин, молочнокислая магнезия.[211] В материальной комнате комиссией были осмотрены «корни, корки, травы, корневища, цветы, плоды семена, опий, эфирные масла, а также галеновые препараты (мази, сиропы, тинктуры, ароматные воды, уксус, эликсиры, пластыри). Все они оказались «приготовлены надлежащим образом, согласно указаниям Придворной фармакопеи».

Одним из важных направлений деятельности аналитиков аптеки с 1880 года стали систематические проверки доброкачественности воды дворцового водопровода и воздуха аппартаментов императорской семьи. Грифы «Секретно», стоящие на соответствующих распоряжениях, а также время этих мероприятий («пик» частоты покушений на жизнь Императора) свидетельствуют, что соответствующие проверки организовались спецслужбами в целях защиты жизни и здоровья Государя и его семьи. К проверкам привлекались крупнейшие специалисты по вентиляции и гигиене воздуха (барон фон Дершау, магистр химии и фармации Пель).[212]

* * *

Январские дни 1880 года на средиземноморском побережье Франции выдались удивительно теплыми и безветренными. С балкона спальни Императрицы виднелось безмятежное ласковое море. У высокого итальянского окна дворца в Ницце сидели двое – Мария Александровна и ее личный врач. Он держал руку на пульсе, который бился учащенно и неровно. Кисть была горячей, влажной, судорожно сжимавшей кружевной платочек. Беседа выдалась непростой – впервые за многие годы врач, ставший другом семьи Александра II, рискнул резко возражать намерениям пациентки.

Проведя очередное исследование состояния здоровья Императрицы, отдыхавшей в который уже раз на юге Франции, лейб-медик Сергей Петрович Боткин настоятельно рекомендовал воздержаться от возвращения на зиму в Петербург, холодный, сырой и ветреный. Беспокоил его и сам процесс переаклиматизации. В качестве компромиссного варианта врач предложил Марии Александровне дождаться теплого сезона в Крыму, в новом Ливадийском дворце. Известно, что при проектировании резиденции были использованы рекомендации лейб-медика С.П. Боткина по сооружению апартаментов Марии Александровны с целью максимальной ее защиты от ветра с моря и сильной жары, которую она переносила с большим трудом… Императрица чувствовала себя плохо – участились периоды лихорадки, удушья, сердцебиения. Особенно беспокоили Боткина появившиеся в последний год эпизоды кровохаркания, завершавшие тяжелые приступы кашля. Все аргументы лейб-медика оказались тщетными. Мария Александровна словно провидела свою судьбу, говоря, что умереть хочет дома, в России. За четырнадцать лет пребывания в стране в начале цесаревной, а затем – двадцать пять лет Императрицей, эта суровая необъятная держава стала ее родным домом, о чем она часто и искренне говорила. Видя, что аргументы бессильны, Сергей Петрович попросил разрешения уйти и низко поклонился улыбнувшейся ему на прощание пациентке. Начались сборы в дорогу…

Д.А. Милютин (1995) записал в Дневнике: «23 января. Императрица прибыла благополучно в Петербург в 4 часа; Государь с сыновьями и невестками встретил больную в Гатчине. Строго было запрещено кому-либо находиться на вокзале или во дворце, чтобы не обеспокоить Императрицу. Однако ж Э.Т. Баранов, исправлявший в отсутствие графа Адлерберга обязанности министра двора, видел больную в то время, когда ее вынесли из кареты и внесли во дворец. Приехав ко мне прямо из дворца, он говорил, что был поражен ее худобою и истощенным видом». В первые дни мая 1880 года встал вопрос о ежегодном переезде царской семьи загород, но доктора заявили, что об этом нечего и думать. Вскоре стало известно, что Император один покинул Петербург и поселился в летней резиденции. Ни для кого не было тайной, что он жил там в обществе Е.М. Долгорукой и их детей. Императрица старалась оправдать мужа в глазах окружающих: «Я сама умоляла Государя уехать в Царское, – говорила она, – этого настоятельно требует его здоровье. Свежий воздух и отдых пойдут ему на пользу, пусть хотя бы он наслаждается загородной жизнью» (Толстая А.А., 1996).

Последний месяц жизни она уже почти не вставала. Иногда тихие стоны выдавали знаки жизни в похудевшем теле. Описание последних дней жизни Государыни мы находим на страницах дневника Великого Князя Константина Константиновича, племянника Александра II, который искренне чтил Императрицу, неизменно с благоговением вспоминая о ней многие годы спустя. Запись от 15 апреля 1880 года: «…В 4 часа был с Митей у Сергея[213]. Он повел нас к Императрице. Она сидела на постели в спальне и поразила меня страшной худобой, поседевшими волосами и постаревшим, измученным лицом. Она приняла нас крайне ласково, вспоминала, что в прошлом году приехала в этот день в Крым, что я был с нею, что на завтра приехала Оля[214]… Больно слышать, как она тяжело дышит и стонет…»

22 мая: «Съездил в роту. Вернулся домой около полудня, заметил суету и испуг на всех лицах. Мой человек сказал мне, что сегодня утром скончалась Императрица. Это известие поразило меня как громом. Бросился обшивать крепом погоны, аксельбанты. Я полетел во дворец, на лестнице встретил Папа: он от Государя из Царского через посланного казака узнал о кончине Тети. Государь получил известие рано утром и в 10 ч. уже приехал в Петербург.

Вчера вечером Императрице нисколько не было хуже. В 3 ч. утра она еще звала Макушину[215] и кашляла. Затем Макушина, долго не слыша обычного звонка, вошла в спальню; Императрица спала спокойно, положив руки под голову. Макушина пощупала пульс, он не бился; руки похолодели, а тело теплое.

Она послала за д-ром Альшевским. Он решил, что все кончено. От всех скрывали смерть, дали знать Царю в Царское Село.

Около 9 часов Гаврилов, камердинер Императрицы, пошел разбудить Сергея. Ничего не подозревая, он просыпается, видит Гаврилова, который говорит “Императрица”… и крестится. Сергей опрометью побежал к матери. Мари, собираясь идти к кофе Императрицы, узнала о ее смерти случайно от обергофмаршала Грота. Императрицу оставили в том положении, как она была, до приезда Государя. Тогда ее обмыли, одели, сложили руки на груди и положили на той же постели. В 1 ч. По п.д. была назначена панихида. Ошеломленная семья вся собралась тут.

Я видел Сергея раньше панихиды, пока никого не было. Мне больно на него смотреть. Я много плакал. А у нее такое тихое, кроткое выражение… Мне казалось, что можно было прочесть едва заметную укоризну в выражении ее лица. Уже давно боялись минуты, когда Императрицы не станет: не говоря уже о том, что кончина ее величайшее горе для семьи, но и для всей России это незаменимая потеря. Незаметным образом Императрица была как бы последним пунктом нравственного порядка и приличия; с ее кончиной преграда рушится, и легко может статься, что мы будем переживать тяжелые минуты, придется не раз краснеть за свое время. Остается надеяться на Бога. Он не попустит полного разрушения».

23 мая. В 1 ч. пополудни панихида в спальне Императрицы… Лицо ее приняло еще более спокойное, задумчивое выражение, чем вчера. Вся постель была покрыта легким тюлем, по которому лежали разбросанные белые розы: это напоминало нарядное бальное платье. По вскрытии оказалось, что Боткин был совершенно прав: одного легкого не существовало, в другом нашли две значительные каверны, в сердце не оказалось органического недостатка… Я оставался у Сергея после панихиды, он почти не бывает у себя, все остается при теле покойной матери… По духовному завещанию ее выставят не в залах, а в большой дворцовой церкви, похоронят не в серебряном парчевом платье, а в белом атласном саване, без короны на голове.

24 мая. Тяжелый день для бедного Сергея, Императрицу переложили в гроб. Она лежала на кровати, усыпанной ландышами, Государь и сыновья подняли ее с постели и положили в гроб, покрыв императорской порфирой. Тут начался выход через Белую залу, 1-ю запасную половину и Александровскую залу в большую церковь. Там панихида. В Петербурге с утра большое движение. В 12 ч. началось перенесение тела покойной Императрицы из большого Собора Зимнего дворца в Петропавловскую крепость. После короткой литии Государь и его дети приложились к телу, затем они и мы, прочие Великие Князья и иностранные принцы, подняли гроб и понесли по большим залам и главной лестнице на посольский подъезд. Дождь, ливший все утро, прошел, только что печальная колесница показалась из ворот, облака очистились и засияло солнце. На площади и на всей дворцовой набережной стояли шпалерами гвардейские полки. Шествие было длинно и торжественно. Царь, Наследный принц Германский, австрийский Великий герцог Вильгельм и прочие принцы ехали верхами, мы все шли пешком за гробом…

Петропавловский собор приветствовал заунывным колокольным звоном приближающееся печальное шествие. Я нахожу что-то трогательное в мысли, что мы все найдем тихое, постоянное пристанище в этой церкви. Царь и мы внесли гроб в собор и поставили его на огромном катафалке, обтянутым красным сукном с золотом. С потолка собора висел высокий серебряный подбитый горностаем покров, в виде купола, прихваченный у средних четырех столбов. Мне нравится величественная, торжественная обстановка, окружающая грустные человеческие останки.[216] Как хорошо действует на душу песнь «Христос воскресе из мертвых» на погребальных службах между Пасхой и Вознесением! За вечерней панихидой мне почему-то стало очень грустно и я прослезился, подходя к телу бедной Императрицы…

28 мая. «Началось отпевание. Ужасные минуты, чувствуешь, что вот-вот настанет конец и ничего больше не останется на этой земле от жизни хорошего человека. Наступили минуты прощания. Дети окружили гроб, с тоской в последний раз вглядываясь в любимые черты, уже близко держат крышку гроба, снимают покров, цветы. Такое невыразимое мучение. Многие из нас положили образки и крестики в гроб. Вот его закрыли, понесли к могиле, опускают. Раздалась пушечная и ружейная пальба. Посыпался песок в могилу, цветы и последние слезы. У Сергея их не было, он стоял бледный, с истерзанным лицом… И все кончено». После смерти в личной шкатулке Государыни нашли запечатанный конверт, адресованный Александру II. В письме она благодарила мужа за все годы, проведенные вместе.

* * *

Здесь мы прервем наше повествование, чтобы попытаться оценить предсмертное заболевание и наступление смертельного исхода с медицинской точки зрения. Последнее десятилетие жизни Государыни, несмотря на тяжелые болезни, небогато сохранившимися медицинскими наблюдениями. Большинство из них связано с патологией легких. Ряд документов, например, доктора Гартмана, исполнен на французском и немецком языках, неразборчивым почерком, что делает их расшифровку трудным делом (РГИА. Ф. 1614, оп. 1, д. 30, 1872 г.). Интересны сведения об улучшении самочувствия Марии Александровны после лечения кумысом (РГИА. Ф. 472, оп. 295/1314, д. 330, 1870 г.), о принимаемых ею ваннах с морской солью, специально для этого изготовлявшейся… Единственное медицинское заключение, объективно зафиксировавшее патологические процессы, которые перенесла Государыня – протокол патологоанатомического исследования. Он составлен на другой день после смерти[217]. «Протокол вскрытия тела в Бозе почившей Государыни Императрицы Марии Александровны. Вскрытие произведено во втором часу утра 23 мая 1880 года в присутствии Министра Императорского Двора графа А.В. Адлерберга, Лейб-медика С.П. Боткина, Почетного Лейб-медика Е.А. Головина, Почетного Лейб-медика В.У. Альшевского, профессора анатомии В.Л. Грубера, прозектора патологической анатомии Н.П. Ивановского, прозектора анатомии П.Ф. Лесгафта, прозектора анатомии А.И. Таренецкого.

Тело при наружном осмотре представляется в высокой степени исхудавшим, на нижних конечностях в области голенно-стопного сочленения ткани слегка отечны, кожа очень бледна, суха. Подкожный жировой слой почти совершенно исчез. Поверхностные шейные вены растянуты кровью. Грудь плоская, в подключичных областях, преимущественно в правой, спавшаяся. Грудная кость и ребра очень тонки.

По вскрытии грудной и брюшной полости найдено следующее: в полости околосердечной сумки около унца слегка мутной жидкости. Наружная пластинка ее (сумки) слегка мутна, на внутренней пластинке, на передней поверхности левого желудочка утолщения в виде беловатых пятен. Венечные сосуды извилисты. Сердце 3,5 дюйма в поперечнике и 3,5 дюйма длины. Полость правого желудочка незначительно увеличена, стенка сильно истончена, внутренняя оболочка и клапаны не представляют изменений. Окружность легочной артерии 2 дюйма 8 линий, полость левого желудочка также незначительно увеличена, стенка истончена до 2,5 линий. Сердечная мышца очень мягкая, бледно-желтоватого цвета. Клапаны без изменений, на внутренней оболочке аорты рассеянные желтоватые пятна.

Правое легкое сращено с грудными стенками по всей поверхности, но спереди сращения эти легко разрываются, при верхушке они плотные, самой большой плотности и толщины достигают в задней части грудной стенки. В верхушке правого легкого находится обширная язвенная полость неправильного кругловатого очертания, в наибольшем диаметре достигающая 3,5 дюймов. В окружности полости легочная ткань плотна, совершенно не содержит воздуха. Средняя доля в разрезе плотна, малокровна, отечна с рассеянными мелкими плотными узелками желто-серого цвета. Нижняя доля в наружных своих частях представляется плотной, вовсе не содержащей воздуха, желто-серого цвета, по направлению к корню легкого она несколько мягче, проходима для воздуха, по направлению сосудов и дыхательных ветвей в ней проходят довольно толстые и плотные желто-серые полосы. Дыхательные трубки во многих местах представляются расширенными, в виде веретенообразных и мешотчатых полостей, узкими отверстиями разнообразно соединяющимися между собой. Полости эти выполнены густой гноевидной жидкостью. Левое легкое сращено при верхушке плотными перепонками с грудной стенкой, передние края его растянуты и прикрывают собой сердце. В верхушке легкого несколько небольших язвенных полостей, соединяющихся между собою. Стенки их довольно гладки, с перекладинами, состоящими из закупоренных кровеносных сосудов…

Заключение

Основываясь на результатах вскрытия и прижизненных явлениях, можно придти к следующему заключению: у Ея Императорского Величества было хроническое воспаление обоих легких и, по преимуществу, правого. Воспаление это имело характер интерстициального, сопровождавшегося расширением бронхов в нижних долях и язвенным разрушением легочной ткани, по преимуществу в верхних долях, особенно правого легкого. Поражение легочной ткани было осложнено последствиями бывшего воспаления плевры, выразившимися сращениями правого легкого с грудной стенкой, особенно задней частью нижней доли. Небольшие сращения были и на левой стороне. Замеченный отек легочной ткани появился в последние часы жизни и вместе со слабостью сердечной силы был ближайшей причиной смерти. Изменения в других органах представляют отчасти последствия грудной болезни, отчасти же составляют остатки других побочных заболеваний, появлявшихся в течение жизни Ея Величества. Изменения, найденные в сердце, указывают на упадок питания и деятельности его. Изменения в селезенке зависят от бывших малярийных лихорадок. Изменение в кишках и брыжейке происходят от бывшего тифозного процесса. Наконец, изменения в почках составляют результат ненормальной подвижности их и, отчасти, следствие упомянутых инфекционных болезней.

Осложнения легочной болезни с изменениями в различных других органах: в сердце, в почках, селезенке – были очевидной причиной и тех особенностей, которые наблюдались при жизни в течение этого легочно-чахоточного процесса».

Подписи участников вскрытия.

Анализ Протокола вскрытия позволяет полностью согласиться с заключением участников патологоанатомического исследования тела Императрицы Марии Александровны. Действительно, наиболее тяжелая патология обнаружена в системе органов дыхания. Несомненно, имело место заболевание сердца в форме дистрофии миокарда, о чем свидетельствуют отмеченные дряблость и бледно-желтый цвет сердечной мышцы. Эти изменения вполне могли быть обусловлены массивными, в том числе гнойными поражениями легких и заболеванием почек. Не последнюю роль в танатогенезе играло истощение, отмеченное в протоколе.

Пневмосклероз и воспалительные изменения в легких вызвали застой крови в малом круге кровообращения и расширение правого желудочка, а распространенные гнойные поражения легких – инфекционно-воспалительный эндотоксикоз и дистрофические изменения не только в сердце, но и в других органах, что обусловило полиорганную недостаточность. Совершенно справедливо отмечено в Заключении, что отек легких развился в последние часы жизни и, наряду с развивавшейся сердечной недостаточностью, оказался «ближайшей причиной смерти». В соответствии с современной терминологией заключительный патологоанатомический диагноз на основании макроскопической картины может быть сформулирован следующим образом:

Основное заболевание: Бронхоэктатическая болезнь (цилиндрические и мешотчатые бронхоэктазы и бронхоэктатические полости в верхушках обоих легких). Хронический гнойный обструктивный бронхит. Диффузный пневмосклероз. Облитерация правой плевральной полости, спайки в левой плевральной полости.

Осложнения основного заболевания: Истощение. Дистрофия миокарда, дилятация полостей сердца. Застой крови в малом круге кровообращения. Отек легких.

Сопутствующие заболевания: Опущение обеих почек, перегиб правого мочеточника. Правосторонний гидронефроз. Хронический пиелонефрит. Двусторонний нефросклероз. Остаточные явления после перенесенного тифозного заболевания и малярии (гемосидероз лимфатических фолликулов тонкой кишки).

В наше время приобрести такой «букет» заболеваний, да еще далеко не в старческом возрасте, женщине, принадлежавшей к высшему кругу в стране, в том числе и по уровню медицинского обеспечения, достаточно сложно. Естественно, что 125 лет назад даже такие корифеи медицины, как С.П. Боткин, не располагали эффективными лекарственными препаратами для лечения подобного комплекса болезней.

* * *

Еще не прошел установленный срок траура после смерти Императрицы, как в столице было официально объявлено о бракосочетании Государя. Новой его супругой стала светлейшая княгиня Е.М. Долгорукая[218]…

Память об Императрице достойно увековечена сыновьями в сооружении нескольких храмов. Самый знаменитый из них – сохранившаяся до сих пор церковь Святой Равноапостольной Марии Магдалины, небесной покровительницы Императрицы, в Гефсимании – районе Иерусалима, сооруженная в течение 1885–1888 годов. Напоминает нам об этой замечательной женщине знаменитый Мариинский театр Санкт-Петербурга, в фойе которого установлен ее бюст (точная копия мраморного шедевра скульптора д’Эпине, хранящегося в коллекции Павловского дворца). Реконструкция театра в 1860 году проходила при деятельном участии Государыни.

Имя Императрицы носит центральный бульвар Сан-Ремо, известного итальянского города. Приехав в него впервые, Государыня, очарованная им, подарила властям саженцы пальм, образовавших бульвар. Своим авторитетом Мария Александровна сделала город престижным курортом, успешно соперничавшим с Ниццей. Русская знать именно с тех пор начала строить здесь виллы. По проекту архитектора А.В. Щусева была возведена прекрасная церковь, до сих пор являющаяся одним из символов города.

Есть еще одно место, неразрывно связанное с памятью о Государыне. Жемчужина Средиземноморья, столица французской Ривьеры, имела в XIX веке другое название – Русская Ницца. Наши соотечественники стали обживать ее в царствование Николая I. Жизнь многих Романовых была неотделима от этого городка на Лазурном Берегу. Более того, можно утверждать, что история России XIX столетия вершилась именно здесь. Многие годы в этом городе систематически отдыхала и лечилась Мария Александровна. В Ницце, в апреле 1865 года, у одра ее умиравшего сына решилась судьба августейшего брачного союза: цесаревич Николай соединил руки брата, будущего Александра III, и своей невесты – датской принцессы Дагмар, ставшей Императрицей Марией Федоровной.

Давно уже нет виллы Бермон – последнего земного дома Николая Александровича, стены которой помнили те трагические дни. Ее разрушили и спустя три года возвели на печальном месте часовню в память умершего наследника. В начале ХХ века парк Бермон, где прежде находилась вилла, принадлежал внуку Марии Александровны – Николаю II, и по его высочайшему соизволению здесь был заложен новый православный храм. Монарх великодушно подарил эти земли Русской Православной Церкви. Собор во имя Святителя Николая начали возводить в 1903 году, но началась война России с Японией и строительство пришлось остановить. Лишь в декабре 1912 года состоялось торжественное освящение, и Свято-Николаевский собор предстал во всей своей величественной красе. Храм возводился под покровительством Императрицы Марии Федоровны – это было данью памяти ее почившему жениху. Святыней православного собора стала икона Святого Николая Чудотворца. Этот образ принадлежал Николаю Александровичу и во время тяжких страданий находился у его изголовья. Позже икона была водружена над входом в часовню, возведенную на месте царской виллы. Солнце, дождь и морской ветер сделали свое дело – за долгие годы лик святого стал почти невидим. Икону сняли и перенесли в новый храм, развернув образ к алтарю. И через двадцать лет свершилось чудо – краски посветлели, вновь проявился лик святителя.

Вблизи от храма прежде возвышалась величественная вилла Пейон, принадлежавшая Марии Александровне. Врачи предписывали ей подолгу жить в средиземноморском климате. Кстати, современная точка зрения на климатотерапию заболеваний легких иная – для таких больных постоянная высокая влажность и ветры Лазурного берега, где расположена Ницца, вряд ли полезны… Ныне от виллы Императрицы осталось совсем немного – старинный особняк растворился в новых строениях, принадлежащих клинике Бельведер. Современный госпиталь словно поглотил исторический дом. Осталась лишь часть его старой стены, украшенной изящной лепниной и портиками. Есть своя символика в том, что царская вилла через века обратилась госпиталем: Мария Александровна славилась своей благотворительностью, покровительствовала больницам, сиротским домам, воинским лазаретам[219]. Ныне прежняя резиденция Императрицы находится на бульваре Царевича, названном в память ее страдальца-сына (Черкашина Л., 2002).

Жизнь еще одной русской семьи, имеющей отношение к нашей героине, неразрывно связана с Ниццей. После гибели Александра II светлейшая княгиня Е.М. Юрьевская вместе с детьми покинула Россию. С собой она захватила дорогие реликвии: рубашку венценосного супруга с пятнами засохшей крови, его карманные часы с оставшейся от удара о мостовую вмятиной (цепочку от часов – печальное украшение – она носила поверх платья). Взяла со стола в кабинете перо[220] с застывшей капелькой чернил на конце – утром последнего дня жизни Император работал над новой конституцией, которая должна была стать мирной преобразовательной силой в России. Екатерина Михайловна захватила с собой и 3450 писем, что были в разные годы адресованы ей Александром и вдохновленных его любовью (Чиркова Е.А., 2002). Своим пристанищем вдова Императора избрала Ниццу. Ко времени, когда там обосновалась княгиня Юрьевская, город еще не украшал величественный Свято-Николаевский собор, который станет позднее местом хранения печальных реликвий, что привезла с собой из России Екатерина Михайловна. Долгие годы они будут находиться в крипте – церковном подземелье. Прах княгини, скончавшейся в 1922 году, покоится на русском кладбище Кокад в Ницце. Знаменитый барон Эдуард Фальц-Фейн (его матушка Вера Николаевна, урожденная княжна Епанчина, была дружна с Юрьевской) опекает ее могилу. На свои средства он воздвиг над ней мраморную усыпальницу. Часто вместе с ним приезжает из Швейцарии и светлейший князь Георг Юрьевский – правнук княгини и Императора Александра II.

* * *

Что же сказать в заключение этой главы, оказавшейся такой сложной, противоречивой и печальной, как жизнь человеческая? Мне очень хотелось, чтобы читатели запомнили имя Императрицы Марии Александровны, почти 40 лет прожившей на нашей земле и ставшей поистине русской царицей. Детальная документальная биография ее еще не написана. Я буду рад, если мои скромные исследования медицинских аспектов биографии Государыни представят интерес для исследователей и широкого круга читателей. С первого часа служения принцессы Марии на Русской земле ноша ее была настолько важна, объемна и весома, что требовала бесчисленное количество энергии, чтобы везде успеть, одарить, помолиться, улыбнуться, утешить, наставить, укрепить, ответить, спеть детям колыбельную. Она горела, словно восковая свеча! Своей фрейлине и воспитательнице А.Ф. Тютчевой цесаревна, а позже – Императрица Мария Александровна, с усталой улыбкой признавалась не один раз, что большую часть своей жизни она жила, как волонтер – добровольный солдат!

Горячее чувство беззаветной любви к мужу и не менее сильное чувство истинной веры, восхищавшее людей исконно православных, в том числе Святителя Филарета, Митрополита Московского, и духовника императорской семьи протопресвитера В. Бажанова, поддерживало истощавшиеся хрупкие силы Государыни. Она удерживалась на земле неизменною бодростью духа и той «неразгаданною тайною живой прелести», которую тонко отметил в ней наблюдательный дипломат и поэт Ф.И. Тютчев. Мощное обаяние ее личности распространялось на всех, кто знал и любил ее.

Немецкая принцесса, русская Великая Княгиня, Всероссийская Императрица… Кто знает, в какой из ипостасей была счастлива юная девушка из Дармштадта, которой судьба, казалось бы, предоставила все, о чем можно мечтать в земной жизни, и которая ушла из нее такой несчастной…

Литература

Государственный архив Российской Федерации:

Фонд 641 – Императрица Мария Александровна;

Фонд 677 – Император Александр III;

Фонд 678 – Император Александр II;

Фонд 728 – Рукописное отделение библиотеки Зимнего дворца.

Российский Государственный исторический архив:

Фонд 468 – Кабинет Его Императорского Величества;

Фонд 479 – Придворная медицинская часть;

Фонд 482 – Контроль Министерства Императорского Двора;

Фонд 516 – Коллекция Камер-фурьерских журналов;

Фонд 540 – Собственная Императрицы Марии Александровны Канцелярия;

Гессенский государственный архив (Дармштадт, Федеративная Республика Германия). Коллекция Императрицы Марии Александровны.

* * *

Барковец О., Крылов-Толстикович А. Неизвестный император Александр III. Очерки о жизни, любви и смерти. – М.: Риппол Классик. – 2002.

Беляков Н.А. и соавт. Сестры милосердия России. – СПб.: «Лики России», 2005.

Белякова З.И. Великий Князь Алексей Александрович. – СПб.: «Logos», 2004.

Боханов А.Н. Романовы. Сердечные тайны. – М.: АСТ-ПРЕСС, 2000.

Валуев П.А. Дневник министра внутренних дел // Александр Второй. Воспоминания. Дневники. – СПб.: 1995.

Васильева Л.Н. Жена и муза. – М., 1999.

Васильева Л.Н. Жены русской короны. – М., 1999.

Вяземский П.А. Вилла Бермон. – СПб., 1865.

Зимин И.В. Болезнь и смерть цесаревича Николая Александровича // Вопросы истории. – 2001. – № 9. – С. 140–147.

Кропоткин П.А. Записки революционера. – М., 1966.

Кудрина Ю.В. Императрица Мария Федоровна. Дневники. Письма. Воспоминания. – М.: ОЛМА-ПРЕСС. – 2002.

Мещерский В.П. Дневник князя Мещерского. – СПб., 1881.

Милютин Д.А. Дневник // Александр Второй. Воспоминания. Дневники. – СПб., 1995.

Мирорадович Г.А. Воспоминания о короновании Императора Александра II графа Г.А. Милорадовича // «Русский Архив». – 1884. – II. – С. 182–206.

Николаев Вc. Александр Второй – человек на престоле. – Мюнхен, 1988.

Обатурова М. Императорские бани и кухня в Петергофе. – СПб.: «Абрис». – 2003.

Романов К.К. Дневник Великого Князя Константина Константиновича Романова. – Роман-газета. – № 19 (1241). – М., 1994.

Татищев С.С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. – Т. 1–2. – М., 1996.

Татищев С.С. Великий Князь Александр Александрович. Александр III. – СПб., 2003.

Толмачев Е.П. Александр II и его время. – Т. 1–2. – М., 1998.

Толстая А.А. Записки фрейлины: Печальный эпизод моей жизни при дворе. – М., 1996.

Тютчева А.Ф. При дворе двух императоров: Воспоминания. Дневник. – М., 1990.

Фредерикс М.П. Из воспоминаний // Исторический вестник. – 1898. – Т. 71 (№ 1, С. 52–87; № 2, С. 454–484; № 4, С. 49–72).

Чиркова Е.А. Архив светлейшей княгини Юрьевской в ГАРФ // Отечественные архивы. – 2002. – № 3. – С. 120–121.

Чичерин Б.Н. Воспоминания. – М., 1929.

Шабунин А.В., Будко А.А. Петербургские адреса С.П. Боткина // История Петербурга. – № 2 (12). – 2003. – С. 40–42.

Шевелев А.А. Молодые годы Великого Государя Александра Александровича. – М., 1895.

Яковлева А.И. Воспоминания бывшей камер-юнгферы Императрицы Марии Александровны // Исторический вестник. – Февраль-май 1888 г., Т. 31. – №№ 1–3. – СПб.

Глава 15

Генерал-адмирал Флота Российского

Люблю воинственную живость

Потешных Марсовых полей,

Пехотных ратей и коней

Однообразную красивость,

В их стройно зыблемом строю

Лоскутья сих знамен победных,

Сиянье шапок этих медных,

Насквозь простреленных в бою.

Люблю, военная столица,

Твоей твердыни дым и гром,

Когда полнощная царица

Дарует сына в царский дом…

А.С. Пушкин. Медный всадник

Великий Князь Константин Николаевич… Это имя часто встречалось мне при работе с документами, относящимися к истории России второй половины XIX века, к эпохе царствования четырех последних государей из Дома Романовых. Привлекала масштабность и яркость этого талантливого человека, его бурная и трагическая судьба. О чем же рассказать в первую очередь, о чем умолчать, что отложить «в стол», до следующей книги? Великий Князь является основателем мощной ветви фамильного древа Романовых, которую историки, мемуаристы, специалисты по генеалогии уважительно именуют – Константиновичи. Это громкое некогда имя почти забытое ныне, эта грандиозная и одновременно противоречивая фигура – второй сын Николая I, не менее любимый, чем первенец – будущий Император Александр II. Крупнейший военный и политический деятель России середины XIX века – времени судьбоносных реформ, фактический воссоздатель военного флота, скомпрометированного тяжким поражением в Крымской войне, правая рука Александра II в подготовке и проведении крестьянской реформы… Как врач начинает опрос пациента о состоянии здоровья с выяснения особенностей наследственности, сведений о родителях, их болезнях и привычках, так и мне показалось правильным, прежде чем рассказать о Константине Николаевиче, поведать о его семье, местах, где он рос и формировался.

Ф. Крюгер. Портрет Великого князя Константина Николаевича. 1850 г.

* * *

Константин стал первым ребенком, родившимся в семье отца-императора. Событие это произошло 9 сентября 1827 года в Гатчинском дворце. Роды выдались непростыми – сын был крупным, крепким младенцем, а мать, Александра Федоровна – хрупкой, худощавой, перенесшей тяжелейшее нервное потрясение 25 декабря 1825 года. На ее глазах разыгралась страшная драма, унесшая жизни сотен людей на заснеженной Сенатской площади. Вид корчившихся в лужах крови жертв, попавших под артиллерийский обстрел, гром пушек, вид падающего с лошади смертельно раненого графа Милорадовича часто преследовали ее в ночных кошмарах, в легко появлявшихся слезах, проявлялись заметным нервным тиком – подрагиванием головы при малейшем волнении. Время зачатия и вынашивания ребенка пришлось на тяжелейшее для императорской семьи время – период следствия и реализации приговора по делу декабристов… Старший брат Александр появился на свет еще в семье цесаревича, что впоследствии послужило поводом ряду придворных группировок «столкнуть лбами» братьев. Ничего не получилось – на всю жизнь они остались не только родственниками, но и единомышленниками, союзниками по решению тяжелейших проблем, с которыми пришлось столкнуться Императору Александру II и его сподвижникам. Малыш успел побывать на руках и удостоиться поцелуя своей знаменитой бабки Марии Федоровны, вдовы Павла I. Затейливая судьба ребенка сулила ему стать рачительным хозяином Павловского дворца – любимого семейного гнезда старой Императрицы. Но это будет еще не скоро…

А пока Великий Князь рос здоровым, физически крепким ребенком[221]. По воспоминаниям современников, Константин своим правильным профилем очень напоминал прабабушку – Екатерину II (Шереметев С.Д., 2001). О воспитании, полученном старшими сыновьями Николая I, я уже рассказал в очерке «Царь и его храм», посвященном Государю-Освободителю. Суровость учителей и отца не мешала маленькому Косте быть шаловливым и капризным мальчиком. Г.К. Романов (2001) в мемуарах привел характерный эпизод из детства своего деда. Вечерами императорская чета нередко приглашала избранный круг друзей и приближенных на карточную игру. «…В ту минуту, когда они, отодвинув стулья, собирались сесть за стол, Константин, тогда еще отрок, проворно подбежал и выдернул стул, на который собирался сесть Иван Матвеевич Толстой (впоследствии граф и министр почт). Толстой грузно упал на ковер и, огорошенный этим падением, поднялся с помощью М.Ю. Виельгорского. Великий Князь, смеясь, выбежал из комнаты, но Государь заметил это маленькое происшествие. Он, побледнев от гнева, положил на стол свои карты и, обращаясь к Императрице, сидевшей невдалеке, возвысив голос для того, чтобы все присутствующие могли расслышать, произнес: «Мадам, встаньте». Императрица поднялась. «Попросим извинения у Ивана Матвеевича в том, что так плохо воспитали нашего сына!» Мальчик был сурово наказан, но это не помешало ему и впредь совершать различные экстравагантные выходки.

Баронесса М.П. Фредерикс (1997), знаменитая фрейлина Императорского Двора, вспоминала: «…часто приходилось моей матери заступаться за Константина Николаевича; он с детства выказывал высокий ум, доброту сердца и неимоверную любознательность, но был плох характером, решителен и своенравен, так что к нему относились строже, чем к его братьям и сестрам, и, не будь сказано в укор Августейшим родителям, – иногда несправедливо. Он с юных лет был, что называется, козлом отпущения за всех, и на него все обрушивалось. В детстве, конечно, это были пустяки, моя мать всегда приходила ему на помощь и восстанавливала истину, когда его напрасно обвиняли. Увы, позже он стал козлом отпущения всего дурного, что случалось на Руси. Все приписывали ему, когда он был не виноват ни телом, ни душой. Есть такие несчастные люди на свете! А как Константин Николаевич страдал от этого! Причиною тому были, как и в детстве, пылкий ум и нрав, а главное откровенность, которая часто была облечена в грубую форму, чем он наживал себе много врагов».

Обстановка, в которой росли сыновья Николая I, сохранилась в описаниях мемуаристов той поры, в частности А.И. Яковлевой. Половина юных князей состояла из помещений, расположенных в западной части второго этажа Зимнего дворца вдоль темного коридора, с окнами на Большой двор. Главным в покоях была не отделка, а обстановка: специально подобранная библиотека, наглядные пособия, образцы оружия, модели кораблей, карты, глобусы, а также гимнастические снаряды. Сохранилось изображение «корабельной» комнаты Великого Князя Константина Николаевича. Стены ее были оклеены обоями и служили фоном для картин и витрин, в которых находились модели кораблей и артиллерийских орудий. Большую часть помещения занимала огромная модель парусника, закрепленная в полу. Юные моряки могли забираться на парусник и под руководством педагога осваивать различные морские премудрости. В углу «корабельной» были укреплены гимнастическая стенка, канат, подвесная лестница, разнообразные перекладины, трапеции (Малинина Т.А., Суздалева Т.Э., 1997). Законоведение Константину Николаевичу преподавал барон М.А. Корф – государственный секретарь, однокурсник А.С. Пушкина по Лицею, будущий директор Публичной библиотеки. М.А. Корф (2003) многократно упоминал как о высокой оценке Николаем I способностей сына, так и о своих собственных впечатлениях о блестящих познаниях Великого Князя. Особенно интересовала юного Константина «история престолонаследования в России, со всеми его многократными коловратностями и внезапными поворотами». Видимо, совместная работа оказалась взаимоприятной, т. к. преподаватель получил от ученика его акварельный портрет работы знаменитого живописца Гау.

В начале весны 1844 года состоялся экзамен Константина, продолжавшийся несколько недель. Экзаменаторами были князь А.С. Меншиков, граф Д.Н. Блудов, адмирал А.С. Грейг и другие государственные и военные деятели. На ряде испытаний присутствовал Николай I. М.А. Корф (2003) в своих «Записках» неоднократно обращался к беседам с Константином Николаевичем, с которым они частенько вместе ездили в летний сезон из Павловска в Петербург по железной дороге. Великий Князь просто и искренне рассказывал о спартанском размещении и воспитании своих братьев в Александрии и Коттедже, от него же Корф узнал о трогательной традиции, существовавшей среди сыновей и внуков Павла I: получая друг от друга письма, они обязательно целовали их как при личной встрече…

С раннего детства Великий Князь был приписан к флоту. На фрегате «Паллада» он с восьмилетнего возраста ходил в морские плавания, познав на собственном опыте все радости и тяготы флотской службы, в совершенстве знал немецкий, французский и английский языки, хорошо рисовал, увлеченно занимался античной историей и культурой (Пчелов Е.В., 2004). Военное образование он получил под руководством знаменитого мореплавателя адмирала Ф.П. Литке. На протяжении нескольких десятилетий, пройдя путь от мичмана до генерал-адмирала, Управляющего Морским министерством, Константин принимал живейшее участие в коренных реформах флота. Для этого он не жалел ни времени, ни сил, ни средств. «Для деда начались годы тяжелого, полного разочарований и огорчений труда, а для флота – светлая заря возрождения. Из парусного он стал паровым, а затем – броненосным. Оба эти перехода были сопряжены с немалыми трудностями. Но благодаря энергии и настойчивости деда, его умению подбирать себе сотрудников эти препятствия были преодолены» (Романов Г.К., 2001). Предпринимая ежегодно путешествия по России и зарубежью, Константин предпочитал передвижение по воде (РГИА, Ф. 472, оп. 3 (27/861), д. 339. О распоряжениях по случаю морского вояжа из Архангельска Его Высочества Великого Князя Константина Николаевича (1849 г.) и др.).

Неутомимый и любознательный путешественник, Великий Князь энергично поддерживал мореплавателей и землеописателей. Русское географическое общество было создано в Петербурге в 1845 году по предложению адмирала Ф.П. Литке. Первым председателем общества стал Константин Николаевич. Его бесспорные заслуги по развертыванию активной деятельности научного и общественного объединения получили и в наше время достойное признание. На золотой медали, которую с 2001 года вручают за заслуги перед обществом – изображение Великого Князя.

* * *

Между тем, беззаботная холостая жизнь завершилась. Пришло время создавать семью. Невестой Великого Князя была объявлена Фредерика-Генриетта-Паулина-Марианна-Елизавета, принцесса Саксен-Альтенбургская, представительница одной из наиболее древних и родовитых германских династий. В 1847 году она прибыла в Россию[222]. Николай I лично встречал ее в Варшаве. С этого момента и до самой смерти Государь очень тепло относился к невестке, не делая различий в уровне родственных отношений между ней и сыном. 6 февраля 1848 года состоялось обручение. Через Таинство Святого Миропомазания она была принята в лоно Русской Православной Церкви и получила имя Александры Иосифовны. 30 августа состоялась пышная свадьба, которая совпала с днем памяти Святого Благоверного Великого Князя Александра Невского. Обряд бракосочетания впервые совершал новый духовник Государя – о. Василий Бажанов. После этого состоялся «трехклассный» обед и грандиозный бал, а на другой день – гвардейский развод перед Зимним дворцом и парадный спектакль – «Пахита» Минкуса.

Пытаясь проанализировать дальнейшую семейную жизнь брата, Великая Княгиня Ольга Николаевна (1963) вспоминала: «Он был упрям, и Литке боролся с этим, постоянно его наказывая; это не было правильным способом: если бы с ним обращались иначе, его натура могла сделаться великой. Он часто днями не разговаривал; обиженным чувствовал себя воспитанием, которое применялось к нему, и в двадцать лет решил жениться, только чтобы избавиться от ярма воспитания. Таким образом, прямо из детской он попал в мужья, безо всякого опыта, без того, чтобы изжить свою молодость или побыть в кругу своих сверстников, неспособный не только вести жену, но и себя самого. Он избавился от воспитательской деятельности Литке, с тем чтобы попасть под башмак своей красивой, но и очень изводящей Санни… После двадцатилетнего брака у него вдруг открылись глаза, наступило разочарование и с ним несправедливость: она ведь была невиновна в тех иллюзиях, которые он делал себе и которые вдруг увяли. Их дальнейшая жизнь была несчастливой. Он бросился в работу и чем больше нужно было сделать, тем более он отвлекался от печальной действительности собственной жизни… Быть одному было его отдыхом и только музыка была способна восстановить равновесие его души. Каждую пятницу он играл в русском оркестре, под управлением Направника, на виолончели. Раз в году, во время Великого поста, совместно с оперным хором, устраивались концерты, на которых исполнялись Оратории Бетховена, симфонии Шумана или новые, неизвестные еще произведения. На этих концертах присутствовало все, что в Петербурге любило музыку…».

Свободное время, которого бывало немного, Великий Князь делил между шахматами, за которыми мог просиживать часами, и книгами. Знаменитый библиофил, Константин Николаевич всю сознательную жизнь собирал книги, в частности посвященные флоту. Незадолго до кончины он передал свою прекрасную библиотеку Николаевской Морской академии. Это собрание стало гордостью учебного заведения. Судьба книг сложилась трагически: после 1917 года библиотека была частично варварски расхищена, частично уничтожена (Доценко В.Д., 1998).

Одним из любимых занятий Константина Николаевича было посещение бани, унаследованное им от отца. Еще в 1717 году под руководством знаменитого архитектора Леблона в цокольном этаже Стрельнинского дворца были сооружены помещения «мыльни» из пяти комнат, в которых были установлены ванны (Богданов А.И., 2000). В резервуары подогретая вода поступала из специальной котельной. Впервые в практике дворцового строительства бани «внесены» в главное здание резиденции, что было весьма удобно в условиях холодного и ветреного климата побережья Финского залива.

* * *

В 1850 году в молодой семье появился первенец – сын Николай. Вслед за ним родилось еще пятеро детей. Всего за десять лет их стало шестеро. Как оказалось, очень много для слабого здоровья и неустойчивой нервной системы Александры Иосифовны – «жинки», как ласково называл супругу Константин Николаевич. Для того чтобы восстановить силы, Великой Княгине ежегодно и подолгу приходилось лечиться. В пятидесятые годы Константин Николаевич и Александра Иосифовна обычно жили в Большом дворце Стрельны летом. По утрам Великий Князь работал в кабинете, часто на собственном пароходе посещал Кронштадт, присутствовал на заседаниях Государственного совета и ездил к императору в Царское Село с докладом о работе. В свободное время он любил совершать прогулки до Троице-Сергиевой пустыни, ездил вместе с женой и детьми в Петергоф, где останавливался в специально перестроенном для него Адмиральском домике в парке Александрия, недалеко от Коттеджа. Позже Великая Княгиня стала предпочитать отдыхать за границей, на «водах». К сорока годам от семейных неприятностей Александра Иосифовна поседела и осунулась. Былая красота исчезла без следа. Ее характер, раздражительный и нестабильный в молодости, окончательно испортился. В покоях Великой Княгини обосновались не только врачи, но и просто случайные люди – знахари, «магнетизеры». А.Ф. Тютчева (1997) в дневниковых записях от 18 октября 1855 года вспоминала: «…По-видимому, магнетические сеансы имели дурные последствия. Я не стану повторять то, что говорят. Может быть, это все неправда… Я говорю, однако, про себя, что вот еще урок, который не послужит на пользу великим мира сего. Это не помешает им подбирать интересных сирот, иметь глупейшие увлечения и страсти, ценою всяких забот и попечений готовить себе в будущем горе и скандалы. Из года в год эти случаи повторяются, и никто не становится от того умнее!» Женщина страдала бессонницей, лекарства приносили вместе с прерывистым поверхностным сном жуткие сновидения, которые она пыталась истолковать. Возможно, пагубное влияние на здоровье оказала и частая смена в те годы лечивших Великую Княгиню врачей, французских подданных (см. РГИА. Ф. 540, оп. 1, д. 78, 1859–1860 гг.).

У Константина от нервозности и причуд жены опустились руки. Все чаще его стало тянуть в долгие походы, дальние путешествия. Он с удовольствием брался за любые поручения брата, связанные с отъездом из столицы. И в этот момент в жизни Великого Князя встретилась Мариинского театра балерина Анна Кузнецова. Обычная для Дома Романовых придворная интрига переросла в прочную многолетнюю богатую детьми связь. Константин в точности воспроизвел морганатический брак своего брата Александра II и Екатерины Михайловны Долгорукой. Анна Кузнецова (1847–1922) была дочерью знаменитого трагика Василия Андреевича Каратыгина. От этой связи родились дети: Сергей (родился и умер в 1873 году), Марина (1875–1941), Анна (1878–1920), Измаил (1879–1885) и Лев (1883–1885). Всем им в 1883 году Александр III пожаловал отчество «Константиновичи», фамилию «Князевы» и личное дворянство, а в 1892 году – и потомственное (Пчелов Е.В., 2004).

Как всегда бывает в таких случаях, главными пострадавшими в неудачных семьях являются дети. Так случилось и со старшим сыном великокняжеской четы – Николаем. С юных лет импульсивный и впечатлительный, к подростковому возрасту он стал страдать нервными припадками. «Грустно было мое детство, – вспоминал Великий Князь. – Я вынес из него две-три мысли и ни одного хорошего чувства. А чувства во мне от природы есть, и горячие, но они зарыты Мирбахом[223]… Он, в сущности, инквизитор» (Третьякова Л.И., 2003). Увы! Пока отец занимался делами государства, мать – проблемами магнетизма, сын оказался втянут в круг «золотой» гвардейской милодежи. Дорогие лошади, кутежи, женщины «полусвета» стоили молодому офицеру больших денег…

10 апреля 1874 года в дневнике Константина Николаевича появилась запись: «…Санни меня призвала к себе, чтобы показать, что на одной из наших свадебных икон отодрано и украдено бриллиантовое сияние и что с другой пробовали то же самое, но безуспешно и только отогнули… просто ужас!» Князь лично осмотрел поврежденный драгоценный оклад. Он был поврежден по краям, на месте крупных бриллиантов, которыми были выложены лучи, расходившиеся от лика, зияли пустоты… По приказанию Великого Князя во дворец немедленно прибыл Ф.Ф. Трепов, петербургский градоначальник, в сопровождении полиции. Заработал грандиозный механизм сыска… 12 апреля Трепов доложил Константину Николаевичу, что к краже причастен его старший сын – Никола, как нежно называли его в семье. Александр II любил и опекал Николу как сына. Пораженный происходящим, он долго беседовал с племянником. Существует версия, что последний, категорически отрицавший на следствии свою причастность к произошедшему, в разговоре с дядей, разрыдавшись, во всем сознался (Третьякова Л.И., 2003). Желая, чтобы правда, пусть и горькая, прозвучала для сановного Петербурга из первых уст, Александр II вызвал к себе военного министра Д.А. Милютина. После аудиенции тот записал в дневнике: «Государь рассказал мне все, как было. Подробности эти возмутительны…». Никола был подвергнут осмотру врачебным консилиумом. Прочтя заключение, Константин Николаевич записал в дневнике: «Мое страшное положение таково, что я этот результат принужден принять с благодарностью». Родители Великого Князя безропотно подчинились решению Конференции Романовых – совещания Великих Князей, которое вел лично Государь.

После тщательного изучения всех аспектов ситуации, включая медицинские, последовал Указ Императора. Государь взял на себя личную ответственность за определение судьбы племянника. Ныне этот документ хранится в Российском государственном историческом архиве (Ф. 468, оп. 46, д. 81). Старинный конверт несет на себе три красные сургучные печати Министерства Императорского Двора и надпись четким чиновничьим почерком: «Пакет сей хранить в кладовой Камерального отдела, в ковчеге с Актами, до Императорской Фамилии относящимися. 4 ноября 1891 г. Управляющий Кабинетом Его Величества статс-секретарь Н. Петров».

Откроем конверт и достанем лист под архивным номером 1б. В исторической литературе мне встречались лишь упоминания о документе. Привожу текст полностью. «Указ Министру Императорского Двора и Уделов. По случаю обнаружившихся, в начале сего года, некоторых ненормальных явлений в общем состоянии здоровья и в действиях Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Константиновича, имевших признаки начала душевной болезни, Мы повелели: Двора нашего лейб-медику консультанту Тайному Советнику Здекауэру и профессору нашей Медико-хирургической академии Директору Клиники душевных болезней Действительному Статскому Советнику Балинскому освидетельствовать состояние здоровья Его Высочества и затем иметь за оным тщательное врачебное наблюдение.

Усмотрев ныне из представленных Нам, по сему предмету донесений и медицинских исследований, что Его Императорское Высочество Великий Князь Николай Константинович страдает расстройством умственных способностей и потому, к прискорбию Нашему и Его Августвейших Родителей, не может сознательно располагать своими действиями, Мы повелеваем:

1. Учредить над Великим Князем Николаем Константиновичем и над Его имуществом опеку в лице Его Августвейшего Родителя, Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Николаевича.

2. Опеке сей действовать на основании данных Нами указаний. К исполнению сего Нашего Указа Вы имеете учинить надлежащие распоряжения.

В Петербурге 11 декабря 1874 г. АЛЕКСАНДР

(дата и подпись – автограф Императора)».

Титул Великого Князя был Николаю Константиновичу оставлен и он был выслан на Украину, затем – в Туркестан. Как оказалось, навсегда.

Что бы не писали в оправдание Николая Константиновича, для меня объективным суждением является краткая, но много говорящая запись в дневнике К.Р. о старшем брате: «Его здоровье, нрав, положение в свете и неопределенная будущность несовместимы с великокняжеским достоинством». О многом говорят эти скупые осуждающие слова. Основанием для жесткого решения Императора послужило врачебное заключение, подписанное профессорами И. Балинским, Ф. Карелем и Н. Здекауэром, о психической ненормальности Великого Князя. Признание собственной вины Николаем усматривается из многих фамильных документов Романовых. Так, потрясенный гибелью любимого дяди, Николай Константинович обратился к новому Императору, Александру III, с письмом: «…разрешите мне… коленопреклоненно помолиться праху обожаемого мною монарха и просить у него прощения за мое преступление. Затем я немедленно безропотно вернусь на место моего заточения. Умоляю Ваше Величество не отказать в этой милости несчастному Николаю». Кузен в жесткой форме отверг просьбу друга детства.

* * *

Образование князя и влияние на него либерального окружения подготовили цесаревича к политической деятельности. Константин Николаевич неизменно поддерживал сторонников преобразований, о чем свидетельствуют многие из его современников. Князь В.П. Мещерский (1897) в своих воспоминаниях писал, что Великий Князь «занимался исканием людей для своего брата, Государя… Он мечтал создать плеяду молодых государственных людей. И как только ему называли способного человека, немедленно с ним знакомился». Именно он привлек к работе в своем министерстве Д.А. Оболенского, Б.П. Мансурова; покровительствовал М.Х. Рейтерну и А.В. Головнину, занявшим впоследствии министерские посты. В разное время брат Александра II оказал влияние на назначения Н.А. Милютина, С.И. Зарудного, Д.А. Толстого, Д.М. Сольского, которые стали авторами важнейших реформ.

Властный и жесткий характер Константина Николаевича проявлялся и в семье. Ссылаясь на рассказ Дмитрия, третьего сына Великого Князя, его близкий друг А.А. Мосолов (1992) привел следующий рассказ. Оба старших сына вышли в офицеры: Николай – в конную гвардию, Константин – в Измайловский полк. Дмитрия же с детства предназначали в моряки. Безумно любя лошадей, Великий Князь просился в конногвардейцы, как старший брат, но отец заявил, чтобы он не смел даже мечтать о гвардии, а готовился на флот. Его Высочество подчинился, надел морскую форму и был отправлен в учебное плавание. Оказалось, что он моря не переносил и страшно страдал от морской болезни. Вернувшись домой, Великий Князь, усердно помолившись, отправился в кабинет к родителю, стал на колени перед отцом и умолял избавить его от морской службы. Константин Николаевич ничего слышать не хотел. «И Нельсон, – говорил он, – страдал морской болезнью, а все же стал знаменитым адмиралом». Наконец сжалилась мать, и после долгих ее просьб отец согласился отдать Дмитрия в конную гвардию. Так как старший брат в бытность в полку вел жизнь весьма вольную, то Дмитрию была дана строгая инструкция: ему не подражать. По добросовестности натуры он родительский приказ исполнял пунктуально. Уже командуя конно-гренадерским полком, Дмитрий Константинович убедился, что «сухой режим» мешает его сближению с офицерами и исходатайствовал у матушки разрешение пить вино. После этого он скоро сдружился с полком и имел большое влияние на офицеров, которые его искренне любили за простоту, скромность и энциклопедические познания.

Некоторые историки считают, что истоки сдержанного отношения сыновей к отцу, как и во многих семьях, коренились в обиде за мать, тяжело переживавшую супружескую измену Константина Николаевича. Прочная связь с танцовщицей Анной Кузнецовой сохранялась долгие годы. Кто из супругов – Константин или его жена Александра повинны в крушении законной семьи, остается за кулисами истории. Следует заметить, что в отличие от многих своих родственников, например, брата Николая, Константин никогда не афишировал внебрачную связь, максимально стараясь сохранить честь династии. Внешние приличия в данной Богом семье Константин Николаевич соблюдал, но не выносил ханжества и экзальтированного мистицизма жены, ее по большей части мнимых болезней. Гораздо лучше он чувствовал себя на скромной даче любовницы, которая продолжала рожать ему детей. В кругу и второй семьи Его Высочество постигли удары и разочарования. В мае 1885 года тяжело протекавшая скарлатина, с которой в те годы врачи не умели бороться, унесла сразу двоих его внебрачных сыновей (Половцов А.А., 1966). Эти потери были не первыми для Великого Князя. 15 февраля 1879 года скончался его четвертый сын, Вячеслав. Смерть талантливого семнадцатилетнего юноши после десятидневной болезни потрясла родителей. Лишь анатомическое исследование установило истинную причину гибели – гнойный лептоменингит (воспаление оболочек головного мозга)[224], спровоцированный, наиболее вероятно, спортивной травмой в Таврическом саду…

Заканчивая этот раздел, следует заметить следующее. Романовы никогда не обсуждали с детьми свои семейные отношения. Таков был традиционный кодекс поведения. Даже в наши дни, пытаясь выяснить исторические тайны, на вопрос об интимных, зачастую неблагополучных семейных делах, потомки Романовых отвечают: «Об этом с нами в семье никогда не говорили» (Белякова З.И., 2002).

* * *

Оценки деятельности Великого Князя современниками были различными. Так, в дневнике государственного секретаря А.А. Половцова 13 января 1892 года была сделана следующая запись: «…Константин Николаевич отличался несомненным умом, но его грубое с людьми обращение, постоянная желчность, неровность характера, а за последние годы распутная жизнь отталкивали от него людей…» (Доценко В.Д., 1998). В своих мемуарах «Сон юности» сестра Ольга тепло вспоминала о старшем брате: «Кости, имевший прекрасную память, вдали от своих летних развлечений на кораблях, приобрел большие познания в географии и математике, которые позволяли ему хорошо сдавать все экзамены. Благодаря пытливому уму и либеральным взглядам, не совсем обыденным для Зимнего Дворца, он проявил себя способным к усвоению всего делового, в то время как в обращении с людьми ему не хватало такта. Он обладал способностями государственного деятеля и его имя останется связанным с реформами, осуществленными в царствование Александра II. Литке умел окружить его замечательными людьми. Это он ввел к Кости Головина, который в течение тридцати лет был его правой рукой… Ему удалось провести в Морское Министерство молодых людей, которые, как и он, стремились изгнать оттуда бюрократический дух… Все они играли более или менее значительную роль…».

Неоднократно писала о Великом Князе хорошо информированная и проницательная А.Ф. Тютчева (1990). В своих знаменитых «Воспоминаниях» и «Дневниках» фрейлина часто обращалась к характеристике Константина Николаевича. Первая их встреча произошла 13 января 1853 года в императорской театральной ложе. Приветствуя новую фрейлину, брат Государя приветливо обратился к ней по-французски, хотя и слыл в обществе «свирепым славянофилом», говорящим только по-русски и намеренно пренебрегавшим «формами европейской цивилизации». Менее «повезло» супруге князя Александре Иосифовне, которой «досталось» от мемуаристки за хриплый голос, за плохое знание французского языка, за недостаточно изысканные манеры, за скандальные связи с шарлатанами-экстрасенсами. Что касается Константина Николаевича, то он вызывал у Тютчевой добрые характеристики. Она отразила положительную реакцию общества на выделение князем огромной суммы в 200 тысяч рублей, необходимой для модернизации военного флота, из собственных средств. «Все, что я имею, принадлежит России», – писал по этому поводу Константин старшему брату. А.Ф. Тютчева, комментируя личные качества Константина Николаевича, изложила инцидент 17 июля 1853 года, когда Великий Князь в Кронштадте, во время испытания лодки американской конструкции, показал себя мужественным человеком и прекрасным пловцом, руководившим спасением своих утопавших адъютантов. За это Константин был награжден Знаком Общества спасания на водах.

В дневнике знаменитого американского адмирала Д. Фаррагута, посетившего в 1867 году с эскадрой Кронштадт, есть запись: «Генерал-Адмирал пригласил меня с командирами кораблей на обед. Его Высочество Великий Князь очень приветливый и интеллигентный человек. У него исключительная память. Он многое знает о Соединенных Штатах и о нашем флоте… К назначенному часу мы были в Павловске. Ровно в пять Генерал-Адмирал вошел в столовую. Поздоровавшись с каждым и пригласив всех к столу, он по обычаю своей страны пожелал всем приятного аппетита. Во время обеда Великий Князь вел оживленный разговор, свидетельствующий о его обширных знаниях, особенно в области флота и кораблестроения. О себе он говорил только как о моряке» (Коршунов Ю.Л., 1999).

Внимательное чтение воспоминаний А.А. Половцова (1966), сравнение его с другими мемуарами, а также бесспорными историческими фактами позволяет мне квалифицировать многие его суждения в качестве заведомо субъективных, построенных на эмоциях и односторонних оценках. Так, обобщающие суждения о Великом Князе Константине он строил на явно «мелких» фактах: «Грубость и неблаговоспитанность этого человека выходят из ряда обыкновенных явлений жизни. На днях, например, он завтракал после обедни у Вел. Кн. Александры Иосифовны, причем, несмотря на присутствие нескольких посторонних, и в том числе дам, ему подавали особые, сравнительно с приглашенными, блюда, а в конце завтрака он закурил папиросу, не предлагая того же самого своим гостям».

Многие современники отмечали незаурядные способности Великого Князя. Е.М. Феоктистов, начальник Главного управления по делам печати, писал: «Я нашел в нем человека умного и обладавшего разносторонними сведениями. Он много читал и все, что случилось ему прочесть, помнил до мельчайших подробностей – память его была поистине изумительной» (1991). Великий Князь был человеком увлекающимся, энергичным, но одновременно импульсивным, резким и вспыльчивым, что, безусловно, влияло на отношение к нему окружающих. Понятно, что оценки такого человека отличаются противоречивостью.

«Я думаю, нет другого человека, на которого возводили бы столько клевет», – писал в своем «Дневнике» государственный секретарь Е.А. Перетц (1927). Интерес, который вызывала к себе личность Великого Князя, бесспорно, свидетельствует о незаурядности его натуры. По свидетельству В.П. Мещерского (1897), Константин Николаевич сознавал тот вред, который наносил ему характер: «Они, эти дурные черты, во мне сидят, как злой дух; они сильны во мне, и вы не поверите, каких мне усилий требуется с ними бороться». Вокруг генерал-адмирала ходило множество самых разнообразных толков. Самым, пожалуй, распространенным среди них был слух о том, что Великий Князь оспаривал право на престол у брата. После смерти Александра II А.А. Бобринский (1931), недолюбливавший Константина, записал в своем дневнике: «Константин Николаевич сделался ненавистным. Некоторые прямо обвиняют его в том, что он стоял во главе убийц. Хорошенькая репутация!». Великосветским сплетникам ответила Великая Княгиня Ольга Николаевна (1963): «Кости всегда был терпимым по отношению прессы, относился с презрением к нападкам на свою особу и никогда на них не реагировал. Этим объясняется, что поползли подлые слухи об его причастии к заговорам нигилистов. Слухи эти никем не опровергались. Он считал это ниже своего достоинства. Такой взгляд на вещи, вызванный только его благородством, должен был быть понятен не только мне одной».

Характер отношений братьев без труда усматривается из их обширной переписки. «Стрельна. 12 августа 1858. Пишу Тебе несколько слов, любезнейший Саша, чтоб уведомить, что у нас все благодаря Бога идет удовлетворительно. Сегодня идет третий день. У жинки начинает показываться молоко, груди наливаются и сильно вспухают, и от того она начинает довольно сильно страдать, но лихорадки, слава Богу, еще нет ни малейшей. К сожалению, только ее старые бессонницы все еще продолжаются. Маленький Костя тоже хорош и весь день лежит у своей матери на постели. Наша бесценная Мама[225] каждый день у нас бывает и остается довольно долго. Вчера она со мною обедала. Офицеры Конной Гвардии и третьей артиллерийской бригады приходили меня поздравлять. Я им сказал, что прошу их нового кантониста (новорожденного сына – Ю.М.) любить и жаловать и что если Господь Бог его возрастит и сохранит, я ручаюсь, что он их полюбит и будет им добрым товарищем. Желаю Тебе совершить Твое путешествие к полному Твоему удовольствию и без устали. Обнимаю от души Тебя и Твою дорогую Марию. Твой верный брат Константин».

«Либеральные убеждения сочетались у него с властолюбием и неумением терпеть возражения; поборник гласности, он мог осыпать редактора газеты ругательствами за нелестные отзывы о политике его министерства; благородные устремления работать на благо отечества теряли свою искренность при его самолюбии и стремлении к популярности; страстная борьба с казнокрадством и взяточничеством не мешала ему участвовать в железнодорожных махинациях, которыми так увлекались великие князья» (Шевырев А.П., 1990). Подобные мнения не позволяют, однако, отрицать несомненную положительную роль Великого Князя в процессе подготовки и реализации крупнейших реформ второй половины XIX века.

* * *

Бесспорно, события в стране и за ее пределами требовали присутствия у государственного руля людей масштаба Константина Николаевича. Европу сотрясала волна буржуазных революций, и Россия оказалась вовлечена, в силу союзнических обязательств, в военные конфликты. Уже в 1848 году генерал-адмирал, командир лейб-гвардии Финляндского полка, Великий Князь принял участие в военных действиях в Венгрии, за что был удостоен боевого ордена. О личном мужестве Константина свидетельствует реляция о награждении князя. Фельдмаршал И.Ф. Паскевич писал: «…разделял с войсками все труды похода… оставался под смертоносным действием неприятельских батарей… находился под самым сильным ружейным огнем, отличаясь мужеством и самоотвержением» (Пчелов Е.В., 2004). И все же главным делом его жизни остался Российский флот. Брат Государя с 1850 года стал председателем комитета по пересмотру морского Устава, с 1852 года – товарищем начальника Главного морского штаба.

Политическая деятельность Великого Князя началась в январе 1853 года, после вступления во временное управление Морским министерством. В первые годы деятельность Великого Князя противоречила традициям управления, принятым в России. «Энергия генерал-адмирала ломала сложившуюся в течение десятилетий рутину административной работы. Он поднимал десятки вопросов и заваливал своих подчиненных поручениями и запросами… Но рамки николаевской системы жестко определяли сферу возможных преобразований. Реформы допускались лишь в виде частных улучшений…» (Шевырев А.П., 1990).

Преобразования в морском ведомстве начались с воцарением Александра II. Одним из самых эффективных способов улучшить постановку дела Константин Николаевич считал гласность в делах управления. В одном из первых приказов князь писал: «Я требую в… отчетах не похвалы, а истины, в особенности откровенного и обдуманного изложения недостатков… сделанных ошибок, и те отчеты, в которых нужно будет читать между строками, будут возвращены мною с большой гласностью». При грозном генерал-адмирале служить приходилось ревностно. Его репутация на флоте была высока. Связанный с детства с морем, Великий Князь оставался неразлучным с ним двадцать восемь лет и любил говорить: «флот – второе мое существо». При Александре II Великий Князь управлял как флотом, так и Морским министерством на правах министра. После потери всего Черноморского флота задачу его воссоздания Константин Николаевич выполнил с честью. При нем флот оснастили винтовыми судами, начали строить броненосцы, вооружать суда подводными минами. В короткие сроки флот превратился из устаревшего парусного в современный паровой и броненосный. Вместо древних чугунных гладкоствольных пушек на вооружении появились стальные нарезные орудия. В то же время срок военно-морской службы для матросов был сокращен с 25 до 10 лет. Начали издавать «Морской сборник», где печатались прогрессивные писатели.

При проведении реформ на флоте все они, как правило, гласно освещались на страницах «Морского сборника». С этой целью в журнале был открыт специальный раздел, где публиковались материалы о деятельности министерства и его департаментов. «Морской сборник» в те годы стал одним из лучших журналов в России. В нем активно сотрудничали не только знаменитые адмиралы Г.И. Бутаков, Ф.П. Врангель, А.А. Попов, К.П. Посьет, но и крупнейшие русские ученые, литераторы, в том числе В.И. Даль, Н.И. Пирогов, В.Я. Струве. Многие из них получали задания лично от Великого Князя. Именно по предложению генерал-адмирала ушел в кругосветное плавание на «Палладе» И.А. Гончаров, отправился вокруг Европы на «Ретвизане» А.В. Григорович.

Уделяя внимание изучению деятельности населения России, занятого «мореходством, рыбным промыслом и судоходством на реках и озерах», Морское министерство организовало в различных регионах страны работу большой группы писателей. В частности, на Каспий уехал А.Ф. Писемский, в верховьях Волги работал Н.А. Островский, в Малороссии – Г.П. Данилевский. В своем обращении к литераторам Великий Князь писал: «Морское начальство, не желая стеснять талант, представляет излагать ваши путешествия и результаты исследований в той форме и в тех размерах, которые вам покажутся наиболее удобными». Заботясь о распространении «Морского сборника», он указывал: «Цель наша не в том, чтобы извлекать денежные выгоды, но чтобы знакомить Россию с флотом, возбуждать к нему уважение» (Коршунов Ю.Л., 1999).

Резко улучшилась подготовка офицерского состава, открылась Николаевская морская академия. Великий Князь ввел практику заграничных и кругосветных плаваний для российского флота, чтобы «оценить наше собственное состояние». Реформы по переоснащению флота Константин сочетал с кадровым усилением, выразившемся в приходе к руководству молодого, научно подготовленного поколения офицеров. Что особенно важно: был установлен предельный возраст, по достижении которого, если не было более высокой вакантной должности, надлежало уходить в отставку. Для капитана I ранга этот возраст оставлял 55 лет, для контр-адмирала – 60 и вице-адмирала – 65 лет. В 1867 году Морской кадетский корпус переименовали в Морское училище, отнесли его к разряду высших учебных заведений, ввели конкурсные вступительные экзамены (Доценко В.Д., 2002).

При Константине Николаевиче повысилась роль корабельных кают-компаний. По его приказанию на суда за казенный счет были поставлены серебряные столовые приборы, фарфор и хрусталь с символикой корабля. Офицеры обязаны были не только знать своих подчиненных, но и следить за соблюдением формы одежды[226] нижними чинами, обучать их грамоте и морскому делу.

Сложившийся за время руководства флотом Константина Николаевича распорядок дня был обобщен в «Правилах внутренней службы на корабле». Побудка команды начиналась в 5 часов утра командой вахтенного начальника: «Команду будить! Койки вязать!». Затем вахтенный начальник подавал команду: «На молитву!» По окончании утренних молитв отводилось достаточное время на помывку, завтрак, малую приборку. После подъема флага начались тренировки на боевых постах. На обед и послеобеденный отдых отводилось два с половиной часа. Трапеза начиналась с раздачи вина (две трети чарки[227] выдавали за обедом, одну треть – за завтраком или ужином). Выдача спиртного считалась профилактической мерой против простуды и была своеобразной формой поощрения. За отказ от вина полагалась денежная компенсация. После ужина и вечерних молитв раздавались койки и команда могла отдыхать.

Интересно, что Великий Князь требовал неукоснительного соблюдения оздоровительных и профилактических мероприятий: влажной уборки жилых помещений, их регулярного проветривания, еженедельного медицинского осмотра. В воскресение командир корабля лично осматривал команду, после чего совершалась молитва перед принятием пищи. После трапезы, которой предшествовало снятие пробы ответственным офицером, команда увольнялась на берег (Доценко В.Д., 2002).

Особое внимание на флоте стало уделяться повышению грамотности матросов. Ежегодно в зимнее время – с ноября по март – три дня в неделю отводилось для учебы. Были созданы школы младших специалистов – комендоров, рулевых-сигнальщиков, минная школа. В матросских казармах появились первые библиотеки, в Кронштадтском театре учреждены «особые даровые места для нижних чинов». Результаты оказались более чем убедительными – в 1855 году абсолютное большинство матросов было безграмотно, в 1865 году число грамотных составило 27 процентов, а в 1881 году – 51 процент (Коршунов Ю.Л., 1999).

* * *

Константин Николаевич обратил внимание на запутанную и несправедливую процедуру военно-морского судопроизводства. Первыми шагами по реформированию судов явились Указы по линии Морского министерства: от 9 марта 1855 года, от 4 и 5 октября 1858 года. В этих документах впервые был сформулирован принцип гуманного отношения к подсудимым. Как судебному эксперту, мне особо хочется отметить, что 22 декабря 1858 года Константин Николаевич принял проект реформы, призванной ускорить судопроизводство. Это были частные меры, которые не могли изменить общей системы правоохранительных органов, но они послужили реальной основой для продвижения к реализации новых идей.

Прогрессивная деятельность Константина Николаевича по реформированию флота затронула и врачебное его обеспечение. По рекомендации Великого Князя на должность руководителя медицинской службы в 1856 году был назначен Карл Оттонович Розенбергер, выпускник Дерптского университета, друг и сподвижник Н.И. Пирогова. В короткий срок были укреплены врачебные кадры, изданы новые инструкции, с организацией Общества морских врачей начата научная работа. По поручению генерал-адмирала К.О. Розенбергер подготовил XIV том Свода законов Российской империи, посвященный здравоохранению (Самойлов В.О., 1997). Константин Николаевич лично занимался оптимизацией деятельности Кронштадтского госпиталя. По Уставу о морских госпиталях 1865 года, лечебница управлялась «конторой под председательством главного доктора». По штатам в госпитале на 1500 коек полагалось увеличение медицинского персонала: Главный доктор с содержанием 3500 рублей в год; его помощник с окладом 1800 рублей; прозектор – 1; старших ординаторов – 8; младших – 10; аптекарь – 1; 2 его помощника; 5 аптекарских учеников; 16 фельдшеров. Состав обслуживающего персонала был определен в следующем количестве: смотритель – 1; его помощник – 1; смотритель госпитальной дачи – 1; комиссаров-казначеев – 2; делопроизводителей – 2; кастелянша – 1; священник и диакон – 2. Из состава госпитальной роты унтер-офицеров – 20; палатных приемщиков – 35 и служителей – 150.

Научно-исследовательская работа врачей Кронштадтского госпиталя и порта осуществлялась через Общество морских врачей, открывшееся 7 февраля 1859 года. Члены Общества внесли большой вклад в развитие медицины. Среди них были ученики И.И. Мечникова, С.П. Боткина и И.П. Павлова. Морские врачи, проводившие большую практическую работу, вступив в члены Общества, сумели теоретически обобщить данные своего опыта и стали крупными учеными в высших медицинских заведениях. Широко известны имена профессоров Л.А. Орбели, Н.А. Подкопаева, В.Г. Гаршина, С.С. Гирголава, В.И. Добротворского, А.Л. Поленова, Г.В. Шора. Они внесли неоценимый вклад в развитие отечественной медицины. Усилиями врачей на форте «Чумный» была выработана сыворотка, давшая возможность бороться с болезнью. А.С. Попов сконструировал в стенах госпиталя рентгеновский аппарат и получил первый в России рентгеновский снимок. Константину Николаевичу многие поколения врачей России обязаны утверждением документов, закрепивших порядок систематического повышения квалификации докторов в стране и за границей. Именно он, как Председатель Государственного Совета, 31 мая 1865 года подписал Мнение Совета – «О доставлении врачам способов к научному усовершенствованию». На основании подготовленного подробного документа Правительствующий Сенат издал соответствующий Указ.

Великому Князю Константину Николаевичу Россия должна за еще одно доброе дело. При его активной поддержке и при мощном давлении на бюрократический аппарат удалось подготовить и издать Указ от 17 апреля 1863 года «О некоторых изменениях в существующей ныне системе наказаний уголовных и исправительных», имеющих непосредственное отношение к здоровью людей. Великий Князь писал Н.А. Орлову: «ни жестокость телесных наказаний, ни частое употребление розог не ведут к поддержанию дисциплины, а, напротив, жестокость их и частое употребление могут ослабить силу военной дисциплины… в силу этого необходимо отменить телесное наказание…». Указом было прекращено публичное сечение плетьми, клеймение, истязание женщин. Уничтожены шпицрутены, «кошки», освобождены от телесных наказаний солдаты, не находящиеся в разряде штрафных. Мне, как врачу, писать это особенно приятно, так как передовые люди России давно требовали прекратить применение средневековых методов наказания, превращавших людей в стойких инвалидов. Указ оставил в силе возможность сечения розгой по приговору судов в исключительных случаях, при невозможности применения других исправительных методов. Заканчивая обзор истории издания Указа, Н. Евреинов (1994) писал: «Взгляды Великого Князя Константина Николаевича известны. Эта светлая и гуманная личность всегда была на стороне правды и прогресса».

Мне показалось интересным привести на этих страницах список званий, должностей и обязанностей этого сверхзанятого человека. Впрочем, судите сами…

Военные и государственные должности Великого Князя Константина Николаевича: Генерал-адмирал и шеф Гвардейского Экипажа (1831); лейтенант (1843); капитан-лейтенант (1844); капитан II ранга (1844); капитан I ранга (1846); участник Венгерского похода (1849) с наградой Орденом Св. Георгия IV степени; генерал-адъютант (1852); вице-адмирал (1853); Главноуправляющий флотом и Морским ведомством (1853); Наместник Царства Польского (май 1862 – август 1863); Член Государственного Совета (1860); Председатель Государственного Совета (1865–1881).

Общественные должности: Председатель Александровского комитета о раненых (1864), Императорского Русского географического общества (1845), Императорского Русского Археологического общества (1852), Императорского Русского музыкального общества (1873).

При дворе, на фоне общей банальности и скуки, Константин выделялся характером необузданным и страстным, а главное – кипучей энергией и независимостью. Помимо перечисленных титулов и должностей Его Высочество являлся также почетным членом Медико-хирургической академии, Михайловской артиллерийской академии, Императорской академии наук, шефом ряда русских и иностранных полков, председателем Императорского петербургского яхт-клуба и почетным членом нидерландского и английского яхт-клубов, альтенбургского общества естествоиспытателей, лондонского географического общества. Везде был он деятелен, находчив и самобытен. Тогда не все могли судить о яростном сопротивлении помещиков освобождению крепостных крестьян, об их злобе и ненависти, которые обрушились на царского брата Константина, едва он возглавил Главный комитет по крестьянскому делу. Некоторые его резкие изречения, как то «плевать на дворянство», считались верхом цинизма и якобы способствовали развитию нигилизма. Злопыхатели стремились сделать его козлом отпущения за все национальные беды. Лишь немногие считали его главой «партии всех мыслящих людей, главой прогресса». Отмечая двадцатипятилетие со дня восшествия на престол, Александр II назвал брата «первым своим помощником».

* * *

Историками пока не изучена подробно та позитивная роль, которую сыграл Константин Николаевич, выполняя деликатные дипломатические поручения старшего брата во время своих визитов в Европу во второй половине 1850-х годов. Они были связаны, в частности, с ликвидацией негативных для России итогов Крымской войны (Кузьмин Ю.А., 2005). По установленному в стране порядку, Великие Князья за границей жили под псевдонимами. Как правило, фамилия, указываемая в заграничном паспорте, соответствовала одному из имений Великого Князя (Матлин Д.К., Иванов И.Б., 1996).

С самого начала правительственной деятельности Его Высочество серьезно интересовала проблема крепостного права. «Великий князь, – писал П.П. Семенов-Тян-Шанский (1915), – был одним из первых лиц русской интеллигенции, осознавших необходимость обширных реформ в государственном и общественном строе и убедившихся, что первою из них должно быть освобождение крестьян от крепостной зависимости». Назначение царского брата в Секретный комитет по крестьянскому делу в 1857 году значительно оживило работу этой инстанции, деятельностью которой за предшествовавший период Александр II остался недоволен. В результате активных действий Великого Князя на заседаниях Комитета 14 и 17 августа были приняты знаменитые три периода преобразования крестьянского вопроса; речь шла о постепенной отмене крепостного права. Последнее заседание комитета по крестьянскому делу прошло 14 января 1861 года. Утвержденный законопроект поступил на рассмотрение в Государственный совет 28 января, где его обсуждение проходило до 17 февраля 1861 года. Великий Князь предполагал, что оппозиция реформе в Государственном Совете будет сильна. Он не ошибся. Во время обсуждения многих вопросов Константин Николаевич и его единомышленники оказались в меньшинстве. На помощь пришел Александр II. В тех случаях, когда дело касалось основной концепции реформы, монарх не шел ни на какие уступки, утверждая мнение меньшинства. Немалую роль в этом сыграл Константин Николаевич, практически ежедневно встречавшийся с братом. 17 февраля 1861 года проект Редакционных комиссий с незначительными изменениями был принят[228]. Единственной существенной уступкой крепостникам стало согласие на предложение князя П.П. Гагарина разрешить помещикам передавать крестьянам, по «добровольному соглашению», надел «в дар» с последующим прекращением обязательных отношений. Дарованный надел остался в истории под именем «сиротского». Через два дня Государь написал на первой странице представленных документов крестьянской реформы: «Быть по сему». Тогда же рескриптом Александра II Великий Князь был назначен председателем Главного комитета об устройстве сельского состояния, контролировавшего реализацию преобразований. Вплоть до своей отставки Константин Николаевич возглавлял этот правительственный орган, проводя в жизнь основные направления крупнейшей реформы XIX века.

На протяжении двадцати с лишним лет Его Высочество занимал самые высокие посты в правительственной иерархии. 27 марта 1862 года он был назначен наместником Царства Польского. Константин Николаевич очень ответственно отнесся к поручению Императора. Он тщательно штудировал историю страны, национальные особенности, изучал польский язык, знакомился с лидерами различных политических группировок. Это усматривается из дневниковых записей за май 1862 года. Уже 21 июня в Варшаве, Великий Князь был ранен, к счастью, легко, польским террористом. Я. Ярошинский стрелял почти в упор при выходе Константина Николаевича из театра. Пуля резко погасила скорость, проходя через массивный, шитый золотой нитью генеральский эполет наместника и лишь слегка повредила мягкие ткани плеча[229]. Повторное покушение не было совершено – террористы увидели рядом с Великим Князем его супругу, Александру Иосифовну, собиравшуюся стать матерью, и отказались от своих намерений. Малоизвестный ныне факт. Храм Во Имя Св. Спиридония Тримифунтского (в левой половине здания Адмиралтейства) многие годы среди прочих святынь украшала икона Христа Спасителя, изготовленная на пожертвования моряков в память об избавлении их Августейшего шефа, генерал-адмирала Константина Николаевича, от покушения на его жизнь. На создание иконы всенародно было собрано более 10 тысяч рублей (Доценко В.Д., 2005).

Император был обеспокоен подъемом национального движения, но надеялся найти с поляками компромисс. Новому наместнику было предписано проводить «примирительную политику». Однако компромисс найти не удалось.

Покидая Варшаву в октябре 1863 года, отставленный Константин Николаевич горько заметил: «Теперь наступает время палачей» (Шестопалов А.П., 2002). Генерал-фельдмаршал Ф.Ф. Берг подавил Польское восстание летом 1864 года. «Примирительная политика» закончилась ружейной пальбой и артиллерийской канонадой. Польша стала для Великого Князя поражением. Его открыто обвиняли в попустительстве националистическим устремлениям поляков. Давление было настолько сильным, что Константин Николаевич на некоторое время был вынужден отойти от дел и уехать за границу для лечения.

Шестнадцать лет, начиная с 1 января 1865 года, Великий Князь Константин Николаевич возглавлял Государственный Совет – высшее законосовещательное учреждение России. С одной стороны, он занимал высокое положение и имел значительное влияние, пользуясь доверием Александра II. Константин Николаевич участвовал во всех преобразованиях своего времени, был лидером либерального крыла в правительственных верхах. С другой стороны, именно с этого времени начался спад в его деятельности. Константин Николаевич потерял влияние, будучи наместником Польши, так как крах его линии, направленной на примирение с националистами, стал причиной широкомасштабного восстания. Покушение на Александра II 4 апреля 1866 года дискредитировало политику гласности и либерализма, которую сменила эпоха более жестких полицейских мер. Часть ставленников Великого Князя в правительстве была вынуждена уйти в отставку. Хотя Константин Николаевич после двухлетней «ссылки» и приступил к обязанностям главы Государственного Совета, ему не удалось восстановить утраченное положение.

* * *

К.Н. Романов, в соответствии с завещанием отца, был очень состоятельным человеком. Ему принадлежали Константиновский (Стрельнинский), Мраморный (Петербургский) и Павловский дворцы, полные художественных и культурных ценностей. Согласно описи 1851 года, в Константиновском дворце насчитывалось около 300 полотен работы западноевропейских и русских мастеров. Там были представлены произведения таких художников, как С. Роза, А. Кейп, Н. Пуссен, П.-П. Рубенс, Дж. Доу, А. Ладюрнер и др. Благодаря Константину Николаевичу коллекция живописи пополнилась работами Б.П. Виллевальде, М.Н. Воробьева, Т. Гюдена, А.И. Зауервейда и др. (Барковец А.И., Чиркова Е.А., 2002). Вот как комментировал историю Мраморного дворца Г.К. Романов (2001): «…Екатерина II начала его строить для своего любимца Григория Орлова, но он умер, когда здание не было еще готово. Когда Великий Князь Константин Павлович женился, Екатерина подарила ему Мраморный, но внук вел себя неподобающим образом: он стрелял из пушки в коридоре и, чтобы не убить свою жену, сажал ее в большую вазу. За такое поведение Екатерина выселила внука из Мраморного дворца. Затем в нем жил король Станислав Понятовский, когда вынужден был покинуть Польшу. В Мраморном Понятовский и умер. Великий Князь Борис Владимирович говорил мне, что видел гравюру, изображавшую Понятовского на смертном одре в зале дворца… По смерти короля поляки вывезли всю мебель. В Мраморном жил и пленный Костюшко, когда его навестил Павел I. Когда цесаревич Константин приезжал из Варшавы в Петербург, он останавливался в Мраморном дворце. Он был дружен со своим младшим братом, Михаилом Павловичем. Они просиживали ночи напролет, причем цесаревич рассказывал брату о Суворовском походе, в котором принимал участие, и о наполеоновских войнах, в которых он командовал гвардией. По смерти Константина Павловича Мраморный перешел к моему деду. В Высочайшем указе от 20 декабря 1843 года сказано: “Предназначенный Указом моим 6 марта 1832 года Департаменту Уделов данным, любезнейшему сыну моему Его Императорскому Высочеству Великому Князю Константину Николаевичу и ныне перестроенный Мраморный дворец со всеми убранствами и принадлежащим к нему служебным домом всемилостивейше жалую в дар Его Императорскому Высочеству в вечное и потомственное владение. Повелеваю дворец сей именовать Константиновским и о сдаче оного с планами и описями сделать с вашей стороны должное распоряжение”».

Экстравагантность, свобода нравов, различные экзотические поступки сочетались удивительным образом в Константине Николаевиче с православной верой. Он требовал соблюдения в семье христианских норм поведения, постарался воспитать детей в православном духе. Словом и делом он всемерно способствовал деятельности Русской Православной Церкви, в том числе и на флоте. В своих многочисленных путешествиях Великий Князь не забывал посещать христианские святыни, делал богатые вклады. Так, побывав в 1852 году в итальянском городе Бари, Константин Николаевич преподнес Базилике, где почивают мощи Святого Николая, Архиепископа Мир Ликийских, драгоценный фамильный перстень с множеством бриллиантов. В Мраморном дворце существовала церковь Введения во Храм Пресвятой Богородицы, располагавшаяся в восточной части верхнего этажа, в зале, выходившем на Неву. Храм был освящен 27 ноября 1849 года. Для церкви был Высочайше утвержден проект Брюллова на выполнение иконостаса. В полном соответствии с проектом в течение 1849 года мастер Егор Скворцов вырезал его сложнейшие узоры. Иконостас представлял собой сплошное золоченое кружево, обрамлявшее иконы, написанные лучшими российскими художниками: Г. Неффом, К. Дузи, П. Шашминым, К. Брюлловым, Ф. Брюлловым, М. Скотти. Остальной декор церкви отличался скромностью: беленые своды, дубовые двери и паркеты; орнаментальная живопись на золоченом фоне. Через 10 лет Константин Николаевич привез со Святой земли серебряный крест с частицами Животворящего Древа, камень от колонны Святого Великомученика Георгия, ковчег с мощами святых и другие святыни (Антонов В.В., Кобак А.В., 1996). В церкви хранилась семейная реликвия – древний Образ Нерукотворного Спаса, принадлежавший Н.Р. Захарьину-Юрьеву, брату царицы Анастасии, предку Романовых. В эти годы священником храма был известный пастырь о. Василий Григорьев, член Российской Академии Наук. Об отношении Константина Николаевича к семейному храму свидетельствует дневниковая запись, сделанная в Мраморном дворце 4 октября 1859 года: «Были у обедни в нашей милой здешней церкви, которую я так люблю».

Не меньшее внимание уделялось Павловскому дворцу как потомственной фамильной резиденции Романовых – месту, где бережно сохранялись реликвии, связанные с Павлом I и Марией Федоровной. Парковые сооружения были заново отремонтированы, проделана большая работа по расчистке аллей, сильно заросших при Михаиле Павловиче, осуществлено много посадок. Оранжереи, прежде запущенные, ожили и обогатились редкими растениями. Хозяин, возвращаясь из дальних морских походов в Павловск, жил с семьей не в Большом дворце, а в деревянном, который когда-то был пожалован Великому Князю Константину Павловичу. Прекрасная библиотека, основанная Марией Федоровной, фамильный архив, собрание слепков и камней были приведены в образцовый порядок. В 1872 году во дворце открылась картинная галерея. Тогда же здесь был организован Музей древних произведений искусства и академик А. Стефани издал его каталог. По повелению Великого Князя картинная галерея и музей были открыты для обозрения ежедневно от весны до поздней осени в дневные часы. На плацу перед дворцом установили памятник Павлу I работы скульптора И. Витали. По поручению Константина Николаевича к празднованию столетнего юбилея Павловска историк М. Семевский на архивных материалах Министерства Императорского двора написал книгу «Павловск. Очерк истории и описание. 1777–1877». Как человек прогрессивных взглядов, Константин способствовал открытию в 1876 году магнитной и метеорологической обсерватории, которая была построена на восточной границе парка. В связи с развитием железной дороги Павловск стал модным дачным местом для петербургской интеллигенции. Здесь жили архитектор А. Брюллов, скульптор П. Клодт, литератор В. Соллогуб, на дачу к брату приезжал Ф. Достоевский.

В 1856–1864 годах Иоганн Штраус управлял Павловским оркестром и написал в этот период вальс «Воспоминания о Павловском парке» и польку «Из Павловского леса». Покоренный гостеприимством великокняжеской четы, знаменитый венский композитор и капельмейстер посвятил Великой Княгине прекрасный вальс – «Александра», а в память посещения другой резиденции – кадриль «Терраса Стрельны». Не остался «обделенным» и Константин Николаевич. Высоко ценя вклад Великого Князя в либеральные преобразования, помощь в постановке на сцене своих новаторских произведений, П.И. Чайковский посвятил Константину Николаевичу оперу «Опричник» и один из квартетов.

* * *

Многие десятилетия Константин Николаевич вел дневник, хранящийся и ныне в архиве, ждущий своего издателя. Первую запись сделал в 1836 году девятилетним мальчиком, первый раз вышедшим в море, последнюю – 6 июля 1889 года, накануне развития инсульта. Однако публикация этого источника – задача непростая, поскольку автор нередко прибегал к условным обозначениям и шифру. Пока опубликованы только фрагменты воспоминаний. Дневник Константина Николаевича – меньше всего развлекательное чтение, но зато этот документ составлен одним из самых близких к Императору Александру II людей и отражает сердцевину правительственной политики, ее «кухню» и авансцену, дает представление о личности автора, которому брат неизменно доверял и на которого полагался в самых сложных случаях. Ряд записей имеет существенный интерес с медицинской точки зрения:

«1 июня 1860. В 7 часов утра жинка меня разбудила и сказала, что у нее начались боли. Встал тотчас, начали все приготовлять. Утро работал сперва один, потом с Толстым и несколько раз входил к жинке. Боли становились регулярны и сильны. В 10 часов меня позвали окончательно. Все обошлось очень хорошо и скоро, хотя с огромными страданиями. Наконец, ровно в 1/2 11-го раздался голос новорожденного ребенка. Эта минута невыразимая!! Михайлова (новая бабка, которая заменила почтенную покойницу Чайковскую) объявила, что это сын, и мы его назвали Димитрием по Святителю Ростовскому. К одиннадцати часам вышло и место, и ребенка вымыли…»

«12 июля 1860…В Мраморном меня стетоскопировал Стекауер (Здекауэр – Ю.М.), потому что жинка беспокоится о моей груди. Нашел все, Слава Богу, хорошо. Потом – на плавучие доки, куда уже введен “Николай”…»

«4 ноября 1860. Наш Костюха перебивался день-два с лихорадкой и жаром. Сегодня утром открылось окончательно, что у него корь, но, как кажется, Слава Богу, не в сильной степени. Должны были, поэтому, оставив Дмитрия с ним вместе, прекратить сообщение с Олей и Верой, а Николу совершенно отдать Алексею…»

«31 декабря 1860. Кончившийся 1860 год был все-таки добрый год. Хотя мы лишились нашей дорогой Матушки, но ее кончина была так тиха, так свята, среди всей семьи, тогда как она могла бы скончаться на чужбине, что и в этом нельзя не видеть особого Благословения Божия. Зато в этот же 1860 год Господь Бог не только сохранил нам всю нашу собственную семью, но и даровал нам пятого ребенка, нашего Ангела Дмитрия. А эту осень, во время крестьянской работы я особенно ощущал на себе Благодать Божию и в силах телесных и в силах душевных, сердце и дух мой наполнены благодарностью и смирением. За сим и на наступающий 1861 год молитва моя: Да будет Воля Твоя, и да сподоблюсь исполнить в точности надпись, которую я выбрал для герба Стрельны: Прямо и верно. Аминь».

Неоконченные мемуары Великого Князя «Мои воспоминания» (начаты 27 декабря 1883 года, последняя запись – 26 июня 1885 года) хранятся в фонде 722 ГАРФ. Пока не обработанными…

* * *

В январе 1880 года, в условиях политического кризиса, Александр II выразил намерение рассмотреть проекты представительства, поданные в свое время П.А. Валуевым и Константином Николаевичем. Под председательством Великого Князя был создан Особый комитет для рассмотрения проектов. В заседаниях Комитета в январе 1880 года оба документа были отвергнуты, предложенные меры были признаны «несвоевременными». С армейской прямотой написал об атмосфере, окружавшей Великого Князя в годы реформ, Н.А. Епанчин (1996) в своих знаменитых мемуарах: «Много неверного говорили в обществе о Константине Николаевиче. Застарелые и закоснелые сторонники николаевского режима ворчали, шипели, сплетничали и клеветали. Константина Николаевича считали чуть ли не государственным преступником; говорили, что он, будучи наместником Польши, намеревался провозгласить себя Польским Королем… Когда 5 февраля 1880 года в Зимнем Дворце произошел взрыв, от которого пострадал караул Л.-гв. Финляндского полка, то пошла злобная клевета, что Константин Николаевич был осведомлен об этом покушении и на этот день уехал в Кронштадт, где в случае смерти Государя он объявил бы себя Императором при содействии флота…».

В феврале 1881 года Александр II собрал совещание по обсуждению проекта министра внутренних дел М.Т. Лорис-Меликова. Проект этот был во многом схож с планом преобразования Государственного Совета Константина Николаевича. В литературе по этой проблеме сложилось мнение о влиянии проекта Великого Князя на «конституцию» Лорис-Меликова. Новый проект не успели утвердить: убийство Александра II прервало карьеру многих реформаторов. Для Константина Николаевича это была личная трагедия – потеря брата, друга, близкого человека и соратника.

С воцарением Александра III, питавшего неприязнь к своему дяде, деятельность Константина была обречена. Великий Князь не питал на этот счет никаких иллюзий. «Кажется, мои акции плохи», – сказал он Е.А. Перетцу (1927).

Через Высших представителей администрации Константину Николаевичу было передано устное предложение нового Императора – пожелание о «заслуженном отдыхе…». «Если в виду теперешних новых обстоятельств долговременная 37-летняя служба, в которой я, по совести, кое-какую пользу принес, оказывается более не нужной, то повторю, прошу Его Величество ни чем не стесняться и уволить меня от тех должностей, какие ему угодно». Трудно не оценить достоинство, с которым написано это письмо. Между строк читается обида человека, столько сил отдавшего служению России. В конце письма – констатация факта: «Моя политическая жизнь этим кончается…» (ГАРФ. Ф. 722, оп. 1, д. 302, л. 13–14).

Александр III добился своего. Испытывая терпение дяди и выдержав паузу, он получил от Константина «добровольное прошение» об увольнении. 13 июля 1881 года последовал Высочайший указ Государственному Совету: «Снисходя к просьбе Его Императорского Высочества Государя Великого Князя Константина Николаевича Всемилостивейше увольняем Его Высочество от должностей Председателя Государственного Совета, Председательствующего в Главном комитете об устройстве сельского состояния и Председателя Особого Присутствия о воинской повинности, с оставлением в званиях Генерал-адмирала, Генерал-адъютанта, а также в прочих должностях и званиях» (ГАРФ. Ф. 722, оп. 1, д. 10, л. 9). Председателем Государственного совета был назначен легко идущий на компромиссы Великий Князь Михаил Николаевич, младший брат Константина, а морское ведомство возглавил брат царя, Великий Князь Алексей Александрович.

50-летний юбилей пребывания в звании генерала-адмирала отмечался 22 августа и был проведен на редкость торжественно, хотя в Петербург Константин не поехал. Еще в начале лета он написал А.В. Головнину о своем заветном желании провести юбилей в Крыму и получить в подарок портреты отца и брата, Императоров Николая I и Александра II. Конечно, Александр Васильевич доложил об этом желании царю, которого просьба вполне устроила. В Ореанду была направлена представительная депутация, которая везла Константину Николаевичу Высочайший рескрипт, пожалованные портреты Николая I и Александра II, осыпанные бриллиантами («для ношения на груди»), и складень с изображением Николая Святителя Чудотворца, Благоверного Князя Александра Невского и равноапостольного царя Константина с надписью: «От преданных и благодарных». Константин Николаевич остался доволен подарками, отправив Императору благодарственную телеграмму (Барковец А.И., Чиркова Е.А., 2002).

Люди разных политических воззрений, новый Император и его дядя имели в прошлом немало личных столкновений, причем, не будучи тонкими дипломатами, никогда не скрывали этого. Вот как комментировал возникшую ситуацию Г.К. Романов (2001): «При всех положительных качествах, у деда был тяжелый и резкий характер, и потому многие его не любили. К сожалению, в их числе был и Александр III, с которым, как я слышал, дед порой обращался резко, когда тот был наследником. С воцарением Александра III окончилась государственная служба деда, которую он добросовестно нес в продолжение тридцати семи лет. С тех пор он почти всегда жил в своем имении Ореанда, на южном берегу Крыма. Иной раз уезжал за границу, а также наезжал в Петербург и Павловск…». Существует мнение, что одним из поводов удаления Великого Князя с ведущих постов была поддержка, которую он оказывал светлейшей княгине Юрьевской, которую игнорировали почти все родственники Александра II. Известно, что Константин Николаевич в октябре 1875 года стал крестным отцом Бориса, второго сына Екатерины Михайловны (Белякова З.И., 2004).

Как это нередко бывает, яркого, талантливого администратора сменил инертный, недалекий… Возглавив морское ведомство при Александре III, его брат Алексей[230] стал полной противоположностью вездесущего предшественника, которого постоянно видели на верфях, в Адмиралтействе, с инспекциями в портах, на заводах-изготовителях, в дальних и близких плаваниях. Казалось, даже море Алексей Александрович разлюбил, предпочитая ему сушу, в дела не вникал, сопротивлялся разумным реформам, его знание морского дела застряло на временах парусников. И если флот все же удавалось содержать в боевом порядке, то не благодаря, а вопреки новому генерал-адмиралу.

Подводя итоги года, Морской министр адмирал И.А. Шестаков огорченно писал 26 декабря 1883 года: «Итоги неутешительны. Затронул множество вопросов и ни одного не привел к концу <…>. Помощники меняются, привыкли перебиваться с делом со дня на день и положительно имеют девизом: “казенного дела не переделаешь”. Со стороны Великого Князя ни малейшей поддержки. Не о том думает. Весьма трудно подвинуть на решимость». Другие записи уже тоскливо удручающи, например, от 27 июня 1884 года: «Видел Великого Князя. Просто бесит своею леностью и равнодушием. Он вспоминает, что был исправным офицером и посмеивается… Великий Князь Алексей, по-видимому, равнодушен к флоту и судьбам его. К чему же у него сердце?» Проходили годы, а впечатления о главе Российского флота не менялись. Так, в 1885 г. сделан вывод: «…не любит Алексей затруднительных положений. Индифферентизм Великого Князя меня поражает…»

Сподвижник Константина Николаевича, Морской министр, честный, принципиальный служака, «истинно государственный человек», неоднократно величал своего начальника в дневнике лентяем и дал его «деятельности» столь нелестный отзыв, что воспоминания запретили публиковать. Любопытно, что пометы на полях конфискованных дневников, со старым правописанием и почерком Шестакова, сделаны, видимо, рукой самого Алексея Александровича, который первым заглянул в них сразу после смерти старого адмирала в Крыму, в 1888 году… (Белякова З.И., 2004).

* * *

Все тяжелейшие катаклизмы восьмидесятых годов (гибель брата, смерти детей, крах карьеры, болезнь сосланного в Туркестан сына, отстранение от дел и вынужденное бездействие, контрреформы нового Государя) не могли не сказаться на несокрушимом, как казалось, здоровье Великого Князя. Явные признаки гипертонической болезни (сильные головные боли, носовые кровотечения, нарушения зрения) указывали на необходимость лечения и щадящего образа жизни. А он был все тот же: колесил по России и Европе, отслеживал политические изменения, яростно их комментируя, и, главное, систематически не лечился, поглощая, как прабабушка Екатерина II, огромное количество крепчайшего кофе. «Отставленный» Константин Николаевич продолжал позволять себе поступки, которые усиливали его конфронтацию с племянником. Так, будучи в Москве на коронационных торжествах 21 мая 1883 года, в праздник своего небесного покровителя, Св. Равноапостольного царя Константина, Великий Князь с семьей и приближенными отправился не на прием к Императору, а в церковь.

И здесь время вновь умолкнуть писателю и взять слово врачу. Меня покоробили суждения некоторых современников о невменяемости, безумии, помешательстве Великого Князя, возникших за несколько лет до смерти. Чего в них больше? Элементарного незнания медицины, человеческой глупости, желания отомстить чем-то обидевшему человеку? Да, инсульты (кровоизлияния в мозг), подобные возникшему у Константина Николаевича, сопровождаются нарушениями движения, речи, других функций, но это отнюдь не сумасшествие, а лишь вынужденное изменение формы общения с окружающим миром, зачастую, не менее трудное не только для больного, но и окружающих людей.

Что стало последним толчком к фатальному развитию болезни? Возможно, широко обсуждавшаяся в стране информация о прогрессировании болезни у младшего брата Николая, появившаяся в 1888 году. Константин понимал, что жизнь завершается, «очередь» – за ним[231]… Бесспорно, что он был детально информирован о здоровье брата. Об этом убедительно свидетельствует Дело под заголовком: «Письма и Телеграммы генерала А. Орлова министру Императорского Двора И.И. Воронцову-Дашкову о найме помещения в Ялте для Великого Князя Николая Николаевича Старшего и о Его состоянии здоровья» (РГИА. Ф. 472, оп. 66, д. 193, 1890 г.). Заключение врачей безрадостно: «Болезнь Его Императорского Высочества Государя Великого Князя Николая Николаевича проявляется ослаблением памяти, соображения, логических операций и упадком умственных сил. К этому присоединяются по временам возбужденное состояние с идеями бреда горделивого или ипохондрического характера, галлюцинации зрения, слуха и судорожные приступы с последовательной спячкой. Кроме того, замечается значительное затруднение в произношении слов, дрожание в языке и в мышцах лица при мимических движениях.

Деятельность сердца ослаблена. Болезнь Его Высочества, с клинической точки зрения, представляет прогрессивный паралич… С анатомической точки зрения – это хроническое промежуточное воспаление мозговой ткани. В этой болезни могут быть только незначительные колебания в смысле улучшения и ухудшения болезненных явлений и, кроме того, такие опасные симптомы, как апоплектоидные и эпилептоидные приступы, которые каждый раз могут внушать самые серьезные и тревожные опасения за жизнь Его Высочества». Подписи: «Академик профессор Мержевский, Профессор Ковалевский, Почетный Лейб-Медик Д-р Шершевский. 10 окт. 8 час. вечера, 1890». 13 апреля 1891 года Николай Николаевич умер в Алупке, окруженный лишь своими старыми, еще со времен турецкой войны, адъютантами, которые не покидали его до последней минуты и ухаживали за ним как сыновья. Репутация Великого Князя в последние годы при Дворе была невысока, поэтому смерть его не вызвала в высшем обществе большой скорби.

* * *

Считаю своим долгом упомянуть о медиках, заботившихся о здоровье Великого Князя в его земном пути. Когда я просматривал соответствующие архивные дела и формулярные списки о службе, меня поразила одна общая черта, сроднившая навсегда этих людей – подавляющее большинство врачей Константина Николаевича были действовавшими или отставными морскими офицерами! Самое драгоценное – здоровье – Великий Князь поручил людям корпорации, которую любил и которой бесконечно доверял – Флоту!

Первым в этой блестящей плеяде стоит имя Ивана Самойловича Гауровица, с 1838 года – гоф-хирурга, главного инспектора медицинской части Морского ведомства, опекавшего здоровье юных сыновей Николая I. Затем этот опытнейший врач стал лейб-медиком Высочайшего Двора (1859 г.), действительным тайным советником (1873 г.). Во время пребывания семьи Великого Князя в Стрельнинском дворце к ее медицинскому обслуживанию подключался Иван Васильевич Бутузов. Выпускник Медико-хирургической академии (как и большинство русских врачей того времени), он прошел путь до почетного гоф-медика Двора Его Императорского Величества, действительного статского советника (1877 г.). О высокой оценке Константином Николаевичем работы врача свидетельствуют его представления к орденам Св. Станислава II и III степени, Св. Анны II степени…

Интересные данные содержит архивное дело «Об общей ревизии придворной аптеки» (РГИА. Ф. 479, оп. 1, д. 2036, 1879 г.). В нем приведены годовые расходы на медикаментозные потребности Великокняжеских дворов. Наибольшая сумма – 938 рублей и 1 копейка ассигнованы для Двора Великого Князя Константина Николаевича, наименьшая – 120 рублей 33 копейки – для Двора Цесаревича Николая Александровича. Возможно, столь значительная разница объясняется большим семейством брата Императора.

Многие годы медицинским обслуживанием семьи Константина Николаевича руководил Вильгельм (Василий) Иванович Биттиг. Он и скончался на врачебном посту. Как сказано в личном деле: «…умер на службе» (РГИА. Ф. 479, оп. 1, д. 2042, 1879 г.), в звании почетного лейб-хирурга, действительного статского советника. Сменил его Фердинанд Иванович Ланге, старший врач 8-го Флотского экипажа, также выпускник Медико-хирургической академии, начавший путь ординатором Ново-Архангельского военного госпиталя. Приказами по Министерству Императорского Двора № 5 и № 52 от 22 мая 1879 года, по Морскому ведомству, он был назначен медиком Двора Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Николаевича «с оставлением в прежней должности», в чине действительного статского советника (соответствовавшего по Табели о рангах контр-адмиралу). И все же, видимо, ситуация с военными врачами имела и отрицательный аспект – для Константина Николаевича они были подчиненными, рекомендации которых для него были не обязательными. Увы…

Единственными медицинскими авторитетами, с которыми беспрекословно считался Константин Николаевич, были его давние соратники и боевые друзья – С.П. Боткин и Г.И. Гирш. К несчастью, тяжело болевший после гибели Александра II его Лейб-медик и друг большую часть времени проводил за границей, а Гирш, с его устаревшими воззрениями, не признавал никаких лечебных методов, кроме кровопусканий и медицинских пиявок. Итог был печальным – летом 1889 года у Константина Николаевича развился инсульт. В результате он потерял возможность владеть правой рукой и ногой, утратил речь. Вот как зафиксировал в дневнике эти трагические события Константин Константинович: «7 июля 1889 г. С Папа сегодня утром сделался удар. Это паралич одной только головы и языка… Он плакал, видя свое беспомощное состояние, подходил к зеркалу и всматривался в свое лицо, как бы желая заметить на нем признаки болезни, разглядывал еще более ослабевшую руку, выражал нетерпение и бессильную раздражительность». На следующий день отнялась правая нога, паралич языка и руки усилились. Ожидая скорой смерти, к нему впустили попрощаться внуков. Он гладил здоровой рукой по детским головкам. Внуки целовали деда в лицо и больную руку, нежно прижимались к нему, крестили его. Обоюдная ласковость помогла больше, чем кровопускания и микстуры. Константину Николаевичу заметно становилось лучше. Если дети и внуки вызывали у больного прилив нежности, то появление жены – неприязнь. Ее спасало, что у мужа отнялись язык и правая рука, а левой он писать не умел, желания приходилось выражать только знаками и выражением глаз, которые Александра Иосифовна трактовала по-своему.

Врачи настойчиво требовали, чтобы Константина Николаевича отправили в Крым, в Ореанду, и сопровождал его один из сыновей. Они хотели дать покой больному, удалив от жены. Но Александра Иосифовна стала впадать в истерику, в обмороки и вещать, что Господь повелевает ей не расставаться с мужем, а в Крым она ехать по слабости здоровья не может. Дети решили, что если не уступить матери, ей станет хуже и у них на руках окажутся двое больных, и оставили все по-прежнему (Вострышев М.И., 2001). При Дворе ходили слухи, что Константин Николаевич находится при смерти и удивлялись неприличию Императора, ни разу не навестившего родного дядю. Этикет повелевал ехать, и Александр III наконец решился. «Папа плакал, закрывал лицо рукою, притягивал к себе Государя и целовал его. Потом он захотел встать. П.Е. Кеппен и я помогли ему и он проводил Государя до дверей» (10 октября 1889 г.). Примирение состоялось…

Мощный организм Великого Князя продолжал бороться. Перевезенный в Павловск, князь угасал долго и страдальчески. Беспомощный больной оказался в полном подчинении своей супруге. Иногда ее попечение принимало странную форму. «Когда умирал Великий Князь Константин Николаевич, – записывал в дневнике А.А. Половцов, – то во время агонии Александра Иосифовна приказала пустить прощаться с умирающим всех многочисленных слуг Великого Князя. Каждый из них подходил к нему и целовал его, причем умиравший выказывал насколько мог неприятное чувство, производимое этим беспокойством. Графиня Комаровская, гофмейстерина Великой Княгини, попробовала уговорить ее отменить это мучение, но та отвечала: «C’est une repapation» (это – возмещение «за прежнее» – фр.). В начале 1890 года больного настигли два эпилепсических припадка. Дети изнервничались, доктора и слуги измаялись, все сроки смерти, которые предсказывали при императорском дворе, прошли, а Константин Николаевич продолжал бороться за жизнь. В дворцовом парке можно было наблюдать печальную картину: Его Высочество возили в хорошую погоду по аллеям в специальном шарабане, запряженном лошадью. Конь шел шагом, рядом шествовал верный многолетний друг – генерал П.Е. Кеппен, управляющий Двором Великого Князя, следом шли адъютанты, доктора, камердинеры. Со стороны здоровой левой руки обычно семенили Гаврилушка[232] и Иоанчик – любимые внуки. Старик, пробуждаясь от дремоты, любил опускать огромную свою ладонь на вихрастые теплые головенки малышей и нежно гладил их. В снах видел лишь любимое дело жизни – флот российский, на всех парах шедший парадным строем у Кронштадта…

Пришел ноябрь 1891 года. Дожди долгими хвостами потянулись на запад. По ночам задувало холодом с моря и к утру задубевала грязь в аллеях, стекленило лужи, словно мертвые стояли почти сбросившие листву деревья. К полудню из низких туч посыпало на дорожки чистой белой крупой. Выпал первый снежок и стаял. Парк по утрам стоял в мохнатом инее. Дымились печные трубы старого дворца, небо прояснилось, синело морозно и высоко. Поздняя осень срывала остатки листьев с шумевших деревьев. По аллеям тихо катился княжеский шарабан. Парк все сыпал и сыпал на своего беспомощного властелина щедрое шуршащее золото, словно хотел укрыть от боли, злословия, непонимания. Внезапно порыв северного ветра донес до старого князя знакомый запах.

Обостренным обонянием, одним из немногих полноценных чувств, оставшихся у него, Константин Николаевич узнал его! Это был любимый балтийский ветер, шквал с близкого моря! Его Высочество, словно прощаясь со старым верным другом, закрыл глаза. Из уголков их скупо бежали слезы…

* * *

Смерть тихо пришла за генерал-адмиралом русского флота в полночь на 13 января 1892 года. В воспоминаниях его внучки, Татьяны Константиновны, читаем: «В 1892 году наши первые няни, Вава и Атя, сидели вдвоем в детской Мраморного дворца в Петербурге. Внезапно оглушительно хлопнула дверь наружных ворот. Вава горестно сказала: “Это хозяин покинул свой дом”. Действительно, в эту минуту, 12 января 1892 г., скончался Великий Князь Константин Николаевич в Павловске»[233].

13 января 1892 года в 23 часа прошло вскрытие и бальзамирование тела Великого Князя (РГИА. Ф. 468, оп. 43, д. 1278, 1892 г.). Авторитетная комиссия, состоявшая из крупнейших клиницистов и морфологов, единодушно пришла к следующему заключению: «…ближайшею причиною смерти было так называемое гипостатическое (от застоя крови) воспаление и отек нижних долей легких, как последствие органического поражения центральной нервной системы и ослабления деятельности сердца от атероматозного перерождения венечных артерий его».

Комиссия посчитала необходимым отметить, что «за продолжительное время до тяжелого заболевания, появившегося в июле 1889 года, в сосудистой системе начался процесс, носящий название атероматозное перерождение артерий. Это поражение, имеющее обыкновенно прогрессивный ход, распространилось с крупных сосудов на разветвления мозговых артерий и, причиняя неизбежно расстройства кровообращения в мозгу, было причиною развития симптомов, по временам усиливавшихся и исчезавших, которые наблюдались у Его Высочества до упомянутого заболевания в июле 1889 года, и состоявших… в дурнотах, головокружениях, головных болях… приступах светового мерцания в левом глазу… в онемении в правой руке…» (там же, лист 53 об.).

Акт подписали: академик Мержеевский, профессор Ивановский, профессор Таренецкий, доктор Дмитриев, доктор медицины Муринов, доктор медицины Рончевский. Документ заверен старшим врачом Гвардейского экипажа, коллежским советником А. Дмитриевым, состоявшем при Его Императорском Высочестве. Посмертная маска, снятая с лица усопшего отца, бережно сохранялась Константином Константиновичем. В 1911 году к ней присоединилась и маска, снятая с лица скончавшейся Александры Иосифовны (РГИА. Ф. 538, оп. 1, д. 178, 1912 г.).

В среду, 15 января 1892 года в «Правительственном Вестнике» появился Высочайший Манифест: «Божиею Милостью, Мы, Александр Третий, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем верным Нашим подданным: По воле Всемогущего Бога, Великий Князь Константин Николаевич, после продолжительной тяжкой болезни, скончался 13 числа сего января, на 65 году от рождения. Возвещая о сем горестном событии и оплакивая утрату Любезнейшего дяди Нашего, Мы уверены, что все верноподданные разделяют скорбь, постигшую Императорский Дом и соединяют молитвы свои с Нашими об упокоении души усопшего Великого Князя… Александр». Государь лично нес гроб к могиле. Бросая скорбную горсть песка в склеп, думал ли Александр Александрович, что через два года последует за дядей…

Вновь слово – Г.К. Романову (2001): «Так как дед был шефом Финляндского полка и Гвардейского экипажа, то знамена этих частей стояли в Мраморном дворце в специально сделанных гнездах; после кончины знамена унесли. Когда флаги уносили, бабушка пришла проститься с ними. Привели и нас с Иоанчиком. У бабушки болели глаза, поэтому красные портьеры были закрыты и в комнате стоял полумрак. Вошли адъютанты Финляндского полка и Гвардейского экипажа со знаменщиками, и флаги, стоявшие в нашем доме в продолжение стольких десятилетий, были унесены. Императорский Флот не забыл своего генерал-адмирала. На представление морского министра последовало 22 ноября 1913 года соизволение Николая II на сооружение памятника Великому Князю Константину в одном из военных портов или в столице. К сожалению, памятник поставлен не был, так как в 1914 году началась война, а затем вспыхнула революция…»

Супруга надолго пережила Константина Николаевича. Господь подарил ей долгую, не безоблачную, но очень интересную, богатую событиями жизнь. Оставив мистические заблуждения юности, Великая Княгиня стала верной и преданной дочерью Русской Православной Церкви. Имя Александры Иосифовны навсегда связано с историей Воскресенского Новодевичьего монастыря в Санкт-Петербурге. Многолетняя благотворительница и молитвенница этой знаменитой обители, она впервые вступила в ее стены 27 июня 1854 года, встреченная настоятельницей, известной подвижницей, игуменией Феофанией (Готовцовой), чтобы принять участие в освящении церкви Во имя афонской иконы Богоматери «Отрада и утешение». Много времени, сил и личных средств уделяла Великая Княгиня деятельности Александровского отдела Главного Управления общества Красного Креста. Эта структура многие годы успешно занималась подготовкой медицинских сестер (Беляков Н.А. и соавт., 2005). Александра Иосифовна была председателем «Стрельнинского братства для ближнего», в 1882–1891 годах в деревянном дворце Петра I открыла на свои средства детскую больницу, покровительствовала школе с ремесленным классом, организовала бесплатную школу садоводства, сама вела там занятия и устраивала практику в садах Стрельны. Дворцовое приусадебное хозяйство к тому времени находилось в образцовом порядке: садовый мастер Ф. Рукк благоустроил запущенный Английский сад, недалеко от Большого дворца появились маленькие садики – Собственный и Детский, новые оранжереи, теплицы. Когда была отремонтирована Спасо-Преображенская церковь, Александра Иосифовна преподнесла в дар храму крест, привезенный ею из Иерусалима.

В старости Александра Иосифовна стала держаться очень консервативных взглядов, что ценил благоволивший к почтенной тетке Александр III. Любимой ее резиденцией стал Павловск, где она царила, окруженная роскошной чуть обветшавшей обстановкой времен французской Директории, соответствовавшей стилю и духу дворца XVIII века. Только перед 1914 годом здесь появилось электричество. Атмосфера патриархального двора действовала на посетителей очень успокоительно – они как будто попадали в позапрошлое столетие (Мосолов А.А., 1992). Там ее часто навещал Александр III, любивший ее рассказы о прошлых временах. Гостеприимная, хлебосольная хозяйка, она питалась, если проанализировать сохранившиеся меню, почти в соответствии с современными диетическими рекомендациями для пожилых людей! К консультированию Августейшей пациентки привлекались многие крупнейшие специалисты, в частности, первый директор Клинического института профессор Н.Ф. Здекауэр. Дробное питание, легкий тонизирующий завтрак, ужин не позднее 19 часов, прием минеральной воды… В качестве примера приведу меню Александры Иосифовны на 1 декабря 1896 года, воскресенье:

«8 часов 45 минут – кофе черный, сливки, четыре кусочка хлеба с маслом и с сыром;

10 часов 30 минут – яйцо всмятку и одна чайная ложка зубровки;

12 часов 30 минут – обед в столовой на 10 персон. Кушали: суп Виндзор, пирог с разным фаршем, котлеты из дикой козы с гарниром и котлеты телячьи, кофе, бананы, зубровка и белое вино;

В 4 часа 15 минут – шоколад и какао, печенье с Великим Князем Дмитрием Константиновичем;

В 7 часов – Ужин. Кушали суп-пюре из спаржи, котлеты телячьи, кисель, бананы, зубровка и белое вино;

В 9 часов – лимон с отварной водой. На ночь – королевская минеральная вода…» (РГИА. Ф. 537, оп. 1, д. 631 «Тетрадь для записи меню Ея Высочества Великой Княгини Александры Иосифовны». 1896 г. Л. 2 об.).

Александра Иосифовна, постепенно совершено ослепнув, провела безвыездно последние годы жизни в Мраморном дворце в затемненных, по рекомендациям офтальмологов, комнатах. В дневнике Константин Константинович уделял постоянное внимание здоровью Александры Иосифовны. «За обедом и вечером Мама была в раздражительном настроении, много жаловалась и это на всех нас действовало подавляюще. Оля от этого стала молчалива и грустна, Митя тоже. Словом, нервы Мама отражаются на всех нас» (26 сентября 1893 г.). С конца 1902 года мнимые болезни семидесятилетней Великой Княгини переходят в настоящие, и она перестала выходить из своих комнат, даже кушала там, изводя капризами слуг. «Состояние бедной нашей Мама невыразимо грустно; она почти ничего не видит, не может увидеть, который час, все хуже слышит и умственно опускается. При этом постоянные горькие жалобы на всевозможные боли. Ничем нельзя ее занять, она думает только о своем здоровье» (8 февраля 1903 г.).

Господь послал старой княгине быструю и легкую смерть. Единственный Бюллетень о состоянии здоровья, опубликованный в газете «Правительственный Вестник» 23 июня 1911 года, сообщил: «19 июня у Ея Императорского Высочества начала повышаться температура, постепенно развивалось воспаление зева. С 21-го числа появились признаки обострения хронического страдания почек и упадок деятельности сердца. 22-го числа вечером температура поднялась до 40,4. Пульс 122. Положение Августейшей Больной тяжелое». Великая Княгиня скончалась утром 23 июня 1911 года[234].

С Александрой Иосифовной ушла в вечность целая эпоха. В России она жила с 1847 года, была на трех коронациях: Александра II в 1856 году, Александра III в 1883 году и Николая II в 1896 году, застала царствование Николая I, который ее очень любил, была свидетельницей великих реформ Александра II. Г.К. Романов (2001) вспоминал: «При ее кончине присутствовало все наше семейство. Генерал Кеппен, узнав, что бабушке очень плохо, потребовал, чтобы его, умиравшего от рака, принесли в ее комнаты. Он сидел рядом со спальней Великой Княгини, в Малиновой столовой… Пока силы ему позволяли, он каждый день приходил в бабушке. Генерал безвыездно жил в Мраморном дворце… До этого он всюду сопровождал бабушку. Когда она переезжала в Стрельну или в Павловск, он следовал за нею. За границу же с Александрой Иосифовной ездили или ее шталмейстер барон К.К. Буксгевден, или А.А. Киреев. Генерал Киреев умер незадолго перед бабушкой в Павловском дворце, генерал Кеппен – через полтора месяца после. Таким образом, одновременно с ней отошли в вечность преданные люди, которые состояли при ней в продолжение многих лет. Бабушку похоронили в Петропавловской крепости рядом с супругом». В соответствии с волей усопшей, ее надгробие украсили иконы, которыми Император Николай I благословил ее брак с Константином Николаевичем.

* * *

Не все любили и понимали Константина Николаевича, но величественный, мощный образ этого яркого человека запоминался людям сразу и навсегда. Далеко не все решает так называя «кровь», или, иначе говоря, национальная принадлежность родителей. Велико значение так называемого фенотипа, или совокупности условий среды, в которой развивается человек: почвы, на которой он растет, веры, в которой воспитывается, языка, на котором говорит и мыслит, людей, с которыми каждодневно общается. Матерью Александра III была немка, принцесса Гессенская (прожившая всю жизнь в России Мария Александровна). Вспомним облик этого Государя – можно подумать, что это потомок древних славянских витязей. Его привычки и манеры были такими «крестьянскими», что вызывали шок у его европейских коллег. В равной степени это относилось и к его дяде – Константину Николаевичу…

При жизни Великого Князя обвиняли в хищениях, корыстолюбии, в спекуляциях концессиями. После смерти выяснилось, что Морское министерство при нем оставалось чуть ли не единственным не коррумпированным среди прочих. Родственники осознали позднее, что Дом Романовых со смертью Константина лишился самого образованного, самостоятельно и смело мыслящего своего представителя, просвещенного государственного деятеля, прогрессивного реформатора своей эпохи. Со страниц многих мемуаров, с портретов и фотографий смотрит на нас этот замечательный человек, разглядывает в упор, изучающе, сквозь профессорское пенсне. Как не любили оппоненты этот открытый пристальный взгляд! В черном генерал-адмиральском мундире, с заслуженным в бою орденом Святого Георгия, возвышается он на председательском месте советов, комиссий, правлений, обществ, список которых составил целую страницу!

К сожалению, сколько-нибудь полная документальная биография Великого Князя Константина Николаевича не написана. Возможности для этого есть: в ГАРФ имеется большой объем его документов (фонд 722, объединяющий 2 описи и 1170 единиц хранения, относящихся к 1810–1917 годам). В этом массиве представлены уникальные биографические данные: формулярные списки, указы о награждениях, дипломы; там же хранятся учебные материалы: тетради, конспекты, записки воспитателей Великого Князя, дневники за 1836–1886 годы; документы о служебной и общественной деятельности, о походе русской армии в Венгрию в 1849 году, донесения адмиралов П.С. Нахимова, А.С. Меньшикова, В.А. Корнилова о состоянии русского и турецкого флота, о Крымской войне 1853–1856 гг. и обороне Севастополя, рапорты командиров подшефных полков; документы по управлению морским ведомством; копии журналов заседаний Секретного комитета и Комитета по крестьянскому делу, записки министра внутренних дел С.С. Ланского, министра государственных имуществ П.Д. Киселева, председателя редакционных комиссий Я.И. Ростовцева с проектами крестьянской реформы, рескрипты Александра II; записки о положении в Польше и донесения о ходе восстания 1863 года; письма отца – Николая I, брата – Александра II, астронома О.В. Струве, историков М.И. Семевского, М.П. Погодина, К.С. Аксакова, публициста М.Н. Каткова и др.; документы по истории России периода XVIII – половины XIX веков, собранные Великим Князем документальные материалы жены и детей, а также статс-секретаря А.В. Головнина, систематизировавшего материалы для жизнеописания Его Высочества.

Большое количество ценнейших финансовых, хозяйственных и иных документов содержит фонд 537 РГИА (контора Двора Великого Князя Константина Николаевича), а также другие коллекции архивных источников. Материалы биографического характера, сведения о службе, путешествиях, общественной деятельности генерал-адмирала, письма Александра II, В.А. Жуковского, П.П. Семенова-Тянь-Шанского, адмиралов С.А. Грейга, И.К. Краббе, С.С. Лесовского, И.Ф. Лихачева, И.Ф. Паскевича, В.А. Римского-Корсакова и других военных деятелей содержит интереснейшее документальное собрание, имеющееся в Российском Государственном архиве Военно-Морского Флота (фонд 224, 406 дел за 1823–1915 гг.).

Все герои этой главы давно покинули мир сей, но продолжают жить их дела и материальные свидетельства эпохи. Не так давно петербургским специалистам удалось обнаружить карманные часы Константина Николаевича в музее Политехнического университета. На их лицевой поверхности миниатюра по эмали – портрет Александра II, на внутренней крышке надпись: «Ты знаешь, что никто больше Меня не любит тебя и не умеет ценить и отдавать справедливость твоему усердию, как по морской части, так и по тем делам Государственным, в которых Я, по доверию Моему к тебе, сделал участником и тому еще раз искреннее и сердечное спасибо». На оборотной поверхности – герб Стрельны и знаменитый девиз «ПРЯМО и ВЕРНО»…

Из цитированных источников видно, насколько различными были суждения современников о Константине Николаевиче. Мне думается, что люди всегда объективно будут судимы их потомками не по словам, а по делам. В этом плане Великого Князя постигла судьба его деда – императора Павла I, оклеветанного за нестандартные поступки и взгляды, зачастую намного опережавшие свое время. Лишь спустя многие десятилетия, иногда – века, специалистам, реставрирующим прошлое, удается освободить от многослойных искажающих записей истинное лицо того или иного человека. Более ста лет дела Константина Николаевича являлись предметом единичных, нередко субъективных исследований. Широким слоям общества выдающийся реформатор XIX века был совершенно незнаком. Время все расставило по своим местам, заполнило исторические ниши, открыло массовому читателю имена крупнейших государственных деятелей 1850–1870-х годов. В числе последних заслуженно значится и имя Великого Князя Константина Николаевича. Рядом с именем брата, Государя-Освободителя.[235]

И.Е. Репин. Портрет Великого князя Константина Константиновича.1891 г.

Глава 16

Перо и шашка

Все волновало нежный ум —

Цветущий луг, луны блистанье

В часовне ветхой бури шум,

Старушки чудное преданье.

Какой-то демон обладал

Моими играми, досугом;

За мной повсюду он летал,

Мне звуки дивные шептал,

И тяжким пламенным недугом

Была полна моя глава;

В ней грезы чудные рождались,

В размеры стройные стекались

Мои послушные слова…

А.С. Пушкин. К Языкову

В очередной раз вглядываюсь в родословное древо Дома Романовых. Где-то он здесь, мой очередной герой – Великий Князь Константин Константинович? Имя, бывшее в России и далеко за ее пределами в начале ХХ века у всех на слуху. Внук Николая I, похожий на деда высоким ростом, статью, военной выправкой. Президент Российской академии наук, известный поэт, драматург, переводчик. Руководитель военно-учебных заведений империи, боевой офицер, командир Преображенского лейб-гвардии полка. И, вместе с тем, удивительный Человек – с бурными страстями молодости, гармоничный в зрелые годы, словно река, вошедшая в берега после весеннего половодья; заботливый отец многочисленного семейства, преданный и нежный сын и брат…

Июльский парк Павловского дворца благоухал запахами цветущих деревьев и кустарников. Северная весна выдалась холодной, затяжной и первые теплые недели лета вызвали обильное одновременное цветение растений, обычно следующих друг за другом. По глухой, отдаленной от дворца аллее, в районе парка, называемом Белой березой, медленно двигался высокий стройный военный в полевой форме с единственным знаком отличия – орденом Святого Георгия. Лишь обильная седина висков и бородки выдавала его возраст. Большие, грустные глаза были устремлены вдаль, губы чуть заметно шевелились. Казалось, что он размышлял вслух о чем-то очень важном. От конца аллеи, из близлежащей деревушки, навстречу мужчине семенила маленькая девочка в белом ситцевом платьице и таком же платочке, с огромным букетом полевых цветов. Мама отправила девчушку во дворец со строгим наказом продать утренний сбор и не дешевле, чем за гривенник!

Мужчина, поравнявшись с крошкой, которую почти не видно было из-за ромашек, иван-чая, васильков, ласково спросил путешественницу об имени, семье, достатке. Узнав о нелегкой трудовой жизни родителей, вынул бумажник, и, протянув ассигнацию, сказал, что покупает букет. Девчушка, пораженная суммой, пролепетала, что у нее нет сдачи. Константин Константинович (а это был он), очень любивший детей, погладил гостью по голове и, улыбнувшись, сказал: «Передай родителям, что ты оттого взяла больше, что не захотела обидеть Великого Князя». Девочка оцепенела от неожиданности, а хозяин парка, пожелав ей хороших отметок в школе, попросил ежедневно, пока будут цветы, приносить их ему во дворец. Перекрестив на прощание малышку, посмотрел на часы и тихо двинулся ко дворцу. Его настоятельно звала Россия… Эта история не выдумана автором. О ней поведала журналистам выросшая жительница Павловска, когда к годовщине кончины Великого Князя собирались воспоминания о нем, вышли многочисленные книги и статьи. Вспомним о нем и мы.

* * *

Будущий поэт и государственный деятель – гордость Романовых – родился в семье Великого Князя Константина Николаевича и Александры Иосифовны 10 августа 1858 года[236]. У них появился второй сын – Константин. Еще накануне полная, подвижная, энергичная, Великая Княгиня была допоздна на вечере у Императрицы-матери. Мальчик родился быстро и легко. Александра Иосифовна была дочерью герцога Саксен-Альтенбургского. А.Ф. Тютчева (1990) писала о ней так: «Великая Княгиня изумительно красива и похожа на портреты Марии Стюарт. Она это знает и для усиления сходства носит туалеты, напоминающие костюмы королевы. Великая Княгиня не умна, еще менее образованна и воспитанна, но в ее манерах и в тоне есть веселое, молодое изящество и добродушная распущенность… составляющие ее прелесть и заставляющие снисходительно относиться к недостатку в ней более глубоких качеств. Ее муж в нее очень влюблен, а Государь к ней весьма расположен».

Это – штрих к портрету молодой Александры Иосифовны. Дневники К.Р. рисуют образ уже иной женщины: сдержанной, глубоко чувствовавшей, умевшей противостоять обрушившимся на нее несчастьям, понимавшей долг перед Россией, но с собственными политическими симпатиями, которые она не склонна была скрывать перед не терпевшим возражений мужем. Отношения в семье, в силу характера отца и особенностей его судьбы, были сложными. Детей лаской не баловали. Подрастая, они ощущали напряженную духовную и интеллектуальную ауру, создававшуюся крупной личностью отца, и охранительную силу, важную для уклада дома, исходившую от матери. Именно поэтому детей Константина Николаевича и Александры Иосифовны всегда объединяли родственная любовь, взаимоподдержка, дружба и духовные интересы. Как причудливо переплелись судьбы представителей древнего романовского рода! Оказалось, что стрельнинские земли, на которых родился и вырос Константин, некогда принадлежали его забытой ныне прапрабабке по боковой линии, веселой Мекленбургской герцогине «свет-Катюшке»…

Роды прошли в Стрельнинском дворце. 26 сентября того же года салют в 301 выстрел и колокольный звон петербургских церквей возвестили о совершении Таинства Святого Крещения над новорожденным. Торжественные мероприятия при рождении Великих Князей и Княжон были стандартными и строго регламентированными[237]: Высочайший манифест монарха; Благодарственное молебствие во всех церквях Империи; «салютационная пальба» со стен Санкт-Петербургской крепости; поднесение сумм в дар новорожденному из Департамента Уделов; внесение духовником Императорского Дома новорожденного в метрическую книгу, а также в Родословную книгу Романовых; начало ежегодного отпуска на содержание и воспитание его определенных сумм; изготовление Образа в меру роста новорожденного[238]. Восприемниками младенца стали Император Александр II и его супруга Мария Александровна. В течение всей своей жизни Константин Константинович хранил в сердце теплые чувства к «родовому гнезду», возил с собой серебряную коробочку с землей Стрельны, на крышке которой были выгравированы лермонтовские строки: «О родине можно ль не помнить своей?…».

* * *

Мне захотелось узнать, кто из медиков способствовал появлению на свет Великих Князей, детей Константина Николаевича, родившихся в Стрельне.

Соответствующее дело пылилось в архиве многие десятилетия. Никто до меня, согласно девственно чистому Листу использования документов, не прикасался к этим бумагам…

Приоткроем ветхую обложку архивного дела РГИА № 1648 (Ф. 479, оп. 1) за 1871 год «Об увольнении от службы Повивальной бабки Стрелинского Дворца Анны Викштрем и об определении на ее место Повивальной бабки Колотовой». На листе 1 – Письмо Гофмейстера Ю.В. Тенгоборского, Управляющего Двором Его Императорского Высочества Государя Великого Князя Константина Николаевича Управляющему Придворной медицинской частью Ф.С. Цыцурину: «…26 июня 1846 года определена была в ведомство Стрелинского Дворца повивальной бабкою Анна Викштрем. Ныне она по совершенно расстроенному на службе здоровью не может продолжать службы, а потому и просит об увольнении от оной, и об исходатайствовании ей за долговременную службу пенсии; на место же ее желает поступить и просит об утверждении повивальной бабкой, с производством положенного содержания, исполняющая уже в настоящее время, с разрешения Великого Князя сию обязанность девица Надежда Колотова, диплом коей при сем прилагается…»

На листе 2 дела – Письмо Управляющего Придворного Медицинскою частью Ф.С. Цыцурина: «…1871 года февраля 20-го дня вследствие отношения Господина Управляющего Двором Великого Князя Константина Николаевича, Гофмейстера Тенгоборского, повивальная бабка ведомства Стрелинского Дворца Анна Викштрем увольняется от службы за болезнию, согласно ее прошению». Как следует из переписки (листы 4–5 дела), иных повивальных бабок в штате медицинских служащих при Стрелинском дворце не было. Жалование Викштрем на момент увольнения составляло 100 рублей в год «с предоставлением казенной квартиры с отоплением».

О строгости отбора и детальности проверки кандидатов на соответствующие медицинские должности свидетельствует тот факт, что дело о приеме в штат рассматривалось и визировалось лично Управляющим Министерством Императорского Двора. Утверждение последовало лишь 10 июня 1871 года (№ 1903). Таким образом, мы имеем право утверждать, что именно Анне Викштрем обязан благополучному появлению на свет Великий Князь Константин Константинович, будущий поэт «К.Р.»…

Краткие сведения о медицинском персонале, осуществлявшем уход за юным Великим Князем, содержатся в архивном деле РГИА «Об определении ординатора СПб больницы чернорабочих Коллежского Ассессора Биттига доктором Августейших детей Великого Князя Константина Николаевича» (Ф. 479, оп. 1, д. 1082; 1860 г.).

* * *

Внук Николая I, племянник Александра II, двоюродный брат Александра III первоначальное воспитание получил в семье, сначала находясь под опекой няни Варвары («Вавы») Петровны Михайловой, затем, до совершеннолетия, под присмотром лейтенанта Александра Ильича Зеленого. За его образованием следили родители, особенно отец, Великий Князь Константин, который с пристрастием относился к любимому младшему сыну. Будучи высокообразованными людьми, родители много внимания уделяли развитию гуманитарных наклонностей сына. Преподавателями Константина стали крупнейшие историки К.Н. Бестужев-Рюмин и С.М. Соловьев, известный петербургский виолончелист И.И. Зейферт, пианист Р. Кюндигер. В программу обучения входили такие предметы, как история музыки, театральное искусство и т. д.

Демократизм отца нашел в нем глубокий отзыв. Привязчивость к людям сослужила Константину хорошую службу: всю жизнь ему будут платить взаимностью. Замечательная способность удерживать людей вокруг себя, обогащать сложившиеся отношения часто помогала князю. Он никогда не забудет свою няню, как не забудет товарищей детских игр и сослуживцев, кем бы они ни были. К двенадцати годам сложился глубокий, отзывчивый характер, гибкий и самокритичный ум, любвеобильное и открытое сердце. К этому времени выработались устойчивые навыки и привычки, сложились привязанности и наклонности. Этот возраст считался достаточным, чтобы оторвать от нянюшек и начать вырабатывать мужской характер и государственный взгляд на вещи, в основе которого – понимание ответственности великокняжеского происхождения. Об отношениях с воспитателями и служащими в семье свидетельствует эпизод, рассказанный в своих воспоминаниях сыном Великого Князя. Гавриил был крайне удивлен, увидев однажды, как челядь Великого Князя Андрея Владимировича целует его в плечо. Этот обычай Андрей перенял от своего отца. В той семье так было принято. В доме Гавриила ничего подобного не наблюдалось, он даже не знал, отец его или дед отменил этот крепостнический порядок (Романов Г.К., 2001). С малых лет Константин Николаевич приобщил мальчика к музыке, они часто играли на фортепиано в четыре руки. Уже с 1870 года юный князь по инициативе отца, преобразователя Российского флота, плавал на судах Морского кадетского корпуса, а в 1874 году был произведен в гардемарины и на винтовом фрегате «Светлана» отправился в кругосветное плавание. Через год – еще один поход – по Атлантическому океану. С 1877 года Константин – на театре военных действий в чине мичмана. За атаку турецкого парохода Великий Князь был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. Августейший мичман сумел спустить брандер и поджечь турецкий пароход, стоявший у острова Гоппо. В докладе начальнику морских команд на Дунае лейтенант Ф.В. Дубасов писал: «Считаю долгом прежде всего упомянуть о Его Императорском Высочестве Великом Князе Константине Константиновиче, хладнокровие и распорядительность которого несомненно выше его лет и опытности; выполненное им поручение лучше всего, впрочем, говорит за себя». В представлении к поощрению отмечалось: «В награду отличной храбрости и распорядительности, оказанных при воспрепятствовании турецким войскам переправиться через Дунай у Силистрии».

Князь безоглядно доверял дневнику самые сокровенные события своей жизни. «За компанию» с морскими офицерами, возвращаясь из Америки в Россию, молодой человек посетил в Гамбурге знаменитую улицу «красных фонарей»: «Из всех окон выглядывали женщины и зазывали к себе. Я два раза прошелся по улице и потом, заметив где-то наверху хорошенькую головку, вошел. Она была красива, чудные глаза…» (9 июня 1877 г.). Плавание закончилось, и 19 июня 1877 года возмужавший Великий Князь вернулся в Павловск, где его радостно обняли родители и два младших брата.

26 ноября 1878 года, в праздник Святого Великомученика и Победоносца Георгия, Константин Константинович принес присягу на верность службы Государю и Отечеству в Зимнем дворце. Торжественный и трогательный церемониал подробно изложен в деле 863 из описи 1 фонда 469 РГИА. Привожу краткую выдержку из него: «…по вступлении в Собор, Государь Император изволит подвести Государя Великого Князя Константиновича к поставленному пред алтарем аналою, пред Животворящий Крест и Святое Евангелие, для произнесения, на основании Учреждения об Императорской Фамилии, присяги, как в верности Царствующему Государю и Отечеству, так равно в соблюдении права наследства и Фамильного распорядка. Присягу, для того установленную, читает Его Императорское Высочество Государь Великий Князь Константин Константинович вслух, потом утверждает ее Своею подписью и передает присяжный лист Государственному канцлеру, для хранения в Государственном архиве…».

Дневник зафиксировал размеренное течение жизни его автора в январе 1879 года. Но неожиданно оно прервалось: 15 февраля внезапно скончался от воспаления оболочек головного мозга семнадцатилетний брат Вячеслав. Год этот открыл трагический период отечественной истории. Весной народовольцы совершили ряд террористических актов: убийство шефа жандармов А.Р. Дрентельна, 2 апреля произошло покушение на Императора. Истребление царской семьи бандиты поставили своей главной целью. К этому времени наиболее одиозная фигура среди русских террористов – С. Нечаев сформулировал цель их действий – уничтожение «всей Великой ектеньи» (при церковных службах на Великой Ектении упоминали за здравие весь Дом Романовых).

7 апреля Константин записал в дневнике: «Всю ночь ждали открытого нападения шайки социалистов на Зимний и Аничков дворцы. Великий Князь Николай Николаевич с полком до утра просидел в Главном штабе. Но нападение не состоялось». В мае Константин Николаевич повез своих детей, Ольгу и Константина, на Южный берег Крыма. В конце мая – начале июня Константин вместе с отцом принял участие в морских испытаниях на фрегате «Вице-адмирал Попов», посетив при этом Ялту и Севастополь. Южная природа умиротворила пережившую горе молодую душу. В Крыму, в Ореанде, молодой офицер написал свое первое стихотворение, которое впоследствии положил на музыку С.В. Рахманинов. В 1880–1882 годах Великий Князь плавал на крейсере «Герцог Эдинбургский», командуя ротой Гвардейского экипажа.

Куда бы не заносила жизнь Константина Константиновича, он всегда помнил Россию и свою «малую родину» – Стрельну. Среди аккуратно ведущихся записей дневника есть одна за 9 апреля 1880 года, когда Великий Князь, отстояв обедню в церкви Троице-Сергиевой пустыни, направился в Петергоф: «Проезжали мимо Стрельны; столько рождалось светлых воспоминаний о проведенной там осени. Мне было так приятно, что мы проезжаем через мою родину (я родился в Стрельне), и прохожие узнавали меня и кланялись…». О том же июльская запись от 19 числа: «В Стрельне дышится свободнее – вдали от большого двора среди полной тишины и спокойствия…» (Герасимов В.В., 1997).

В марте 1880 года под впечатлением рассказа И.С. Тургенева, доброго знакомого отца, Константин Константинович посетил мастерскую художника Куинджи и купил картину «Ночь на Днепре». Это полотно настолько захватило князя, что он решил взять его с собой в предстоящее длительное плавание. Узнавший об этом художник, боясь, что температурные условия путешествия окажут вредное воздействие на полотно, даже грозился подать в суд[239]. Картина сопровождала Великого Князя в длительном, более года путешествии. Причины такой настойчивости нужно искать не в упрямстве владельца, а в его стремлении унести с собой частицу родины, которая могла бы утолять ностальгию. Картина произвела на Великого Князя ошеломляющее впечатление. Запись о ней – одна из лучших страниц его дневниковой прозы: «Я видел перед собой изображение широкой реки: полный месяц освещает ее на далекое расстояние, верст на тридцать. Я испытывал такое ощущение, выходя на возвышенный холм, откуда вдали видна величественная река, освещенная луной. Захватывает дух, не можешь оторваться от ослепляющей, волшебной картины, душа тоскует. На картине Куинджи все это выражено, при виде ее чувствуешь то же, что перед настоящей рекой, блещущей ярким светом посреди ночной темноты… Весь день потом, когда я закрывал глаза, мне виделась эта картина».

* * *

Константин с детства не отличался крепким здоровьем. Первой болезнью Костюхи, как ласково называл его отец, стала ветряная оспа, совпавшая по времени с появлением первого зуба. В 1868 году Константин и Дмитрий лечились минеральными водами на знаменитом уже тогда курорте в Старой Руссе (РГИА. Ф. 537, оп. 1, д. 809). Как у всех высоких худощавых юношей[240], уязвимыми у Кости рано стали легкие. В «Дневнике» первое упоминание об этом относится к 1876 году – именно тогда врачи впервые потребовали лечения в южных странах. По рекомендации лейб-медика, великого С.П. Боткина, тщательно осмотревшего и выслушавшего юношу, весной 1876 года началось длительное путешествие в Европу с отдыхом в южной Италии.

В Египте, лежавшем по маршруту фрегата «Герцог Эдинбургский», Константин перенес двустороннее воспаление легких. В мае 1883 года после переохлаждения у него развился недуг, который мучил его много месяцев. «У Великого Князя искривилась щека от паралича нерва. Он с радостью оставил военную карьеру, навязанную отцом», – отметил А.А. Половцов (1966) в дневниковой записи от 5 мая 1883 года. На самом деле все было иначе. Развился не паралич, а неврит (воспаление) лицевого нерва, захвативший и глазное яблоко, что вынудило Константина Константиновича носить повязку на лице, обеспечивавшую покой больному глазу. Состояние здоровья нормализовалось не скоро. Русские врачи установили, что за границей лечение проводилось некачественно, «не применялось электричество» (видимо, речь шла о физиотерапии – Ю.М.). Естественно, службу на флоте из-за этого пришлось оставить. В декабре 1883 года он был переведен в армию, в Измайловский полк, с чином штабс-капитана гвардии (Геринг А.А., 1962).

Болезни легких, связанные со своеобразной конституцией, влажным ветреным климатом Петербурга, и, главное, отсутствием в те годы эффективной вакцинопрофилактики туберкулеза, стали уделом многих близких родственников Константина. Одним из наиболее близких к юноше был Великий Князь Петр – сын знаменитого Главнокомандующего, Николая Николаевича. Кузенов сближала высокая культура, увлечение искусством, они вместе путешествовали на Восток, в Египет и Палестину, дарили иконы и крупные суммы тамошним православным храмам. К сожалению, их сблизили в юности и болезни. Петр Николаевич страдал туберкулезом легких и подолгу жил в Египте (Белякова З.И., 2002). Об одном из путешествий молодого князя Константина следует упомянуть особо. Знаменательна в этом смысле его дневниковая запись от 18 августа 1881 года: «Афон. Обитель Св. Великомученика Пантелеймона. Прощался со старцем; он благословил меня и поклонился до земли. Мне припомнился земной поклон старца Зосимы (у Достоевского) перед будущим страданием Дмитрия Карамазова. И мне, быть может, предстоят великие страдания». Предчувствие его не обмануло…

Тогда впереди была целая жизнь. Константин только еще вынашивал мечту о семейной жизни, о женитьбе на принцессе Елизавете Саксен-Альтенбургской, герцогине Саксонской, приходившейся его матери двоюродной племянницей. Со своей невестой Константин познакомился в 1883 году. Он приехал в Альтенбург («Старгород» – так шутливо называл князь этот немецкий город) на похороны троюродной сестры Маргариты. С первого взгляда ему понравилась другая родственница – Елизавета, на которую он тоже произвел сильное впечатление. Она запомнила первую встречу со своим будущим мужем навсегда. Он еще не мог дать себе отчет, любит ли ее, но записал в дневнике: «Я мечтал о Елизавете. Мне так хочется ее видеть». Константин Константинович только недавно снял повязку с глаза, его «кривое лицо» еще больше «кривится от волнения», но он мысленно входил в роль жениха, предавался мечтам о будущем, о семье, о необходимых переменах в доме. К радости примешались и огорчения, ошеломившие всех, в особенности мать новобрачного – нежелание невестки следовать обрядам Русской Православной Церкви. Состоялся тяжелый разговор Великого Князя Константина Николаевича с Елизаветой о том, что в глубоко верующей семье мужа ей надлежит впредь во всем следовать существующим обычаям и установлениям.

Дневник Константина за 1884 год – год свадьбы – закрыт им на ключ и до сих пор недоступен для чтения. В таком виде он и хранится в архиве (ключ утрачен). Однако его размышления о женитьбе рассыпаны по другим тетрадям дневника. Великий Князь надолго запомнил все, что было связано с апрельскими днями 1884 года[241], в том числе и неприятности. Не в пользу невесты было сравнение ее с женой кузена Сергея Александровича Елизаветой, безоговорочно принявшей после замужества православное вероисповедание, обычаи чужой страны. Даже через два десятка лет, 10 апреля 1904 года, Константин вспоминал трудный для него период 1884 года: «Двадцать лет назад в эти дни я переживал тяжелую пору: моя жена, тогда еще невеста, прибыла в Петербург. Больно и страшно вспоминать… когда она не хотела приложиться к кресту…».

Довольно быстро после свадьбы Константин понял, что он не найдет в ней душевного друга. Елизавета оказалась слишком простой, обреченно-заземленной. Он знал об этом раньше, но думал, что сможет перебороть незатейливость вкусов и представлений своей «Лилиньки». «Со мною у нее редко бывают настоящие разговоры. Она обыкновенно рассказывает мне общие места. Надо много терпения. Она считает меня гораздо выше себя и удивляется моей доверчивости. В ней есть общая Альтенбургскому семейству подозрительность, безграничная боязливость, пустота и приверженность к новостям, кажущимся мне не стоящими никакого внимания. Переделаю ли я ее на свой лад когда-нибудь? Часто мною овладевает тоска». Такие мысли волновали Великого Князя уже через несколько недель после свадьбы.

Постепенно время залечило духовные раны первых месяцев брака. Главным, что целительно действовало на супругов, стали рождения детей. Первенец в семье появился 23 июня 1885 года. Лейб-акушер А.Я. Красовский принял рождение в 6 часов 22 минуты крепкого, здорового мальчика. Новорожденного, по обычаю, завернули в сорочку, снятую Великим Князем перед сном, и наконец показали отцу. «Я увидел это маленькое существо с розовой головой и тельцем, с большими сравнительно белыми ручонками. У него был довольно большой носик, глазки он не жмурил и барахтался, испуская неопределенные звуки. Тут пошли хлопоты». Первенца, как и предполагали, назвали Иоанном. А для родителей он на всю жизнь остался Иоанчиком. 11 июля его крестили.

Между тем, служба в гвардии требовала свое. Квартируя с полком на летних маневрах в Красном Селе, Константин Константинович писал 30 июля 1887 года Я.П. Полонскому: «…видел я любезную свою роту и знакомые солдатские лица, расплывшиеся в широкую улыбку, и белые палатки, и переднюю линейку, оглашенную протяжными криками дежурных и дневальных. Опять атаковали мы те деревушки, овраги и рощицы, опять перед глазами поле зыбилось цветами, ноги путались в густой траве, а с голубой вышины лилась песня жаворонка. Снова на привале грелись мы на солнышке, слушая веселый солдатский говор и покуривая… Люблю эту беззаботную жизнь и нахожу в ней много поэзии». Многолетние лагерные маневры в Красном Селе заняли в жизни Великого Князя значительное место. Он полюбил неброскую природу тех мест, предпочитая ее зарубежным красотам. Константин Константинович почти по-родственному привязался к своему полку в целом, к каждому служившему в нем и без сожаления тратил время, прививая солдатам грамотность и культуру. «Он был настоящим русским патриотом и демократом, не будь эти слова совершенно испорчены в наше время», – справедливо пишет Л.И. Кузьмина (2004).

* * *

Великий Князь внимательно следил за воспитанием своих детей. В начале ХХ века воспитание представителей Императорского Дома претерпело изменения: оно впервые вышло за рамки домашнего и военного образования. Проследить изменение отношения молодых Романовых к образованию и к вопросу о совместимости положения члена династии с обучением в гражданском заведении помогает переписка детей с родителями, а также письма учителей и воспитателей, сообщавших об успехах своих питомцев. Изучая материалы личных фондов Константиновичей, можно увидеть, как мечты старшего поколения о получении высшего гражданского образования осуществляли их сыновья и внуки.

В семье Великого Князя Константина Константиновича, насчитывавшей в начале ХХ века девять детей, сохранилась память о неисполненном желании Великого Князя Константина Николаевича. Г.К. Романов (2001) писал: «Конечно, было бы трудно не согласиться с тем, что дед был одним из культурнейших людей своего времени, а по моему мнению, самым умным и образованным из лиц императорской фамилии. Он верил в прогресс и всегда смотрел вперед, что многим в России было непонятно и недоступно. Я слышал от матушки, что дед хотел, чтобы мой отец и дяденька поступили в Московский университет, но, к сожалению, поступить им не удалось. К этому оказалось слишком много препятствий, а главное – желание деда расходилось с придворными взглядами того времени».

Изменения в воспитании коснулись детей Великого Князя Константина Константиновича. Занимая пост Президента академии наук и будучи лично знакомым со многими выдающимися деятелями отечественной науки и культуры, он скорее, чем другие представители династии, мог согласиться на предложение воспитателей и просьбу сыновей приблизить их учебу к тому миру, который был для них почти незнаком: не только «числиться» в составе того или иного училища, но и заниматься наравне с обычными учениками.

Старшие дети – князья императорской крови Иоанн, Гавриил, Константин по традиции еще обучались дома, о чем впоследствии сожалели. Иначе сложилась учеба младших – Олега и Игоря. Г.К. Романов (2001) вспоминал: «Игорь поступил в Пажеский корпус, он был приходящим в полном смысле этого слова. Как и везде, в корпусе его очень любили, он был на «ты» со своими товарищами и на совершенно равном с ними положении. Я считаю, что так и должно было быть. Жизнь идет вперед и не может оставаться в одних и тех же формах. Дети Николая Павловича, как Александр II, мой дед, и Великие Князья Николай и Михаил были в свое время как бы полубоги: в то время они были единственными Великими Князьями на всю Россию. Их дети, как мой отец и дядя, занимали высокое положение, но уже иное, чем их отцы, так как Великих Князей было уже много. А их внуки, как мы, хотя и были в исключительном положении, но уже опять по-иному, чем наши отцы и деды».

Понять, какую цель считал Константин Константинович основной в процессе воспитания детей, можно из строк одного из его писем к сыну Иоанну: «Много тебе надо стараться и работать над собой, чтобы вышел из тебя сперва исправный юнкер, а потом хороший офицер, а главное – порядочный человек. Помни, что тебе много дано, а значит, и спросят много». В преддверии совершеннолетия другого сына, Олега, Великий Князь написал: «Благослови тебя Господь при вступлении в самостоятельную жизнь; постарайся прожить ее на пользу ближним и родине, и жизнь будет тогда в радость тебе самому» (ГАРФ. Ф. 650, оп. 2, д. 745, л. 33).

В связи с тем, что мальчиков традиционно готовили к военной службе, воспитателями князей, как правило, были офицеры. Преподаватели по отдельным предметам приглашались из Александровского лицея, педагогического института, Николаевской Военной академии и других учебных заведений, в том числе кадетских корпусов. На начальном этапе общее наблюдение за учебой всех детей Константина Константиновича осуществлял академик А.С. Лаппо-Данилевский. Впоследствии среди преподавателей были известные государственные деятели, ученые, такие как Э.Л. Радлов, И.Г. Щегловитов, Б.В. Никольский. Настоящий перелом в образовании молодых Константиновичей наступил в 1908 году с назначением воспитателем к князьям Олегу и Игорю Николая Николаевича Ермолинского. Во многом благодаря ему развивались литературные способности князя Олега, и именно Н.Н. Ермолинский стал инициатором поступления Олега Константиновича в Александровский лицей для получения высшего образования. 18 мая 1910 года состоялось официальное зачисление князя в Лицей. Олег оказался первым из членов Императорского Дома, поступившим до военной службы в высшее гражданское учебное заведение.

Случилось так, что первые два года князь Олег не мог учиться в самом Лицее – он должен был слушать лекции на дому, в Павловске, так как вследствие перенесенного воспаления легких пребывание в Петербурге могло оказаться роковым для его здоровья. Врачи согласились на одно – дать возможность Олегу держать экзамены в стенах Лицея с товарищами. Перейдя на последний курс, Олег больше не учился дома, а ездил на все занятия в Лицей. Позволить Олегу жить в учебном заведении все же не решались. Он быстро сошелся с товарищами по классу и погрузился во все интересы учебного заведения. Его Высочество было предложено называть по имени и отчеству без титула. Никаких скидок на «особенность» лицеиста при оценке его знаний на экзаменах не делалось, тем более, что ответы могли слушать товарищи, и, по воспоминаниям, «много собиралось народу, чтобы послушать его ответы». Из-за болезни на торжественный выпускной акт в Лицее князь не попал. Он окончил Лицей с серебряной медалью, а его выпускное сочинение «Феофан Прокопович как юрист» было удостоено Пушкинской медали. Это особенно порадовало князя, так как награда присуждалась не только за научные, но и литературные достоинства сочинения. По случаю окончания учебного заведения Олег Константинович получил много поздравлений. В ответах на них он писал, что лицейский период рассматривает как ступень к какой-то другой, гораздо более трудной и ответственной работе. По окончании лицея князь был зачислен в лейб-гвардии Гусарский полк.

* * *

Вернемся еще раз к состоянию здоровья Великого Князя. В дневнике нередко мелькают упоминания о недомоганиях, связанных с зубной болью. Известно, что в XIX веке еще не было современных методов лечения кариеса, особенно осложненного; пособие заключалось, как правило, в удалении больных зубов. Традиции игнорирования визитов к стоматологам родились не сегодня – они существовали всегда, способствуя распространению и утяжелению патологического процесса. Именно этим и объясняется ситуация, возникшая в июне 1887 года, когда Великий Князь более двух недель находился безвыездно в Павловском дворце «на больничном листе», после одномоментного удаления нескольких больных зубов.

Переходя к рассказу о дальнейшей жизни Константина Константиновича, уместно упомянуть об отношениях, которые связывали его с двоюродным братом, грозным и жестким для многих своих родственников Александром III. Близкий друг Императора, граф С.Д. Шереметев в своих «Мемуарах» (2001) многократно упоминал имя Константина Константиновича и ту доброжелательную ауру, которая сопровождала Великого Князя в годы правления Александра Александровича. Так, например, он рассказал о завтраке в Гатчинском дворце, на котором Государь публично хвалил поэтическое творчество своего кузена. Речь, в частности, зашла о его стихотворении «Факир», написанном в Гатчине. Еще один штрих отношений: «У Императрицы в комнате лежала поднесенная ей прекрасная икона Божией Матери “Утоли моя печали”. Императрица не могла запомнить этого названия и назвала ее “Угоди моя покои”. Государь хохотал до упаду. Я дразнил Императрицу, что запишу это в свой дневник и через сто лет в “Русской старине” появится этот анекдот. Впрочем, она очень порядочно говорит по-русски» (запись в дневнике Константина Константиновича 5 июля 1883 г.). 26 марта 1890 года записано: «Страстная неделя застала меня в комнате у Государыни, куда в полночь меня позвали к чаю. Пришел и Государь. Мы провели втроем целый час. Я чувствовал себя как дома, так у них просто, так они добры и милы. Совсем забываешь, что сидишь у царя. Я люблю у них бывать».

Великий Князь пользовался в императорской семье бесспорным авторитетом и доверием. Натура творчески активная и отзывчивая, он на все быстро откликался и брал на себя множество обязанностей. 21 апреля 1891 года Константин Константинович был произведен в полковники и 23-го назначен командиром лейб-гвардии Преображенского полка. Здесь под его непосредственным началом проходил службу наследник Николай Александрович, в будущем – Император Николай II, в ту пору для дяди – просто Ники. Служебное повышение произошло после сомнений и колебаний. Когда происходила подготовка к передаче Измайловской роты новому командиру, в Страстной Четверг Великий Князь ездил молиться к мощам Св. Благоверного князя Александра Невского, заходил к наместнику Лавры. На Пасху он записывал: «На душе у меня грустно. Пришло это в Светлый праздник. Я упрекал себя, что недостаточно благодарен Богу за те счастливейшие 7 лет, что командовал Измайловской ротой».

Прощание с ротой навело Константина Константиновича на размышления о сути добра, о значении сострадания и участия. Он вновь посетил Александро-Невскую Лавру. 11 мая записал в дневнике: «В четверг я слышал от Митрополита Исаии слова, запавшие мне в душу; они заставили меня задуматься. 92-летний старец сказал, что нет особенной добродетели в посещении знакомых. Вот навестить больного бедняка, незнакомого и не имеющего никого близкого, – это другое дело. Я ответил, что мы, офицеры, навещаем больных солдат. Владыка возразил, что в этом нет ничего выдающегося. Не будь солдат, не нужны были бы и офицеры, делать добро своим солдатам все равно, что делать его себе: “И язычницы так же творят”. Это очень верно».

* * *

Для меня как ученого невозможно обойти вниманием страницы биографии Константина Константиновича, связанные с его многогранной деятельностью на посту Президента Академии наук. Эта ответственнейшая должность раскрыла еще один талант Великого Князя – дар крупномасштабного организатора. К.К. Романов возглавлял академию 26 лет, начиная с 1889 года. В советском варианте «Истории Академии наук» (1964) сообщение о назначении Константина Константиновича сопровождается таким комментарием: «Новый президент, как и многие из его предшественников, весьма далеко отстоял от науки и от тех интересов, которыми жили русские ученые». Если говорить о времени назначения, то для подобного суждения, вероятно, могли найтись основания. Ученым тридцатилетний Президент действительно не был. Однако мы знаем, как важны в науке умелые администраторы, без которых невозможна плодотворная деятельность собственно исследователей. Судя по первой речи, произнесенной в академии 31 мая 1889 года, Константин Константинович видел в своем назначении прежде всего большой круг забот и заверял академиков в намерении «всегда быть верным долгу» (Нелюбин Г., 1902).

В начале деятельности Великий Князь поставил перед собой несколько задач. Первой была попытка сделать академию более российской. Напомним, что ее предвестником был институт, основанный по поручению Петра I шведским пастором Глюком для обучения россиян иностранным языкам. Пиетет перед всем зарубежным перешел и в академию. Константин Константинович стремился к тому, чтобы в стенах научного центра появилось больше ученых с российскими именами. В этом он был союзником и последовательным проводником в жизнь идей своего кузена – Александра III. В том было не только проявление патриотизма. Великий Князь считал, что отечественные исследователи объективно могут много сделать для развития экономики и культуры.

Финансы академии Президент застал в расстроенном состоянии. Получение средств сделалось постоянной его заботой. Добиваться ассигнований оказалось нелегким делом. Все же авторитетному Великому Князю удавалось вести успешные переговоры со всегда экономными министрами финансов. С.Ю. Витте в своих мемуарах не поскупился на превосходные эпитеты в отношении Константина, говоря о нем «почтенный, благородный, в полном смысле “Великий князь”», но он не был бы министром финансов, если бы не экономил на средствах. И все же ледокол «Ермак» сломал первый лед – сказалась поддержка академии, были найдены деньги на строительство первого российского ледокола для Арктики (Витте С.Ю., 1960).

Принадлежность Президента, как почетного академика, к Отделению изящной словесности естественно влияла на линию его поведения: при решении дел он предпочитал совещательный стиль, избегал приказывать. О его деликатности свидетельствует известный эпизод: Константин Константинович увидел на выставке, как ему показалось, недочет в картине И.Е. Репина, мягко указал на это автору. Илья Ефимович в резкой форме стал отстаивать свою правоту. Пришлось извиниться… Великому Князю (Арская Л.П., 2003).

Патриотическая ориентация К.К. Романова нашла отражение в его стремлении видеть российскую науку неотъемлемой частью мировой. При поддержке Президента академия вошла в состав Международного союза академий, Комиссии по исследованию Солнца и иных мировых научных организаций. Двенадцатый Президент был не только «почетным лицом»: он много работал, начиная трудовой день рано в тихом кабинете еще безлюдного здания. Запись в дневнике отчетливо показывает его натуру: «Мне живется необыкновенно счастливо; я наслаждаюсь всеми силами души своей деятельностью».

После назначения Президентом Константин Константинович занялся вопросом об изменении Устава. Этого требовали ученые. Для работы была предложена демократичная процедура: академикам разослали действовавший в то время Устав 1836 года с просьбой высказать пожелания. Предложения ученых поступили; оказалось, каждый из академиков высказывал идеи, касавшиеся его узкоспециальной сферы деятельности. При всей их полезности общей картины получить не удалось, поэтому процедуру изменения устава отложили. К работе над ним вернулись через 10 лет. Образованная в 1902 году комиссия пришла к выводу о целесообразности лишь частичных изменений. Константин Константинович из естественных наук тяготел больше всего к тем, которые можно назвать «романтическими», – к астрономии и географии. Он содействовал открытию ряда обсерваторий. Строительство одной из них – Одесской – велось, в том числе, и на его личные средства. Благодаря содействию Великого Князя состоялись известные экспедиции: Полярная под руководством Э.В. Толля, на Шпицберген, на Новую Землю, в Монголию, в Семиречье и др. Здесь сказалась любовь к путешествиям и самого Президента. Он прекрасно знал Русский Север, объехал полмира. Разным начинаниям довелось содействовать Президенту академии наук – от проведения первой переписи населения до уникального издания, посвященного истории русской одежды.

Приверженность Константина Константиновича к изящной словесности не мешала ему и в этой области оставаться «организатором». Идея создания Пушкинского дома – в последующем Института русской литературы (ИРЛИ) – была выношена им. Он был сторонником того, чтобы Пушкинский дом в Петербурге, как и памятник поэту, создавался на собранные средства.

Князь хорошо представлял трудности, которые могли возникнуть, если бы приходилось рассчитывать только на государственную казну.

Имя Великого поэта часто появляется на страницах дневника К.Р. «Хочу прочесть всего Пушкина от доски до доски. Недавно я слышал в полку от поручика Теплова, что он подобным образом прочитал Пушкина, и мне стало совестно, что я этого еще не сделал» (3 марта 1887 год). Константин Константинович принялся за доскональное изучение творчества Пушкина по восьмому изданию собрания сочинений (1882 год). Одновременно он читал биографию поэта, его письма. Когда его назначили президентом Академии наук, первая мысль была – об издании академического собрания сочинений Пушкина. Он поручил подготовить его академику А.Н. Майкову.

Одно из заседаний отделения русского языка и словесности Академии наук целиком посвятил предстоящему изданию. «Мы говорили о предложенном мною академическом издании Пушкина. Поднялся вопрос о том, как поступить со стихотворениями непристойного содержания. Думаем – их вместе со всем неоконченным и не предназначенным Пушкиным к печати поместить в особый том, который отнюдь не пускать в продажу» (Дневник. 23 сентября 1889 год).

Благодаря хлопотам Константина Константиновича в России более-менее достойно отметили 100-летие со дня рождения гениального поэта. Правда, пришлось преодолевать множество препон и далеко не все задуманное удалось осуществить.

Несмотря на огромную занятость, Великий Князь всегда находил время для знакомства с творчеством современных ему писателей. Информацию об этом мы часто находим на страницах дневника. Необычен для деликатного, терпимого к своим собратьям по перу отзыв: «Кончил ужасный, подавляющий, местами бессмысленный, написанный вымученно-вычурным языком рассказ современного писателя, друга и последователя Максима Горького – Леонида Андреева» (17 июня 1905 год). В то же время, Константин Константинович, например, гораздо более мягко, чем Лев Толстой, отнесся к повести А.И. Куприна «Поединок». «Это прекрасно написанная картина жизни армейского полка. Автор положительно обладает дарованием, но непомерно сгущает краски и держится крайних отрицательных взглядов на военное дело. Тяжело читать» (24 июня 1905 год).

* * *

Снежная мартовская вьюга, глухо гудя, свободно летала по улицам и проспектам Петербурга, наметая огромные, уже недолговечные сугробы снега, внезапно поднимавшиеся в воздух рыхлыми клубами, бьющими в лица людей. Стемнело, и уличные фонари, заведенные в городе еще Петром I, тускло мерцали сквозь пургу, желтыми светлячками указывая путь редким прохожим и проезжим. По Дворцовой набережной неслись роскошные сани, запряженные парой гнедых рысаков. Зябко кутаясь в огромную шубу, подняв воротник, Константин Константинович едва сдерживал кашель – не мог дышать холодным воздухом. Он любил быструю езду. Настроение было очень хорошим, как всегда после встречи с ярким интересным человеком. Господь наградил Великого Князя талантом угадывать и «коллекционировать» талантливых людей, даром крепкой и верной дружбы. Вспоминался прошедший вечер…

Познав, пусть как любитель, труд артиста, музыканта, Константин Константинович относился с уважением к этой профессии. Для участия в его любительских спектаклях приглашались и профессионалы. С Сарой Бернар, приезжавшей на гастроли в Россию и пользовавшейся особым успехом в необычной для женщины роли Гамлета, он совместно репетировал. Тесные отношения связывали Его Высочество с великими музыкантами – П.И. Чайковским, А.К. Глазуновым, А.Г. Рубинштейном. Глазунов писал музыку к произведениям Константина Константиновича, а как член академии, близко знавший Президента, высоко оценивал его человеческие качества. Быть поэтом для члена императорской фамилии считалось необычным, почти недопустимым. Поэтому свои произведения Великий Князь подписывал криптонимом К.Р. Романсы на его стихи писали Р.М. Глиэр и А.А. Оленин. Сам он, пробуя силы в музыке, сочинил шесть романсов, которые исполняла оперная артистка Е.А. Лавровская. П.И. Чайковский создал на стихи К.Р. цикл романсов. Менялись времена, вкусы, но кто не замирал при звуках романса «Растворил я окно», ставшего венцом совместного труда великого композитора и скромного поэта!

Интересны их творческие советы друг другу. Например, Константин Константинович рекомендовал композитору написать оперу на сюжет повести А.С. Пушкина «Капитанская дочка». Великий Князь не раз приглашал Чайковского к себе в Мраморный дворец, особенно во время музыкальных вечеров. Любовь к музыке, театру, соединившись с обязанностями опекуна науки, побудила Константина Константиновича содействовать развитию истории театрального искусства. По его инициативе сначала в Павловске, а затем и в других местах появилась особая форма театральной жизни, сочетающая досуг и просвещение. Это были представления, которым предшествовали лекции по искусствоведческим дисциплинам. Энтузиазм и поддержку вызывали у него выставки, посвященные юбилейным датам великих литераторов, композиторов, ученых. Рано начав литературные занятия, К.К. Романов стал автором многочисленных лирических стихотворений (циклы «У берегов», «Библейские песни», «Мечты и думы», «Времена года», «На чужбине», «Солдатские сонеты» и др.), исторической драмы «Царь Иудейский», переводов и критических статей. В творчестве Романова часто разрабатывались библейские мотивы. Широкую популярность, став народной песней, завоевало стихотворение «Умер бедняга! В больнице военной…» (1885).

К.К. Романов и П.И. Чайковский познакомились в марте 1880 года на вечере, устроенном специально для этого по просьбе Великого Князя В.В. Бутаковой (сестрой Л.В. Давыдова, ставшей женой знаменитого адмирала русского флота). Об этой встрече, равно как и о других, а также об исполнении музыки Чайковского сохранились многие записи в дневниках К.К. Романова. Чайковский также с симпатией отзывался о новом знакомом: «В высших сферах кроме благоволящих ко мне Государя и Государыни у меня есть особенный покровитель, а именно Великий Князь Константин Константинович. В это пребывание в Петербурге я нередко с ним виделся и бывал у него. Личность необыкновенно обаятельна. Он талантливый поэт и недавно, под обозначением К.Р., вышел сборник его стихотворений, имеющий большой успех. Жена его – очень симпатичная молодая женщина… Несмотря на всю мою застенчивость, особенно с людьми из высоких сфер, я чувствовал себя в среде этих Августейших особ совершенно свободно и в беседе с ними находил истинное удовольствие… Он не только талантлив и умен, но удивительно скромен, полон преданности искусству и благородного честолюбия отличиться не по службе, что было так легко, а в художественной сфере. Он и музыкант прекрасный, – вообще, редкостно симпатичная натура» (Вайдман П.Е., 2003).

По рекомендации Великого Князя Петр Ильич был привлечен к работе над «Словарем русского языка». Переписка Чайковского с Романовым – одна из самых содержательных страниц эпистолярного наследия (31 письмо Чайковского и 28 писем Романова). Они обсуждали творчество крупнейших композиторов В. Моцарта, Й. Гайдна, Л. Бетховена, Ф. Шуберта, Р. Вагнера, И. Брамса и поэтов Г.Р. Державина, И.В. Гете, А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, Ф.И. Тютчева, А.А. Фета, А.К. Толстого. В их переписке разворачивалась содержательная дискуссия о технике стихосложения, вопросах ритмики. В библиотеке П.И. Чайковского сохранились не только книги К.К. Романова, но и подаренная Великим Князем книга М. Бродовского «Руководство к стихосложению» (СПб, 1887).

Композитор внимательно прочитал три стихотворных сборника Романова, представленные в его личной библиотеке: «Стихотворения» (СПб, 1886), «Стихотворения. 1879–1885» (СПб, 1889), «Новые стихотворения. 1886–1888» (СПб, 1889); первый и третий снабжены дарственными надписями автора. В свою очередь, Петр Ильич посвятил поэту – Великому Князю и Второй струнный квартет. Получив книгу стихов в 1886 году, Чайковский писал с благодарностью автору: «…многие из них проникнуты теплым и искренним чувством, так и просящимся под музыку!» Стихотворный сборник испещрен пометами и нотными эскизами, отражающими процесс созревания музыкального замысла. Чайковский собирался написать еще один вокальный цикл на стихи К.Р., но замысел этот не реализовал, этому помешала кончина композитора.

Предчувствие смерти как будто витало над П.И. Чайковским задолго до злополучного стакана загрязненной сырой воды из прохудившегося питерского водопровода в ресторане Лернера. 1893 год прошел под знаком написания очередного шедевра – Шестой симфонии («Патетической»). Ее генеральная репетиция прошла в зале Санкт-Петербургского Дворянского собрания. Дирижировал автор. Успех был потрясающий. После концерта в артистическую комнату вошел взволнованный Константин Константинович. На глазах его были слезы. «Что Вы сделали, Петр Ильич! Ведь это Реквием, Реквием![242]». «Музыкальным самоубийством», «завещанием» назвали вслед за К.Р. эту великую вещь многие критики (Волков С., 2001).

Рассказывая о близких Константину Константиновичу творческих людях, необходимо назвать еще одно громкое имя. В 1878 году кузен Сергей Александрович познакомил Константина с Ф.М. Достоевским. С той поры и до смерти великого писателя их тесные доверительные отношения не прерывались. Федор Михайлович многие главы «Братьев Карамазовых» впервые прочел в Мраморном дворце, в узком семейном кругу. Князь особенно просил читать «исповедь старца Зосимы, одно из величайших произведений», как затем отметил в дневнике за март 1880 год.

Когда в начале 1881 года Федор Михайлович скончался, то для Константина Константиновича это стало личным горем. Через десять лет после смерти Достоевского Великий Князь вспоминал: «Я еще был мальчишкой, мне едва было 20 лет, когда я познакомился с творцом Преступления и Наказания. Я еще не писал стихов, а уже и тогда меня притягивал к себе этот человек. Он относился ко мне с расположением, и помню, как однажды предсказал мне большую будущность… Я верю, что он обладал даром пророчества».

Помимо стихосложения, значительное время князь уделял переводам, особенно любимого им Шекспира. Более десяти лет К.Р. переводил «Гамлета». И хотя знал английский язык блестяще, то, что получалось, не удовлетворяло. Чувствовал: в оригинале Шекспир звучит сильнее, образы выразительнее, чем в переводе. Перечитал все русские издания «Гамлета», измучил своих европейских родственников выяснениями точных значений тех или иных выражений. Наконец, в 1900 году «Гамлет» в переводе К.Р. был издан. В шекспироведении этот перевод до сих пор считается классическим…

16 декабря 1900 года в Большом зале Петербургской консерватории торжественно отмечалось 35-летие творческой деятельности Н.А. Римского-Корсакова. Чествование открылось чтением приветственной телеграммы от Константина Константиновича, давнего поклонника музыки композитора (Римская-Корсакова Т.В., 1999). Единственный эпизод омрачил их многолетние добрые отношения. Под нажимом реакционных кругов Великий Князь вынужден был утвердить решение директора консерватории Бернгарда об увольнении Николая Андреевича, поддержавшего студентов, осудивших события 9 января 1905 года. Против этого решения выступила вся музыкальная Россия и через девять месяцев, не без помощи К.Р., один из самых уважаемых за историю консерватории профессоров вернулся на кафедру.

Политическим событиям и их оценке К.Р. уделил в своем дневнике лишь несколько записей. Однако они поражают глубиной оценки и своеобразным провидением будущего. Вот некоторые из заметок: «Вчера бегали по улицам с красным флагом, сегодня – с портретом Государя. Не одного ли порядка эти явления?» (19 октября 1905 год). «Когда-нибудь историк с изумлением и отвращением оглянется на переживаемое нами время. Многих, к прискорбию, слишком многих русских охватила умственная болезнь. В своей ненависти к правительству за частые его промахи они, желая свергнуть его, становятся в ряды мятежников и решаются на измену перед родиной» (7 апреля 1906 год)…

Частыми были встречи еще с одним замечательным человеком, оставившим след в истории России – профессором А.Ф. Кони. 13 июня 1909 года К.Р. с семьей побывал на побережье Финского залива. Запись в дневнике гласит: «Прелесная поездка в Сестрорецк… у Летнего сада сели на пароходик яхт-клуба “Первенец” и поплыли вверх по Неве и вниз по Б. Невке на взморье… На Лисьем Носе поместились в вагон, пристегнутый к паровозу, и через 25 минут были в Сестрорецке. Там я обрадовался встрече с Анатолием Федоровичем Кони. Ходили по курорту[243], все осмотрели, пили чай на взморье, бродили по сосновому бору над берегом Сестры-реки. Местность очаровательная… При этом умные и приятные разговоры».

* * *

Великому Князю удалось осуществить свою давнюю мечту об увековечении памяти М.Ю. Лермонтова, творчеством которого он увлекался с юности. Константин Константинович энергично поддержал идею начальника Николаевского кавалерийского училища барона А.А. Бильдерлинга о сооружении скульптуры своего любимого поэта. 1 октября 1913 года в саду училища был торжественно заложен и освящен памятник работы Б.М. Микешина. В церемонии участвовали представители родных полков поэта: лейб-гвардии Гусарского и 77-го Тенгинского, депутации Академии наук, университета, военно-учебных заведений города, родственники поэта. Рядом с Великим Князем стояли его сыновья Иоанн, Гавриил, Константин, Игорь (Загорулько В.И., Абрамов Е.П., 2002).

Рассказывая об окружении Константина Константиновича, невозможно, хотя бы кратко, не упомянуть об его младшем брате, Дмитрии. Они вместе росли, воспитывались, напитались верой православной, рядом шли по жизни, деля ее радости и невзгоды. Дмитрий Константинович, являясь членом Императорского Дома, племянником Александра II и двоюродным братом Александра III, благодаря скромности и застенчивости, был мало известен в России. К сожалению, известность пришла к нему много позже, уже в наши дни, когда стали известны обстоятельства мученической гибели этого замечательного человека.

Третий сын генерал-адмирала Константина родился 1 июня 1860 года и получил традиционное великокняжеское воспитание. Всю жизнь он отдал русской армии, служил в Конном полку, затем командовал лейб-гвардии Конно-гренадерским полком, непосредственно участвуя в боевых операциях. Убежденный холостяк, никогда не имевший семьи, он обитал попеременно в Константиновском дворце, доставшемся ему по завещанию отца, в Павловске, в доме матушки, и в Мраморном дворце, в семье старшего брата, где он был уважаем и востребован как друг, сподвижник, единомышленник. С какой любовью вспоминал о нем племянник Гавриил в своих мемуарах: «Каждый день перед тем, как нас укладывали спать, к нам приходил дядя Дмитрий… Он тоже жил в Мраморном дворце и служил в то время в Конной гвардии. Мы очень любили дяденьку, бежали к нему навстречу и бросались на шею. Он любил шутить над нами. Показывая Иоанчику конец ремня, которым он затягивал рейтузы, говорил, что это – его хвост. При этом Иоанчик чуть не плакал, страшно боясь этого “хвоста”».

Будучи Главноуправляющим государственного коннозаводства, он многое сделал по развитию в стране этой отрасли, поставлявшей лошадей для гражданских, военных и спортивных нужд. Дмитрий Константинович был человеком высоких гуманистических принципов, не раз заявлял о том, что великие князья должны отказаться от высоких постов, которые они занимали «по традиции». Он оказался среди оппозиционных Романовых, подписавших письмо Николаю II в связи с гибелью Распутина. Интересные воспоминания оставил о князе А.А. Мосолов (1992): «Я ближе сошелся с Дмитрием Константиновичем на “лошадином вопросе”. Узнав Его Высочество и преодолев его застенчивость, я искренне привязался к нему. Когда Александр III поручил брату произвести опыт снаряжения кавалерии лошадьми через государственное коннозаводство[244], Великий Князь просил Государя дать ему в помощь меня как более опытного в приемке лошадей. В течение многих лет я помогал Великому Князю, состоя при военном министре по кавалерийской части». А.А. Мосолов рассказал о фактах благотворительной деятельности Великого Князя, которому доставляло радость, оказавшись в командировке, в какой-нибудь глуши, пожертвовать крупную сумму маленькому сельскому храму. Дмитрий Константинович всю жизнь занимался благотворительностью. На его средства содержались: церковь Преображения Господня в Стрельне, древнейшая на южном побережье Финского залива; Александро-Невская церковь в Большом Стрельнинском дворце; Александро-Невский храм братства «Помощь ближнему». В 1917 году он начал постройку гарнизонной церкви, пожертвовал участок земли для учреждения подворья Казанской Амвросиевской Шамординской пустыни; часовню подворья освятил Святой Преподобный Анатолий Оптинский. Большую поддержку оказывал Великий Князь народному образованию – содействовал открытию в Стрельне мужской гимназии и женского училища, а также «Попечительства о народной трезвости». Много средств вложил Дмитрий Константинович в заботу о больных и раненых во время мировой войны. В Стрельне было открыто три лазарета, сделаны пожертвования на военно-санитарный поезд. На средства Великого Князя шилось солдатское белье и комплектовались продуктовые наборы для фронта. Сам он не смог отправиться в действующую армию из-за ухудшения зрения (вынужден был постоянно носить очки с сильными стеклами).

Среди великих князей Дмитрий Константинович выделялся отличным здоровьем. Сам он связал это с закаливанием, которым занимался с детства, и с занятиями спортом. Детальное изучение архивных фондов РГИА, объединяющих документы, отображающих финансовую, медицинскую, хозяйственную стороны функционирования Двора Дмитрия Константиновича, выявило лишь единичные счета за визиты терапевта, стоматолога и рентгенолога с флюорографической установкой. При этом услугами специалистов пользовались и служащие Великого Князя за счет выделяемых им сумм. В делах сохранились счета терапевта Тимме, фельдшера-массажиста Киселева, зубного врача Кольбе (РГИА. Ф. 537, оп. 1, д. 915; 1902–1903 гг.). Князь был прекрасным профессиональным наездником и охотно учил выездке племянников. Г.К. Романов (2001) вспоминал: «После завтрака мы ездили верхом с дяденькой и братьями. Прогулка продолжалась полтора часа, какая бы ни была погода; у нас была целая система фуфаек, количество которых зависело от погоды. Этому научил нас дяденька, который ездил по три лошади в день в течение многих лет и приобрел большой опыт в способах одевания. Дяденька следил по часам за продолжительностью аллюров: сперва мы шли шагом десять минут, затем рысью десять – иначе говоря, версту шагом, две рысью – по уставу… Когда двигались шагом, часто пели песни, которым обучил нас дяденька: «За дружеской беседой», «Вечер поздно из лесочку», «Понапрасну, Ванька, ходишь».»

В начале июля 1918 года в числе других Великих Князей Дмитрий Константинович был выслан в Вологду, заключен в тюрьму. В августе он был переведен в Петроград, в «Дом предварительного заключения», «находившийся в Петропавловской крепости, где находился вместе с другими родственниками. Г.К. Романов (2001) вспоминал: «15 августа нового стиля 1918 года меня арестовали по приказанию Чека и, продержав в полном неведении несколько часов, отвезли в Дом предварительного заключения… Меня отвели на верхний этаж, в камеру с одним маленьким окном за решеткой. Камера была длиной в шесть шагов и шириной в два с половиной. Железная кровать, стол, табуретка – все было привинчено к стене. В этот же день мне удалось пробраться к Дмитрию Константиновичу. Стража смотрела на это сквозь пальцы, прекрасно сознавая, что мы не виноваты. Я подошел к камере дяди, и мы поговорили… Я нежно любил дядю Дмитрия; он был прекрасным, очень добрым человеком и являлся для нас как бы вторым отцом. Разговаривать пришлось недолго, потому что разговоры были запрещены… Тюремная стража относилась к нам хорошо. Я и Дмитрий Константинович часто беседовали с ними, и они выпускали меня в коридор, позволяли разговаривать, иногда разрешали бывать в камере дяди. Особенно приятны были эти беседы по вечерам, когда больше всего чувствовалось одиночество».

В связи с обострением политической и военной ситуации постановлением от 5.09.18 г. ВЧК было предоставлено право брать заложников из числа бывших помещиков, промышленников, сановников. Тысячи невиновных людей длительное время без суда содержались под стражей, в ужасающих условиях, уничтожались либо находились на грани жизни и смерти. Дело историка – не обвинять, а обнародовать факты и свидетельства прошлого, особенно, те, которые были сокрыты. Умышленное сталкивание различных классов и слоев, какими бы лозунгами это не прикрывалось, разжигание взаимной ненависти в конечном счете всегда приводит к поражению интересов страны в целом. Именно эта участь и постигла большевистское государство…

Ситуация в тюрьме к зиме 1918 года ухудшилась. Из писем заключенных был известен «рацион»: «…Три раза в неделю по 1/8 хлеба и половине селедки. Посылки из дома обкрадываются». Н. Сидоров (1992) опубликовал письмо Великого Князя Николая Михайловича от 06.01.19 г. из Дома Предварительного заключения, камера № 207: «…комиссар Трейман, полуграмотный, пьяный с утра до вечера человек, навел такие порядки, что не только возмутил узников своими придирками и выходками, но и почти всех тюремных служителей… Эти долгие месяцы я упорно занимаюсь историческими изысканиями… после отдыха готов вернуться в Петроград и взять на себя какую угодно работу по своей специальности…»

Цинизм большевиков был беспределен. Моисей Урицкий во время «визита» к арестованным в Петропавловской крепости на вопрос Дмитрия Константиновича, почему они арестованы и содержатся в тюрьме, ответил, что советские власти заботятся прежде всего об их безопасности, так как народ хочет с ними расправиться. Г.К. Романов (2001) вспоминал: «Однажды на прогулке один из тюремных сторожей сообщил нам, что эсеры убили комиссара Урицкого… Скоро начали массовые расстрелы… а на одной из прогулок… до нас дошло известие, что мы объявлены заложниками. Это было ужасно. Я сильно волновался. Дядя Дмитрий Константинович меня утешал: “не будь на то Господня воля!..” – говорил он, цитируя “Бородино”, – “не отдали б Москвы”, а что наша жизнь в сравнении с Россией?» Он был религиозным человеком, и мне впоследствии рассказывали, что умер он с молитвой на устах. Тюремные сторожа говорили, что, когда он шел на расстрел, то повторял слова Христа:

«Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят» (Лк. 22, 34). Случилось это 27 января 1919 года во дворе Петропавловской крепости. Князья раздетыми были выведены на мороз, одного из них, больного, вынесли на носилках. Грянули выстрелы, и все четверо пали на землю. Тела их были свалены в общую могилу, где нашли свое последнее пристанище и другие люди, невинно расстрелянные за несколько часов до них.

Много лет спустя великий писатель И.А. Бунин так комментировал ситуацию в Питере 1919 года: «Я лично совершенно убежден, что низменнее, лживее, злей и деспотичней этой деятельности еще не было в человеческой истории даже в самые подлые и кровавые времена». Уже в наши дни Генеральная Прокуратура, тщательно исследовав соответствующие дела, амнистировала расстрелянных Великих Князей, признав их невиновными… С каким опозданием!

Промыслом Божиим судьба Дмитрия Константиновича[245] в последний год жизни оказалась теснейшим образом связана с любимым племянником. В своих воспоминаниях Г.К. Романов донес до нас подробности страшных месяцев заключения в Петропавловской крепости до 24 января 1919 года, когда постановлением Петроградской ЧК был вынесен смертный приговор четырем Великим Князьям. Пятому, Гавриилу Константиновичу, тяжело больному, чудом удалось вырваться на волю. Его лечащий доктор И.И. Манухин (врач Красного Креста), наблюдавший за арестованными Петропавловской крепости, 19 августа 1918 года обратился к управляющему делами Совнаркома В.Д. Бонч-Бруевичу: «Тяжелый тюремный режим, в котором сейчас находился такой серьезный больной, – писал он, – является для него безусловно роковым;… я обращаюсь к Вам и Совету Народных Комиссаров с просьбой изменить условия заключения, а именно, перевести арестованного в частную лечебницу под поручительство старшего ее врача (а если этого недостаточно, то и под мое личное поручительство) в то, что он никуда не уйдет и явится по первому Вашему требованию. Я прошу хотя бы об этом». В архивах сохранилась телеграмма Петроградской ЧК на имя В.Д. Бонч-Бруевича от 22 октября 1918 года следующего содержания: «Гавриил Романов арестован как заложник, содержится как заложник, содержится квартире Горького, болен сильной степени туберкулезом»[246].

За Г.К. Романова просил и М. Горький. 18 ноября 1918 года он направил из Петрограда Ленину письмо следующего содержания: «Дорогой Владимир Ильич! Сделайте маленькое и умное дело – распорядитесь, чтобы выпустили из тюрьмы бывшего великого князя Гавриила Константиновича. Это – очень хороший человек, во-первых, и опасно больной, во-вторых. Зачем фабриковать мучеников? Это вреднейший род занятий вообще, а для людей, желающих построить свободное государство, – в особенности…». Гавриил Константинович был выпущен из тюрьмы, оставаясь под надзором ВЧК.

* * *

Думается, в этом исследовании уместно кратко рассказать и о тех аспектах биографии, которые обычно обходились стороной в советское, да и постсоветское время. Речь идет о миросозерцании Константина Константиновича…

Всех рождавшихся в семье его родителей крестили в огромной серебряный купели с резными подсвечниками, семейной реликвии Романовых, украшавшей церковь Мраморного дворца. Эта святая купель, этот домовой храм, этот уютный дворец были его радостным миром, во имя которого он служил, творил и жил. При взгляде на крупные, правильные черты лица Великого Князя может возникнуть представление о человеке строгом, суровом. Но стоит приглядеться внимательнее – и свидетельством характера окажется страдальческая складка губ, задумчивый взгляд, ранние морщины… Дошедших до нас архивных документов, воспоминаний современников, портретов, фотографий, его замечательных стихов достаточно, чтобы сказать: Константин Константинович относился к сложным незаурядным натурам. Складом характера он был похож на мать, происходившую из Саксонии – той части Германии, где, по мнению историков, традиционно сильно славянское духовное влияние. Он был человеком эмоциональным, как это свойственно художническим натурам, за что ему пеняли более рациональные родственники. Константин Константинович был человеком верующим и, судя по его творчеству, видел в религии отражение истории, философского поиска. Через многие годы после его смерти стало известно, что он собирался уйти в монастырь и даже просил на это разрешение Александра III, но тот отказал (Арская Л.П., 2003). Подобная мысль не раз приходила Великому Князю в голову в периоды кризисов, неурядиц. До нас дошел в пересказе разговор Константина Константиновича с Императором Александром III. Разговор этот хранился в тайне от близких, ибо степень его сокровенности находилась в прямой связи с жизненной установкой, моральным императивом Великого Князя. Константин Константинович решился просить разрешения у Императора уйти в монастырь. Ответ был лаконичен: «Костя, если все мы уйдем в монастырь, кто будет служить России?» (Петроченков В.В., 2002).

Где же глубокие и чистые истоки удивительной православной веры, бытовавшей в этой семье? Преподавателем Закона Божия и духовником Великой Княгини Александры Иосифовны и ее детей Константина, Дмитрия, Вячеслава стал знаменитый петербургский пастырь, протоиерей Арсений Двукраев.

О. Арсений умел так просто изъяснить глубину Священного Писания и посеять в сердцах воспитанников пламенную любовь к Господу, что они уже не могли ни отойти от Святой Церкви, ни забыть эти проникновенные проповеди. На всю оставшуюся жизнь! Колоритный портрет батюшки оставил на страницах мемуаров Гавриил Константинович: «15 ноября 1892 года родился брат Олег… В большой гостиной мы застали духовника нашего отца, священника Арсения Двукраева, приехавшего дать молитву Олегу. Это был седой старик в золотых очках, выглядел он очень строгим, и я его побаивался. Когда мы входили в гостиную, он стоял перед большой картиной Распятия испанской школы и внимательно ее разглядывал. Он нас благословил и велел нам почаще смотреть на эту картину. Перед тем как войти к матушке, нам приказали снять игрушечные шашки. Мы вошли в спальню вместе с отцом Арсением. Как сейчас, я вижу матушку, лежащую в постели, и отца Арсения с Олегом на руках, читающего молитву перед киотом, освещенным лампадой».

Светлый образ батюшки не раз возникает на страницах знаменитого дневника Константина Константиновича. Пастырь добрый свято сохранил тайны исповедей, сведения, услышанные от чад духовных – членов правящей династии. Будучи разглашены, они могли бы производить, как это видно сегодня, настоящие потрясения общественного мнения… 70-летний священник тихо скончался в Павловске, на маленькой даче, выделенной для него великокняжеской четой, до последнего часа трогательно опекаемый духовными чадами, в первую очередь, Александрой Иосифовной. Погребен пастырь добрый на Никольском кладбище Свято-Троицкой Александро-Невской Лавры (Соколова Л.И., 2003). Часто я посещаю эту скромную могилу, осеняя себя Крестным знамением, проходя к захоронениям своих сродников – бабушки и деда, матушки и отца, нашедших вечное упокоение на этом же древнем православном погосте. Чья-то добрая рука всегда оставляет след на могилке батюшки: скромным белым цветком, хлебными крошками для птах небесных, тщательно убранными листьями…

Православный семейный уклад, любовь и потребность к молитве постепенно прививались детям. Воспитание дало удивительные всходы! Трое сыновей Константина Константиновича были прославлены Православной Церковью в сонме новомучеников и исповедников Российских, дочь Татиана, вдова героя мировой войны, приняла монашеский постриг, оставшиеся в живых сыновья Гавриил и Георгий, чудом спасшиеся из большевистского ада, стали гордостью и совестью белой эмиграции.

Вот как вспоминал Г.К. Романов (2001) об отце: «Светлый его образ стоит перед моими глазами: большого роста, с русой бородкой и очень красивыми руками, с длинными пальцами. Здороваясь с детьми, он нас целовал, беря за лицо, но руки не подавал. Когда же здоровался с нами в день причастия, перед тем, как идти в церковь, он нас не целовал: до причастия целоваться не положено. И тогда подавал руку… когда мы ложились спать, отец с матушкой приходили к нам, чтобы присутствовать при нашей молитве. Сперва старший брат, Иоанчик, а за ним и я становились на колени перед киотом с образами в спальне и читали молитвы, между прочим, и молитву Ангелу-Хранителю, которую, по семейному преданию, читал ребенком Александр II. Отец требовал, чтобы мы знали тропари двунадесятых праздников и читали их в положенные дни. Часто и дяденька присутствовал при нашей вечерней молитве; когда мы ошибались, родители или дяденька нас поправляли… Отец терпеть не мог, когда в русскую речь вставляли иностранные слова, он желал, чтобы первым нашим языком был русский. Поэтому и няни у нас были русские, и все у нас было по-русски. В молельной у отца, в Мраморном дворце, между кабинетом и коридором висело много образов и всегда теплилась лампадка. Каждый день приносили в молельню из домовой церкви икону святого, чей был день…».

Женщины удивительно наблюдательны по отношению к близким им людям. Мы убеждаемся в этом еще раз, читая воспоминания дочери Великого Князя, Татьяны (1962): «Облик Отца. Обаятельный. Очень высокого роста. Очень большой нос и уши, как у Бабушки Александры Иосифовны. Глаза серо-зеленые. Как у всех представителей мужского рода Константиновичей, один глаз – дальнозоркий, другой – близорукий. Волосы бобриком. Борода небольшая. Пальцы длинные, красивые. Жесты плавные, и руки так далеко как редко у кого размахивались. Всегда во всем приветливый, ласковый, любознательный к жизни, делам, родне собеседника… Вообще он был стоик, очень выдержанный, никогда не сердился, всегда спокоен. Не торопился, не волновался, совсем не похож на других людей».

Блестящий знаток истории Русской Православной Церкви, иконописи, церковного пения и чтения, храмовой архитектуры, Константин объехал многие монастыри европейской части страны. С удовольствием бывал и в маленьких, отдаленных обителях, и в знаменитых Лаврах Руси. 30 августа 1880 года, в день именин царя, он присутствовал на службе в Александро-Невской Лавре, молился у раки святого князя. «Это одна из редких святынь, – записал затем в дневнике, – освящающая и привязывающая православное сердце к нашей почти иностранной столице» (Петроченков В.В., 2002). В мае 1889 года Великий Князь совершил давно запланированное паломничество – в обитель Святого Преподобного Нила Столбенского, что на острове озера Селигер вблизи Осташкова. «На днях в “Правит[ельственном] вест[нике]” появилось определение С. Синода о причислении к Лику святых Святителя Феодосия Углицкого, архиепископа Черниговского. Как отрадно в конце нашего века, в пору безверия, читать о подобном событии в жизни церкви» (23 июля 1896 год). «Принимал бывшего артиллерийского офицера, а теперь иеромонаха Серафима Чичагова. Он говорил мне об известном старце Серафиме, скончавшемся в [18]33 году в Саровской пустыни. Старец предсказывал, что мощи его прославятся в царствование Николая II, когда будет достроена монастырская колокольня. А ее докончат в наступающем году» (28 ноября 1898 год) (обретение мощей Преподобного Серафима Саровского и причисление его к лику святых состоялось 19 июля 1903 года – Ю.М.).

Константин Константинович был особенно дружен с наместниками Александро-Невской Лавры, часто навещал любимый монастырь, особенно Свято-Троицкий и Благовещенский храмы[247]. При этом он предпочитал молиться уединенно, в неофициальной обстановке, отправляясь в Лавру в редкие свободные от дел дни, и обязательно пешком. В дневнике часты упоминания об обращении Великого Князя к трудам Отцов Церкви: «Начал читать творения Святого Тихона Задонского. Помню, как покойный Ф.М. Достоевский напал на кого-то в свете за незнакомство с писаниями этого святителя (20 марта 1896 г.)». Несмотря на огромную занятость, Константин Константинович считал для себя честью принимать участие в важнейших событиях церковной жизни – например, обретении мощей Святителя Иоасафа Белгородского и перенесении мощей Преподобной Евфросинии Полоцкой (РГИА. Ф. 537, оп. 1, д. 1126 и 1144; 1910–1911 гг.).

Религиозность Великого Князя знаменательна тем, что на исходе XIX и на заре ХХ столетия русская интеллигенция, развращенная навеянными извне социалистическими учениями, погрязшая в примитивном материализме, отягощенная гордыней разума, быстро приближалась к бездне неверия. Образованные круги общества предавали порицанию и разрушали вековые устои России, ее мощную основу – Веру Православную. Великий Князь не пошел за «мудрствовавшими лукаво», не отрекся от Христа, не поклонился кумирам упадочной цивилизации. С мужественным смирением пронес он светильник своей детски-чистой веры через соблазны модернизма. Эту благодатную веру он старался передать молодежи во вверенных ему военно-учебных заведениях. Каждому кадету как в России, так и за рубежом вручалась маленькая книжка Святого Евангелия, на внутренней стороне обложки которой были напечатаны строки Августейшего поэта:

Пусть эта книга священная

Спутница вам неизменная

Будет везде и всегда,

Пусть эта книга спасения

Вам подает утешение

В годы борьбы и труда.

В одном из корпусов дежурный воспитатель на ночном столике возле кровати, на которой спал Великий Князь, нашел лист бумаги, на котором рукою К.Р. был написан сонет, посвященный «Кадету». Перед строем директор корпуса его прочитал. Окончилось чтение громогласным «ура» в честь Августейшего поэта. Мог ли знать Константин Константинович, что в этих стихах он провидел судьбу любимого сына…

Хоть мальчик ты, но сердцем сознавая

Родство с великой воинской семьей,

Гордися ей принадлежать душой;

Ты не один – орлиная вы стая.

Настанет день, и крылья расправляя,

Счастливые пожертвовать собой,

Вы ринетесь отважно в смертный бой.

Завидна смерть за честь родного края…

На базе двухвекового опыта предшественников и неустанных трудов Великого Князя в России была создана непревзойденная система воспитания военной молодежи, основанная на преемственности традиций предыдущих поколений. К началу Первой мировой войны в России было 27 кадетских корпусов (без Морского и Пажеского) с общим числом учащихся свыше 10 тысяч. Во имя доблести и добра призывал будущих воинов жить и служить Константин Константинович; для них он создал «Заветное чарующее слово»:

Наш полк. Заветное чарующее слово

Для тех, кто смолоду и всей душой в строю.

Другим оно старо, для нас – все так же ново

И знаменует нам и братство и семью.

О, знамя ветхое, краса полка родного,

Ты бранной славою увенчано в бою!

Чье сердце за твои лоскутья не готово

Все блага позабыть и жизнь отдать свою.

На чужбине, в глубокой старости, один из его учеников вспоминал: «Эту песню пели кадеты в России в особенно торжественных случаях на марше, эту песнь поем и мы по сей день в строю. Пусть мы седые, пусть ряды сильно поредели, но мы несем до гробовой доски нашу преданность и любовь к России» (Марков А., 1961).

На знаменитом русском кладбище под Парижем, Сент-Женевьев-де-Буа, есть большой участок, где преобладают воинские захоронения. Сколько здесь блестящих имен: «белая гвардия, белая кость…». В центре участка – массивный памятный камень с надписью – «Отцу всех кадет»[248]. Так воспитанники почтили память своего любимого наставника, учившего воинской профессии, мужеству, гордости за Державу, верности ей. Они до конца исполнили свой долг. Сколько же их на этом великом русском погосте… Покойтесь с миром! А знаменитый Высочайший Шеф, словно предвидя их горестную судьбину, задолго до октябрьской трагедии, разрезавшей живое тело России, написал:

«Я вижу Север мой с его равниной снежной,

И словно слышится мне нашего села

Знакомый благовест: и ласково и нежно

С далекой Родины гудят колокола».

«…И вздохом я вздохнул таким,

Каким вздохнуть один лишь русский может,

Когда его тоска по Родине изгложет

Недугом тягостным своим».

Большое количество стихов К.Р. посвятил темам, связанным с христианством. Самой совершенной стала поэма, созданная на закате жизни и творчества. Когда Константин Константинович создал своего знаменитого «Царя Иудейского», – он испытал возвышение души, равносильное молитве. Именно Великого Князя справедливо считают зачинателем религиозного Ренессанса в России. В дальнейшем к мотивам Евангельского сказания обратились и Мережковский, и Вяч. Иванов, и Бердяев, и Булгаков, и поэты Серебряного века. К работе над мистерией Константин Романов приступил в начале 1910 года. Весь 1912 год был отдан центральному замыслу – написанию драмы «Царь Иудейский». Позднее, по возвращении на родину, в августе, в Осташево, завершены примечания к нему. Поэт работал, несмотря на резко ухудшавшееся состояние здоровья: болезнь почек приковывала Великого Князя к постели все чаще и чаще. Летом 1913 года драма была закончена, и Великий Князь работал над комментариями. Источниками для них, как всегда, служили Библия, «Иудейские древности», «Иудейская война» Иосифа Флавия. Только о Пилате князь обнаружил литературу в 100 названий. В основу сюжета положена история последних дней земной жизни Спасителя… Приходит на ум: автор драмы работал как изограф. Это было настоящим послушанием. Так претворилась его неосуществленная мечта стать монахом. К монашеству и мученичеству подведет жизненная стезя его детей. Драма была дописана и поставлена накануне Первой мировой войны. Она – итог жизни ее автора, предвестие многих итогов. Всем своим строем и поэтикой она в «золотом» девятнадцатом веке. И не затем ли она вторглась в Серебряный – двадцатый, чтобы напомнить о забытом, помочь разглядеть примелькавшееся и оттого невидимое (Петроченков В.В., 2002).

Знаменитую Библейскую заповедь «Вера без дел мертва есть» (Иак. 2, 20; 2, 26) Константин Константинович воплощал, прежде всего, в делах благотворительности и милосердия. Помимо многочисленных вкладов в монастыри и храмы, семья оказывала традиционную помощь медицинским и социальным учреждениям. Сейчас постепенно возрождается память об Августейших основателях и попечителях больниц, институтов, детских домов. Рассказывая о замечательном нашем земляке, упомянем его деятельность и на этой ниве. Фонд 538 РГИА (Контора Двора Великого Князя Константина Константиновича и Великой Княгини Елизаветы Маврикиевны) содержит огромное количество прошений о сиротах-детях, неимущих родителях, о награждениях, материальной помощи, о стихах, присланных для оценки, ходатайства от руководимых обществ, учреждений, советов, учебных заведений, о разрешениях на печатание произведений К.Р. и его портретов. Как врачу, мне интересно было узнать, что Великий Князь являлся Почетным членом Императорской Военно-Медицинской академии и Института экспериментальной медицины, оказывая им разностороннюю помощь.

Малоизвестный ныне факт: при непосредственном попечительстве Великих Князей Дмитрия и Константина Константиновичей при Троице-Сергиевой Пустыни возникло в 1904 году первое в России Общество трезвости. Здесь была открыта школа православных трезвенников, в которой бесплатно содержались и обучались дети, оставленные родителями-пьяницами. Школой руководил иеромонах Павел (Горшков), позднее ставший наместником Псково-Печерского монастыря, а затем принявший мученическую смерть в сибирских лагерях. Практически все литературные гонорары Великий Князь передавал Обществу попечения о бедных и больных детях, находившемуся под покровительством супруги, Елизаветы Маврикиевны. Ее имя неразрывно связано с этой, одной из старейших благотворительных организаций Санкт-Петербурга, основанной в 1882 году. Другим, часто употребляемым названием общества, связанным с его эмблемой, через несколько лет стало словосочетание: «Синий Крест». Елизавета Маврикиевна возглавляла Совет детских приютов, была попечительницей многих благотворительных обществ. Уникальность этого объединения в том, что с первого дня существования в него принимались представители различных социальных групп, национальностей и вероисповеданий. Первоначально в общество входило несколько десятков человек, капитал его составлял 1300 рублей. А к 1917 году «Синий Крест» стал одним из крупнейших благотворительных обществ Петрограда, насчитывавшим более тысячи членов и широко известным за пределами столицы. Под призрением Общества ежегодно находилось более двух тысяч детей, а разовая помощь (выдача обедов, оказание медицинской помощи в амбулатории) оказывалась в объемах, превышавших 150 тысяч учетных единиц. Ему принадлежало 11 яслей, 20 приютов, амбулатория, 2 усадьбы – сельскохозяйственная школа «Затишье»[249] на ст. Плюсса и Райволовский приют в Финляндии (современное Рощино), школа садоводства. Система благотворительной помощи трансформировалась за 35 лет существования Общества, но основными ее составляющими оставались забота о заболевших и призрение хронически больных детей-инвалидов.

С началом мировой войны в Мраморном дворце Константин Константинович создал на свои средства лазарет для раненых и больных воинов. При академии наук по его инициативе был организован комитет помощи на нужды войны. Великий Князь послал на фронт передвижной госпиталь на 50 коек. Сестрой милосердия при нем уехала невестка Елена Петровна, жена старшего сына-фронтовика Иоанна, только что отнявшая от груди первенца. Крошечный Всеволод остался на попечении бабушки и деда (Кузьмина Л.И., 1995). О работе госпиталя в своем дневнике подробно рассказал В.А. Оппель (2001). Именно в этом лазарете была апробирована предложенная знаменитым хирургом система сортировки раненых на потоки, требовавшие различного объема и места оказания медицинской помощи. О встречах с Константином Константиновичем Оппель неоднократно упоминает в дневнике.

Не только о живых думал и заботился Его Высочество. Дочь Великого Князя Вера, давая интервью газете «Аргументы и факты» (01.01.1998), рассказала историю создания песни, знаменитой на всю Россию в годы Первой мировой войны, – «Умер бедняга! В больнице военной»: «В молодости отец командовал ротой Его Величества Измайловского полка. Он обратил внимание на то, как бессердечно обходились с телами умерших солдат. Довезут мертвеца до ближайшего поворота, а дальше гроб отправляется без официального сопровождения – дескать, “хорони себя сам”. Отец был взбудоражен, возмущен и в эмоциональном порыве написал эту балладу. А затем, как должностное лицо, принял меры для пересмотра Положения о солдатских похоронах. Эту песню многие считали народной, не зная автора слов». Думаю, и в этом проявились мощные православные, гуманистические черты личности Великого Князя. Вспомним: «Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы» (Лк. 29, 38).

* * *

Вернемся, однако, к главному герою этой главы, к удивительной истории его жизни, в том числе и к истории болезни. Также как дед, отец и двоюродный брат, Александр III, Константин Константинович был воплощенным «трудоголиком». Г.К. Романов (2001) вспоминал: «По вечерам отец с сигарой во рту вновь садился за письменный стол. В его маленьком, уютном кабинете всегда так хорошо пахло сигарами… В семейном кругу он не любил говорить о своих делах, а тем более – тревогах. Когда у него бывали неприятности, он переживал их молча, “носил их в своем сердце”, – потому оно и не выдержало долго. Такой я видел жизнь отца в течение длинного ряда лет, но – надо сказать прямо – жизнь его выходила далеко за пределы семьи, основное в его жизни было вне ее. Он принадлежал России».

Значительную часть времени в последнее десятилетие своей жизни Константин Константинович проводил в Павловске. Он любил сельскую тишину этого уголка русской природы, постоянно занимался благоустройством дворца – одного из древних фамильных домов Романовых. В Дневнике К.Р. читаем: «Мой большой кабинет становится все лучше и лучше. Если войти в него из сада, на стене направо, по обе стороны двери в кабинет жены, висят, занимая все пространство между пилястрами, правее этой двери портрет Павла I работы Аргунова, а левее – Екатерины II неизвестного, но хорошего художника, оба во весь рост, в натуральную величину. Напротив двери такая же большая, скрытая зеркалом дверь в кабинет Папа, правее ее висит портрет Александра I кисти Степ[ана] Щукина, 1809… В углу между портретом Александра I и камином я поставил большие часы с бронзой, Сатурном под циферблатом и Орфеем на верхушке» (14 ноября 1905 год). «В парадных комнатах почти все восстановлено согласно описанию 1795 г. и описи 1849-го. Кое-кто остается невыясненным, но, быть может, постепенно найдется» (6 июня 1907 год).

Болезненность в пояснице, упоминания о которой встречаются в переписке и дневниковых записях, начиная с 1905 года, получила объективное объяснение летом 1908 года. Очередное нездоровье и постельный режим в августе сопровождались установлением «фамильного» диагноза Романовых – мочекаменной болезни. Начиная с этого времени указания о наличии «песка в почках»[250] и изменениях в анализах мочи иногда мелькают в записях Великого Князя. С этим же диагнозом связана поездка для лечения на водах в Вильдунген, знаменитый в те годы прусский курорт. С того времени в дневнике, переписке и документах появляются фамилии двух врачей, координировавших лечение членов семьи Константиновичей: взрослых – лейб-хирург, тайный советник Д.А. Муринов, детей – педиатр Д.А. Соколов (Романов Г.К., 2001). Оказание медицинской помощи осуществляли также фельдшер М.Я. Казанцев и акушерка М.Ф. Ганицкая (список служащих Двора Великого Князя на 1915 год). Щедрость Великого Князя проявлялась и в суммах гонораров медицинским работникам. Так, Д. Муринову за лечение Константина Константиновича в период с 23 февраля по 20 марта 1906 года выплачено 375 руб., лекарскому помощнику Н. Киселеву за тот же период – 225 руб. Стоматолог Н. Федоров за два визита в мае 1906 года получил 100 руб. (при этом четырем членам семьи Его Высочества установлено 13 пломб) – РГИА. Ф. 538, оп. 1, д. 79.

Великий Князь не щадил себя. Ответственная и многосложная должность Генерал-инспектора военно-учебных заведений России требовала постоянных разъездов по стране. А ему нужны были строгая диета, постоянный врачебный контроль, прием лекарств по часам, щадящий режим. С конца 1911 года начало сдавать сердце – появились боли и одышка при нагрузке. Краткая запись в дневнике от 22 января 1912 года: «Минутами мне казалось, что приходит конец». Что стоит за этими скупыми записями? Попробуем ретроспективно проанализировать происшедшее с Константином Константиновичем, тем более, что об этом сохранились объективные медицинские данные. Архивное дело «Переписка по болезни Великого Князя Константина Константиновича» (РГИА. Ф. 538, оп. 1, д. 168) открывается телеграммой № 522 из Павловска в Зимний Дворец. Бланк Императорского телеграфа бесстрастно зафиксировал текст, поданный 24 января 1912 года в 8 часов 34 минуты по полудни: «Великому Князю Дмитрию Константиновичу по приказанию Ея Высочества считаю долгом доложить Вашему Императорскому Высочеству что обнаружившееся сегодня у Августейшего Больного повышение температуры тела и признаки начала бронхита дали основание консультации установить что припадок был вызван инфлюситною инфекциею такая причина дает основание надеяться на благоприятный исход болезни Его Высочество испытывал большую общую слабость и раза два приступы острых коротких болей в груди но сердце работает с 12 часов вчерашнего дня вполне правильно температура днем 37,4 пульс 82 вследствие вопроса Министра Двора Его Высочество изъявил согласие печатать ежедневно бюллетени о ходе его болезни… Муринов».

На листе 5 – подлинник Заключения консилиума от 27 января 1912 года: «В ноябре месяце минувшего года Его Императорское Высочество Великий Князь Константин Константинович во время пребывания за границею в Альтенбурге заболел тяжелою формою инфлюенции, что вызвало обострение хронического процесса в почечных лоханках и острое заболевание мочевого пузыря. По возвращении в Россию болезнь протекала вполне благоприятно и Его Высочество находился уже на пути к выздоровлению. Но вечером 22 января, под влиянием гриппозной инфекции, появились симптомы уремического характера, сопровождавшиеся упадком деятельности сердца, последовательною весьма резко выраженною общею слабостию, при повышенной температуре тела и явлениях бронхита. В последнее время сердце работает вполне правильно, процесс в почках принял благоприятное течение, а общая слабость меньше и бронхит пока не распространяется. Однако Его Высочество должен оставаться в постели при соблюдении полного покоя. Профессор В. Сиротинин, Лейб-хирург Д. Муринов, Почетный Лейб-медик А. Двукраев».

На листе 14 дела один из бюллетеней о здоровье, от 28 января 1912 года: «Болезнь Его Императорского Высочества Константина Константиновича приняла благоприятное течение. Температура упала до нормы. Пульс 68, правильный. Бронхит разрешается. Состояние почек вполне удовлетворительное. Самочувствие значительно лучше. Тем не менее Его Императорское Высочество должен еще соблюдать полный покой, оставаясь в постели. Профессор В. Сиротинин, Лейб-хирург Д. Муринов, Почетный Лейб-медик А. Двукраев».

На листе 26 еще одна информация, свидетельствующая о положительной динамике в состоянии: «2 февраля 1912 г. Восстановление здоровья Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Константиновича идет правильным путем. Температура, пульс и деятельность почек колеблятся в пределах нормы. Ввиду не вполне еще восстановившихся питания и сил Августейшего Больного, Его Императорского Высочества, необходимо соблюдать полный покой. Бюллетени прекращаются. В. Сиротинин, Д. Муринов, А. Двукраев». К сожалению, ухудшения состояний, подобные вышеописанному, преследовали Константина Константиновича в последний период жизни 2–3 раза в год, постепенно утяжеляясь и удлиняясь по времени… А он не хотел мириться с болезнями, трудился, творил, намечал очередные планы.

Инспекторская поездка в Туркестан вновь завершилась ухудшением здоровья. Гавриил Константинович вспоминал (2001): «20 февраля 1912 года я был вечером в Мариинском театре. Туда приехала Императрица Мария Федоровна и некоторые члены семейства. Императрица обычно приезжала в театр в черном вечернем платье с большим круглым бриллиантом в волосах… В эти дни отец оправлялся после припадка болезни почек, от которой он очень страдал. Императрица расспрашивала меня об его здоровье, и тут же, в аванложе, написала ему записку и дала мне ее для передачи. Привожу эту записку полностью: «Дорогой Костя! Спасибо за милое письмо, и я прошу прощения, что задержалась с ответом. Мне все хотелось самой приехать, так как очень хочется видеть тебя; я всегда думаю о тебе и рада, что ты, наконец, чувствуешь себя лучше. Это ужасно, как ты должен был мучиться, бедняга. Может быть, я смогу приехать на этой неделе – мне так хочется увидеть вас обоих. Твой сын Гавриил принесет тебе эти строки, написанные в театре. Целую тебя и Елизавету. Господь да благословит тебя. Твоя любящая Минни».

Лето принесло видимое выздоровление, очередные планы, новые стихи… В любимую пору «бабьего лета», в конце августа – начале сентября 1912 года Константин Константинович снова был в своем тихом небольшом имении Осташеве под Москвой. Поместье было приобретено в 1903 году. Многие годы им владели Шиповы, представители широко разветвленной, особенно в Ярославской и Костромской губерниях, дворянской фамилии. Константину Константиновичу всегда необыкновенно плодотворно работалось в этих исконно русских живописных местах, столь далеких от великосветского чопорного Петербурга. Полюбилось поместье и детям. Так, в дневнике К.Р. от 30 августа 1909 года читаем строки: «Олег и Игорь так полюбили Осташево, так втянулись в деревенскую жизнь и привязались к сельским жителям, что отъезд отсюда для них горе». Той осенью он вновь разболелся и поэтому не присутствовал на юбилее по случаю столетия победы при Бородино, торжественно отмечавшемся в России.

Новый 1913 год Великий Князь встретил в Египте. Письма и газеты доходят «самое скорое на 9-й день». Нетерпение Великого Князя таково, что он буквально забрасывает своих корреспондентов вопросами о событиях в России, об общих знакомых и сослуживцах и, самое главное, о читках своей драмы. Жизнь, по его словам, проходит «дружно и весело», хотя постоянно приходится считаться с ограничениями, вводимыми доктором Шахтом. К счастью, «греческая церковь с монахом, служащим на славянском, нашлась и здесь» (Петроченков В.В., 2002).

Рождество Христово и Новолетие 1914 года по «инерции» продолжили радостное настроение и подъем, с котором по всей России отмечалось 300-летие Дома Романовых. 14 января Константин Константинович, испросив разрешение Государя на кратковременный отдых, вместе с супругой отбыл из Петербурга в Египет. Поездка осуществлялась по настоятельной рекомендации терапевтов. Обострение мочекаменной болезни, как они полагали, легче всего удастся купировать на курортах Южного Средиземноморья. Маршрут лежал через порты Бриндизи и Александрии. Никто не мог предположить, каким тяжелым для Великого Князя, его семьи, всего народа окажется этот, так спокойно начавшийся год. Приближалась война, которая до основания сотрясла тихий семейный мир Константиновичей, стабильность династии, поступательное развитие державы российской…

* * *

Что знает современный читатель о смерти Олега Константиновича, героя Первой мировой войны, первым из Романовых пролившего кровь за военную честь России в ХХ веке? Практически ничего. Сколько потом этой крови пролилось еще! Прервем ненадолго нить основного повествования, чтобы рассказать об этой трагедии…

Обстоятельства ранения князя Олега известны из служебной записки генерала Н.Н. Ермолинского, опубликованной Г.К. Романовым (2001): «В ночь с 27 на 28 сентября получена была в штабе армии из 3-го армейского корпуса телеграмма: “Раух доносит, что сегодня при лихой атаке на неприятельский разъезд ранен в ногу князь Олег Константинович. Чагин”. Телеграмма, составленная, очевидно, наспех, не сообщала никаких подробностей. Самым логичным казалось отправиться первоначально в штаб 3-го корпуса, что я и сделал. После семи часов беспокойного пути удалось, наконец, дотащиться до Вильковишек. Вблизи шел бой. Вследствие редкого упорства противника, генерал Епанчин против обыкновения нервничал, а добрый Чагин старался меня успокоить, уверяя, что рана князя Олега, наверно, легкая, и тревожиться нечего. Где находился раненый? Этого никто не знал… Мне долго пришлось соединяться с гусарами и еще долее ждать ответа. Наконец, писарь расшифровал телеграмму: “Князя Олега повез дивизионный врач в Пильвишки. Оттуда поездом Вильно-Павловск. Выехал вчера ночью. Корнет граф Игнатьев”. Получив тревожный ответ, я отправился на автомобиле прямо в Ковно, надеясь предупредить поезд с раненым. Около шести часов заблестели огоньки железнодорожного пути, и мотор подкатил к вокзалу. Я бросился к начальнику станции и узнал от него, что поезд с раненым прошел в Вильно еще утром… В тяжелой неизвестности путь казался бесконечным. В 12 часов ночи я был в Вильне и тотчас отправился по адресу Витебской общины, в реальное училище. Игорь Константинович уже спал. Я разбудил его и, наскоро справившись о состоянии уснувшего князя Олега, попросил рассказать все. Ранение князя случилось при следующих обстоятельствах. 27 сентября после полудня 2-я Гвардейская кавалерийская дивизия, имея в авангарде два эскадрона Гусарского полка, наступала в направлении Владиславова. Проходя недалеко от деревни Пильвишки, боковая застава заметила неприятельский разъезд и начала его обстреливать. Немцы шарахнулись в сторону и наскочили на четвертый эскадрон Гусарского полка, шедший в голове колонны главных сил. Тотчас же был открыт огонь. Разъезд повернул опять, но встретил заставу под командой корнета Безобразова. Как раз в этот момент князь Олег, давно стремившийся в дело, стал проситься у эскадронного командира, графа Игнатьева, чтобы ему позволили с его взводом захватить зарвавшихся немцев. Командир не соглашался его отпустить, но, наконец, уступил. Преследуя отступающий неприятельский разъезд, князь Олег вынесся далеко вперед на своей кобыле Диане. Вот они настигают отстреливающегося противника… Пятеро немцев валятся, прочие сдаются; в это время в князя Олега целится с земли раненый всадник. Выстрел, и князь Олег валится с лошади… Первыми подскакали к раненому князю граф Бобринский и унтер-офицеры Василевский и Потапов. Первые два принялись перевязывать рану, а Потапов был услан за фельдшером и с докладом эскадронному командиру. На вопрос, не больно ли ему, князь Олег ответил отрицательно. Общими усилиями раненого перенесли в близкий хутор, где фельдшер Путь сделал первую настоящую перевязку. Увидав прискакавших на хутор братьев, раненый обратился к князю Гавриилу со словами: “Перекрести меня!” – что тотчас же было исполнено. В это время приготовляли арбу. Раненого положили на солому и в сопровождении дивизионного врача Дитмана и князя Игоря Константиновича повезли в Пильвишки. В течение долгого переезда Олег сильно страдал от тряски и беспрестанно задавал вопрос: “Скоро ли?”. В Пильвишках, по собственной инициативе, он приобщился Св. Тайн, говоря, что “тогда легче будет”. На станции ожидал поезд. Сопровождать раненого был назначен уполномоченный Красного Креста В.А. Бутурлин. Была дана телеграмма ковенскому коменданту. Он вызвал к приходу поезда в Ковно находившегося там профессора Военно-медицинской академии Оппеля, консультанта Красного Креста». В своих воспоминаниях В.А. Оппель (2001) рассказывал подробно о дальнейшем.

Запись от 28 сентября 1914 года: «Меня разбудили в начале 6-го, сказали, что по телефону требуют на вокзал, что сейчас приедет какой-то князь. Я на самом деле был в недоумении: какой князь и почему меня требуют? Подпоясался револьвером, надел шашку и стремглав на вокзал: по дороге шли солдаты, еще немного задержали. А день чуть занимается. Вхожу в вокзал – никакого начальства. Спрашиваю: “Кто вызывал?”. Оказывается, знакомый комендант. Он вызвал, ибо из Пельвишек везут раненого Олега Константиновича. Тогда мне все стало ясно. Просил комендант вызвать Иконникова, чтобы взять князя в лазарет Красного Креста. Не успели распорядиться, подходит поезд… Вошел в вагон, представился. Князь очень рад познакомиться. Смотрю: бледен, пульс частый и очень слаб. Думаю, серьезное ранение. Доктор Дитман, сопровождающий Олега Константиновича, говорит: “Нет, рана навылет мягких частей ягодицы, выходное отверстие у заднего прохода, рана не опасная”. Дитман говорит, что лучше вести в Вильно, что такое желание и Олега Константиновича, и Игоря Константиновича. Раз рана не опасная, а переезд маленький, конечно, лучше вести в Вильно.

Еду за своими вещами, благо, они уложены, мчусь обратно, влезаю с вещами в вагон. К этому времени подходит на вокзал Иконников с двумя сестрами, я объясняю в чем дело. Поезд трогается. Сажусь в купе с раненым, и так сижу с ним до Вильно. Бедный сильно мучается: болит особенно левая нога, которая часто затекает. Пульс во время стоянки в Ковно – до 7 часов – выправился. Как тронулись, так опять хуже. Бедняга лежит без подушек. Дал свою, накрыл одеялом, начал поить своей марсалой, благо одна толстовская бутылка осталась. Раненый беспокоен: то повернуть нужно, то ногу переложить. Интересуется окружающим: читал ему вслух газету… Доехали до Вильно. Встречают: Цеге-Мантейфель, Бурденко, Фомилиант. Вынесли на носилках через окно, закутав, поставили на мотор. Мы с Цеге сели рядом и тронулись в Витебский госпиталь. Приезжаем. Оказывается, в нем консультантом профессор Мартынов. Приятная встреча, его я очень люблю. Сестры начали обтирать тело Олега Константиновича спиртом. Осмотр обнаружил, что… анус оторван от жома, кругом кровоизлияние. На левой ягодице большое кровоизлияние. Из выходного рваного отверстия течет кровь. Пришлось сказать Игорю Константиновичу, что дело брата плохо, нужна операция.

Начали операцию под новокаином. Это мне не нравилось. Говорит, чувствует, хотя чувствительность все же подавлена. Пришлось перейти все равно к хлороформу, я бы непременно дал эфир. Ну, дело не в том. Пришлось сделать большие разрезы: оба седалищных бугра повреждены, клетчатка вокруг уже омертвела, запах. Ранен вчера между 3–4 часами дня. Конечно, обильная тампонада. Мартынов-то хотел оставить без разрезов; воображаю, как бы вышло. 9 часов вечера… Проехал к Олегу Константиновичу. При мне он получил телеграмму от Государя с пожалованием “Георгия”. Очень был рад. Состояние его, несомненно, лучше. Если продержится день-два, то можно будет надеяться, что поправится…».

Запись от 30 сентября 1914 года: «Пишу, сидя в вагоне. Проехали Псков, начало 12-го. Вчера к 10 часам утра, как было условлено, приехал к Олегу Константиновичу… Положение как будто было лучше. Температура 36,2^0, пульс частый, но лучшего наполнения и напряжения, окраска покровов лучше, голос тверже. Вскоре подъехали Цеге и Мартынов. Перевязали. Подняли на руках и сменили наружные слои повязки. Составили телеграмму… К началу 2-го – к Олегу Константиновичу. Вливания еще не сделали, хотя нужно было сделать утром. Аппарат и раствор не готовы. Но пульс еще лучше, настроение бодрое. Мечется, часто приходится перекладывать из стороны в сторону. Все просится на левый бок. К 3 часам стал беспокойнее. Особенно мучительны позывы на мочеиспускание… В 3 часа выпустил мочу – около 300 кубиков. И это хорошо. Сразу успокоился, захотел спать. Видя относительное благополучие, недурной пульс, я решил немного прогуляться.

К 4 часам возвращаюсь пешком к Олегу Константиновичу. Перемена удивительная. Осунулся, в полузабытьи, иногда бредит, пульс отвратительный, до того плохо, что едва ли дотянет до отца. Сейчас же под кожу камфору, через четверть часа кофеин, подкожное вливание, дигален. Великого Князя Константина Константиновича нет. Говорят, поезд опоздал, придет в 7 часов. Продержать надо больного. Прошу приготовить для внутривенного вливания. Приезжает Мартынов – тоже говорит, что плохо. Поддерживать шампанским. К 6 приезжает Цеге. Консультируем. Мартынов против внутривенного вливания, боясь шока. Цеге и я приходим к заключению: делать нужно. Цеге делать не хочет, Мартынов не берется, приходится делать мне. Канюли в виде толстых игл. Начал делать один, руку никто не держит, вырвал иглу. Дали потоньше, ввел, руку стали держать. Кончаю делать, входят Великий Князь и его супруга. Кончаю, зашиваю, обращаюсь к Олегу Константиновичу. Он приходит в себя. Он все время говорил, что страшно рад отцу. Трогательно видеть было, как отец привез ему “Георгия”. Олег Константинович поцеловал его и положил на грудь.

Началась развязка. Картина трогательная и тяжелая. Константин Константинович, Елизавета Маврикиевна, генерал Ермолинский, посредине на постели чудный маленький герой с «Георгием» на груди, который приколол Великий Князь к рубашке. Постепенно Олег Константинович угасал. Когда он особенно метался, помогал, успокаивая, кислород. В последние 6 часов он не страдал, сепсис взял свое, появилась эйфория, так что он говорил с расстановкой: “Чувствую себя ве-ли-ко-лепно”. Оказывается, в выпущенной моче было много белка и цилиндров, т. е. общее заражение прогрессировало. До трех часов организм еще боролся, казалось, подавал надежду, что победит. К четырем микробы взяли верх, организм сдался. В 6 часов мы составляли телеграмму, Цеге и Мартынов написали: “Безнадежен”; я не подписал. Безнадежен тогда, когда начинается агония. До агонии борьба возможна. Телеграмму исправили и написали: “Положение угрожающее”. В начале 9-го пригласили священника. Началась Отходная. В 8 часов 20 минут Олег Константинович скончался. Жаль было ужасно. Я оделся, поклонился праху его, поцеловал прощальным поцелуем. Великая Княгиня поблагодарила меня “за все”. Я вышел расстроенный…».[251]

Позже, когда чуть притупилась боль, Константин Константинович записал в дневнике: «(Осташево, 6 окт.). В первые минуты, пока он был еще в сознании, как трогательно выразилась его радость свидания, которого он ждал с нетерпением. С 4-х часов его искусственно поддерживали подкожными впрыскиваниями камфары и глотками шампанского, чтобы он дожил до нашего приезда. И Господь подарил нам это утешение. С какою нежностью обвивал он руками за шею мать и меня, сколько говорил нежных слов! Но сознание заметно угасало… Я то поддерживал его голову, то гладил по волосам и по лбу… Одно из последних его слов было “Пойдем спать”. Он постепенно успокаивался, переставал метаться, становился неподвижнее; дыхание делалось все ровнее и тише. Наконец, он совсем затих и нельзя было уловить последнего вздоха. Когда наступила кончина, было 8 ч. 22 м. вечера. И не стало нашего Олега!».

Дальнейшие события известны из воспоминаний генерала Н.Н. Ермолинского: «Вечером собрался семейный совет. На нем было решено бальзамирования не производить, отпевать в местной Романовской церкви и, во исполнение воли почившего, испросить Высочайшее соизволение на похороны тела в Бозе почившего князя в его любимом Осташеве, на берегу Рузы. К 10 часам тело усопшего было омыто, одето в китель и положено в той же палате под образами. На груди белел приколотый Георгиевский крест. Начали беспрерывно поступать венки от воинских частей, учреждений и обществ, так что к ночи весь катафалк утопал в цветах и Георгиевских лентах. Августейшие родители решили ночь проводить в вагоне. После их отъезда из Общины я лег на кровать, но заснуть не мог. В голове вставали образы минувшего. Через час невмоготу было лежать. Я встал, оделся и, пройдя через большую полуосвещенную палату, вошел в комнату, где лежало тело. Светлое, детски чистое лицо князя было отлично освещено верхней лампой. Он лежал спокойный, ясный, просветленный, будто спал. Белая эмаль, к которой он прикоснулся холодеющими губами, ярко выделялась на груди. На следующий день в 2 часа состоялся вынос. Перед Литией в присутствии Августейших родителей тело усопшего было положено в гроб. Служение совершал Высокопреосвященнейший Тихон, Архиепископ Литовский и Виленский. По окончании Литии гроб был на руках перенесен в церковь. Народ сплошными массами теснился по улицам и площадям. Многие плакали.

Вечером, перед последней панихидой, гроб был запаян. 2 октября происходило отпевание. К началу богослужения в церковь прибыли Августейшие родители и братья покойного Иоанн, Гавриил, Константин и Игорь Константиновичи, а также начальствующие лица. После отпевания гроб был на лафете перевезен на вокзал. Войска стояли шпалерами, многотысячная публика расположилась на тротуарах. Около 2-х часов дня гроб был поставлен в приготовленный вагон и поезд отбыл в Москву. Отъезжая из Вильны, Константин Константинович поручил виленскому губернатору передать искреннюю, сердечную благодарность жителям Вильны, всем учреждениям и лицам, выразившим свое сочувствие его семейному горю…

На следующий день на Волоколамском вокзале собрались: королева эллинов Ольга Константиновна, Великая Княгиня Елизавета Федоровна, Великий Князь Дмитрий Константинович, княгиня Татиана Константиновна Багратион-Мухранская, князь Георгий Константинович и многочисленные депутации. Вокруг вокзала – тысячная толпа окрестных крестьян и прибывшие для отдания воинских почестей части пехоты и артиллерии. Когда поезд подошел, войска взяли “на караул”. Братья и дядя почившего вынесли на руках гроб. Под звуки “Коль славен” гроб был вынесен на площадь и поставлен на лафет. Многотысячная толпа обнажила головы. В торжественной тишине тронулся печальный кортеж, предшествуемый духовенством и хором певчих. По всему пути стояли крестьяне. За гробом следовали Августейшие родители, прибывшие на погребение особы императорской фамилии, должностные лица, депутации. Впереди погребального шествия несли на подушке пожалованный князю Олегу орден Святого Великомученика Георгия 4-й степени. По прибытии в имение печальное шествие направилось к месту последнего упокоения. Это место для могилы он сам себе избрал при жизни в поэтическом уголке, на высоком, обрывистом кургане, где растут тополя и заросшая мхом старая лиственница. С кургана, господствующего над всей округой, открывается великолепный вид на причудливые изгибы реки Рузы, на поля, уходящие в безбрежную даль, и на далеко синеющий лес. Гроб опустили в могилу… Над ней быстро образовался холм, покрытый венками, цветами и увенчанный простым деревянным крестом. Многообещавшая жизнь князя Олега кончилась».

Над могилой героя был заложен и освящен храм Во Имя Святых Благоверных князей Олега Брянского, Игоря Черниговского и Преподобного Серафима Саровского (архитектор – М.М. Перетяткович). После октябрьского переворота храм был заброшен и полуразрушен, как и большинство многострадальных наших церквей. В 1960-х годах, во избежание осквернения и поругания, прах героя войны был перезахоронен на местном кладбище…

Великая Княгиня Елизавета Маврикиевна, желая увековечить память сына в воспитавшем его учебном заведении, принесла в дар Императорскому Александровскому Лицею денежный вклад с тем, чтобы ежегодно изготавливалась серебряная медаль, носящая имя Олега Константиновича. Награда должна была присуждаться за лучшее сочинение по отечественной литературе, написанное воспитанником Лицея. На медали – изображение князя в лицейском мундире, даты жизни. Под портретом надпись: «Светлой памяти Олега Константиновича». На обороте – лицейский девиз «Для общей пользы», изображение герба Лицея, слова: «Жизнь не удовольствие, не развлечение, а крест. Олег». Фраза, начертанная на медали, была написана князем незадолго до окончания любимого учебного заведения. Трагическая его смерть потрясла всех. Люди, близко знавшие юного героя, собрали воспоминания о нем. Получилась прекрасная книга, названная просто «Князь Олег». Она вышла из печати в Петрограде в 1915 году (Павлова С.В., 2001).

* * *

Нездоровье и семейные переживания Константин Константинович преодолевал благодаря привычке к ежедневному труду, приверженности к заведенному ритму жизни. Его душа превозмогала сгустившийся вокруг него мрак. Истинный христианин, он, смиренно принимая испытания, не утратил достоинства, оставался человеком даже по отношению к врагу. 7 ноября 1914 года в его дневнике появилась запись: «Меня раздражают газеты, затеянные в них травля немцев, издевательства над Вильгельмом и неизменные сообщения о германских зверствах. Везде и во всем преувеличения и обобщения. Нельзя огульно обвинять всех немцев за нетерпимые поступки некоторых из них. Издеваться над еще не побежденным врагом не великодушно, не благородно и не умно».

Болезнь Великого Князя неотвратимо прогрессировала. О последних месяцах жизни Константина Константиновича вспоминал сын Гавриил: «Отец чувствовал временами удушье, и 1 января 1915 года ему стало совсем нехорошо. В этот день мы все были приглашены вечером обедать к Императрице Марии Федоровне в Аничков дворец. Он, приехав из Павловска в Петроград, слег и, конечно, не мог поехать к Государыне. Матушка, как всегда, осталась при отце. Эти удушья оказались припадками грудной жабы… Бедный отец довольно долго пролежал в постели в своей спальне в Мраморном дворце. Когда отец встал, он еще недели две не возвращался в Павловск… Пребывание в Мраморном мне живо напоминало мое детство, когда мы все жили в Петербурге. Мы снова, как в те годы, завтракали в столовой родителей, в которой висела картина: шведская гвардия несет на носилках убитого Карла XII. Снова я ходил по тем же милым комнатам. Живя в Павловске с 1905 года, отец только наезжал в Мраморный[252], и мы очень редко бывали там все вместе…» (Романов Г.К., 2001).

Трудившийся всю жизнь, К.Р. находил опору и силы в молитве и в творчестве. Любимым домовым храмом всех поколений Константиновичей была церковь в Павловском дворце. Ее стены видели и слышали молитву Екатерины II, искреннюю исповедь Павла I, слезы его вдовы Марии Федоровны. Константин Константинович любил бывать в этой церкви. Ему здесь всегда было духовно тепло и радостно. Знаток и ценитель прекрасного, он сочетал проникновенную молитву с созерцанием статуй коленопреклоненных ангелов, замечательных копий полотен Э. Мурильо, А. Корреджо, Г. Рени на библейские сюжеты. Интерьеры храма были оформлены выдающимся московским архитектором М.Ф. Казаковым по поручению Марии Федоровны. Именно в этой церкви в 1799 году торжественно зачитывались донесения А.В. Суворова о военных победах над Наполеоном в Италии с последующим провозглашением многолетия знаменитому фельдмаршалу.

В январе 1915 года врачи запретили Константину Константиновичу подниматься на второй этаж Павловского дворца, где располагался домовой храм. Перед Пасхой рядом с его комнатами была установлена походная церковь. Даже в ней Великий Князь из-за угрозы удушья и приступа грудной жабы вынужден был часто присаживаться – долго стоять ему становилось все труднее.

Очередная запись, собственноручно внесенная К.Р. в дневник: «Павловск. 2 февраля 1915 года. Удушье и перебои сердца мучили меня ночью до 4-х утра, к утру прошло… С тех пор я проводил дни, сидя в большом кресле в приемной и никуда не ходил дальше моей уборной… Меня часто посещала Императрица Мария Федоровна. Раз посетил Государь и привез мне пряжку за 40 лет службы в офицерских чинах».

Константин Константинович 6 марта записал в дневнике: «Поправка моего здоровья шла, казалось, на лад, но утром 6-го случилось что-то странное: встал я, как обыкновенно, около 8 и помню, что, выходя из спальни, увидел на термометре за окном столовой −13^0. Затем помню только мелкие подробности». Случился обморок с потерей памяти, затем 8 марта обморочное состояние повторилось, сочетаясь с сильным сердцебиением. Однако эти явления, к счастью, оказались временными. Он снова жил, мучительно грустил об ушедшем навсегда Олеге, тревожился о других сыновьях, болел душой о проигрывавшей войну России. Константин Константинович понимал, что близится конец жизни. Запись в дневнике от 15 апреля 1915 года: «Решил более не хранить переписки с некоторыми лицами, которая, полагаю, особой ценности не имеет, и жгу эти письма». В последнем письме А.Ф. Кони от 25 апреля 1915 года Константин Константинович обращался к своему другу с такими проникновенными словами: «Вы писали о бывшем у вас сердечном припадке; одновременно (в ночь на 17-е) у меня был сильный приступ удушья, длившийся часа три-четыре. Как бы хотелось знать, что лучше и Вам. Да поможет Господь Вам успеть написать все то, что душа требует написать до того, как он позовет Вас к Себе. Я глубоко верю, что и волос с головы нашей не спадает без Его воли, и, следовательно, верю, что Его благая воля вовремя отрывает нас от здешних дел. Поэтому ходячее выражение “безвременная кончина” – для меня звук пустой. Эта Всеблагая воля лучше нас знает, когда должен последовать последний призыв…» (Петроченков В.В., 2002).

1 мая 1915 года ему хватило сил собрать в Павловске гостей на литературно-художественный вечер, где исполнялись поэтические и музыкальные произведения К.Р. Гости, увидев его исхудавшее и побледневшее лицо с запавшими, очерченными синевой глазами, старались скрыть тревогу и опасения. 11 мая К.Р. в последний раз взял в руки свой дневник: «Нездоровилось. За день было несколько приступов, спазматических болей в сердце, действующих удручающим образом на настроение. Несколько раз появлялась и одышка». В списке назначенных больному лекарств появился новый тогда нитроглицерин. Что касается основного лечения, применявшего к Константину Константиновичу, то в начале ХХ века отечественные терапевты при терапии нарушений ритма сердца грудной жабы продолжали использовать рекомендации великого С.П. Боткина. К широко использовавшимся в то время препаратам относились настой травы наперстянки с добавлением уксуснокислого или бромистого калия (при приступах тахиаритмии), азотнокислое серебро, угнетавшее повышенную возбудимость миокарда, мочегонная микстура (настой из ягод можжевельника и сироп из морского лука) при декомпенсации сердечной деятельности с отеками. Во время приступа грудной жабы использовалась смесь настоек валерианы, наперстянки, красавки и эфирных капель Гофмана (по 20 капель на прием). При лечении сердечного приступа С.П. Боткин рекомендовал также местные раздражающие препараты на область сердца (подкожные впрыскивания фаулерова раствора мышьяка), послужившие прототипом современных мазевых аппликаций на грудную клетку при стенокардии. С 1880-х годов в практику снятия сердечной боли С.П. Боткиным была введена ингаляция «веселящего газа» (смесь закиси азота и кислорода), применяющаяся до сих пор (Архангельский Г.В., Шульцев Г.П., 1989).

В дневнике последнего года жизни вместе с заметками о здоровье – думы об отце. К.Р. отметил, что в Константине Николаевиче некоторые из его современников за много лет до освобождения крестьян угадывали «будущего большого деятеля». Среди последних впечатлений – радость по поводу объявления Италией войны Австрии. Размышлял и о своем роде. Творчески живя до последних дней сердцем и умом, он собирался написать книгу о достойной представительнице своей фамилии – Великой Княгине Елене Павловне[253], покровительнице искусств и наук, дружившей с отцом…

Между тем, судьба готовила Константину Константиновичу новый удар. Близкие видели, с какой тревогой князь просматривал газеты с фронтовыми известиями, как жадно слушал вернувшихся по делам с театра военных действий, как ждал писем сыновей и зятя. Очевидец очередной трагедии, Г.К. Романов (2001) писал: «…20 мая утром я получил записку от матушки, в которой она сообщала, что Костя[254] убит. Генерал Брусилов, командовавший Юго-Западным фронтом, телеграфировал отцу, что Багратион пал смертью храбрых 19 мая под Львовом. Он командовал ротой и был убит пулей в лоб, чуть ли не в первом бою. Отцу не сразу сообщили о смерти Багратиона. Матушка не решалась ему об этом сказать и просила дяденьку приехать из Стрельны, чтобы подготовить отца. Дяденька сразу же приехал и осторожно сообщил об этом. Когда я остался с отцом один, на нем лица не было. Я, как мог, старался его утешить. Когда я пришел к Татиане, она сидела в Пилястровом зале… Слава Богу, она верующий человек и приняла постигший ее тяжкий удар с христианским смирением. Она не надела черного платья, а надела все белое, что как-то особенно подчеркивало ее несчастье. В тот же день вечером была панихида в церкви Павловского дворца, на которую приехали Их Величества с Великими Княжнами и много публики. Отец, конечно, не мог присутствовать на панихиде. Татиана уехала с Игорем на Кавказ, на похороны мужа. Костю похоронили в старинном грузинском соборе, в Мцхете». Скупые, четкие слова отчета, похожего на военный рапорт.

Запись в дневнике Императрицы Марии Федоровны от 21 мая 1915 года гласит: «…затем я отправилась в Павловск и посетила их всех, попила там чаю, посетила Костю, которому немного лучше. Бедная Татьяна находится на пути в Тифлис, чтобы встретить в Харькове гроб мужа». Ни Константин, ни Минни еще не знали, что это была последняя их встреча…

* * *

Неслышно накрапывал нудный летний дождь, и ничего вдали не существовало: ни отягощенных влагой ветвей деревьев, ни пустынных скучных аллей, ни затихшей в редком безветрии Славянки. Дворец казался неживым. Тяжелые бархатные шторы были раздвинуты до предела, и тусклый предвечерний свет пасмурного дня неохотно вливался в высокие окна, растекаясь по обитым штофом стенам, по мебели красного дерева, по узорчатому кафелю огромного камина. Константин Константинович открыл глаза и взглядом подозвал к себе бодрствовавшего камердинера, прошептал: «Душно, боль в груди нарастает…». Перевел глаза на любимую дочурку Верочку, игравшую на диване у рояля, снова задремал. Вдруг в полусне вновь увидел знакомую аллею Павловского парка, по которой что-то двигалось, грозно и неотвратимо приближаясь. Вгляделся. Что это? Нечто до боли в сердце родное, знакомое. Узнал коляску, несшую на себе распластанное тело отца и бегущих рядом малышей, Гаврилушку и Иоанчика. И вдруг все исчезло! Прекрасная большая рука вечного труженика бессильно разжалась. Томик маркиза де Кюстина с воспоминаниями о России скользнул на ковер…

Вновь предоставим слово свидетелю трагедии, сыну Гавриилу Константиновичу: «Когда я был у знакомых под Лугой, мне сообщили по телефону, что отцу нехорошо. Это было 2 июня. Я заказал экстренный поезд из Луги до Александровской. Поезд очень быстро, без остановок, примчал на станцию, где меня ждал большой автомобиль родителей. Увы, шофер Ланге мне сказал, что “нашего благодетеля не стало”. От него первого я узнал о кончине отца. Было очень тяжело, но в первые минуты как-то не осознаешь своего горя. Когда я вошел в переднюю Павловского дворца, дяденька и тетя Оля спускались по лестнице. Мы обнялись. Матушка сидела у себя в кабинете, рядом с кабинетом отца, и писала. Она была спокойна, но в тяжком горе. Отец лежал на постели в своем кабинете в стрелковой малиновой рубашке. Я, как полагается, и как учил меня сам отец, сделал два земных поклона перед его прахом, приложился к нему и снова сделал земной поклон. Я не могу описать свои чувства в это время, потому что они были очень сложны. Первая панихида состоялась до моего приезда, в присутствии Государя и Государыни.

Я просил мою сестру Веру описать, как произошла смерть отца, потому что в это время она была одна с отцом в его кабинете. Я привожу здесь выдержку из ее письма от 1941 года: “…Папа лежал в постели после последнего припадка грудной жабы. 15 июня мы ждали тетю Олю, которая задержалась в своем лазарете при операции раненого. Я сидела на диванчике, который стоял у рояля, перед вольерой, в большом уютном кабинете[255] Папа в Павловске. Как сейчас помню книжку “Хитролис”, русский перевод Гете “Рейнеке Фукс”. Вдруг я слышу, что Папа задыхается. Послушав три, четыре раза эти страшные звуки одышки, я стремглав бросилась к Мама в спальню, где она примеряла новое платье, вероятно, для Осташева, куда мы собирались ехать, так как Папа было уже гораздо лучше и он поправлялся после сильного припадка грудной жабы. В такие минуты страха человеку даются особые силы. Мама никогда не могла понять, каким образом я так быстро смогла открыть тяжелую дверь с зеркалом и зелеными растениями перед ней, дверь между кабинетами. Прибежав к мама, я, запыхавшись, закричала: “Папа не дышит!”. Мама побежала за мной, но все уже было кончено…”».

«Отца бальзамировали в антресольном помещении, рядом с кабинетом Императора Павла; в этом помещении, кажется, была его камердинерская. Доктора обнаружили в сердце язву. Теперь стали понятны слова отца, что иной раз он ощущает “раны в сердце”. Впрочем, он редко жаловался на свои страдания и все таил в себе. После одной из панихид в кабинете отца дяденька, братья и я положили отца в гроб, перенесли во второй этаж в великолепную ротонду… В изголовье отца поставили три флага: адмиральский, вице-адмиральский и контр-адмиральский, так как отец числился в Гвардейском экипаже. По обеим сторонам гроба стояло дежурство от военно-учебных заведений, а также от частей, в которых отец числился…» (Романов Г.К., 2001). Подробные записи о днях прощания и скорби оставил в своем дневнике Николай II: «2 июня.

Вернулся в 7 часов… После доклада вошел маленький Георгий Константинович и сообщил о кончине Кости… 4 июня. Поехали в Павловск. Панихида была наверху в круглой зале».

Гроб был покрыт золотым парчовым покрывалом, отороченным горностаем, вокруг стояли паникадила с зажженными свечами. Обстановка была строгой и торжественной. На панихиды во дворец стекались массы людей. В самой ротонде обычно стояли родные, а друзья, близкие – рядом, в Греческом зале и на площадке лестницы. В соответствии с Высочайше утвержденным Церемониалом, в траурный зал допускались «лица всякого звания для поклонения телу в Бозе почившего Великого Князя». Это были последние похороны Великого Князя, исполненные на Высочайшем уровне, по сформированному столетиями ритуалу, в соответствии с которым Романовы уходили в лучший мир (Ф. 472, оп. 60, д. 2265). В архивном деле «О кончине Великого Князя…» (Ф. 538, оп. 1, д. 313) – сотни некрологов, статей, телеграмм, писем, стихотворений, фотографий, рисунков со всех концов России и из-за рубежа со словами скорби и соболезнованиями.

Вынос тела и перевезение в Петропавловскую крепость состоялся 6 июня; церемония началась около 15 часов. Приехал Император, Великие Князья Павел Александрович и Георгий Михайлович (другие члены Дома Романовых встретили тело на вокзале). При звуках музыки и пения певчих процессия пошла к вокзалу. Печально выглядел Царскосельский вокзал с обитыми белыми и черными полосами столбами галереи, с темными драпировками и черным навесом над входом. У станции железной дороги почетный караул отдавал честь. Лафет остановили у траурного входа, особы императорской фамилии перенесли гроб в специальный вагон. Поезд, состоявший из шести вагонов и салон-вагона для августейших особ, пошел в столицу. Государь прошел за гробом по двору дворца и уехал в Царское Село. Остальные провожали покойного до столицы. В Петрограде на дебаркадер станции в белых ризах вышли навстречу тихо подходившему поезду Высокопреосвященный Митрополит Петроградский Владимир с архиереями. Прибыли Императрица Мария Федоровна, великие князья и великие княгини, из Царского Села – Государь с семьей. Тихо подошел печальный поезд. У открытых дверей траурного вагона была совершена лития. При пении «Вечной памяти» генералы Ермолинский и Геринг сняли с гроба великокняжеский покров, контр-адмиралы – кормовой флаг. Государь и великие князья взяли гроб и вынесли его на артиллерийский лафет. В воздухе печально пронесся перезвон колоколов Введенской церкви. Запели певчие. Процессия тронулась. Музыка войск играла «Коль славен»… Перед лафетом с гробом шел с иконой в руках Архимандрит Макарий, духовник почившего, по сторонам шли адъютанты и генералы, состоявшие при почившем. Юнкера-артиллеристы Константиновского артиллерийского училища везли лафет, запряженный в шесть лошадей, с гробом своего Августейшего генерал-инспектора. В процессии следовал всю дорогу до Петропавловской крепости Император с великими князьями и сыновьями в Бозе почившего…

Никогда за всю историю России на похоронах не присутствовало такое число людей, жизнь которых оборвется вскоре преждевременно и столь трагически. Никогда до и никогда после не сходилось вместе такое число великомучеников и исповедников, чье прославление продолжается и до ныне! Великий Князь когда-то хотел стать монахом. Монахиней стала впоследствии его дочь Татьяна[256], три сына (Иоанн, Игорь, Константин) были канонизированы сначала Русской зарубежной, а затем и Русской Православной Церковью! Удивительная, промыслительная судьба!

В траурном кортеже, а затем в церемонии погребения, готовая к исполнению профессионального долга, участвовала и медицинская группа во главе с действительным статским советником, врачом для командировок Кореневым. Общее руководство деятельностью бригады осуществлял знаменитый лейб-хирург Н.А. Вельяминов (РГИА. Ф. 479, оп. 6, д. 997). Помощь врачей не понадобилась, несмотря на всеобщую боль и скорбь…

* * *

Объективные медицинские свидетельства о предсмертной болезни сохраняются в деле «О кончине Великого Князя Константина Константиновича» (РГИА. Ф. 538, оп. 1, д. 313). Утром 2 июня 1915 года Константин Константинович был осмотрен Лейб-медиком В. Сиротининым и Лейб-хирургом Д. Муриновым. Ничего угрожающего врачи не заметили. Больной был приветлив, спокоен, по обыкновению пошутил с докторами. Уходя, они не предполагали, что трагический исход наступит через несколько часов.

На листе 3 архивного дела – Заключение, составленное сразу после констатации смерти больного: «Его Императорское Высочество Великий Князь Константин Константинович в продолжение долгого времени страдал хроническим процессом в почках и разлитым склерозом сосудов; на этой почве 1 января текущего года возник первый приступ сердечного заболевания, так называемой грудной жабы (angina pectoris), который, не смотря на сопутствующее заболевание гриппозным воспалением нижней доли левого легкого, миновал благополучно. В течение января, февраля и марта месяцев у Его Императорского Высочества наблюдалось несколько коротких, но характерных приступов грудной жабы, протекавших благополучно.

В ночь с 17 на 18-е апреля снова был приступ грудной жабы, продолжавшийся около трех часов, и хотя окончившийся благополучно, но значительно ослабивший деятельность сердца. 13 мая случился новый приступ, крайне тяжелый, длившийся в общем с небольшими послаблениями около 30 часов, повлекший за собою резкий упадок деятельности сердца и вызвавший большую общую слабость. В последующие за этим припадком дни деятельность сердца у Его Императорского Высочества постепенно восстанавливалась, общее состояние здоровья хотя медленно, но ясно улучшалось и Великий Князь начинал уже, хотя и на короткое время, сидеть в кресле. Несмотря на это видимое улучшение, 2-го сего Июня в 6 ч. 35 м. вечера появился новый, очень короткий и весьма резкий приступ, во время которого Его Императорское Высочество в Бозе опочил при явлениях паралича сердца. Павловск. 2-го июня 1915 г. Лейб-медик профессор В. Сиротинин, Лейб-хирург Д. Муринов Доктор В. Пивоваров».

На листах 60–61 дела – подлинник «Протокола осмотра и бальзамирования тела в Бозе почившего Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Константиновича, произведенного 3 июня 1915 г. в г. Павловске приват-доцентом Императорской Военно-Медицинской Академии К.З. Яцутой в присутствии врачей Лейб-хирурга Д.А. Муринова и В.П. Пивоварова, препараторов Академии А.М. Ендрихинского, В.А. Косякова и понятых фельдшера М.А. Казанцева и служителя (Павловского Дворца) И. Григорьева». Из обширного документа приведем лишь фрагмент, который дает ясную картину катастрофы: «…Внутренний листок перикардия почти на всем протяжении склеен с пристеночным, однако отделяется без особенного труда, поверхность листков гладкая и блестящая; верхушка сердца сращена с перикардием крепкими фиброзными связками на протяжении 5–6 см и не могла быть отделена без помощи ножа. Сердце значительно увеличено – размеры его следующие: длина 14 см, ширина 16 см. Венечные артерии, отпрепарованные на стенках сердца, варикозно расширены и склерозированы. Во вскрытом левом желудочке сердца обнаружен язвенный фокус со значительным распадом ткани на перегородке желудочка; по краям двустворчатого и полулунных клапанов, а также в начале аорты и в области отверстий венечных артерий имеются различной величины склеротические бляшки; при вскрытии венечных артерий обнаружено утолщение склерозированных стенок, сильное сужение просвета и даже закупорка его. Вскрытие правого желудочка обнаружило такие же склеротические бляшки на трехстворчатом и полулунных клапанах, как и в левом желудочке. На разрезе мышца сердца обоих желудочков и перегородки бледна и проросла соединительной тканью…». Интересно, что Протокол не содержит традиционного диагноза, возможно, ввиду ясности для врачей характера заболевания и его исхода.

В современной транскрипции суждение о кончине Великого Князя, может быть сформулировано следующим образом: Константин Константинович Романов страдал хронической ишемической болезнью сердца с выраженным стенозированием (сужением) венечных артерий атеросклеротическими бляшками (вплоть до полной «закупорки»). Указанное заболевание осложнилось острым крупно-очаговым инфарктом (омертвением) сердечной мышцы в области межжелудочковой перегородки с возникновением «язвенного» распада ткани[257] и острой сократительной недостаточностью миокарда. При такой тяжелейшей патологии сердца и сегодня не существует радикальных терапевтических методов лечения.

* * *

Господь был милостив к Константину Константиновичу, избавив его от необходимости переживать душевные муки при виде гражданской войны в горячо любимом им Отечестве, убийство сыновей при ужасных обстоятельствах и бедствия, постигшие членов семьи. Можно смело сказать, что Его Императорское Высочество Великий Князь Константин Константинович был одним из лучших представителей славного рода Романовых. Именно поэтому Всевышний призвал к себе этого замечательного человека… вовремя! Последнее упокоение Константин Константинович обрел среди своих близких, в Великокняжеской усыпальнице Петропавловской крепости. Гробницы сейчас расположены несколькими группами, соответственно ветвям Дома Романовых. Захоронения Константина Николаевича (1827–1892) и его сестры Александры (1825–1844), супруги Александры Иосифовны (1830–1911), детей Константина (1858–1915), Вячеслава (1862–1879), внучки Наталии (1905–1905) – по левую сторону от алтаря; рядом в смерти, так же как и в жизни…

«…На погребении матушка держала себя спокойно и с большим достоинством. Когда медленно закрывали крышку гроба, матушка все ниже и ниже наклонялась, чтобы видеть дорогое лицо усопшего до последнего мгновения. Похоронили отца в новой усыпальнице… Гроб опустили в очень глубокий колодец. Слава Богу, камердинер Фокин, который был при отце еще с русско-турецкой войны, вспомнил, что отец всегда возил с собой коробочку с землей Стрельны, где он родился. Он принес ее в усыпальницу, и эту землю насыпали на крышку гроба, когда его опустили на место упокоения… Колодец закрыли плитой, такой же, какие были и на других могилах… Надгробные плиты сделаны заподлицо с каменным полом. Раньше всех лиц династии хоронили в Петропавловском соборе, и над могилами ставились высокие белого мрамора саркофаги с золотым крестом. Можно было стать перед саркофагом на колени, опереться о него и помолиться. Таким образом, вы чувствовали себя вблизи усопшего. А в усыпальнице дорогие вам усопшие были где-то под ногами. Как к ним подойти и как почувствовать себя вблизи них?» (Романов Г.К., 2001).

Ныне полузабытый поэт А. Рогов (1915) посвятил памяти Великого Князя прекрасные стихи:

Темный, высокий собор.

Чинно идет погребенье.

С клироса тихое пенье

Льется, как ангельский хор.

«Вечную память» поют…

Царственно блещут палаты.

Пушек глухие раскаты…

Славы последний салют.

Лишними здесь почему

Кажутся пышность и громы?

Были иные знакомы

Чудные звуки ему.

Музы его колыбель

Нежной рукою качали,

Понял он в песнях печали

Жизни великую цель.

В сердце жила Благодать,

Било ключом вдохновенье;

Князю дало Провиденье

Редкой судьбой сочетать

С блеском алмазным венца,

С славою царской порфиры,

Отзвуки нежные лиры,

Тихую славу певца.

Песни его повторять

Будут, прочтя его снова:

В летопись русского слова

Сделал он царственный вклад.

И еще одно драгоценное воспоминание, дошедшее до нас сквозь время. В одном из писем к А.Ф. Кони (от 28.01.1917) камергер И.И. Тхоржевский благодарил за присланный очерк и рассказывал: «Судьбе угодно было, что единственное придворное дежурство, на которое я был назначен, было – у гроба К.Р. Я стоял навытяжку – в Петропавловском соборе, под балдахином, на ступенях у гроба, в золоченом мундире, – но часы шли незаметно, как-то хорошо думалось, многому подводились итоги, и главная мысль была в голове – та, что в любом даре надо быть верным Творцу, надо сберечь и выразить его, – как это и сделал К.Р.».

* * *

Расскажем кратко о судьбе здания, где нашел свое упокоение Константин Константинович. К концу XIX века в Петропавловском соборе насчитывалось 46 императорских и великокняжеских могил, и практически не оставалось места для новых погребений. Поэтому в 1896 году было начато строительство Великокняжеской усыпальницы, продолжавшееся до 1908 года (архитекторы Д.И. Гримм, А.О. Томишко, Л.Н. Бенуа). 5 ноября 1908 года освятили престол в алтаре в честь Святого Благоверного князя Александра Невского, а затем и само здание. Уже 8 ноября 1908 года в усыпальнице состоялось первое захоронение. В южной части, у алтаря, был погребен сын Александра II Великий Князь Алексей. Церемониал остался прежним. Отпевание, как и раньше, происходило в Петропавловском соборе, затем гроб с телом переносили в усыпальницу к приготовленной нише, где служилась краткая Лития, и опускали в могилу. В отличие от собора, под полом усыпальницы еще во время строительства подготовили 60 погребальных камер. Иным, чем в соборе, было и устройство могил. Они представляли собой двухъярусные бетонные склепы. Каждая камера наглухо закрывалась тремя каменными плитами. Над могилой устанавливалась белая мраморная плита вровень с полом. На ней накладными буквами были написаны титул, имя, места и даты рождения, смерти, погребения. В 1916 году в усыпальнице насчитывалось 13 захоронений, 8 из которых в 1909–1912 годах были перенесены из Петропавловского собора. Государь распорядился об обязательном согласовании не только факта перезахоронения, но и конкретного места, которое планировалось отвести конкретной гробнице (РГИА. Ф. 537, оп. 1, д. 189). Интересно, что перезахоронение тел производилось с обязательным участием врачей, о чем издавалось специальное предписание Инспектора Придворной медицинской части (перечень дежурных медиков сохраняется в РГИА, Ф. 479, оп. 6, д. 997). Последнее дежурство осуществлено у могилы Великого Князя Константина Константиновича.

После октябрьского переворота 1917 года судьба Великокняжеской усыпальницы складывалась драматично. В 1926 году здание и интерьер были признаны… не имеющими никакой художественной ценности! Все бронзовые украшения сняли и отправили на переплавку, надгробия разбили, захоронения вскрыли… С 1930-х годов здание использовалось как склад книжной палаты, в 1954 году было передано Управлению культуры Ленинграда. Только 10 лет спустя в нем начались реставрационные работы. К этому времени оказалось утраченным все убранство: исчезли витражи, солея, Царские врата, алтарная преграда. При реставрации 1964 года они не были восстановлены. Лишь в 1992 году традиция захоронений в усыпальнице возобновилась. 29 мая состоялось погребение правнука Александра II Великого Князя Владимира Кирилловича. В 1995 году сюда был перенесен прах его родителей – Кирилла Владимировича и Виктории Федоровны. В связи с возобновившимися захоронениями в усыпальнице начались реставрационные работы, в ходе которых были обследованы и приведены в порядок могилы в северной части здания, восстановлены надгробные плиты на могилах, в том числе и надгробие Великого Князя Константина Константиновича.

Видимо, уместно рассказать некоторые неизвестные детали выполненных в усыпальнице работ, сообщенные мне руководителем межрегиональной остеологической лаборатории, доктором медицинских наук А.В. Ковалевым, принимавшим участие в ряде мероприятий в качестве специалиста – судебно-медицинского эксперта. Ввиду повышенной влажности грунта территории Петропавловской крепости, пришлось извлекать из склепов медные саркофаги, покрытые зеленоватой патиной[258], перекладывать скелетированные останки в новые деревянные гробы с рельефными православными крестами на крышках (взамен разрушенных временем первоначальных). Крипты оказались тщательно выложенными кирпичом, глубиной около 2,5 метров. Обнаружились и следы кощунственных вскрытий могил в советские годы: рваные пачки папирос «Беломорканал», окурки, разбитые бутылки из-под водки устилали дно многих склепов… Участники эксгумации обратили внимание на удивительное явление – несмотря на истлевание одежды, скелетирование погребенных, на лбах подавляющего большинства голов хорошо сохранились погребальные венчики! Вот уж, поистине, Бог поругаем не бывает… Процедура завершилась Литией, отслуженной по окончании переложения тел в новые гробы.

* * *

По российским законам, завещания Великих Князей утверждались Императором. В духовном завещании Константина Константиновича от 5 октября 1912 года, завизированном Николаем II, были даны детальные распоряжения, касающиеся имущества и наследников. 9 пунктов завещания Августейшего поэта были посвящены историческим и художественным реликвиям (золотой перстень А.С. Пушкина, подаренный Великому Князю дочерью В.И. Даля[259]; перо поэта А.А. Фета, наставника К.Р.; картины Я.Н. Полонского, автографы знаменитых людей – Екатерины II, Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Байрона, Гете)[260].

Несколько слов о том, как сложились судьбы некоторых членов семьи Константина Константиновича после его смерти. После Февральской революции 1917 года Временное правительство объявило царские и великокняжеские резиденции народным достоянием, но серьезно национализацией не занималось. В Павловском дворце продолжали жить его владельцы – Иоанн Константинович с семьей, его братья и тетка – вдовствующая греческая королева Ольга. С целью сохранности ценностей князь решил произвести опись дворцового имущества, для чего пригласил своего бывшего сотоварища и хранителя Музея Штиглица – Александра Половцова. Однако октябрьский переворот прервал эту нужную работу. Князь Иоанн с семьей покинул Павловск, а в ноябре из родового гнезда уехала и Ольга Константиновна.

Летом 1918 года Елизавета Маврикиевна с несовершеннолетними детьми Георгием и Верой была выселена из Мраморного дворца и перебралась в небольшую частную квартиру на Дворцовой набережной. Она с христианским смирением переносила жизненные невзгоды и гонения большевистской власти. В ноябре того же года ей разрешили уехать в Швецию с двумя детьми и внуками Всеволодом и Екатериной (сыном и дочерью замученного в Алапаевске Иоанна Константиновича). Начались скитания по Европе… Они жили у родственников в Бельгии, в Германии. Скончалась Елизавета Маврикиевна, поистине, мать-героиня, пройдя с достоинством Крестный Путь на свою Голгофу, 24 марта 1927 года в родном Альтенбурге (близ Лейпцига), завещав, чтобы ее перезахоронили, когда появится возможность, рядом с мужем. Княжна Вера, профессионально знавшая несколько языков, работала переводчицей в Красном Кресте. С 1951 года и до смерти жила в США. Скончалась 11 января 2001 года в приюте Толстовского фонда близ Нью-Йорка. Свой архив через знакомую петербурженку она передала Павловскому дворцу-музею, теплые воспоминания о котором хранила всю долгую жизнь. Князь Георгий Константинович уехал из Брюсселя в Швейцарию, оттуда в Англию, а затем в США. Прекрасно зная искусство, работал экспертом по антиквариату. Умер в ноябре 1937 года в Нью-Йорке после операции аппендицита.

* * *

Личный фонд Великого Князя Константина Константиновича, хранящийся в Государственном архиве Российской Федерации (Ф. 660, оп. 1–3), представляет собой значительное документальное собрание, насчитывающее в общей сложности 1403 единицы хранения. Условно его можно разделить на несколько основных групп: дневники, переписка, материалы творческой, государственной и общественной деятельности; документальное наследие детей К.Р.

Первый комплекс, хотя и самый незначительный по объему (64 единицы хранения), по содержанию едва ли не самый важный и интересный. В силу занимаемых им постов, а также широты интересов К.Р. имел большой круг знакомств в среде творческой интеллигенции, военных, государственных и общественных деятелей. Вследствие этого дневник его содержит много ценной информации, далеко выходящей за рамки придворной жизни. Благодаря своим спекторским поездкам по всей стране, Великий Князь был знаком с жизнью провинциальной России как никто из царствующего дома.

Без преувеличения можно сказать, что 64 толстые тетради (альбома), записи в которых велись на протяжении 45 лет жизни К.Р., это до конца не оцененное документальное свидетельство жизни верхней прослойки русского общества, которая была чрезвычайно влиятельной и во многом определяла жизнь империи, но с годами утратившее свое могущество. Речь идет, в первую очередь, об императорской семье.

Великий Князь завещал хранить дневник за 1870–1915 годы (66 объемных тетрадей в коричневых кожаных переплетах) в библиотеке Академии наук, а творческие рукописи и переписку – в Пушкинском Доме[261]. Публикацию дневника он разрешил не ранее, чем через 90 лет после смерти и «с согласия старшего в роде потомка автора». Однако воля К.Р. была нарушена в 1938 году, когда дневник был передан в фонд Романовых в Центральном архиве октябрьской революции в Москве и бессистемные отрывки из него появились в журнале «Красный Октябрь», специализировавшемся на дискредитации императорской династии. Публикации были текстологически недоброкачественными и тенденциозными, умышленно исказившими облик автора дневника (Кузьмина Л.И., 1995).

Художественное, эпистолярное, научное наследство Константина Константиновича велико, разнообразно и изучено далеко не полностью. И если большинство стихотворений вошло в знаменитый трехтомник К.Р., вышедший в Санкт-Петербурге (1913–1915), то многие письма, переводы, речи, комментированное полное издание дневника еще ждут своих исследователей и издателей. Все эти сокровища рассеяны в хранилищах РГИА (фонды 537, 538 и др.), ГАРФ (фонд 660), Архива РАН (фонд 36), Института русской литературы (фонды 35, 137), зарубежных собраниях. Российскими исследователями не изучены архивные документы Константиновичей, оказавшиеся за границей. В первую очередь, это фонд Великого Князя Гавриила (портреты, фотографии, письма, документы Константина Николаевича, Константина Константиновича и их детей). Хронологически это интереснейшее собрание охватывает 1825–1918 годы и хранится в особом фонде (№ 191) Архива Гуверовского института при Стэндфордском университете (Калифорния, США) (Закатов А.Н., 1997).

Константину Константиновичу повезло. Он жил и трудился на благо России в годы, когда в повседневный обиход людей, особенно его круга, вошла фотография. Поэтому мы имеем возможность изучать большое количество фотоснимков, отобразивших Великого Князя и членов его семьи. Великолепны фотопортреты молодого Константина, принадлежащие А. Пазетти, на которых он в форме морского офицера с первой боевой наградой – Георгиевским крестом, и парадные профильные[262] изображения князя в штатском, выполненные К. Бергамаско. Уникальный фонд фотографий Романовых, в том числе семей Константиновичей, в Петербурге имеется в Государственном Эрмитаже. Мне посчастливилось изучать эти удивительные свидетельства далекой эпохи…

Время не властно над светлой памятью нашего знаменитого земляка. В Манифесте Императора о смерти Великого Князя было сказано, что Россия вспомнит Константина Константиновича за его труды во благо Отечества. Это время наступило. Идет в Малом театре мистерия «Царь Иудейский», открыто называется имя Романова в концертных залах при исполнении его романсов, выходят книги стихов. В августе 1998 года исполнилось 140 лет со дня рождения Константина Константиновича. Мероприятия «Недели памяти…» пользовались активной поддержкой Министерства культуры Российской Федерации, администрации Константиновского дворца в Стрельне, ИРЛИ, Русского музея, Дворца в Павловске, Всемирного клуба петербуржцев. В рамках «Недели…» было проведено освящение надгробной плиты Великого Князя и совершена панихида; в Мраморном дворце организована музейная экспозиция в его покоях, проведена научная конференция о поэте, издана книга стихов (Стихотворения К.Р. – СПб., 1998) и др.

Константин Константинович заслужил благодарную многолетнюю память среди русских и зарубежных кадет. Поэтому «Неделя…» проходила совместно с 16-м съездом «Объединения Кадет Российских кадетских корпусов», на котором присутствовало около 150 гостей из-за рубежа. В честь Великого Князя на Церковной площади Петропавловской крепости прошел парад учащихся Кадетских корпусов, Суворовского и Нахимовского училищ.

В 1902 году в Большом зале Московской государственной консерватории имени П.И. Чайковского чествовался член императорской фамилии – Великий Князь Константин Константинович. Событие было приурочено к юбилейной дате: директор консерватории В.И. Сафонов и вице-председатель Императорского русского музыкального общества Константин Романов стали инициаторами проведения благотворительных концертов в этом красивейшем зале. Прекрасная традиция, казалось бы, ушла в небытие. Но спустя ровно сто лет состоялось ее воскрешение. Более 2000 любителей музыки и поэзии собрались в Большом зале консерватории (Матонина Э., 2002). Гостям были представлены фотовыставка, посвященная Его Высочеству, книги о нем. Слово о человеке, которому обязана своим существованием Московская консерватория, произнес ректор профессор А.С. Соколов. Многое о жизни князя узнавалось некоторыми впервые. Например, что Его Императорское Высочество был почти тридцать лет Президентом академии наук, им открыт отдел изящной словесности, в который входили Толстой, Чехов, Короленко, Бунин, учреждена Пушкинская премия. Великий Князь создал первую в России комиссию помощи нуждающимся ученым, музыкантам, литераторам…

Недавно буквально из небытия возникло еще одно место, связанное с Великим Князем – Стрельнинский дворец. Решением Президента России здание приобрело новое назначение и стало государственным комплексом «Дворец конгрессов». 10 ноября 2001 года начались строительные и реставрационные работы. Что же в Стрельне теперь? Дворец отреставрирован от подвалов и гротов до смотровой площадки, откуда открывается прекрасная морская панорама. Углублены и одеты в гранит каналы, наведено 23 моста, высажены тысячи растений. Интерьеры реставрировали по чертежам А.И. Штакеншнейдера (середина XIX века) и по сохранившимся фотографиям, сделанным в начале ХХ века. Полностью исторические интерьеры восстановили в двух центральных залах – Голубом (Военном) и Мраморном. Под официальные мероприятия отведена западная часть дворца. К излишней роскоши не стремились, сохраняя стиль исторической отделки. Ведь это был семейный великокняжеский дом, а не парадная императорская резиденция. В восточной части расположилась музейная часть комплекса. Восстановлено историческое убранство в трех мемориальных комнатах (столовая, кабинет и музыкальная), где родился и время от времени жил Константин Константинович. На площади перед фасадом – конная статуя Петра I (копия памятника работы Густава Шмидта-Касселя, установленного в Риге в 1910 году в честь 200-летия освобождения города от шведов). Так встретились в Стрельне разные периоды нашей истории: Петровская эпоха, Серебряный век, сложное время перемен рубежа XXI века. Впрочем, так ли уж они далеки друг от друга, чтобы не понять патриотические стремления и чувства живущих в этих эпохах русских людей?

И в заключение – еще один интереснейший эпизод, свидетельствующий о продолжающей жить памяти замечательного человека и гражданина. Т.В. Таболина, доктор исторических наук, на страницах журнала «Русский проект» (2003) рассказала о подлинном открытии – обнаружении неизвестного автографа Великого Князя. Да какого! Небольшая книжечка, в которой столько лет таилась сенсация: автограф К.Р. На обложке стилизованной вязью заглавие: «Новые стихотворения КР. 1886–1888». На шмуцтитуле надпись: «Глубокочтимому Отцу Иеросхимонаху Старцу Амвросию от автора. Константин. Петербург. 30 декабря 1889». Первые строки: «Когда, предвидя близкую разлуку, Душа болит уныньем и тоской, – Я говорю, тебе сжимая руку: Христос с тобой!» А далее – «Молитва», «На страстной неделе», «Колокола»… Многие строки – поистине провидческие, которые тоской и болью отзывались в сердцах покинувших Россию после 1917 года! «Знакомый благовест… И ласково, и нежно с далекой родины гудят колокола».

Страницы хранят следы многих рук, свечей, чернил: нелегкий путь прошла эта книга через столетия. Видимо, в келье известного всей России старца Амвросия вместе со стихами Фета и баснями Крылова хранились и эти стихи К.Р. Кто-то спас книгу перед разорением Оптиной пустыни, не без риска передавалась она из рук в руки. Об этом мы можем судить еще по одной надписи: «Эта книга силою судеб преподносится Николаю Горячеву – Володя. Москва, июня 5/18 1922 г.» Удалось восстановить цепочку, по которой стихи К.Р. передавались людям: они попали к Алексею Миронову, который работал в букинистическом магазине, скорее всего – от старообрядца, собирателя древнерусских книг Чуванова. По воспоминаниям, коллекционер обладал широтой души и мог одарить таким подарком. От Миронова книга попала в собрание В.Н. Набокова-Алексеева – удивительного человека, который владеет уникальной чертой – не держать все под спудом. Валерий Николаевич и разрешил опубликовать неизвестный автограф К.Р. Но вот вопрос: почему Президент Российской академии наук подарил книгу оптинскому старцу?

Преподобный Амвросий был великим прозорливцем и чудотворцем. В миру он носил имя Александр Михайлович Гренков, родился 23 ноября 1812 года в семье пономаря. Окончил Тамбовскую духовную семинарию. В юности мечтал о военной службе. Вообще на Руси всегда существовала удивительная связь между воинами и монахами. Нередко военные уходили в монастыри: происходило это после двух мировых войн, и после Афганистана, и во время чеченской войны… Так было и во времена Александра Гренкова. Сначала он не думал посвящать себя Богу. Внезапно его поразил тяжелый недуг – и он дал обет принять монашеский постриг, если поправится. В 1842 году в летописи скита появилась запись о пострижении послушника Александра, который был наречен Амвросием. Он стал особенным старцем. К Отцу Амвросию стекались люди, которые вряд ли когда-нибудь собирались вместе. Здесь же, среди пестрой публики, столпы русской культуры: Владимир Соловьев, Федор Достоевский, Лев Толстой… К нему прислушивался и Великий Князь Константин Константинович, преподносил свои стихи – в надежде услышать мнение старца. Подобно тому как К.Р. стал одним из символов белой эмиграции, так и старцы Оптиной пустыни были для нее духовным светочем, ибо подвиг иноков всегда притягивал к себе православных людей.

В наши дни старчество в том виде, в каком его наблюдал К.Р., не существует. Можно молиться и уповать, что оно возродится. Всегда существовала духовная связь русских людей с Оптиной пустынью. Старчество воспитало не одно поколение православной интеллигенции, которая потом пошла под топор революции, и многие ее представители стали мучениками, погибли в лагерях, эмигрировали… Но ведь обнаружился более столетия спустя неизвестный автограф К.Р., нашлась эта книга, сбереженная для потомков многими людьми, – значит, наше духовное возрождение неизбежно. И этот эпизод – один из знаков его приближения.

Есть герои, главы о которых завершать не хочется. Как не хочется расставаться с интересным, ярким человеком. Каждая крупная деталь биографии, каждый значимый эпизод их жизни окрашены талантом, добром, самобытностью, патриотизмом. К числу таких людей, бесспорно, относится Великий Князь Константин Константинович. В конце этой главы ставлю не точку, а многоточие, ибо рассказ о нем, о его служении России мной еще не окончен. В нашей стране нет ни памятника, ни улицы, ни училища его имени. И все же один нерукотворный памятник Константину Константиновичу есть: он в наших сердцах…

Как Пушкин в «Памятнике», так и К.Р. в стихах провидел свою судьбу:

Но пусть не тем, что знатного я рода,

Что царская во мне струится кровь,

Родного православного народа

Я заслужу доверье и любовь, —

Но тем, что песни русские, родные

Я буду петь немолчно, до конца

И что во славу матушки России

Священный подвиг совершу певца.

ЛИТЕРАТУРА

Архангельский Г.В., Шульцев Г.П. Лекарственные прописи С.П. Боткина // Клиническая медицина. – 1989. – Т. 67. – № 6. – С. 150–152.

Барковец А.И., Чиркова Е.А. Великий Князь Константин Николаевич // Альманах «Сокровища России». – Вып. 52. – СПб.: «Абрис», 2002.

Беляков Н.А. и соавт. Сестры милосердия России. – СПб.: «Лики России», 2005.

Бобринский А.А. Воспоминания / Каторга и ссылка. – 1931. – Кн. 3.

Богданов А.И. Три века петербургской бани. – СПб.: «Искусство – Санкт-Петербург», 2000.

Будко А.А., Волькович А.Ю. Общество попечения о бедных и больных детях («Синий Крест») // Социальная политика. Медицинское обозрение. – № 44 (38). – 28.Х.–3.XI.2003.

[Валуев П.А.] Дневник П.А. Валуева, министра внутренних дел (1861–1876). – Т. 1. М., 1961.

Витте С.Ю. Воспоминания. – М.: Изд-во социально-экономической литературы. – 1960.

Волков С. История культуры Санкт-Петербурга с основания до наших дней. – М., 2001.

Вострышев М.И. Августейшее семейство: Россия глазами Великого Князя Константина Константиновича. – М.: ОЛМА-ПРЕСС. – 2001.

Герасимов В.В. Большой дворец в Стрельне – без четверти три столетия. – СПб.: «Алмаз», 1997.

Геринг А.А. Сборник памяти Великого Князя Константина Константиновича, поэта К.Р. – Париж, 1962.

Доценко В.Д. История моего собрания. – СПб., 1998.

Доценко В.Д. Петербург. Флот. Россия. – СПб.: «Судостроение», 2002.

Евреинов Н. История телесных наказаний в России. – Белгород: Пилигрим. – 1994.

Еранчин Н.А. На службе трех императоров. – М.: «Наше наследие», 1996.

Загорулько В.И., Абрамов Е.П. Поручик Лермонтов. – СПб.: «Просвещение», 2002.

Захарова Л.Г. Великий Князь Константин Николаевич и его дневник // Вопросы истории. – 1990. – № 5. – С. 117.

Коршунов Ю.Л. Августейшие моряки. – СПб.: «БЛИЦ», 1999.

К.Р. Великий князь Константин Романов. Дневники. Воспоминания. Стихи. Письма / Сост. Э. Матонина. – М.: Искусство. – 1998.

Кузьмина Л.И. Августейший поэт К.Р. Стихи разных лет. Личность. Творчество. – СПб.: Лики России. – 1995.

Кузьмина Л.И. Великий Князь Константин Константинович в Красном Селе // История Петербурга. – 2004. – № 2 (18). – С.47–50.

Кузьмин Ю.А. Российская императорская фамилия (1797–1917). – СПб.: «Дмитрий Буланин», 2005.

Кучумов А.М. Павловск. Путеводитель. – Лениздат, 1990.

Малинина Т.А., Суздалева Т.Э. Дворец Великого князя Алексея Александровича. – СПб., 1997.

Марков А. Кадеты и юнкера. – Буэнос-Айрес: изд. Обще-Кадетского объединения в Сан-Франциско. – 1961.

Матонина Э.Е. Загадка К.Р. Из дневников Великого князя Константина Константиновича // М.: Роман-газета. – 1994. – №№ 1, 2, 4.

Мещерский В.П. Мои воспоминания. – Ч. 1. – СПб., 1897.

Мосолов А.А. При дворе последнего императора. – СПб.: «Наука». – 1992.

Муратов А.Б. Великий князь Константин Константинович. – СПб.: Северо-Запад. – 1994.

Нелюбин Г. К.Р. Критико-биографический очерк. – СПб., 1902.

Оппель В.А. Дневники хирурга Первой мировой войны / Сост. и ред. В.И. Буравцов, Е.К. Гуманенко. – СПб.: ВМедА. – 2001.

Павлова С.В., Матвеев Б.М. Мраморный дворец. – СПб.: «Белое и черное», 1996.

Павлова С.В. Князь Олег Константинович // Медный всадник. – 2001. – № 8. – С. 138–141.

Переписка Императора Александра II с Великим Князем Константином Николаевичем. 1857–1861: Дневник Великого Князя Константина Николаевича / Сост.: Л.Г. Захарова, Л.И. Тютюнник. – М.: «Терра». – 1994.

Перетц Е.А. Дневник. – М.; Л., 1927.

Петроченков В.В. Драма Страстей Христовых (К.Р. «Царь Иудейский»). – СПб.: Журнал «Нева», 2002.

Пчелов Е.В. Романовы. История династии. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2004.

Римская-Корсакова Т.В. Н.А. Римский-Корсаков в семье. – СПб.: Композитор. – 1999.

Рогов А. Памяти Великого Князя Константина Константиновича // Летопись войны. – № 43. – 1915. – С. 684.

[Романов] Гавриил Константинович, Великий Князь. В Мраморном дворце. – М.: Захаров. – 2001.

[Романов] Кирилл Владимирович, Великий Князь. Моя жизнь на службе России. – СПб., 1996.

[Романов] Константин Константинович. Стихотворения К.Р. 1879–1912. – Т. I–III. – СПб., 1913–1915.

[Романова] Ольга Николаевна, Великая Княжна. Сон юности: Записки дочери императора Николая I, Великой Княжны Ольги Николаевны, королевы Вюртембергской (отрывки). – Париж, 1963.

Семенов-Тян-Шанский П.П. Мемуары. – Т. III. – Пг., 1915.

Сидоров Н. Неизвестное письмо Великого Князя Николая Михайловича // Наше наследие. – 1992. – № 25. – С. 86–87.

Скотт С. Романовы. – Екатеринбург. Ларин, 1993.

Соколова Л.И. Когда горит свеча. Никольское кладбище Александро-Невской Лавры. – СПб., 2003.

Толстая А.А. Записки фрейлины. – М., 1996.

Третьяков Н.С., Гузанов А.Н., Чиркова Е.А. Великий Князь Константин Константинович. – Павловск, СПб., 2000.

Третьякова Л.И. Русский сюжет. – М.: Виконт – МВ, 2003.

Тхоржевский И.И. Последний Петербург. Воспоминания камергера. – СПб.: «Алетейя». – 1999.

Шестаков И.А. Дневники. 1881–1888. – РГА ВМФ. Ф. 26, оп. 1, д. 1–7.

И.Н. Крамской. Портрет императора Александра III. 1886 г.

Глава 17

Перед заходом солнца

Царю небес, везде и присно сущий,

Своих рабов молению внемли:

Помолимся о нашем государе,

Об избранном Тобой, благочестивом,

Всех христиан царе самодержавном.

Храни его в палатах, в поле ратном,

И на путях, и на одре ночлега,

Подай ему победу на враги…

А.С. Пушкин. Борис Годунов

Как бы заслоненное двумя страшными трагедиями – убийствами Александра II и Николая II, тихое и стабильное царствование Александра III оказалось незаслуженно обойденным вниманием историков и исследователей других профессий, а сам этот император даже получил название «забытого» (Михайлов О.Н., 1997). Справедлив ли такой исторический приговор? Я приглашаю Вас в очередное путешествие во времени. На этот раз – в Россию конца XIX века. Александр III полулежал в огромном бархатном кресле на балконе ливадийского дворца. Взгляд государя скользил по любимому крымскому пейзажу – Черному морю, такому спокойному и тихому сегодня, садам и виноградникам, окружавшим виллу, белому стройному храму, где любил молиться император. Александр Александрович дремал. Сказывалась очередная бессонная ночь, наполненная болью, приступами удушья, хлопотами врачей. Картины прошлого мелькали перед ним…

Второй сын Царя-освободителя, он родился 26 февраля 1845 г. в Александровском дворце Царского Села[263]. По установленному для великих князей порядку мальчик со дня рождения числился в Павловском и Преображенских полках. Ему с детства была уготована обычная судьба: учеба, служба в гвардии, женитьба на бледнолицей, скучной немецкой принцессе, а затем заметная должность в системе государственного управления. Это имя могло остаться в ряду нескольких десятков великих князей, но Господу было угодно перевернуть обычный ход вещей и сделать из второго сына Александра II Русского Царя.

Под контролем отца и матери его готовили к жизни, воспитывали по меркам, принятым в императорской фамилии, в соответствии с потребностями времени. Общеобразовательные предметы чередовались с Законом Божиим, военной подготовкой, фехтованием, вольтижировкой, фортификацией. Основательно обучали иностранным языкам. Наилучшие знания он имел по французскому, которым владел свободно. Но самым любимым языком для него был родной, и Александр никогда не пользовался иностранным, если можно было говорить по-русски. Когда стал взрослым и посещал аристократические рауты, нередко случалось, что какая-нибудь дама мило начинала с ним щебетать на языке Вольтера и Гюго. Он почти всегда с упрямой последовательностью отвечал на языке Пушкина и Лермонтова (последний являлся любимейшим его поэтом). Это могло быть воспринято как неучтивость, но происхождение молодого человека не позволяло обвинять его в нарушении светских норм.

Учителями Великого князя были блестящие знатоки своих предметов. Русскую словесность преподавали профессор Я.К. Грот и лицейский товарищ А.С. Пушкина, директор Публичной библиотеки барон М.А. Корф; русской истории обучал знаменитый профессор С.М. Соловьев, праву – профессор К.П. Победоносцев, военному делу – генерал М.И. Драгомиров. Воспитателем к своему внуку императором Николаем I был определен граф Борис Александрович Перовский, возглавлявший ранее Корпус путей сообщения. Человек он был строгий и педантичный, что не могло нравиться мальчику, который, тем не менее, относился к воспитателю с неизменным уважением. Установка родителей для учителей была одна: вырастить честных, трудолюбивых и богобоязненных людей. С ранних пор Великий князь высказывал неподдельный интерес к военному делу и к истории, которой очень увлекался и занимался ею без принуждения. Затаив дыхание, он часами готов был слушать повествования о военных баталиях, о трудных переходах и о победах русской армии. Его привлекали рассказы участников событий, тех офицеров, кто прошел пекло страшной Крымской войны.

Александр рос живым и непосредственным ребенком, не умевшим врать и лукавить. Воспитание и придворный этикет ломали натуру, принуждали говорить «что надо» и «когда надо», но природная естественность прорывалась наружу. Это была русская натура не по «составу крови» (высчитали, что у него всего 1/64 часть русской крови!), а по строю своих мыслей, восприятий. Он искренне верил в Бога, никогда не испытывая сомнений, почитал старших, любил простоту и ясность во всем. Обожал животных, с любимыми собаками мог часами бродить по окрестным лесам, не ощущая одиночества. Ценил доброту и честность. Если убеждался, что человек его любит, всегда помнил об этом и не стеснялся демонстрировать свою признательность. Родовитость не имела значения[264]. Например, его бонна – няня, англичанка Екатерина Струтон, служила ему многие десятилетия. Он обожал «дорогую Китти», хранившую его детские тайны. И когда она умерла, он, уже император, нашел необходимым отдать ей последний долг и пойти за ее гробом до могилы (Михайлов О.Н., 1997). Великий князь с детства знал, что ему не суждено быть царем и не испытывал по этому поводу никаких сожалений. Он был лишен амбициозных черт характера, которые могли бы хоть на минуту раздражить его самолюбие. Ему претила сама мысль о возможности стать царем именно по складу характера: человека, любившего уединение и простые занятия, всю жизнь с трудом переносившего официальные церемонии, кандалы придворного этикета. Он ни с кем не говорил об этом, только со старшим братом Николаем, который его понимал, так как тому выпал царский жребий. Но наступил апрель 1865 года, и все изменилось…

Александр Александрович выехал из Петербурга в Ниццу 4 апреля. Он не думал, что положение брата безнадежно, и когда в Берлине 6 апреля узнал, что он, слабея, исповедался и причастился, пришел в ужас. Но надежда оставалась, и, даже подъезжая к Ницце, он не осознавал грядущих потрясений, не мог представить, чтобы брат, «милый Никса», покинул их. И, лишь когда прибыл на виллу Бермон, до него дошел весь трагизм ситуации.

Никс находился при смерти. Вскоре из Копенгагена вместе с матерью прибыла принцесса Дагмар, невеста умирающего. Ей предстояло перенести страшное жизненное испытание, первое – в череде отведенных ей судьбой. На шикарной вилле, где помещался ее жених, царила траурная атмосфера. На следующий день, в 10 часов утра, ей разрешили подняться к нему на второй этаж. В углу большой полутемной комнаты, в постели, она увидела того, которого так искренне любила. На изможденном желто-землистом лице появилась слабая улыбка. Он ее узнал и был рад этой встрече. Она не могла сдержаться и разрыдалась. Цесаревич взял ее за руку, она поцеловала его. Несколько часов принцесса провела рядом. С другой стороны сидел брат Александр, постоянно державший руку Никса. Здесь, у тела умирающего, дочь датского короля впервые увидела того, кому суждено было стать самым важным человеком в ее судьбе. Реальная жизнь создала сюжет, который мог бы сочинить лишь талантливый драматург. Потом Александр и Мария будут бессчетное число раз возвращаться к этой истории и увидят в ней Промысел Всевышнего.

Тогда же, в тот драматический момент, никто этого не знал. Все ждали чуда, молились и плакали. Днем Николай Александрович причастился и попрощался со всеми. В медицинском журнале за 11 апреля записано: «Его Высочество, окруженный Августейшим семейством, приобщается Святых Тайн с глубоким умилением. Силы совершенно истощены». Вскоре после полуночи, в 00 часов 50 минут цесаревич скончался. Дагмар присутствовала на всех панихидах, и от вида ее сжималось сердце. По окончании отпевания ее с большим трудом удалось увести. Родители умершего, сами находившиеся в состоянии тяжелого потрясения, трогательно опекали датскую принцессу, ставшую для них родной.

Через год Александр занес в дневник проникновенное воспоминание: «Бог призвал меня на это трудное место. Никогда я не забуду этот день в Ницце, панихиду над телом милого друга, где все несколько минут стояли на месте, молчали и только слышались со всех сторон рыдания неподдельные, от глубины души. Никогда я не чувствовал в себе столько накопившихся слез; они лились обильно, облегчая грусть. Все жалели Отца и Мать, но они лишились только сына, обо мне никто не подумал, чего я лишился: брата, друга, и что всего ужаснее – это его наследство, которое он мне передал. Я думал в те минуты, что я не переживу его, что я буду постоянно плакать, только при одной мысли, что нет больше у меня брата и друга. Но Бог подкрепил меня и дал силы приняться за новое мое назначение… “Да будет Воля Твоя, Боже”, – эти слова я твержу постоянно и они меня утешают и поддерживают всегда».

Под грузом трагических обстоятельств, сделавших Александра 12 апреля 1865 года наследником престола, он мало обращал внимания на окружающее. Чувствовал лишь тяжелую утрату, понимая, что милое прошлое ушло без следа, что теперь ему придется жить иначе. Что теперь делать, у кого спросить? Отец успел ему сказать несколько слов, призвал к стойкости и мужеству, выразил уверенность, что Александр будет достоин новой роли. Мать была убита горем, занемогла и почти не вставала с постели. Ее в Россию пришлось везти в таком же положении. Среди родни и свиты он был совсем один. Всегда ощущал нехватку друзей – людей искренне любящих, преданных, понимающих. Многие годы надеялся, что, может быть, таковые у него появятся. Родственников, знакомых было всегда достаточно, а вот друзей не хватало. Жизненный опыт убедит, что в его положении рассчитывать на истинную дружбу невозможно, что те, кто клянется в верности и преданности, почти всегда преследуют тайные или явные, но непременно корыстные цели. Понимая это умом, он сердцем не мог смириться и всегда завидовал людям, имевшим верных друзей.

* * *

От Николая Александр унаследовал не только статус цесаревича, но и его нареченную, принцессу Дагмар. Эта брачная партия не была результатом холодного династического расчета. Молодые люди искренне полюбили друг друга. Дочь короля Христиана IX приняла православие и при миропомазании получила имя Марии Федоровны. Она была воспитана при одном из самых патриархальных дворов Европы. 13 октября 1866 г. состоялось обручение. Процессия прошла по залам Зимнего и вошла в церковь. Обряд свершил митрополит. Император взял за руку сына и его невесту и подвел к алтарю. Молодые сильно волновались, и цесаревич позднее написал, что его сердце никогда раньше «так не билось». Слова были сказаны, молитвы прочитаны. Александр и Мария вышли из церкви с кольцами на руках. Все было трогательно и торжественно. За день до свадьбы состоялось освящение церкви в Аничковом дворце. Был молебен и затем окропление всех комнат. Присутствовали царь, царица. Императрица лично взялась украшать будуар Минни. Вечером отец и мать благословили Александра и Марию образами, обняли, пожелали счастья. Императрица не могла сдержать слез, а Минни хоть и крепилась, но тоже была недалека от того, чтобы разрыдаться. Вечером была еще одна беседа, очень важная для цесаревича. К нему пришел лейб-медик Николай Федорович Здекауэр и имел разговор весьма интимного свойства. Он сообщил ему то, что должен знать юноша, которому предстоит встреча с новобрачной в опочивальне.

Наконец наступил долгожданный день 28 октября, который навсегда останется в их жизни самым радостным и счастливым. Не только они его будут отмечать; на несколько десятилетий он станет праздником императорской фамилии. Встали около половины девятого. Чашка кофе, приход друзей и родственников. Затем – Божественная литургия в Малой церкви, где присутствовали только четверо: царь, царица, Мария и Александр. По окончании разошлись по своим комнатам и стали одеваться к свадьбе. Цесаревич надел щеголеватый мундир казачьего Атаманского полка, шефом которого состоял. В начале второго часа пополудни состоялось бракосочетание по обычному чину. Император Александр II взял их за руки и подвел к алтарю. Венцы над головами держали: у него – братья Владимир и Алексей, над ней – датский принц Фредерик и Николай Лейхтенбергский (Михайлов О.Н., 1997). Марии Федоровне было девятнадцать лет, Александру Александровичу – двадцать один год. Брак оказался счастливым. Они прожили в мире и согласии 28 лет.

Переезжая в Россию, принцесса Дагмар понимала, что среди ее обязанностей самая важная – стать матерью. Девушка впечатлительная и романтическая, она боялась этого, сознавая, что должна произвести на свет здоровое потомство, продолжающее царский род. Об этой ответственности она много раз говорила с мужем, который и сам переживал, однако всецело полагался на милость Господа. В конце 1867 года врачи определенно заявили, что она беременна. К весне 1868 года уже все окружающие знали, что цесаревна к началу лета будет матерью. Новость была «горячей», в свете внимательно оценивали поведение Марии Федоровны, ее вид. Интерес подогревался слухами о том, что цесаревна не может стать матерью, что у нее происходят болезненные кровотечения. Беременность действительно протекала сложно, ей нередко приходилось проводить по нескольку дней в постели, но все же она появлялась на публике и держалась безукоризненно. Поводов для злословия Великая княгиня не давала, аккуратно выполняла свои обязанности: посещала свекровь, бывала на вечерах, в театрах. Внешне она мало изменилась. Только при внимательном взгляде можно было различить некоторую деформацию фигуры. Об истинном состоянии цесаревны были осведомлены лишь единицы, но и этого хватало, чтобы все стало «секретом полишинеля». Достаточно было императрице Марии Александровне за утренним туалетом выразить сочувствие состоянию здоровья невестки, как ближайшая фрейлина говорила об этом сестре или подруге, та – другой, а затем «пошло-поехало». Некоторые светские дамы целый день только тем и занимались, что объезжали дома знакомых, чтобы поделиться новостями, в том числе – о здоровье цесаревны. Вы видели, как она бледна? Вы заметили, с каким трудом она ходит, какие у нее появились странные пятна на лице? Некоторые так увлекались нагнетанием страстей, что приходили к выводу – «Цесаревна угасает». К счастью, сплетни были беспочвенными. Несмотря на приступы болезненной слабости, Мария Федоровна сохраняла крепость духа. Она и Александр были счастливы. Оба знали, что, если появится сын, его назовут Николаем, в память о Никсе. Всего в семье родилось шестеро детей: Николай (1868–1918), Александр (1869–1871), Георгий (1871–1899), Ксения (1875–1960), Михаил (1878–1918), Ольга (1882–1960)[265]. Все дети Марии Федоровны были менее высоки ростом, чем два предшествующих поколения Романовых. Они не имели и той величественной осанки, которою славились Николай I, Александр II и их сыновья. Великий князь Александр Михайлович вспоминал много лет спустя: «… цесаревич Александр – мрачный и властный, с крупным телом, которое делало его значительно старше тридцати четырех лет… средний рост мужских представителей династии – сыновей и внуков Николая I – был шесть футов с лишком[266]… он любил забавлять нас, маленьких друзей своего сына Никки тем, что разрывал руками колоду карт или же завязывал узлом железный прут». От матери Александр Александрович получил заветы строгого и простого уклада жизни. Личные человеческие симпатии роднили его не с отцом, а с дедом – Николаем I. Многие историки и искусствоведы считают, что скульптор князь П. Трубецкой очень правдиво отразил облик и характер государя в известном конном монументе[267], украшавшем ранее Знаменскую площадь, а теперь находящемся в сквере перед входом в Мраморный дворец.

Густая, мягкая, чуть волнистая рыжая борода обрамляла лицо цесаревича, придавая ему несколько простонародный вид. Он был настолько выше и массивнее окружающих, что выделялся в любом скоплении людей, даже будучи в простом костюме. Хранящиеся в Царскосельском музее многочисленные мундиры Александра III служат зримым доказательством этого. Считается, что В.М. Васнецов запечатлел государя в центральной фигуре своего знаменитого полотна «Богатыри». Русоголовый, с голубыми глазами, Александр Александрович в восприятии В.И. Сурикова являлся «истинным представителем народа». Когда для официальных приемов не надо было облачаться в мундир, цесаревич предпочитал поддевку, солдатские сапоги с заправленными в них брюками. Внешняя простота сочеталась в нем с воспитанностью и деликатностью. Одним из нововведений в придворном этикете с 1881 года – момента коронации Александра, стал обычай государя обращаться ко всем на «Вы», чего не было при его предшественниках.

Прекрасная военная подготовка, соответствующая программе Академии Генерального штаба, сделала его профессионалом, когда он занимал различные армейские должности – от командира полка до атамана казачьих войск и командующего Петербургским военным округом. То, что ему довелось участвовать в русско-турецкой войне 1877–1878 годов, командуя Рущукским отрядом, придавало новому императору заслуженный авторитет боевого генерала. В исторической литературе, в публицистике и беллетристике бытует мнение, что Александр III был не более чем солдафон и обскурант. Такие характеристики исходили от тех редких «интеллектуалов-прогрессистов», которые, оказавшись в ближайшем окружении императора, встречали противодействие их собственным концепциям. С.Ю. Витте (1994), выдающийся финансист и политик, хорошо знавший Александра III, отзывался о нем так: «Император Александр III… по наружности походил на русского мужика из центральных губерний, к нему подошел бы костюм: полушубок, поддевка и лапти; и тем не менее он своей наружностью, в которой отражался его громадный характер, прекрасное сердце, благодушие, справедливость и вместе с тем твердость, несомненно, импонировал, и если бы не знали, что он император и вошел бы в комнату в каком угодно костюме – несомненно все бы обратили на него внимание. Фигура императора была очень импозантна: он не был красив, по манерам был, скорее, более или менее медвежатый; был очень большого роста, причем при всей своей комплекции он не был особенно силен или мускулист, а скорее, был несколько толст». В этой характеристике не все справедливо. Что касается того, что «он не был особенно силен», то это неправда: Александр пальцами гнул монеты и легко ломал подковы. Это был настоящий богатырь.

Александр III при этом был глубоко русским человеком, у которого любовь ко всему отечественному – в изначальном смысле слова: от «отцов» и «Отчизны» – часто переходила в национализм. В чиновничьей и военной среде России было много иностранцев. Интересен ответ генерала А.П. Ермолова в разговоре с Александром II, спросившим, чем наградить его: «Государь, сделайте меня немцем». Не меньший успех имела острота Александра Александровича. Однажды ему представляли штаб армейского корпуса: это была вереница всяких «фон», окончаний фамилий на «гейм», на «бах»… Десятым был представлен генерал-майор Козлов. «Наконец-то!», – воскликнул император. Это «наконец-то» приобрело широкую известность. Александр немедленно распорядился упростить военную форму и сделать ее более удобной. В этом смысле он действовал в духе Потемкина и Суворова. Была здесь и другая сторона – форма стала национальной. Военнослужащих переодели в полукафтаны и шаровары, перепоясав их кушаками и надев на головы барашковые шапки. Прежде всех были переодеты офицеры свиты. Лощеных генералов и камергеров двора настораживали эти резкие перемены. Даже такой либерал, каким был известный судебный деятель А.Ф. Кони, поразился, увидев на Александре III при посещении его в Гатчине простую рубашку с вышитым на рукавах цветным узором. Той же линии придерживался Александр и в семейной жизни. С детьми разговаривали только по-русски, некоторое время лишь для маленькой княжны Ольги делалось исключение: выросший на руках няни-англичанки ребенок первые годы изъяснялся лишь по-английски. Сама императрица тоже старалась говорить на русском языке, но небольшой акцент сохранился. На официальных церемониях, встречах, при поездках по России из уст венценосцев слышалась только русская речь.

Другой характерной чертой нового царя была его бережливость, доходящая до предела. Он носил одежду – брюки, тужурку, пальто, полушубок, сапоги – до тех пор, пока они не начинали разваливаться. Жить он стал не в прежних апартаментах Зимнего дворца, а в маленьких комнатах дворца в Гатчине, где до него жили слуги. Новый император навел строгую экономию не только в личной жизни, но и во всех отраслях государственного управления. Граф С.Ю. Витте (1994) вспоминал в связи с этим: «Александр III был хороший хозяин не из-за чувства корысти, из-за чувства долга. Я не только в царской семье, но и у сановников не встречал того чувства уважения к государственному рублю, к государственной копейке, которым обладал император. Он каждую копейку русского народа, государства берег, как лучший хозяин не мог бы ее беречь. Будучи при нем два года министром финансов и зная его отношение к деньгам, еще когда я был директором департамента министерства финансов, я должен сказать, что именно благодаря Александру III, Вышнеградскому, а затем и мне удалось привести финансы в порядок; конечно, ни я, ни Вышнеградский не могли бы удержать всех порывов к бросанию зря направо и налево денег, добытых кровью и потом народа, если бы не могучее слово императора Александра III, который сдерживал натиски на государственную казну».

В дипломатических делах Александр III был немногословен и конкретен, предпочитая заверениям поступки. Когда К.П. Победоносцев напомнил ему о необходимости сделать традиционное заявление перед европейскими дипломатами о миролюбии России, царь совет отклонил: «Я не намерен вводить этот обычай у нас, из года в год повторять банальные фразы о мире и дружбе ко всем странам, которые Европа выслушивает и проглатывает ежегодно, зная хорошо, что все это только пустые фразы, ровно ничего не доказывающие» (Твардовская В.А., 1997).

Александр III не только избегал рискованных ситуаций, чреватых войной для своей страны, но и сумел повлиять на общеевропейскую обстановку, способствуя смягчению напряженности между Германией и Францией. Когда в 1887 г. Вильгельм I под видом маневров сосредоточил на французской границе большое количество войск, именно Александр III стабилизировал ситуацию путем приватных мирных переговоров с германским императором. Памятью о доброй воле русского царя, проявленной в сложной обстановке назревающих международных противоречий, остался мост Александра III в Париже – один из красивейших в Европе.

Р.К. Мэсси (1992) так характеризовал внешнеполитические маневры государя: «Однажды за обедом австрийский посол коснулся волнений на Балканах и угрожающе намекнул, что Австрия может мобилизовать два или три армейских корпуса. Александр III спокойно взял серебряную вилку, скрутил ее петлей и бросил на прибор австрийскому послу. «Вот, – сказал он хладнокровно, – что я сделаю с вашими двумя или тремя мобилизованными корпусами». Он был резок, грубовато прям, недоверчив, имел сильную волю, прочные симпатии и антипатии, целеустремленность. После принятия решения он шел спать и крепко засыпал. Он терпеть не мог всякую вычурность и считал, что истинно русский человек должен быть прост в манерах. В симпатиях Александр III оставался не менее консервативен, чем в политике. Характерно, что на очередные дворцовые празднества он распоряжался звать тех, «кто обычно бывает». При неизбежных изменениях близкое окружение царя оставалось в основном постоянным. Непременными участниками дворцовых приемов и торжеств были его приятели молодых лет, адъютанты времен русско-турецкой войны – Барятинский, Воронцов-Дашков, Шереметев.

Царствование Александра III дает пищу для размышлений о взаимодействии «человеческого» и «государственного» в правителе, облеченном неограниченной властью. В натуре Александра Александровича было заложено от природы немало достоинств – доброта, трудолюбие, трезвый ум, верность в привязанностях. Однако пребывание на троне в условиях вседозволенности наложило отпечаток на личность царя, исказив многие из его достоинств. Характер Александра III был незаурядным, это была личность крупная и мощная. Еще более значительно эта фигура воспринималась в царствование Николая II. С.Ю. Витте (1994) ретроспективно рассказывал, как в революционном 1907 году накануне роспуска 2-й Государственной думы в его кабинет пришел министр двора барон В.Б. Фридерикс с вопросом «Как спасти Россию?». В ответ Витте обернулся к портрету Александра III: «Воскресите его!». С.Ю. Витте вспоминал об Александре, как о человеке со «стальной волей», но консервативные правители, как правило, и выглядели волевыми и непоколебимыми. Надо признать, что тем, кто хотел «законсервировать» существующий порядок, было легче проявить твердость, последовательность, чем собиравшимся вступить на путь реформ.

Александр III, безусловно, обладал природным умом – практическим, здравым, хотя и довольно ограниченным. Он был сосредоточен на защите интересов самодержавия и своего дома, которые Александр Александрович отождествлял с интересами страны, народа. «Сомненья дух» был так же неведом царю, как и его врагам – революционерам. Трудно согласиться с С.Ю. Витте, находившим у Александра III «громадный выдающийся ум сердца». Политике этого царя как раз не хватало «сердечности», широты, терпимости. Под его любым девизом «Россия для русских» иногда ущемлялись права «инородцев» при поступлении на государственную службу, в экономической и общественной деятельности. Требовавший порядочности в выполнении служебного долга всеми – от великих князей до мелких служащих, Александр сам подавал пример отношения к своим обязанностям. За должностные провинности карал строго, порой жестоко. На рапорте премьер-министра о проступке министра иностранных дел Дурново, распорядившегося нарушить тайну переписки и вскрывать письма своей жены к ее любовнику, написал: «Убрать эту свинью в 24 часа».

Нельзя обрисовать роль Александра III в Императорской фамилии, в узком кругу близких родственников лучше, чем это сделал граф С.Ю. Витте (1994): «Александр III был действительно главой царской семьи; он держал великих князей и великих княгинь в соответствующем положении; все его не только уважали, но и чрезвычайно боялись. Александр III был настоящим патриархом, главой семьи; при нем были бы немыслимы в ней различные эпизоды, происшедшие после его кончины. Государь умом сердца понимал, что императорская семья, состоящая из десятков лиц различных характеров и различной нравственности, должна служить частной, общественной и государственной жизнью примером для его подданных, так как несомненно, что каждая неловкая вещь, происшедшая в императорской или великокняжеской семье, делается известной обществу и служит предметом всевозможных толков… Император понимал, что от обыкновенных смертных нельзя требовать поведения, которому не следуют лица царствующего дома. Так, например, когда я женился на разведенной, то жена моя не была принята при дворе более 10 лет, это я считал совершенно естественным и правильным, потому что в те времена при дворе не допускалось представлений разведенных жен».

Принято обвинять Александра III в том, что он резко повернул Россию на «реакционный курс». Факты, однако, свидетельствуют о том, что историки-обвинители часто путают реакционность со здоровым консерватизмом и прагматизмом. Обратимся к наиболее близкой мне области – организации здравоохранения. Одним из первых Высочайших указов была образована Государственная комиссия под председательством глубоко чтимого Александром III С.П. Боткина. Главной задачей комиссии стала «организация мер к повсеместному оздоровлению России», в том числе в санитарно-эпидемической области. В 1882 г. была открыта первая бактериологическая станция под руководством профессоров И.И. Мечникова и Н.Ф. Гамалея, в 1890 году – Институт экспериментальной медицины во главе с академиком И.П. Павловым, оснащенный по последнему слову науки и техники. Государь лично одобрил создание специальной инспекции, строго каравшей за использование детского труда и нарушение 8-часового рабочего дня для подростков (Гусев Б.С., 1998). Факты – упрямая вещь! Вот вам и реакционер!

* * *

Особая привязанность Александра III к Гатчинскому дворцу вызывала у современников невольные ассоциации между ним и Павлом I. Несмотря на полное несходство внешности и характера императоров, многие в окружении Александра III говорили о какой-то их неуловимой близости. Сходство усиливалось и тем обстоятельством, что жены императоров были полными тезками. Образ этого представителя династии Романовых сопровождал Александра Александровича с детства. Шести лет от роду, в форме рядового лейб-гвардии Павловского полка он стоял на часах у памятника Павлу I в Гатчине при его открытии 1 августа 1851 года. Интерес к своему прадеду у Александра Александровича никогда не угасал. В Гатчинском дворце сохранился архив Павла I, который пользовался неизменным вниманием царя. Он лично содействовал документальному изданию «Архива Государственного совета в царствование Императора Павла I». Когда княгиня М.А. Мещерская (урожденная Панина) прислала ему документы из семейного собрания с целью опровергнуть участие в заговоре против Павла I графа П.И. Панина, император, хотя и не согласился с этой версией, попросил разрешения оставить их у себя (Твардовская В.А., 1997). Кабинет Павла в Гатчинском дворце сохранялся в неприкосновенности. Его украшал портрет императора в облачении гроссмейстера Мальтийского Ордена. На отдельном столике лежало принадлежавшее Павлу Священное Писание. Как рассказывали впоследствии дворцовые слуги, Александр III приходил сюда молиться. К концу своего царствования государь больше чем кто-либо знал о Павле I – этом едва ли не самом загадочном из русских самодержцев. Многих добрых слов заслуживает деятельность Александра III на посту председателя Русского исторического общества.

Построенный для фаворита Екатерины II Г.А. Орлова Гатчинский дворец имел все, что положено быть в императорской резиденции, – бальные залы, картинные галереи, библиотеку, роскошные апартаменты. Дворец был одновременно и крепостью. Расположенный на лесистой возвышенности, окруженный озерами, он был защищен сторожевыми башнями, откуда потайные лестницы вели в царский кабинет. Имелся и подземный ход к озеру. В этом средневековом замке Александр III чувствовал себя по-настоящему дома. Он не любил Зимний дворец – свежи были воспоминания о взрыве, от которого чуть не погиб его отец. Возвращаясь из Петербурга в Гатчину, он, по свидетельству Марии Федоровны, от удовольствия начинал «отбивать шаг», прохаживаясь по замку. Императрица, тянувшаяся к светской жизни с ее балами, раутами, любившая общество, тяготилась пребыванием в Гатчине, хотя и смирялась с временной изоляцией, сознавая ее необходимость.

Для России было счастливой судьбой, что Александр Александрович был женат на женщине, таланты которой точно соответствовали ее положению. Русские люди искренне полюбили маленькую веселую датчанку, которая стала их императрицей, и Мария была олицетворением царского двора. Она наслаждалась приемами и балами. За обедом была тонкой и остроумной собеседницей. Обаяние неизменно делало ее средоточием общего внимания. Когда слышалась какая-нибудь веселая сплетня, Мария отнюдь не чуждалась ее передать. «Они танцевали мазурку по полчаса, – написала она однажды в письме. – Одна бедная дама потеряла нижнюю юбку, которая оставалась у нас под ногами, пока генерал не спрятал ее за горшком с цветами. Несчастная успела скрыться в толпе, прежде чем кто-либо понял, чья это юбка». Забавляясь недостатками людей, она была терпима к их слабостям. Императрица смотрела с состраданием на тяжелые испытания эрцгерцога Франца-Фердинанда, когда он нанес официальный визит в Санкт-Петербург в 1891 году: «он портил воздух, так как объедался на завтраках и обедах везде, где бывал, и чуть не скончался, получив чудовищное расстройство желудка. В последний вечер в театре он выглядел очень бледным и покинул представление рано и с мигренью» (Мэсси Р.К., 1992). Немногие теперь знают, что Мария Федоровна была прекрасной художницей, автором замечательных натюрмортов (некоторые из них сохранились и экспонируются в коллекции Серебряной палаты Копенгагена). Ей, любившей и ценившей музыку, посвятил двенадцать своих романсов Петр Ильич Чайковский. Близкое знакомство великого композитора и цесаревны началось с момента свадьбы Марии Федоровны, к которой П.И. Чайковский написал Торжественную увертюру, соединившую темы государственных гимнов России и Дании.

* * *

Александр III был одним из самых набожных самодержцев. Его вера – искренняя, неформальная – являлась выражением естественной тяги к опоре, которая была единственно твердой. Усиливать самодержавие без помощи Церкви в последней четверти XIX века стало невозможно. Ссылки на историческую традицию, самобытность «русского пути», отрицательный опыт конституционных государств оказывались недостаточными для подтверждения целесообразности существования самодержавной власти. Провиденциализм в идеологии самодержавия при Александре III получил ощутимое преобладание: идея царя-помазанника Божьего на земле первенствует в провозглашении монархии неизменной принадлежностью российской истории и вершиной ее государственности. Самодержец не только наследник династии, но и преемник кесарей. Божественное происхождение власти, Божий Промысел как основа его политики противопоставляются всем покушениям на неограниченную монархию как кощунственные и еретические (Твардовская В.А., 1997).

Исполнение церковных обрядов император почитал неуклонной обязанностью. Наиболее важные Богослужения (Великопостные на Страстной седмице или Пасхальные), он посещал в Исаакиевском, Петропавловском соборах или Александро-Невской лавре, истово молясь и наслаждаясь церковными песнопениями. Духовную музыку он любил более, чем светскую. Прекрасные службы проходили и в дворцовых церквах, где были собраны певчие высокого класса и исполнялись излюбленные царем грандиозные сочинения Бортнянского «Ныне силы», «Чертог твой», «Вкусите и видите», «Да исправится». Александр Александрович любил и простые обедни, совершаемые единственным священником в храмах Ливадии, в Царском Селе, Петергофе. Он охотно жертвовал на постройку новых церквей и восстановление древних, на монастыри[268], но был требователен к выполнению служб согласно установленной регламентации. Вторгаясь в сферу деятельности Синода, император проявлял внимание к некоторым частностям. Он искренне негодовал, не застав дежурного монаха у Святых мощей при внезапном посещении Александро-Невской лавры: «Требую, чтобы этого больше не было – непростительно!».

С Александром III таинственным образом оказались тесно связаны двое Санкт-Петербургских подвижников и праведников, ныне канонизированных Русской Православной Церковью – Святая Блаженная Ксения Петербургская и Святой Праведный Иоанн Кронштадтский. Не сохранилось никаких сведений о том, как и когда окончила Блаженная Ксения свои дни. Отпевали ее в церкви Апостола Матфия на Петербургской стороне, там же, где, быть может, некогда крестили; погребена она была на Смоленском кладбище. Хранить благодарность за благодеяние во много раз труднее, чем просить о помощи. Тем не менее, память о Блаженной никогда не оскудевала. Песок с ее могилы, которому молва приписывала чудотворную силу, каждый год разносился приходящими помолиться об упокоении ее души. Множество людей, среди них – особенно много петербуржцев, в разное время свидетельствовали о помощи, полученной после обращения к Блаженной Ксении и панихиды над ее могилой.

Александр III в молодости практически ничем не болел. В 1875 году, когда жизнь Великого князя находилась в опасности, супруге его Марии Ксения явилась во сне, предсказав скорое выздоровление больного и рождение девочки, которая станет хранительницей всей их семьи. Наследник быстро выздоровел, вскоре родилась девочка, которую августейшие супруги назвали Ксенией. Летом 1894 г. она вышла замуж за Великого князя Александра Михайловича. Брак оказался счастливым, долгим, богатым детьми. Ксения оказалась единственным ребенком Александра III, которой Господь дал долгую и успешную жизнь… О встрече царской четы с великим молитвенником и печальником земли русской я расскажу ниже.

* * *

Любимыми видами отдыха императора были охота и рыбная ловля. Для охоты он предпочитал Беловежскую пущу. Трофеи всегда были громадны. Поштучно забивались лишь медведи и зубры. Счет кабанам, лисицам, оленям шел на десятки. По-видимому, те же чувства самоутверждения и азарта испытывал царь, вылавливая из гатчинских озер, где для него разводили ценные породы рыб, по 60–80 форелей. «Когда русский царь увидит рыбу, Европа может подождать», – ответил он одному министру в Гатчине, когда тот настаивал, чтобы Александр III немедленно принял посла какой-то великой державы (Боханов А.Н., 1998).

Одним из видов досуга стало для царя собирание предметов искусства. Коллекционером Александра III вряд ли можно назвать: его увлечение не подчинялось личным вкусам и пристрастиям. Он относился к собирательству скорее как к выгодному вложению капитала. Скульптуры, ковры, фарфор, картины не помещались в галереях Зимнего и Аничкова дворцов. Гатчинский замок превратился буквально в склад несметных сокровищ. Основание собрания Александра III положили картины, подаренные ему отцом, а также оставшиеся от брата Николая. Еще в 1870-е гг., будучи наследником, он приобрел богатейшую коллекцию русской живописи золотопромышленника В.А. Кокорева. Пополнявшееся и покупками, и приносимыми в дар картинами, царское собрание включало в себя всех выдающихся художников XVIII–XIX вв. Здесь, судя по каталогу, находились Д. Левицкий, В. Боровиковский, В. Тропинин, А. Венецианов, С. Щедрин, К. Брюллов, И. Айвазовский, К. Верещагин, Ф. Бруни, К. Маковский, Н. Крамской, К. Савицкий. Здесь были и не любимые им передвижники, и критикуемый за «антихудожественность» И. Репин, и не раз запрещавшийся к выставкам по идейным соображениям Н. Ге. Император не любил жанровой живописи, предпочитал портретную и пейзажную, с особым пристрастием относился к батальной. Предметом его подлинного увлечения была иконопись. Понимавший в ней толк и обладавший тонким вкусом, К.П. Победоносцев доставлял императору подлинные шедевры безвестных мастеров[269].

Александр III ценил радости земные. Он получал их и от удачного решения государственных задач, и от своей семейной жизни, в которой был счастлив. Семейный быт Александра Александровича, исполненный мира и согласия, выгодно выделялся среди монархов. Его державные родители жили каждый своей отдельной жизнью, у них же с Марией Федоровной она была в основном единой. Жена сопровождала супруга не только на балах и парадах. Она была его спутницей в далеких поездках по святым местам, участницей охоты, посещала солдатские казармы и богадельни. Судя по дневнику Александра III, только в январе 1891 г., к примеру, они вместе посетили Пажеский корпус, Смольный и Николаевский институт, Александровское училище, Педагогические курсы, Конногвардейский корпус, Александровскую барачную больницу, Дом для престарелых. В том же 1891 г. в разгар холерной эпидемии Мария Федоровна вместе с мужем входила в барак – утешить безнадежных больных (Твардовская В.А., 1997).

Если удавалось выкроить время, Александр III с удовольствием посещал театры. Существовавший ритуал встречи был прост. При входе в театр императора встречал при всех орденах полицмейстер, с которым тот приветливо здоровался, подавая руку. На площадке лестницы Александра III ожидал директор театра в вицмундире, с которым государь до начала представления имел обыкновение выкурить папиросу. Примечательно, что, если император задерживался более чем на пять минут, представление должно было начаться без него. Если же он приезжал раньше, то, как правило, не входил в ложу, а оставался в царском фойе, которое в Мариинском и Александровском театрах имело очень простое убранство. В Мариинском театре на выкрашенных белой масляной краской стенах фойе висела единственная картина, изображавшая одного из капельдинеров, а на столе стояла круглая медная, около фунта весом пепельница, которой Александр III, пробуя силу, придал овальную форму, и бронзовые часы. Интересно, что Мария Федоровна всегда брала курильщиков под защиту, сама достаточно много курила, причем часто употребляла, не пользуясь мундштуком, обычные сигареты.

* * *

Обратимся теперь к состоянию здоровья государя и к истории его болезни. В молодости Великий князь отличался прекрасным самочувствием, физической крепостью, которые не смог поколебать даже тяжелый инфекционный недуг – брюшной тиф, прошедший, как казалось, без последствий. Современники отметили ведущую роль в выздоровлении врача цесаревича – С.П. Боткина (Шереметев С.Д., 2001). Бесспорной является констатация факта, что царствование Александра III, его государственная деятельность проходили под знаком возможных угроз новых покушений на жизнь императора, подобных имевшимся в прошедшее царствование. Естественно, что психический прессинг не мог пройти бесследно для здоровья государя.

Зимой 1883 года слухи о покушении сопровождали несчастный случай с императором, когда, выпав из саней при быстрой скачке, он получил закрытый перелом костей предплечья. Чтобы не повредить авторитету царя, в печати очень кратко сообщили о нездоровье Александра III, что породило разговоры о новом покушении. Ощущение нависшей опасности не покидало императора. Новое несчастье произошло 17 октября 1888 года на перегоне между железнодорожными станциями Тарановка и Борки, когда государь возвращался в столицу из Севастополя. Поезд двигался со скоростью примерно 65 верст в час, приближаясь к Харькову, до которого оставалось около 50 км. Царская семья находилась в вагоне-ресторане за завтраком, вдруг возникла сильная качка, послышался страшный треск. Вагон сместился с тележек, на которых крепились колеса. Император поднялся из-за стола и в этот момент крыша вагона обрушилась. По свидетельству очевидцев, Александр Александрович сумел на мощных плечах в течение нескольких секунд удержать ее, после чего упал. Этого времени оказалось достаточным, чтобы спасти жизнь детей. Поезд остановился, небольшие повреждения получили императрица и дочь царя Ксения, среди обслуживающего персонала имелись убитые (21) и раненые (30). Ксения стояла в одном платьице на полотне дороги. Шел проливной дождь, и телеграфный чиновник набросил на нее свое пальто с медными пуговицами. Лакей, который в момент катастрофы подавал царю сливки, лежал теперь на рельсах мертвым. Ветер, холодный и пронзительный, леденил изувеченных и раненых, которые лежали на мокром глинистом дне балки. Александр Александрович приказал развести костры. Император, чувствуя боль в пояснице и в правом бедре, как раз в том месте, где был массивный портсигар в кармане брюк, ходил, слегка прихрамывая, среди раненых и с удивлением заметил, что на него никто не обращает внимания, как будто это не царь. И он подумал о том, что самодержец мог тоже лежать сейчас беспомощно окровавленный, как 1 марта 1881 года лежал его отец. Это событие напомнило Александру Александровичу, что жизнь наша всегда канун смерти… Семь вагонов поезда оказались полуразрушенными. Министр путей сообщения К.Н. Посьет был отправлен в отставку, но в стране длительное время циркулировали слухи, что причина аварии – не превышение скорости и не износившиеся шпалы, а покушение революционеров на государя[270]. Дорожное происшествие не прошло бесследно для здоровья государя. Летом 1889 года он писал К.П. Победоносцеву: «Чувствую себя еще отвратительно; 4 ночи не спал и не ложился от боли в спине. Сегодня, наконец, спал, но глупейшая слабость». Профессор-хирург В.Ф. Грубе (1898), осматривавший императора вскоре после аварии, находил, что начало смертельной болезни было положено именно тогда, в день катастрофы: страшное сотрясение всего тела коснулось области почек. Боли в пояснице сопровождались общей слабостью, изменилась и наружность императора: цвет лица стал землистым. В специальном манифесте событие 17 октября 1888 года оценивалось, как знак Божественного промысла. До конца своей жизни и Александр III, и Николай II отмечали эту дату, как знак проявления милости Божией к династии Романовых.

* * *

Александр III выделялся среди российских самодержцев трудолюбием и усидчивостью. Каждое утро государь поднимался в семь утра, заваривал себе чашку крепкого кофе и садился за письменный стол, занимался чтением и подготовкой документов, работал много и напряженно. Редко ложился раньше полуночи. Мария Федоровна обычно уже спала, а император все еще работал в кабинете, и просыпалась, когда мужа уже не было. Александр не раз говорил, что «его дело за него никто не сделает» и он не имеет права игнорировать свои обязанности. Царица все понимала, видя постоянно множество папок с докладами и бумагами, требовавших высочайших резолюций. Александр III не раз возмущался, что от него требовали санкций по второстепенным вопросам, спокойно решаемым на уровне ведомств, но, чтобы не попасть впросак, посылали на его «благоволение». Административная иерархия заставляла должностных лиц ждать санкции сверху, а возможности проявления чиновной инициативы были ограниченны. На закате империи все это привело к параличу государственной власти, так как Николай II в силу деликатности натуры почти не прибегал к серьезным наказаниям в тех случаях, когда распоряжения не исполнялись. С его отцом шутки были плохи. Расхлябанности, неделовитости и краснобайства он терпеть не мог, о чем знали все. Распоряжения Александра III четко исполнялись, самодержавная система работала на полную мощность, но это требовало огромных затрат времени и душевных сил от самого самодержца. Царь не жалел себя. Такой режим труда, присущий государю многие годы, не мог не сказаться отрицательно на его здоровье. Как видим, у него имелись так называемые «факторы риска» для развития сердечно-сосудистых заболеваний: избыточный вес, гиперстеническая конституция, курение, злоупотребление крепким кофе, хроническое психоэмоциональное перенапряжение. Даже мощный организм Александра Александровича не был в силах выдерживать комплекс таких «агрессоров». Наличие сформировавшейся сердечно-сосудистой патологии пагубным образом сказалось в самый критический момент, в 1894 году, когда император боролся со смертельной болезнью. Впрочем, об этом чуть позже.

В эти же годы исподволь стало развиваться влечение к спиртным напиткам, хотя государь никогда не злоупотреблял ими. Источник этой привычки, видимо, следует искать в официальных обязанностях, связанных с частыми парадными обедами, приемами и визитами, сопровождавшимися приемом алкоголя. Частым компаньоном Александра III по выпивке, обычно тщательно скрываемой от императрицы, выступал генерал-адъютант П.А. Черевин. Трудно сказать, является ли приводимая ниже история легендой или былью, однако о ней пишут многие современники. Император заказал особые сапоги с широкими голенищами, куда свободно помещались небольшие плоские фляжки, вмещавшие по пол-литра коньяка. Если императрица ненадолго оставляла наедине супруга и его адъютанта, им ничего не стоило быстро пригубить содержимое этих емкостей и вновь продолжить прерванные дела[271]. Государь любил и ледяное шампанское, нередко сочетая этот напиток с квасом (Михаилов О.Н., 1997). К медицинской оценке этого странного, казалось бы, феномена я вернусь чуть ниже.

В сентябре 1893 года после бурного объяснения с сыном по поводу предстоящей женитьбы наследника у Александра III возник приступ резкой головной боли, сопровождавшийся обильным носовым кровотечением. Видимо, эти симптомы свидетельствовали о внезапном резком подъеме артериального давления. Царя стала беспокоить одышка при физической нагрузке. Александр III долго не признавался себе и близким в том, что он серьезно болен. Окружающие обратили внимание, что император, всегда полный, стал худеть. Он не любил медицинских осмотров и приема лекарств, доверяя сначала С.П. Боткину, а затем старику Г.И. Гиршу, много лет бывшему лейб-хирургом императорского двора. Государь, ценя его службу своим родителям, прощал ему различные эксцентричные выходки и, в определенной мере, устаревшие знания[272]. Крылатой стала фраза этого врача: «никотин – это яд медленного действия. Я его принимаю пятьдесят лет подряд, и он ничего не мог со мной сделать». К другим врачам у Александра III особого доверия не было, и когда случались недомогания, он лечился народными средствами. Малина, мед, парная баня, обтирание холодной водой, травяные настои – вот основные методы его лечения. Мария Федоровна, напротив, к врачам относилась с большим почтением и делала им невероятные исключения из правил повседневной жизни. Так, с лейб-хирургом Густавом Гиршем она говорила на его родном языке – немецком, хотя в иных случаях никогда не пользовалась «языком гуннов». Царица внимательно слушала рекомендации врачей, которым непременно следовала, когда это касалось здоровья ее и детей.

Существенный вред наносило здоровью царя постоянное нервное переутомление. В последний год жизни Александр III оставил себе решение лишь стратегических дел страны. Вопросы второстепенного порядка, по настоятельной рекомендации врачей, он передал цесаревичу, не проявлявшему особого желания заниматься делами. Пока здоровье не беспокоило Александра III, он не обращал особого внимания на личную жизнь сына. В январе 1894 года он перенес сильную инфлуэнцу (грипп). К.П. Победоносцев писал Великому князю Сергею Александровичу в Москву 16 января: «Государь с Рождества чувствовал себя нехорошо, перемогался, и только три дня назад уговорили его лечь в постель». Определился плеврит, затронуто было легкое. Из Москвы вызвали профессора Г.А. Захарьина, одиного из лучших терапевтов-диагностов России, возглавлявшего клинику медицинского факультета Московского университета. Император поправился, несколько занялся здоровьем, но не выполнял всех требований, предъявляемых Захарьиным, – не утомлять себя занятиями, больше спать и отдыхать, избегая простуды. За участие в лечении императора Г.А. Захарьин получил орден Св. Александра Невского и 15 тысяч рублей (Нахапетов Б.А., 2005). Чувствуя, что силы начинают покидать его, император решил придать династии устойчивость рождением сына у цесаревича. Первоначально Александр Александрович и Мария Федоровна были против брака сына с Аликс, гессен-дармштадтской принцессой, напоминая о неудачах предков, женившихся на представительницах этой династии: Наталия Алексеевна, первая жена Павла I, умерла при родах, была несчастлива в семейной жизни Мария Александровна, супруга Александра II. Не нравились родителям и некоторые личные качества претендентки. Однако обычно робкий с отцом Николай на этот раз настоял на своем.

Через много лет Великий князь Александр Михайлович вспоминал: «В июне 1894 года мы прибыли на борт «Цесаревны», на которой плавал в финских водах государь. Он очень похудел и жаловался на значительное утомление. Лейб-медики связывали его недомогание с усиленным государственным трудом и предписали отдых и свежий воздух. Зачарованные его богатырским сложением, они просмотрели тяжелую болезнь почек – нефрит. Вместо адекватного лечения императору был предписан физический труд – рубка леса, посадка деревьев…».

Лето 1894 года государь решил проводить в Гатчине. Однако вскоре Александру III стало нехорошо, и из Москвы вновь приехал на консультацию Г.А. Захарьин. На сей раз профессор оказался не на высоте: он сказал, что ничего серьезного нет и болезни поможет сухой климат Крыма. Успокоенный император, никогда не придававший значения советам врачей, решил вместо Крыма отправиться в любимые охотничьи места – Беловежье и Спалу. Ясно, что царские охоты отличались от санаторного режима Ливадии – егеря, свита, августейшие охотники вставали рано и в любую погоду выходили в лес. Охота на зайцев сменялась охотой на оленей, гон на кабанов и косуль перемежался засадами на куропаток и гусей. Обеды у костров, купание коней, многочасовые походы требовали отличного здоровья. Мало того, что сам император почувствовал себя плохо, занедужил и двадцатитрехлетний Великий князь Георгий. Он был болен туберкулезом, но, несмотря на это, отец вызвал сына из Абас-Тумана, крымского имения. 15 сентября по настоянию родных в район охоты приехал знаменитый профессор Эрнст Лейден, директор берлинской клиники Шарите, и после осмотра констатировал, что у императора острое воспаление почек – нефрит. Лейден категорически настоял на перемене климата. Первоначально речь шла о поездке в Египет, затем в качестве варианта рассматривалась поездка на виллу Монрепо на о. Корфу, которая была предложена королевой эллинов Ольгой Константиновной. Но император, знавший перспективы, связанные с его диагнозом, ответил на эти предложения, что если ему суждено умереть, «то русский царь должен умереть в России», и после этого было решено поехать в Ливадию (Епанчин Н.А., 1996). 21 сентября Александр III и его домочадцы приехали в Севастополь и, перейдя на яхту «Орел», в тот же день высадились в Ялте. В день приезда императора, шефа 16-го Его Величества полка, стрелки были выстроены у ливадийского дворца. Император прибыл с Марией Федоровной в открытой коляске. Погода была прохладная. Государь был в генеральском пальто. Командир полуроты 16-го полка П.П. Заварзин вспоминал: «Первый взгляд на это открытое, с ярко выраженной волей лицо, обнаруживал, что внутренний недуг подрывает могучий организм. Необычная для государя была его бледность и синева губ. При виде войска первым движением императора было желание снять пальто, как этого требовал устав, если парад представляется в мундирах без шинелей. Императрица хотела его остановить, но послышался твердый оклик: «Неловко!» – и государь в одном сюртуке подошел к роте».

В Ливадии Александр сразу же занялся интенсивным лечением. Он хорошо ел, принимал солнечные ванны в саду и даже ходил гулять на берег. Но улучшение оказалось временным. Через несколько дней он снова стал плохо спать; у него появились отеки ног, больной слег в постель. Диета была строго ограниченной, и, на его беду, ему было запрещено мороженое. Одиноко сидя у ложа больного, его шестнадцатилетняя дочь Ольга внезапно услышала шепот: «Дочка, дорогая, я знаю, там в соседней комнате есть мороженое. Принеси его сюда, но смотри, чтобы никто не увидел». Она потихоньку принесла ему тарелку мороженого, и он с безмерным наслаждением съел его[273].

Ливадия стала, по воле судьбы, последним пристанищем для Александра III. Больного продолжали беспокоить бессонница, общая слабость, отеки ног. Появился сильный кожный зуд. Государь похудел еще больше, одежда висела на нем как на вешалке. В начале октября состоялся консилиум, в котором приняли участие лейб-хирурги Вельяминов, Гирш, а также профессора Лейден и Захарьин. Совещание подтвердило диагноз прогрессировавшего нефрита. Средством борьбы с отеками ног были ежедневные массажи с последующим бинтованием. Со временем и они перестали помогать – жидкость скапливалась в тканях выше мест сдавления повязками. Н.А. Вельяминов (1994) полагал, что, помимо нефрита, тяжесть состояния усиливала и болезнь сердца, на что указывали приступы одышки, удушья, острых болей за грудиной. Лечившие государя врачи вспоминали позже, что Александр Александрович стал на редкость покладистым и спокойным пациентом. Болезнь прогрессировала, но он бодрился и совершал поездки в экипаже. Последняя поездка была 4 октября, когда ему сделалось дурно. Отек ног увеличивался, сердце работало слабо, падали силы. Начиная с 5 октября стали регулярно, иногда по два раза в день, появляться бюллетени о состоянии здоровья императора за подписями профессоров Э. Лейдена и Г.А. Захарьина, лейб-хирургов Г.И. Гирша и Н.А. Вельяминова, доктора П.М. Попова. В первом бюллетене сообщалось: «Болезнь почек не улучшилась, силы уменьшились. Врачи надеются, что климат южного берега Крыма благотворно повлияет на состояние здоровья августейшего больного». Другими словами, прогноз заболевания объявлялся неблагоприятным, не зависящим от усилий врачей.

Во время болезни Александра III Н.А. Вельяминов принимал активное участие в организации лечения и проведения консультаций профессорами Лейденом и Захарьиным. Консультанты неохотно делились с ним объективной медицинской информацией о состоянии императора, которого сильно беспокоили увеличивающиеся отеки на ногах. Лейден предложил в качестве паллиативной меры ввести под кожу через маленькие разрезы серебряные трубочки для оттока жидкости. Однако Вельяминов как хирург не только категорически не согласился с этим предложением, но и отказался присутствовать при такой операции, если кто-нибудь согласится сделать ее. Прибывший в Ялту 18 октября 1894 года харьковский профессор В.Ф. Грубе, пользовавшийся авторитетом у императора, одобрил решение Вельяминова и предложение Лейдена было снято.

Восьмого октября в Ливадию прибыл отец Иоанн Кронштадтский – известнейший в России проповедник и молитвенник за больных, слывший чудотворцем. Приезд его дал понять, что дела Александра обстояли плохо. Вместе с отцом Иоанном приехали братья царя – Сергей и Павел, сын Ольги Константиновны – греческий принц Христофор. На следующий день протоиерей Иоанн Янышев приобщил больного Святых Тайн, тогда же в Ливадию приехали брат царя Владимир и Великая княгиня Мария Павловна Младшая.

Существует легенда, что приехавший к больному профессор Г.А. Захарьин 9 октября дал царю какое-то лекарство; между больным и профессором произошел короткий диалог, в конце которого император воскликнул: «Ах, ты палач!» Захарьин обратился к присутствовавшей в комнате, в отдалении, Марии Федоровне со словами: «начинается бред» (Гусев Б.С., 1998). Вряд ли эта легенда соответствует истине – клиническая картина последних дней жизни государя и результаты вскрытия опровергают версию об отравлении: я не говорю уже о деонтологической стороне дела – человеческая порядочность Г.А. Захарьина никогда не ставилась коллегами под сомнение.

10 октября в 11 часов государь принял отца Иоанна Кронштадтского и просил молиться вместе с ним. Казалось, случилось чудо. Последующие дни дали повод родным и всей России к надежде – у царя улучшились аппетит и сон, исчез кожный зуд, стабильнее стала деятельность сердца. Александр III предпринял попытку вернуться к работе – читал доклады, переписывал указы. О. Иоанн каждый день служил заздравные молебны. Родные все еще надеялись, хотя император был очень слаб. Иоанн Кронштадтский рассказывал потом, как увиделся он с Александром III в его последние дни жизни. Царь встретил его, стоя в накинутой на плечи шинели, и сердечно поблагодарил за то, что отец Иоанн приехал к нему. Потом они вместе вошли в соседнюю комнату и встали на молитву. Царь молился с необычайно глубоким чувством… 19 октября, за сутки до смерти, император встал в последний раз, оделся, сам перешел в кабинет к письменному столу, где в последний раз подписал приказ по военному ведомству, и здесь же упал в обморок. В течение последних суток из врачей с ним оставался один Н.А. Вельяминов. Пришедший в себя Александр III нашел в себе силы проявить заботу о враче: «Он непрерывно курил, предлагал мне курить, – вспоминал Н.А. Вельяминов. – “Мне так совестно, что вы не спите которую ночь, я вас совсем замучил”». Утром 20 октября он произнес: «Видно, профессора меня уже оставили, а вы, Николай Александрович, еще со мной возитесь по вашей доброте сердечной». Вскоре началась агония. Вместе с другими докторами Н.А. Вельяминов находился у изголовья умирающего монарха. 20 октября отец Иоанн пришел к умирающему, сидевшему в кресле. Поднялась буря, море стонало, Александр тихо полулежал с закрытыми глазами. Рядом с ним стояли с кислородными подушками сын Николай и двоюродный брат Великий князь Александр Михайлович. О. Иоанн взял голову страдальца в свои руки и тихо молился…

Чувствуя приближение кончины, государь попрощался со всеми членами семьи, затем попросил оставить его наедине с наследником. Задыхаясь, сквозь влажные хрипы, клокотавшие в груди, он дал последние наставления сыну, напомнив о величии России и долге императора перед страной. В своей книге Александр Михайлович (1991) вспоминал: «20 октября 1894 г. Никки и я стояли на веранде чудесного ливадийского дворца с мешками кислорода в руках: мы присутствовали при последних минутах Александра III… кончина императора была подобна его жизни. Являясь убежденным врагом звучных фраз и мелодраматических эффектов, царь при приближении последней минуты прочел короткую молитву и простился с императрицей… Каждый в толпе присутствовавших при кончине Александра III… собравшихся вокруг его бездыханного тела, сознавал, что наша страна потеряла в лице государя ту опору, которая препятствовала России свалиться в пропасть. Никто не понимал этого лучше самого Никки. В эту минуту в первый и в последний раз в моей жизни я увидел слезы на его голубых глазах… “Сандро, что я буду делать! – воскликнул он. – Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами”».

Вот как вспоминал о панихиде по Государю, единственной в своем роде, близкий его друг граф С.Д. Шереметев (2001): «…самое глубокое впечатление связано с первою общественною панихидою в той самой комнате ливадийского домика, в которой он скончался… Мы поднялись по лестнице и вступили в преддверие той комнаты, где так недавно подходили к его бездыханному телу. В длинной комнате лежал он, цветами окруженный, а у изголовья высилась необычных размеров продолговатая древняя икона Богоматери из таких, которых не бывает во дворцах. Я спросил, откуда эта икона. Ответили, что по усердию какой-то обитательницы Ялты внесли эту икону. Она придавала особый вид, совсем необычный придворному характеру, обстановке в подобных случаях. Комната была переполнена, но мундиров не было, ни шитых одежд. Стояли разные люди, разных положений: простые жители, близкие, служащие, вне чинов и табели о рангах, прислуга, какие-то женщины, крестьяне, и все стояли вместе…».

* * *

Перехожу к материалам, являющимися для автора книги основными в этой главе. Проследим последние дни жизни Александра III с медицинской точки зрения. Объективные данные для этого имеются в официальных бюллетенях о состоянии здоровья Его Величества, с подлинниками которых мне удалось познакомиться в Российском государственном историческом архиве. Резкое ухудшение наступило 18 октября 1894 г. Консилиум в составе профессоров Лейдена, Захарьина, Попова, лейб-хирургов Вельяминова, Гирша в 22 часа констатировал: «В течение дня продолжалось отделение кровавой мокроты, был озноб, температура 37,8°, пульс 90, слабоват, дыхание затруднено. Аппетит крайне слаб. Большая слабость. Отеки значительно увеличились». 19 октября, в 19 часов, тот же состав врачей констатировал: «В течение дня Государь Император кушал мало, явления ограниченного воспалительного состояния (инфаркта) в левом легком продолжаются. Дыхание затруднено, пульс слаб, большая общая слабость». Утром 20 октября, в 9 часов, комиссия отметила, что состояние больного стало угрожающим: «Ночь Государь провел без сна, дыхание сильно затруднено, деятельность сердца быстро слабеет: положение крайне опасно». Запись, сделанная через 2,5 часа, гласила: «… деятельность сердца продолжает падать, одышка увеличивается; сознание полное». Обращаю внимание читателя на последнюю фразу – государь до последних минут жизни был полностью ориентирован в окружающем, его мощная воля поддерживала сознание ясным, он стремился утешить близких.

20 октября в 2 часа 15 минут пополудни[274] «Государь Император Александр Александрович… тихо в Бозе опочил…». Официальное медицинское заключение, составленное профессорами Лейденом, Захарьиным, Поповым, лейб-хирургами Вельяминовым и Гиршем 21 октября 1894 года, гласило: «Диагноз болезни Его Величества Государя Императора, поведшей к Его кончине: хронический интерстициальный нефрит с последовательным поражением сердца и сосудов, геморрагический инфаркт в левом легком с последовательным воспалением».

На следующий день состоялось медицинское исследование трупа. В виду большой научной важности этого документа, привожу его полностью[275]. «Тысяча восемьсот девяносто четвертого года, октября 22, в 7 1/2 часов вечера, мы нижеподписавшиеся нашли при бальзамировании тела в Бозе почившего Государя ИМПЕРАТОРА Александра Александровича нижеследующие изменения: – значительный отек подкожной клетчатки нижних конечностей и пятнистую красноту на левой голени. В левой полости плевры 200 кубических сантиметров сывороточной жидкости, окрашенной в красный цвет; в правой полости плевры – 50 кубических сантиметров таковой же жидкости. Старый фиброзный рубец в верхушке правого легкого; отечное состояние правого легкого. В левом легком – отек верхней доли и кровяной инфаркт в нижней доле того же легкого, причем эта нижняя доля очень полнокровна и содержит в себе очень мало воздуха. Кровяной инфаркт находится у верхнего края нижней доли левого легкого и в разрезе имеет треугольную форму (11/2 см в продольном размере и 1 см в поперечном). – В околосердечной сумке 30 куб. сантиметров красноватой сывороточной жидкости. Сердце значительно увеличено в объеме: продольный размер 17 см, поперечный размер 18 см. В подсерозной клетчатке сердца – большое количество жировой ткани (Lipomatosis cordis). Сердце плохо сократилось. Левые полости сердца увеличены и стенка левого желудочка утолщена (= 21/2 см); мышца левого желудочка бледна, вяла и желтоватого цвета (Degeneratio adipose myocardii). В правом желудочке мышечная стенка истончена (= 6 миллиметров) и такого же желтоватого цвета. (Заслоночный аппарат совершенно нормален). – В полости живота около 200 кубических сантиметров сывороточной жидкости. В желудке и кишечнике – большое количество газов. Печень немного увеличена, очень полнокровна. – Почки имеют следующие размеры: левая 16 см в длину, 7 см в ширину и 4 см в толщину; правая: 15 см в длину, 6,5 см в ширину и 4 см в толщину. Капсула почки обыкновенной толщины и отделяется легко. Наружная поверхность почек мелкозерниста, темно-красного цвета; плотность почек незначительная. Корковое вещество почек уменьшено (= от 6 до 7 миллиметров) и желтовато; медуллярное же вещество темно-красного цвета (Nephritis Interstitialis cum Atrophia substantiae renum granulose). Сверх того в левой части почек серозный пузырек (3 миллиметра в поперечнике).

На основании вышеизложенного мы полагаем, что Государь ИМПЕРАТОР Александр Александрович скончался от паралича сердца при перерождении мышц гипертрофированного сердца и интерстициальном нефрите (зернистой атрофии почек).

Заслуженный ординарный профессор патологической анатомии Императорского Московского Университета Действительный статский советник Иван Федорович Клейн.

Заслуженный ординарный профессор нормальной анатомии Императорского Московского Университета Действительный статский советник Дмитрий Николаевич Зернов.

Ординарный профессор нормальной анатомии Императорского Харьковского Университета Статский Советник Митрофан Алексеевич Попов[276].

Прозектор Императорского Московского Университета Коллежский Советник Николай Владимирович Алтухов.

Прозектор Императорского Харьковского Университета Надворный Советник Алексей Константинович Белоусов.

22 октября 1894. Граф И.И. Воронцов-Дашков».

Попробуем установить посмертный диагноз императору Александру III, используя современные медицинские знания. Процесс диагностики в данном случае резко затруднен неполнотой анамнестических и клинических сведений, отсутствием результатов лабораторных анализов, в частности, крови и мочи, а также данных гистологического (микроскопического) исследования внутренних органов. Судя по клиническому течению, более вероятным в данном случае представляется диагноз хронического гломерулонефрита[277]. Из его форм скорее всего, имел место вариант течения, именующийся «хронический гломерулонефрит с отеками и гипертонией» (Рябов С.И., 1982). Первыми его проявлениями обычно являются признаки артериальной гипертензии (повышения давления). Боли в пояснице отмечаются у половины больных, так же как головокружения и головные боли. Часто присутствуют снижение аппетита, тошнота, жажда. Обычно при этой форме патологические нарушения в других органах минимальные. Учитывая вышеуказанный характер течения и отсутствие признаков сморщивания почек (на вскрытии), можно было бы думать о быстропрогрессирующей форме гломерулонефрита. Такая разновидность заболевания чаще возникает у мужчин в возрасте 30–40 лет. Некоторые признаки могут свидетельствовать о нефротическом варианте течения, который часто возникает после переохлаждения. Но этот тип гломерулонефрита начинается остро: бурно прогрессирующими отеками, сильной головной болью, повышением давления, водянкой полостей, быстро прогрессирующей почечной недостаточностью (чего не было в обсуждаемом случае). Выживаемость больных составляет обычно не более 10–12 месяцев. Морфологически при этом отмечается увеличенные почки с широкой корой (а в данном случае она была истончена). Указанное позволяет исключить нефротический вариант.

Остальные неблагоприятно протекающие виды гломерулонефритов (мембранозный и мембранозно-пролиферативный) чаще возникают у молодых женщин. По темпам прогрессирования они также не укладываются в клиническую картину, имевшуюся у императора, да и морфология почек не похожа на исход этих форм (нет сморщивания). Что касается диагноза «интерстициальный нефрит», установленного государю по результатам клинического консилиума, то следует заметить, что сейчас под этим термином понимают совершенно иной патологический процесс в почках. Под хроническим тубуло-интерстициальным нефритом в настоящее время подразумевают заболевание, обусловленное либо аллергией на тот или иной препарат, либо токсическим его действием. Это – «сфокусированная в почках лекарственная болезнь» (Шулутко Б.И., 1993). Диагноз интерстициального нефрита и сегодня остается лишь морфологическим.

Большинство клинических проявлений, имевших место в заключительной стадии заболевания Александра III, характерно для хронической почечной недостаточности. Это: сохраненное сознание (при общем тяжелом состоянии), кожный зуд, отсутствие аппетита, бессонница, слабость, «отнятие» ног (вероятно, как следствие нарушений в обмене электролитов), полостные и периферические отеки. К проявлениям хронической почечной недостаточности у императора вполне можно отнести и другие признаки: потерю массы тела, бледность и одутловатость кожных покровов, судороги конечностей, сердцебиение. Похожая клиническая картина бывает при циррозе и стеатозе печени с формированием печеночной недостаточности, но в данном случае это исключается результатами вскрытия. Вместе с тем, имеются морфологические признаки длительной артериальной гипертензии (гипертрофия, расширение полостей сердца, зернистость поверхности почек), документированный факт приступа головных болей, сопровождавшихся носовым кровотечением (это не криз, так как не было мозговой симптоматики). Такая гипертензия (стойкая, без частых резких повышений давления) очень характерна для почечных больных. Приступы удушья и боли в сердце по ночам свидетельствуют и о коронарных нарушениях у Александра III. Наличие очаговой пигментации на левой голени и тромбоэмболия легочной артерии вероятно явились следствием флеботромбоза с трофическими нарушениями.

Наличие тяжелой травмы спины в недалеком прошлом, постоянные боли в пояснице, возникновение гипертензионного синдрома (носовые кровотечения, нарастающая общая слабость) с присоединением отека нижних конечностей и поражения почек на заключительном этапе заболевания делает соблазнительным представить его как ретроперитонеальный синдром, известный также под названиями: пластический периуретерит, фасцит-уретерит, двусторонний периуретеральный фиброз, хронический идиопатический ретроперитонит, позадибрюшинная гранулема, синдром Альбаррана-Ормонда (по имени описавшего его в 1948 году американского уролога). Заболевание возникает вследствие развития спаечных процессов в забрюшинном пространстве малого таза после травм, оперативных вмешательств, и сдавливающих нервные стволы, вены и мочеточники. Болезнь проявляется болями в поясничной области, отеками нижних конечностей и нарушением функции почек. Процесс неуклонно прогрессирует, приводя больного к гибели при явлениях почечной недостаточности. Для достоверности наличия этого заболевания у государя не хватило главного – в акте вскрытия отсутствуют данные о разрастании рубцовой ткани в забрюшинном пространстве.

Итак, подводя итоги сказанному, можно утверждать, что наиболее вероятным представляется следующий диагноз[278], который можно было бы выставить Александру III. Основные заболевания: Хронический гломерулонефрит с отеками и гипертензией. Ишемическая болезнь сердца, стенокардия покоя.

Осложнения основных заболеваний: Хроническая почечная недостаточность (кожный зуд, потеря массы тела, бледность и одутловатость кожных покровов, полостные и периферические отеки). Флеботромбоз левой голени с тромбоэмболией мелкой ветви легочной артерии. Острая левосторонняя инфаркт-пневмония.

Бесспорно, что при таком диагнозе в 1894 году врачи не могли оказать пациенту реальную помощь, так как отсутствовали эффективные средства для борьбы с почечной недостаточностью и воспалением легких. Я не могу обойти молчанием медицинскую дискуссию, всколыхнувшую тогда всю страну. Тактические неточности, допущенные Г.А. Захарьиным и его ассистентом П.М. Поповым в диагностике (прежде всего, в недооценке поражения сердца), вызвали критику во врачебном мире России. В достаточно резкой, но аргументированной форме это сделал и будущий лейб-хирург и начальник Военно-медицинской академии Н.А. Вельяминов (1994). Г.А. Захарьин вынужден был защищаться, ряд медицинских изданий опубликовал его пространный ответ критикам, однако бесспорный до того авторитет московского терапевта оказался подорванным (Зимин И.В. и соавт., 2002). В современных условиях при своевременно поставленном правильном диагнозе жизнь Александра III была бы, несомненно, сохранена, и он мог прожить долгие годы…

* * *

Александр III ушел из жизни умиротворенным, с чувством исполненного долга, не сомневаясь, что служил благу страны и народа. Его кончина стала огромным потрясением для императорской фамилии, для всех государственных деятелей, видевших в умершем сильного, властного и справедливого самодержца, более тринадцати лет управлявшего Россией и сумевшего побороть смуту и неопределенность последних лет царствования его отца[279]. Наблюдательностью и умением правильно анализировать социальную жизнь в стране врачи славились всегда. Со времени, когда написаны эти слова, прошло около ста лет и прошедшее полностью подтвердило оценки, которые дал Александру III Н.А. Вельяминов (1994): «При его природной доброте, власть не давала Ему радости, а часто тяготила Его, но Он принципиально считал, что для управления таким колоссом, как Россия… сильная власть нужна, и Он убежденно пользовался ею. Он, несомненно, понимал, что русский народ любит власть, что она нужна, как хлеб, что он переносит ее тем лучше, чем она тверже».

Русская Великая княгиня и греческая королева Ольга (жена короля Георга I и двоюродная сестра Александра III) в письме брату, президенту Российской академии наук Великому князю Константину Константиновичу, описала смерть императора. «Надо только удивляться, что сердце человеческое может вынести подобное волнение! Императрица убита горем; с каждый днем это горе становится тяжелее, потеря ощущается все больше! Конечно, один Господь может утешить, исцелив такую душевную боль. Перед ее скорбью как-то не решаешься говорить о своей, а ведь нет души в России, которая бы не ощущала скорби, это боль каждого русского человека! Он умер как Он жил: просто и благочестиво; так умирают мои матросики, простой русский народ… В 10 часов утра, когда Он причащался, то повторял каждое слово молитв: «Верую Господи и исповедую» и «Вечери Твоей тайной» и крестился. Всем нам он протягивал руку, и мы ее целовали… Не забуду минут, когда Ники позвал меня под вечер посмотреть на выражение Его лица… Мы долго с Ники стояли на коленях и не могли оторваться, смотрели на это чудное лицо».

«Боже мой, Боже мой, что за день, – писал в дневнике Николай, – Господь призвал к себе нашего обожаемого, дорогого, горячо любимого Папа. Голова идет кругом, верить не хочется. Все утро мы оставались наверху около него. Дыхание его было затруднено, требовалось все время давать ему вдыхать кислород… вскоре начались легкие судороги, и быстро настал конец. Отец Иоанн больше часу стоял у его изголовья и держал за голову. Это была смерть святого; Господи, помоги нам в эти тяжелые дни».

Соответственно своему характеру император не жил в самом ливадийском дворце, а занимал маленький дом, в котором он ранее, когда еще был наследником престола, иногда живал и который был рядом с дворцом… «Когда после смерти Александра III мне приходилось бывать в Ялте во время пребывания там нынешнего императора, всякий раз, когда я бывал в Ливадии, я заходил в этот домик и в те маленькие комнаты, в которых провел последние дни своей жизни император Александр III и где он скончался» (Витте С.Ю., 1994).

В конце дня, когда пушки военных кораблей в Ялтинском заливе еще гремели последним салютом по усопшему монарху, перед дворцом был установлен алтарь. Придворные, чиновники, слуги и семья образовали полукруг, и священник в золотом облачении торжественно принял присягу у царя Николая II. Смерть могущественного царя в возрасте 49 лет стала внезапным ударом для страны. Организация похорон задержалась, и тело умершего вынуждено было ждать целую неделю в Ливадии, пока между Крымом и Санкт-Петербургом курсировали телеграммы. Брачная церемония, первоначально запланированная следующей весной, была ускорена по настоянию Николая. Согнувшись под бременем своих новых обязанностей, он тем не менее не имел намерений следовать советам кого-либо, кто не внушал ему уверенности в своей лояльности. «Мама, некоторые другие и я находим, что всего лучше сделать свадьбу здесь, спокойно, пока еще дорогой папа находится под крышей дома, – отмечал он в дневнике, – но все дяди против этого и говорят, что мне следует жениться в Питере после похорон».

В конце недели гроб, драпированный пурпуром и сопровождаемый родственниками, перевезли из Ливадии в Севастополь, где уже ожидал траурный поезд. Он направился из Крыма на север, через Украину, где толпы людей стояли вдоль пути, встречая прохождение с телом царя. В Харькове, Курске, Орле и Туле состав останавливался, и местное духовенство служило панихиду в присутствии городской знати и чиновников. В Москве гроб установили на катафалк и отвезли в Архангельский собор Кремля, оставив там на всю ночь. Десять раз, прежде чем достичь Кремля, процессия останавливалась, и на ступенях церквей были отслужены литии. 1 ноября в Санкт-Петербурге красные с золотом придворные кареты, обитые черным крепом, ожидали на Николаевском вокзале, чтобы принять членов семьи и двинуться дальше по улицам. Четыре часа кортеж медленно продвигался через город к собору Петропавловской крепости, где были похоронены цари семейства Романовых. На всем протяжении пути единственными звуками в городе были приглушенная дробь барабанов, стук копыт, грохот колес экипажей и печальный погребальный звон колоколов (Мэсси Р.К., 1992). Со 2 ноября 1894 года доступ в Петропавловский собор к телу императора для прощания был свободным. Нескончаемые вереницы людей тянулись в храм целую неделю…

Порядок погребения лиц императорской фамилии регулировался высочайше утвержденным церемониалом, публиковавшимся в печати. В день погребения к заранее условленному часу в Петропавловский собор прибывали лица, приглашенные специальными билетами, которые развозили накануне. Для въезда в крепость полагался отдельный билет для кучеров. В список приглашенных входили члены императорского дома и прибывшие специально на похороны представители иностранных династий. На похоронах Александра III присутствовали король датский, король и королева эллинов, короли сербский и черногорский, многие иностранные владетельные особы со свитами. Обязательно было присутствие статс-дам, фрейлин государынь, гофмейстеров «малых» дворов, дипломатов, министров, членов Государственного совета, сенаторов, статс-секретарей, почетных опекунов, придворных кавалеров и кавалеров великокняжеских дворов, генерал-адъютантов свиты, флигель-адъютантов… Присутствовали иностранные офицеры, генералы и адмиралы, находившиеся в столице; гвардии, армии и флота офицеры по назначению своего начальства, а также прочие «особы обоего пола» первых трех классов табели о рангах, генерал-губернаторы и губернские предводители дворянства. Городские власти были представлены губернатором и петербургским губернским и уездными предводителями дворянства. Общественность присутствовала в лице городского головы и депутации от купечества. В соборе находились представители от военных частей, в которых покойный император состоял шефом, и обществ, председателем, попечителем которых он был. Все участвовавшие в церемонии были в трауре: дамы в креповых чепчиках с черными вуалями, кавалеры в парадной форме, гражданские в обычной форме с флером на левом рукаве. Собор декорировали в траурные ленты – черные и серебряные. Пол закрывали черным сукном, а стены – траурной драпировкой с серебряной каймой. Посредине собора на помосте стоял катафалк с гробом, над которым крепилась сень в виде огромной шапки Мономаха. Рядом – глазетовые табуретки с подушками, на которых лежали ордена императора[280], царские регалии и бриллиантовая корона; здесь же стояло государственное знамя.

В десять часов тридцать минут в собор входила траурная процессия во главе с обер-церемониймейстером. Императорская семья становилась по правую сторону от помоста. Их встречало духовенство во главе с митрополитом Петербургским и Новгородским. Начиналась Божественная литургия. Когда пели «Со Святыми упокой» и «Вечная память», все присутствующие опускались на колени. После литургии высшее духовенство во главе с митрополитом совершали отпевание. Начиналось последнее прощание. Сначала прощалась вдовствующая императрица, потом царствующий государь, затем императорская фамилия. Генералы свиты снимали с гроба покров и несли его в алтарь. Государь укладывал в гроб порфиру. Хор певчих запевал «Святый Боже» и трогался во главе процессии к могиле. За певчими шло духовенство, перед гробом – митрополит. Несли гроб великие князья, принцы, короли во главе с государем. В могилу, усыпанную розами, гроб опускали дворцовые гренадеры. Митрополит бросал первые горсти земли. Гроб засыпали цветами. В этот момент непрерывно стреляла артиллерия, во всех церквах звонили колокола. Под сводами собора еще раз звучала «Вечная память», после чего духовенство удалялось в алтарь. С выходом государя из собора траурная церемония заканчивалась.

Почетный караул оставался у гроба до заделания свода и закрытия могилы, после чего над ней устанавливалась сначала временная, а потом и постоянная гробница. Императорские регалии – корона, скипетр и держава – отвозились в Бриллиантовую комнату, личное оружие отправлялось в московскую Оружейную палату, российские ордена передавались на хранение в петербургский арсенал, где хранилась и погребальная колесница. Иностранные ордена государственный канцлер возвращал выдавшим их дворам. Надгробия Петропавловского собора являли собой места воспоминания и прославления особ царствующего дома. Празднование годовщин исторических событий, связанных с жизнью того или иного монарха или с продолжением предначертанной им политической линии, отмечалось своеобразными дарами, которые устанавливались на монументах. Вместе с реликвиями, хранившимися на надгробиях с момента погребения, они составляли сокровищницу Петропавловского собора (Крупова Л.Е., Лурье Л.Я., 1993; Логунова М.О., 2011). В ночь с 7 на 8 ноября останки Александра III были опущены в могилу и накрыты саркофагом.

Началось медленное сползание великой страны к 1917 году, моменту гибели династии и империи – путь, образно названный М.К. Касвиновым (1987) «двадцать три ступени вниз» по числу лет правления Николая II. Страшными этапами на этой дороге стала Ходынская трагедия[281], позорное поражение в русско-японской войне, революция 1905–1907 гг., убийство террористами в 1905 году Великого князя Сергея Александровича, в 1911 году – премьер-министра П.А. Столыпина, десятков лучших людей страны, вступление России в мировой конфликт 1914 года, октябрьский переворот 1917 года…

Вновь и вновь анализируя катастрофу, постигшую Романовых и всю Россию в 1917 году, Великий князь Александр Михайлович (1991), тоскуя в эмиграции по Родине, размышлял: «Раз и навсегда мы должны ясно понять, что новой России мы ничего не можем дать, кроме любви. И вот, готовясь к часу нашего возвращения на Родину, мы должны в себе и в детях наших вытравить все чувства, идущие вразрез с законом любви. Только при этом условии народ русский нас примет и поймет… Не может быть Голгофы без Воскресения. А более тяжкой Голгофы, чем Голгофа Великомученицы России, мир не видел…».

ЛИТЕРАТУРА

Боханов А.Н. Николай II // Романовы. Исторические портреты. – Книга вторая. – М., 1997. – С.583–681.

Боханов А.Н. Император Александр III. – М., 1998.

Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. – М., 1991.

Вельяминов Н.А. Воспоминания об Императоре Александре III // Российский архив. – 1994. – Вып. 5. – С. 31–305.

Витте С.Ю. Воспоминания. – Т. 1, 2. – Таллинн, Москва, 1994.

Государственный Архив Российской Федерации: фонды №№ 601 (Николай II), 642 (Мария Федоровна), 677 (Александр III).

Грубе В.Ф. Воспоминания об Императоре Александре III. – СПб., 1898.

Гусев Б.С. Затмение. – Роман-Газета. – 1998. – № 16 (1334).

Дневник Николая II // Записки очевидца: воспоминания, дневники, письма / Сост. М. Вострышев. – М., 1990.

Жильяр П. Император Николай II и его семья. – Вена, 1921.

Захарьин Г.А. О болезни в Бозе почившаго Императора Александра III // Южно-русская медицинская газета. – 1894. – № 44. – С. 637–639.

Зимин И.В., Лукичев Б.Г., Клечиков В.З. История болезни и смерти императора Александра III // Нефрология. – 2002. – Т. 6. – № 1. – С. 101–107.

Касвинов М.К. Двадцать три ступени вниз. – М., 1987.

Коковцов в. Н. Из моего прошлого. – Париж, 1933.

Крупова Р.Е. Лурье Л.Я. Петропавловский собор – императорская усыпальница / Исторические кладбища Петербурга. – СПб., 1993. – С. 216–228.

Логунова М.О. Печальные ритуалы императорской России. – М.: Центрполиграф, 2011.

Михайлов О.Н. Забытый император. – М., 1997.

Мосолов А.А. При дворе последнего российского императора. – М., 1993.

Мэсси Р.К. Николай и Александра. – М., 1992.

Нахапетов Б.А. Тайны врачей Дома Романовых. – М., 2005.

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. – М., 1991.

Рябов С.И. Болезни почек. – Л., 1982.

Болезни почек. Патологическая анатомия. / Под ред. В.В. Серова, А.И. Струкова. – М., 1967.

Твардовская В.А. Александр III // Романовы. Исторические портреты. – Книга вторая. – М., 1997. – С. 491–582.

Федоров В.А. Александр III Александрович / Православная энциклопедия. – Т. 1. – М., 2000. – С. 513–515.

[Шереметев С.Д.] Мемуары графа С.Д. Шереметева. – М., 2001.

Шулутко Б.И. Болезни печени и почек. – Л., 1993.

И.С. Галкин. Портрет императора Николая II. 1898 г.

Глава 18

Путь на Голгофу

Еще одно, последнее сказанье —

И летопись окончена моя,

Исполнен долг, завещанный от Бога

Мне, грешному. Недаром многих лет

Свидетелем Господь меня поставил

И книжному искусству вразумил;

Когда-нибудь монах трудолюбивый

Найдет мой труд усердный, безымянный,

Засветит он, как я, свою лампаду —

И, пыль веков от хартий отряхнув,

Правдивые сказанья перепишет…

А.С. Пушкин. Борис Годунов

«Ничтожество на троне», «коварный лживый византиец», «трусливая и мстительная натура», «прекрасной души человек», «личность мягкая, обаятельная и деликатная», «искренний и любящий отец» – все эти разительно отличающиеся характеристики об одном и том же человеке – о Николае II. Кем же он был в действительности, последний российский самодержец, отвергнутый большинством народа, в массе равнодушно воспринявшим известие о его убийстве, а спустя десятилетия ставший в сознании многих соотечественников святым мучеником? Я приглашаю читателя не только задуматься о драматичной судьбе Николая II, отозвавшейся величайшей трагедией русского народа, но и просто всмотреться в малознакомые человеческие черты этого императора, которые порой говорят больше, чем холодные биографические факты…

Скорый литерный поезд с золотыми орлами на вагонах мчал без остановок. За полуоткрытым окном у письменного стола сидел пятидесятилетний человек, профиль которого знала вся страна. Когда состав с двумя локомотивами проскакивал, не сбавляя хода, маленькие станции, верноподданные замирали ни платформах, стараясь разглядеть лицо за хрустальным блеском стекол. Если им это удавалось, то они обычно низко кланялись поезду. Иногда он вставал к окну, чтобы посмотреть, нет ли на станции воинских поездов, и оценить, хотя бы на ходу, внешний вид солдат и их экипировку. Если эшелоны стояли на запасных путях, пропуская царский поезд, то в дверях теплушек и окнах вагонов ликующими криками взрывалась радость солдат, увидевших воочию, возможно, впервые в жизни, императора, обожать которого их учила Церковь и родители, весь патриархальный уклад русской жизни. Он был одет в защитного цвета и грубого сукна гимнастерку с полковничьими погонами, такого же цвета брюки и простые сапоги. На груди лежал маленький, темно-красной эмали, обведенный черной каймой крест ордена Святого Владимира на ленте таких же цветов. Всем видом государь воплощал простоту и отсутствие преград между ним и православным воинством. Движения его были спокойны, размеренны и казались медленными, как будто он никуда не торопился. Волосы, в которых обильно пробивалась седина, были коротко пострижены, словно он перенес тяжелую болезнь. Печальные синие глаза на усталом бледном лице внимательно смотрели на окружающих. Под глазами легли темные мешки, по щекам прошли ранние морщины. Государь Всея Руси Николай II, Главнокомандующий ее вооруженных сил, спешил в Могилев, в свою Ставку. Знал ли он, что едет этим маршрутом последний раз?

Отвлечемся немного и вспомним события давних дней. С конца апреля 1868 года семья цесаревича Александра Александровича жила в Царском Селе. В начале мая важного события ждали любую минуту. Александр в эти дни никуда не отлучался, находясь почти все время вместе с женой. 6 мая, в начале пятого утра, Мария Федоровна проснулась, ощущая сильную боль в нижней части живота. Она тут же разбудила мужа. Цесаревич отправил записку матери: «Ма! Сегодня утром, около 4-х часов, Минни почувствовала снова боли, но сильнее чем вчера, и почти не спала. Теперь боли продолжаются, и приходила м-ль Михайлова (акушерка – Ю.М.), которая говорит, что это уже начало родов. Минни страдает по временам, но теперь одевается, и я ей позволил ходить по комнате. Я хотел приехать сам к Тебе и Папа, но Минни умоляет не выходить от нее. Дай Бог, чтобы все прошло благополучно».

Дальнейший ход событий запечатлен в дневнике цесаревича: «Мама с Папа приехали около 10 часов… Минни уже начинала страдать сильно и даже кричала по временам. Около 12 1/2 жена перешла в спальню и легла на кушетку, где все было приготовлено. Боли были все сильнее и сильнее… Наконец, в 3 часа пришла последняя минута, и все страдания прекратились разом. Бог послал нам сына, которого мы нарекли Николаем. Что за радость была – это нельзя себе представить. Я бросился обнимать мою душку-жену, которая разом повеселела и была счастлива ужасно». Через две недели состоялись крестины. Великий князь Николай впервые покинул отчий кров. В царской карете его отвезли в Большой дворец. Восприемниками были: император, Великая княгиня Елена Павловна, датский наследный принц Фредерик, датская королева Луиза и бабушка, Мария Александровна. Датские родственники специально ради этого приехали в Россию. Через двадцать шесть лет Николай Александрович станет императором. С того времени 6 мая будет государственным праздником России вплоть до 1917 года. Затем эта дата превратится в день памяти последнего русского царя…

Ребенок был здоровым и жизнерадостным. Он редко плакал; няньки поражались его спокойному нраву. Отец каждый день, как только вставал, направлялся к сыну, и ликовал, глядя на улыбчивого малыша, который почти всегда «был в духе». Императрица Мария Александровна находила, что мальчик похож на отца. Трудно установить, насколько подобное утверждение справедливо (младенческих изображений Александра III нет), но фотографии юного Николая, несомненно, свидетельствуют о том, что он очень походил на мать. Датская принцесса не только наградила сына правильными чертами, но и передала ему то, чем всегда владела – очарование натуры.

В июне императорская семья переехала в Петергоф, куда последовали и цесаревич с женой. Они разместились во дворце Коттедж, где много времени в раннем возрасте проводил Александр Александрович. Лето было радостным. Мария Федоровна была умиротворена сознанием того, что родила здорового сына. Цесаревич тоже находился в спокойном настроении. С тех пор центром внимания всегда был старший сын, «милый Ники». Он рос здоровым и с ранних пор совершал с родителями дальние поездки. Первый раз Ники отправился за пределы России в 1870 году. Семья тем летом гостила в Дании. В возрасте четырех лет он заметно превосходил более старших детей своей физической крепостью. Александр Александрович сообщал матери, что сын «делает огромные прогулки и никогда не устает». Мальчик был живым, любознательным и с ранних пор отличался воспитанностью. Он, как другие, шалил и проказил, но всегда подчинялся воле родителей. Он их любил искренней любовью, а когда отец умер, сохранил о нем самые светлые воспоминания. С матерью был всегда нежен, неизменно проявлял в отношениях с ней деликатность, внимательность. В последний земной час, на пороге небытия, царь горевал о том, что лишен общения с родным, навсегда близким человеком, с которым связан неразрывными узами душевной близости.

Мария Федоровна с малолетства приучила Николая к неукоснительному выполнению своих обязанностей, и под ее постоянным контролем сын вырос аккуратным, педантичным человеком, редко позволявшим себе расслабиться. И взрослого мать не оставляла без внимания; когда Николай уже служил в лейб-гвардии Преображенском полку, наставляла: «Никогда не забывай, что все глаза обращены на тебя, ожидая, каковы будут твои шаги в жизни. Всегда будь воспитанным и вежливым с каждым, так, чтобы у тебя были хорошие отношения со всеми товарищами без исключения, и в то же время без налета фамильярности или интимности. Никогда не слушай сплетников» (Васильева Л.Н., 1999). Будучи цельной и честной натурой, Мария Федоровна учила тому, чему сама всю жизнь следовала. Она прекрасно знала, что это нелегко. Став императрицей, не сомневалась и в другом: умение держать себя в руках, мастерство самообладания не только показывает воспитание. Эти качества позволяют преодолевать жизненные невзгоды, не дают совершить под влиянием настроения опрометчивого поступка, сказать резкость и этим нанести кому-то душевную рану. Этому мать учила детей, и Николай сумел усвоить подобные истины. Он, как и мать, не сомневался в том, что если иметь доброе сердце, открытую перед Богом душу, тебе воздастся по заслугам. То была школа воспитания смирения. Императрица Мария Федоровна и ее сын Николай всей своей жизнью показали, что этой великой добродетелью они овладели в полной мере (Боханов А.Н., 1997).

Великий князь Николай появился на свет тогда, когда его отец был наследником престола. Сын цесаревича становился в перспективе сам наследником, а затем – монархом. Николая готовили к будущей роли с малолетства. Воспитывали по нормам, принятым в то время в высшем свете, давали образование в соответствии с традициями, установленными в императорской фамилии. Регулярные занятия великого князя начались в восьмилетнем возрасте. Воспитателем Николая был назначен Г.Г. Данилович, директор 2-ой Санкт-Петербургской военной гимназии, генерал-адъютант, имевший в придворных кругах прозвище «иезуит». Считают, что рядом черт характера Николай обязан именно ему: необычайной сдержанностью, скрытностью (Мосолов А.А., 1993). Он составил специальную учебную программу, которую одобрили родители. Она включала восьмилетний общеобразовательный курс и пятилетний – высших наук. В основе первого лежала измененная программа классической гимназии: вместо латинского и греческого языков было введено преподавание минералогии, ботаники, зоологии, анатомии и физиологии. В то же время курсы Закона Божия, истории, русской литературы и иностранных языков были существенно расширены. Цикл высшего образования включал политическую экономию, право и военное дело. Кроме того, были занятия по вольтижировке, фехтованию, рисованию, музыке.

Учителям детей Александр Александрович наказывал: «Ни я, ни великая княгиня не желаем делать из них оранжерейных цветов. Они должны хорошо молиться Богу, учиться, играть, шалить в меру. Учите хорошенько, спрашивайте по всей строгости, не поощряйте лень в особенности. Если что, то адресуйте прямо ко мне, я знаю что делать. Мне нужны нормальные, здоровые русские дети. Подерутся – пожалуйста. Но доказчику – первый кнут». Александр III, при всей своей строгости и, как считали многие, жесткости по отношению к детям неизменно оставался любящим отцом, ни разу в жизни пальцем их не тронув.

В десятилетнем возрасте Николай имел еженедельно 24 урока, к пятнадцати годам их количество составило 30. День был расписан по минутам, и надо было каждодневно проводить по несколько часов на уроках, а затем заниматься самоподготовкой. Престолонаследник сообщал из Дании своему другу, Великому князю Александру Михайловичу: «Вот описание дня, который мы проводим: встаем позже, чем в Петергофе, в четверть восьмого; в восемь пьем кофе у себя; затем берем первый урок; в половине десятого все семейство кушает утренний завтрак; от 10 до 11 второй урок; от 11 до половины двенадцатого имеем урок датского языка; третий урок от половины двенадцатого до половины первого; в час все завтракают; в три – гуляют; а мы пятеро, три английских, одна греческая двоюродные сестры и я, катаемся на маленьком пони; в шесть обедаем в большой зале, после обеда начинается возня, в половине десятого мы в постели».

Преподаватели выбирались тщательно и должны были не только давать знания, но и прививать наследнику духовно-нравственные представления и навыки: аккуратность, исполнительность, уважение к старшим. Г.Г. Данилович регулярно сообщал родителям о ходе обучения. В числе преподавателей были блестящие знатоки своих предметов, государственные и военные деятели: К.П. Победоносцев (крупнейший правовед, профессор Московского университета, обер-прокурор Святейшего Синода); Н.Х. Бунге (профессор-экономист Киевского университета, министр финансов); М.И. Драгомиров (профессор Академии Генерального штаба); Н.Н. Обручев (начальник Генерального штаба, автор многих военно-научных трудов); А.Р. Дрентельн (генерал от инфантерии, герой русско-турецкой войны 1877–1878 гг.); Н.К. Гирс (министр иностранных дел).

Ввиду масштабности фигуры и значимости в истории России, бесспорного влияния, которое оказал К.П. Победоносцев на формирование человеческих качеств Александра III и его детей, следует сказать несколько слов об этом человеке… В конце царствования Александра II по субботам, после Всенощной, к Победоносцеву захаживал для задушевных бесед живший недалеко Федор Михайлович Достоевский. У них были общие темы. Оба ненавидели западную буржуазную цивилизацию. Оба смеялись над парламентами, над либеральными журналистами и нравами. Оба, обсуждая тревожившие их проблемы, например, о русском народе или Православии, не замечали, что иногда они влагают в них разный смысл. Взволнованный Федор Михайлович, всегда горевший, как на костре, не замечал, что сочувствующий ему собеседник часто холоден, как лед. У Константина Петровича были также тесные связи с Аксаковым и вообще со славянофильством. Победоносцев прекрасно понимал, какие духовные силы были в Достоевском. Александр Александрович, узнав о смерти Федора Михайловича, писал своему учителю, что «жаль Достоевского, ибо он незаменим» (Чулков Г., 1993). «Император останется навсегда учеником Победоносцева», – сказал как-то М. Палеологу (1991) министр земледелия А.П. Кривошеин. Размышляя над этой фразой, французский дипломат писал: «Именно знаменитому верховному прокурору Святейшего Синода, близкому сотруднику Александра III, Николай II обязан своим нравственным и политическим багажом. Выдающийся юрист, ученый богослов, фанатический поклонник православия и самодержавия, Победоносцев вносил в защиту своих взглядов пламенную веру, экзальтированный патриотизм, глубокую убежденность, широкое образование, редкую силу диалектики, наконец, что покажется противоречием, совершенную простоту и обаяние манер. Самодержавие, православие и народность – этими тремя словами резюмировалась его программа, и он проводил ее с чрезвычайной суровостью, с великолепным презрением мешавших ему явлений действительности». Во всем ли был прав хорошо информированный, но недостаточно глубоко знавший Россию француз? Познав трагический опыт XX века, мы все больше начинаем осознавать величие фигуры К.П. Победоносцева, которая сейчас начинает проступать на закопченном временем забвения стекле. Он предстает сегодня как талантливый политик и государственник, как мыслитель глубоко русский, как провидец, опередивший прозрениями будущего свое время, чьи оценки начинают осознаваться сейчас, когда экономический и духовный кризис потребовал напряжения всех духовных сил общества, потребовал и возврата к историческим корням национальной идеи России…

Вернемся к годам учебы будущего императора. Все учителя отмечали усидчивость и аккуратность Николая. Раз прочитанное или услышанное он запоминал навсегда. Это касалось и людей, их имен, должностей. Общавшиеся с последним царем поражались тому, что монарх мог в разговоре вдруг вспомнить эпизод биографии собеседника многолетней давности. Он прекрасно владел английским, французским и немецким языками. Из учебных предметов ему особо нравились русская литература и история. С детства он стал страстным книгочеем и сохранял эту привязанность до последних дней земного пути. Его пристрастия с годами определились: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, Достоевский, Чехов (Мосолов А.А., 1993).

Николай рос в атмосфере патриархальной семьи, которая в силу исторических обстоятельств занимала исключительное место в общественной жизни. Он мог себе позволить мало из того, на что имели право сверстники. Возбранялось привлекать к себе внимание детской возней, не допускались бесконтрольные забавы. Свое детство Николай провел в императорских резиденциях: зимой в Аничковом дворце Петербурга, а летом – в Гатчине, в Царском Селе или в Петергофе. В юности Николай постоянно общался с небольшим кругом сверстников – родственников и детей близких ко двору вельмож. Это были: брат Георгий; двоюродные дяди – Великие князья Александр Михайлович и Сергей Михайлович; дети министра императорского двора графа И.И. Воронцова-Дашкова и дети обер-егермейстера графа С.Д. Шереметева. Зимой они катались на коньках, строили ледяные горки, а летом плавали на лодках, удили рыбу, пекли в укромном уголке парка картошку на костре.

Николай на всю жизнь запомнил страшный день 1 марта 1881 года, когда террористами был убит дед, Александр II, которого мальчик боготворил. Тяжело раненного государя привезли в Зимний дворец. Один за другим потрясенные члены царского дома собирались в комнате. Тринадцатилетний Николай, одетый в синий матросский костюм, пришел смертельно бледный и встал у края постели. У окна, глядя на улицу, стоял его отец, наследник престола, широкая спина сотрясалась от рыданий, плечи поникли, а кулаки сжимались и разжимались. «Государь скончался», – объявил С.П. Боткин, опуская окровавленную кисть на постель. Новый император мрачно кивнул головой и обернулся к жене. Они вышли из дворца, окруженные гвардейцами с примкнутыми штыками. Он на секунду остановился для приветствия, затем сел в коляску и тронулся прочь, сопровождаемый конвоем из сотни донских казаков в боевой готовности, чьи пики сияли в лучах багрового мартовского заката. В своем манифесте при вступлении на престол Александр III провозгласил, что он будет править с «верой в силу и справедливость самодержавия».

Так отец Николая стал императором, а сам он – наследником престола. Родители стали очень занятыми, им меньше времени удавалось проводить вместе. Общались лишь во время совместных путешествий, которых в первые годы воцарения Александра III было немного. Навещали дедушку и бабушку в Копенгагене, где собирались шумные компании родственников со всех концов Европы. В мае 1883 года в Москве состоялись пышные коронационные торжества, и цесаревич был в центре событий. Коронация Александра III происходила в Успенском соборе Кремля 15 мая. Каждый день был полон торжественных церемоний, официальных приемов, красочных салютов, величественных парадов. В те дни пятнадцатилетний цесаревич впервые посетил Троицко-Сергиеву Лавру и был на освящении грандиозного Храма Христа Спасителя, построенного в память победы России над Наполеоном. Николай, на удивление всех, ни разу не пожаловался на усталость. Именно тогда по-настоящему глубоко он почувствовал свой непростой земной удел, ощутил ответственность царского предназначения.

К началу 80-х годов относится еще одно примечательное событие в жизни Николая: он начал вести дневник. До нас дошло пятьдесят толстых тетрадей[282], последняя строка в которых оставлена за три дня до убийства. Первая запись сделана 1 января 1882 года в Гатчине, когда ему еще не исполнилось четырнадцати. Более тридцати шести лет каждый вечер, с неизменной аккуратностью цесаревич, потом император записывал несколько фраз о прошедшем дне. Когда достоянием ученых стали свидетельства и документы, исследователи стали с пристрастной скрупулезностью изучать царские тексты, находя в них, как им казалось, ответы на важнейшие вопросы русской истории: почему пала монархия, что представлял из себя последний царь?

Самое удивительное в многочисленных умозаключениях, что они построены на документе, который не позволяет делать широких исторических обобщений. Но их, тем не менее, делают. На самом деле дневники Николая II – своеобразный краткий каталог событий, позволяющих с достаточной последовательностью установить лишь два момента его биографии: где он был и с кем общался. Это сугубо личный документ, отражавший в общей форме повседневное времяпрепровождение. Николай не думал оставлять потомкам историческое свидетельство; не предполагал, что его личные заметки будут использовать в политических целях. Он писал, потому что «так надо», потому что это принято в его кругу. Мария Федоровна рекомендовала сыну обзавестись дневником. Затем вел его уже по привычке и любил в зрелые годы иногда читать о своем житье-бытье. На страницах дневника редко встречаются эмоциональные пассажи, а с годами они совсем исчезают. Что же касается политических оценок и суждений, то они практически отсутствуют (Радзинский Э.С., 1998).

Только в последние месяцы жизни, находясь в унизительном положении заключенного, он запечатлел на бумаге боль за судьбу страны, за положение любимой России. Не о себе думал, когда через год после отречения, 2 марта 1918 года, занес в дневник горькие слова: «Сколько еще времени будет наша несчастная Родина терзаема внешними и внутренними врагами? Кажется иногда, что дольше терпеть нет сил, не знаешь, на что надеяться, что делать? А все-таки никто как Бог! Да будет воля Его Святая!» Никогда царь не пытался лично себя оправдать или возвеличить, чем отличались авторы многих дневников, стремившихся запечатлеть свой образ в истории «в благоприятном освещении». Николай II был лишен подобных устремлений. Это был деликатный человек, не искавший для себя выгод, но не пренебрегавший собственными обязанностями ни до воцарения, ни после (Жильяр П., 1992; Мэсси Р., 1992).

С ранних пор он испытывал большой интерес к военному делу. Это было у Романовых «в крови». Многие родственники служили с юности в войсках, занимали командные должности. В 1887 году в письме Великому князю Александру Михайловичу наследник престола писал: «Это лето буду служить в Преображенском полку под командою дяди Сергея. Ты себе не можешь представить мою радость; я давно мечтал об этом и однажды зимой объявил Папа и Он мне позволил служить. Разумеется, я буду все время жить в лагере и иногда приезжать в Петергоф; буду командовать полуротой и справлять все обязанности субалтерн-офицера. Ура!!!». Николай традиции офицерской среды и воинские уставы неукоснительно соблюдал, чего требовал и от других. По отношению к солдатам чувствовал себя покровителем-наставником и не чурался общаться с ними, а в Пасхальные дни обязательно христосовался. Смотры, парады, учения Николая не утомляли, и он безропотно переносил неудобства армейских будней на лагерных сборах.

В августе 1884 года цесаревич стал поручиком, в апреле 1891 года получил звание капитана, а в мае 1891 года – полковника. В этом чине он оставался до самого конца. Считал неприличным в силу своего положения присваивать себе новые звания. На большинстве сохранившихся фотографий император запечатлен в военном мундире. Похоже, что он не снимал его никогда. Случайности здесь нет. Прослушав параллельно с университетским курс Академии Генштаба, он и по образованию и по духу был скорее военным, чем гражданским человеком. В высшей степени педантичный и аккуратный в отношении своих обязанностей, он тяготел к военной упорядоченности жизни. В первые месяцы царствования Николая II в Петербург приезжал погостить принц Уэльский, будущий английский король Эдуард VII. Обратившись по-свойски на одном из обедов к племяннице, Александре Федоровне, он заметил, что профиль ее мужа напоминает ему императора Павла I. Это суждение не понравилось ни Александре, ни Николаю, хотя подмеченное родственником сходство проявлялось не только во внешнем облике. Кажется, что среди его предшественников на троне лишь Павел, прапрадед царя, в такой степени тяготел к военным аксессуарам, парадам и постоянной учебной муштре.

С ранних лет его отличала одна черта, которая, с одной стороны, свидетельствовала о нравственном облике, а с другой – предвещала трудную жизнь: он не умел врать. Этим он напоминал отца, не выносившего лицемеров. Николаю II с трудом приходилось овладевать искусством дипломатического маневрирования. Не все у него получалось так, как надлежало, так, как издревле принято было на Руси, и к чему давно привыкли и правители, и управляемые. Александр III «умел поставить на место», мог прилюдно назвать бездельника бездельником, дурака дураком, в одночасье выгнать со службы. Последний же царь, в силу природной деликатности, благожелательного характера, подобного никогда не делал. Если даже не любил кого-то, то никогда не высказывался уничижительно, а лишь демонстрировал холодность. Расставаясь с должностным лицом, старался обставить это учтиво, награждая при увольнении чинами, орденами, денежными пособиями, но редко вступал в прямые объяснения, понимая, что это будет неприятно и ему, и тому, кто потерял пост.

В 1890 году Александру III было всего 45 лет. Ожидалось, что он будет на троне еще 20–30 лет, пока не передаст опыт правления сыну. Николай появлялся на заседаниях Государственного Совета, но взгляд его при этом часто устремлялся на часы. При первой же возможности он старался покинуть совещание. Зимой после полудня он присоединялся к сестре Ксении и катался с ней на коньках. «Катался с Ксенией и тетей Эллой. Мы развлекались и бегали как безумные. Надел коньки и играл в мяч», – писал он. Николай падал на лед, отбивал колени, но снова был готов кататься. Уже в сумерках, разрумяненные морозом, все собирались в гостиной за горячим чаем. Обедать могли в разных местах: в ресторане или в гостях, где хозяин приглашал народный оркестр. Практически каждый вечер в течение зимнего сезона Николай бывал в свете. В январе 1890 года он посетил до двадцати представлений – иногда дважды в день – оперы, драмы, балета. Именно в этом месяце в Санкт-Петербурге был поставлен балет П.И. Чайковского «Спящая красавица»; Николай был на генеральной репетиции. Особенно любил «Евгения Онегина» и «Бориса Годунова». Он был желанным гостем на привилегированных полуночных посиделках, на которых выступал оркестр императорского флота, хор певцов или знаменитый рассказчик. Два или три раза в неделю цесаревич присутствовал на балах. Начало Великого поста знаменовало окончание сезона. В течение этого тихого времени Николай оставался дома, обедал с матерью и играл в карты с друзьями. Телефон находился в его комнате, и он мог, позвонив в театр на сцену, слушать оперу Чайковского «Пиковая дама», не выходя из дворца. Он регулярно сопровождал отца на охоту, уезжая из дома на рассвете и проводя целый день в лесу.

Помимо служебных обязанностей и приятного времяпрепровождения в кругу сослуживцев приходилось задумываться о семейном будущем. Брак наследника русского престола был сферой высокой политики. Но многое зависело и от самого Николая, хотя решающее слово принадлежало императору. В 1890 году Николаю Александровичу исполнилось двадцать два года, и хотя время женитьбы не наступило, Мария Федоровна уже думала о его семейном будущем. Ничего определенного долго не было. Она знала, что германский император Вильгельм II вынашивал план женить цесаревича на своей сестре Маргарите. Прусская принцесса не блистала красотой, но была молода и довольно умна. Однако антипрусские настроения царя и царицы были непреодолимы. Марию Федоровну возмутило отношение кайзера к другой своей сестре, принцессе Софии Прусской, вышедшей замуж за племянника царицы, греческого принца Константина. Когда германский император узнал, что София приняла православие, он потребовал от нее посещать и лютеранские храмы. Когда та отказалась, взбешенный Вильгельм II запретил родственнице появляться в Германии. Для Ники подыскать невесту было нелегко. Брак непременно должен был быть равнородным. Этого требовала традиция, престиж династии (Боханов А.Н., 2000).

У Николая было несколько сердечных увлечений. В юношеские годы воображение захватила кузина, дочь Альберта-Эдуарда и Александры, английская принцесса Виктория Уэлльская. Цесаревич начал с ней переписываться почти ребенком. Виктория нравилась ему своей серьезностью, основательностью, «неженским» умом. Какое-то время престолонаследник симпатизировал княжне Ольге Александровне Долгорукой, а позже у него возникла связь с балериной Матильдой Кшесинской. Их роман развивался исподволь несколько лет. Они познакомились в марте 1890 года на выпускном акте императорского балетного училища. В дальнейшем встречались от случая к случаю. Цесаревичу все больше нравилась маленькая танцовщица, и глядя на нее, он чувствовал, как в нем просыпается чувство влюбленности. Правда, в театр выдавалось вырваться не всегда: то спектаклей не было, то ему приходилось быть на службе или в отъезде. Роман с «Малечкой» достиг кульминации зимой 1892/93 года. Цесаревич регулярно посещал раскованную, лишенную предрассудков танцовщицу, оставался нередко у нее на ночь. Дневник Николая позволяет довольно точно установить «хронологию» увлечения наследника престола. Здесь постоянно встречаются записи такого рода: «отправился к М.К.; провел чудесных три часа с ней»; «закусывали в 7 час., как раз в то время начиналась «Спящая красавица», и думы мои были там, так как главным действующим лицом являлась М.К.», «посетил М.К., где оставался до 6 часов»; «отправился к М.К., где ужинал по обыкновению и провел прекрасно время». В столичном обществе связь наследника престола с танцовщицей стала темой для пересудов. Хозяйка влиятельного петербургского салона А.Б. Богданович (1924) заносила в дневник злободневные столичные новости, в том числе и о романе престолонаследника: «Она (Кшесинская) не красивая, не грациозная, но миловидная, очень живая, вертлявая, зовут ее Матильдой. Цесаревич говорил этой “Мале”, что упросил царя два года не жениться. Она всем и каждому хвалится своими отношениями с ним… Кшесинская очень заважничала с тех пор, как находится для особых милостей». Почти через семьдесят лет после того, в Париже, Матильда обнародовала свои воспоминания, где написала немало о последнем русском царе и об их мимолетном романе. Правдивость этого повествования приняли на веру многие. Однако ее мемуары – это лишь художественное произведение, а не правдивый рассказ о давних временах. Николай Александрович действительно увлекся молодой балериной, но никогда не забывал о том, «кто он» и «кто она», и знал, что дистанция непреодолима. Как человек, преданный долгу, по одной этой причине он не мог ставить под сомнение свое будущее и связывать жизнь с танцовщицей. Обладая богатым воображением, Кшесинская запечатлела слова и ситуации, свидетелем которых никто не был. О важном умолчала. Например, «забыла» упомянуть о том, что, когда цесаревич был уже обручен, отвергнутая прима отправляла его невесте в Англию подметные письма, где чернила бывшего возлюбленного, как могла. Николай Александрович возненавидел некогда «свою М.К.», все рассказал будущей жене, а когда после длительного перерыва увидел в 1896 году Матильду на сцене Мариинского театра, то признался сестре Ксении, что ему «было очень неприятно». Разрыв между балериной и цесаревичем произошел за несколько месяцев до его помолвки. Инициатором стал наследник. У него была своя судьба. У нее – своя. Первое время Матильда переживала, несколько раз, сославшись на болезнь, не выходила на сцену. Но вскоре она нашла утешение в объятиях Великого князя Сергея Михайловича, сожительствуя при этом и с кузеном царя, Великим князем Андреем Владимировичем (Боханов А.Н., 1997).

Обручение цесаревича Николая и его невесты Алисы, дочери Великого герцога Людовика Гессенского (ставшей после православного крещения Александрой Федоровной), произошло летом 1894 года в Дармштадте. Через несколько месяцев Алиса вынуждена была спешно приехать в Россию в связи с кончиной Александра III, после чего сопровождала его тело в Петербург. По преданию, несколько известных юродивых так «прокомментировали» это событие: «Она пришла к нам за гробом, а потому принесет несчастье».

Многие историки говорили о том, что Николай II «не был готов» к царствованию, «неопытен» для того, чтобы управлять огромной империей и принимать ответственные и «мудрые» решения. В этих утверждениях есть своя логика. Он действительно боялся роли правителя, которой не искал, но в судьбе не мог ничего изменить. А кто был готов к этому? Из пяти монархов, правивших в России с начала XIX в., лишь двое – Александр II и Александр III – приняли скипетр в зрелые годы: первому было при восшествии на престол 37 лет, а второму – 36. Николай II надел корону на 27-м году жизни[283] и до последней земной минуты Александра III надеялся на то, что Господь не допустит несчастья и оставит в живых его отца. Но случилось, что «милому Ники» пришлось принять бразды правления в огромной стране, полной противоречий и контрастов. Он стал царем тогда, когда всё, что десятилетиями копилось и бродило под спудом, должно было вырваться наружу. В том же, что пала самодержавная Россия, исчезло это удивительное «тысячелетнее царство», роль последнего венценосца была заметной, но не стала определяющей. Черты личности и характера царя, бесспорно, воздействовали на исторический процесс, но, по большому счету, не определили судьбоносный маршрут.

Никто не знал, когда наступит срок воцарения старшего сына Александра III. Не знал этого и сам Николай. Но мысль о том, что в будущем грядет невероятная и ответственная царская ноша, как позже признался, повергала его в ужас. Присутствие на заседаниях Государственного совета и Комитета министров особого удовольствия не доставляло, но позволяло многое узнать. В январе 1893 года Николай Александрович был назначен председателем Комитета Сибирской железной дороги, в ведение которого входили все вопросы по сооружению самой протяженной в России магистрали. А еще раньше, в ноябре 1891 года, цесаревич возглавил Особый комитет для помощи нуждающимся в местностях, постигнутых неурожаем (Боханов А.Н., 1997).

Николай с высокой ответственностью относился к своей работе и старался прочитывать каждую страничку из многих десятков документов, приносимых на подпись. Его развитая память удерживала цифры, факты, предложения из докладов и обзоров. Больше всего он любил выслушивать устные резюме докладчиков, поскольку острый ум быстро схватывал не только то, что ему хотели сказать, но и то, что не договаривали. Письменные доклады, благодаря ловкости чиновников, нравились меньше, потому что в них часто старались за витиеватостью фраз скрыть истинную ситуацию. Не обладая навыками стратегического мышления, не умея быстро принимать оперативные решения в острых ситуациях, Николай и в зрелые годы тратил время на «мелочевку», стараясь вникнуть в суть всех вопросов, в том числе второстепенных…

* * *

Вернемся, однако, к хронологической канве повествования. К началу октября 1894 года почти все приближенные почувствовали, что Александр III долго не проживет (об этом вполне определенно говорили врачи). В Ливадии Мария Федоровна изолировала монарха от всех визитеров (кроме врачей и членов семьи к нему никто не допускался), день и ночь не отходила от больного.

В Крым приглашались не только самые лучшие врачи России. Сюда прибыл европейская знаменитость, профессор нескольких германских университетов Эрнст Лейден. Позже выяснилось, что этот врач имел конфиденциальное поручение кайзера Вильгельма II сообщать о положении дел в Ливадии. Профессор регулярно отправлял агентурные данные в Берлин. Врачи осматривали умирающего, что-то советовали, и жене все труднее удавалось заставить мужа принять лекарство, сделать перевязку, согласиться на консультацию. У царя все время был сильнейший кожный зуд, и он расчесывал руки и ноги. Врачи умоляли этого избегать, и императрица сама часами делала ему успокаивающий массаж. Александр III убедил супругу, что надо послать вызов невесте цесаревича Алисе Гессенской. Он хотел успеть благословить детей.

С начала октября в Ливадию стали съезжаться члены династии. Настроение у всех было подавленное, и чтобы его поднять, царь распорядился устроить 9 октября фамильный завтрак с оркестром. Когда все собрались за большим гофмаршальским столом и под музыкальное сопровождение пытались принимать пищу, царь у себя, тайно от всех, кроме императрицы, исповедовался и причастился Святых Тайн у своего духовника отца Иоанна Янышева. 10 октября в сопровождении Великой княгини Елизаветы Федоровны, своей старшей сестры, прибыла Алиса Гессенская. Царь был рад встрече, обнял будущую невестку. 20 октября 1894 года Александр III скончался. Наступило новое царствование.

14 мая 1896 года в Москве состоялась коронация молодой четы. Николай, один среди стоявшего народа, опустился на колени и совершил моление о России. После помазания Святым миром государь дал присягу править империей и хранить самодержавие. Когда он поднимался по ступеням алтаря, тяжелая цепь ордена Святого Андрея Первозванного соскользнула с плеч и упала на пол. Это произошло так быстро, что никто, кроме стоявших рядом, не успел этого заметить. Чтобы эпизод не был расценен как дурное предзнаменование, со всех, кто это видел, было взято обещание хранить событие в тайне.

По традиции царь принимал корону из рук митрополита и возлагал ее себе на голову. Для своей коронации Николай предполагал воспользоваться восьмивековой шапкой с золотой филигранью, которую носил Владимир Мономах, правивший Киевской Русью в XII веке. Кроме принадлежности к историческому прошлому России, шапка Мономаха имела при долгой церемонии то преимущество, что весила всего 800 граммов. Но этикет не допустил этого, и Николай вынужден был одеть на голову огромную, весом в 3 килограмма 600 граммов, корону, сделанную в 1762 году для Екатерины II. Созданная подобно епископскому головному убору, она была увенчана крестом из пяти громадных бриллиантов. Ниже, вделанные в дугу, поддерживающую крест и ободок у основания короны, шли 54 алмаза, окруженные массой более мелких камней. 38 безупречных розовых жемчужин окаймляли каждую сторону центральной дуги. Николай взял драгоценную корону и на краткое время возложил ее себе на голову. Затем, сняв убор, он осторожно коснулся им лба Александры, после этого вновь надел, а Александру увенчали меньшей по размеру короной. Церемония закончилась тем, что императрица Мария, а затем каждый член фамилии, поочередно приближались к тронам и приносили поздравления новому царю (Мэсси Р., 1992).

Вследствие плохой организации торжеств на Ходынском поле при раздаче подарков многие сотни человек были насмерть задавлены в толпе[284]. Потрясенный император, когда ему со значительным опозданием доложили итог этой кровавой драмы, воспринял ее как проявление злого рока, тяготевшего над его семьей. Еще одним его проявлением император считал потерю очень близкого ему человека. 28 июня 1899 г. в возрасте 28 лет скончался младший брат Николая – Георгий. У него возникло массивное легочное кровотечение во время обычной утренней поездки на мотоцикле. Он умер на шоссе у избы бедной крестьянки в нескольких верстах от Абас-Тумана[285] – своего поместья (ныне – Абастумани, Грузия). Об истинной причине смерти тогда были информированы лишь самые близкие…

В фондах РГИА[286] мне довелось познакомиться с уникальными документами – подлинником протокола вскрытия тела цесаревича, которое состоялось 29 июня 1899 года в 10 часов утра в помещении великокняжеского дворца в Абас-Тумане. Перед врачами предстало резко исхудавшее бледное тело. Привожу Заключение комиссии: «На основании вышеизложенного мы заключаем, что цесаревич был одержим хроническим туберкулезным воспалением обоих легких в периоде кавернозного распадения, осложненным гипертрофией правого желудочка, атероматозным перерождением правой венечной артерии и интерстициальным нефритом, и полагаем, что ближайшей причиной смерти послужило обильное кровотечение от разрыва кровеносного сосуда в каверне левого легкого и последовательная острая анемия мозга. К этому присовокупляем, что отечное состояние паренхиматозных органов должно быть отнесено на счет произведенного непосредственно перед вскрытием бальзамирования в Бозе почившего…

Почетный лейб-медик А. Айканов. Старший ординатор Семеновского Александровского Санкт-Петербургского военного госпиталя Ф. Бялыницкий-Бируля. Старший ординатор Грозненского военного госпиталя Н. Воскресенский. Младший ординатор Абастуманского военного госпиталя Максимович. Директор Абастуманских Минеральных Вод Гопадзе. Консультант Вод Текутьев». Тело Георгия Александровича было доставлено в Петербург, где 12–14 июля состоялось официальное прощание и похороны в Петропавловском соборе…

* * *

Наступил XX век… Продолжая тему «злого рока», расскажем еще об одном малоизвестном эпизоде семейной хроники Романовых. В специальном узорчатом ларце в одном из залов Гатчинского дворца многие десятилетия хранился запечатанный конверт, заключавший пророчества монаха Авеля, с собственной надписью Павла I: «Вскрыть потомку нашему в столетний день моей кончины». В мемуарах М.Ф. Герингер, обер-камерфрау императрицы Александры Федоровны, о дне 12 марта 1901 года, когда царская чета посетила Гатчинский дворец, значится: «…поехали они веселы, но возвратились задумчивые и печальные, и о том, что они обрели в том ларце, никому, даже мне, с которой имели привычку делиться впечатлениями, ничего не сказали. После этой поездки я заметила, что государь стал говорить о будущем 1918 годе, как роковом для него и для династии». 20 июня 1903 года на торжестве прославления Св. Преподобного Серафима Саровского Николаю II было вручено пророчество этого святого, составленное еще во времена Николая I. Точное содержание письма осталось неизвестным, но царь по прочтении его «был сокрушен», о чем упоминают очевидцы. Подлинники обоих вышеуказанных документов не сохранились, но близкие к государю, в том числе великие князья, в своих воспоминаниях указывали, что письма содержали в себе предупреждение императору, который будет править Россией в начале XX века, о приближении гибели династии (Богданович А.В., 1924).

Тяжелейший для России революционный 1905 год начался событием, которое Николай II и его окружение надолго запомнили. 6 января в праздник Крещения Господня государь по льду Невы направился к беседке для участия в Водосвятии. Со стен Петропавловской крепости был дан традиционный салют оружейными выстрелами. Неожиданно на павильон упали несколько картечных пуль, одна из них – рядом с государем. Николай II сохранил полное хладнокровие. Проведенное следствие установило, что в дуле одного из салютовавших орудий оказался забытый картечный заряд. Дело было прекращено, хотя первоначально полагали, что это – попытка покушения на царя (Мосолов А.А., 1993). Другим мрачным эпизодом, наложившим неизгладимый отпечаток на настроение императора и его жены, стали кровавые события 9 января на Дворцовой площади Петербурга, где была расстреляна мирная демонстрация. В России вновь стала подниматься мутная волна террора. 12 августа 1906 года было совершено покушение на премьер-министра П.А. Столыпина.

Двое в жандармейской форме вошли в приемную его дома на Аптекарском острове и бросили бомбу огромной силы. В результате погибли 27 человек; 32, в том числе, 14-летняя дочь и 3-летний сын премьера, были ранены. Сам Столыпин не пострадал. На следующий день террористами был выстрелами из револьвера убит генерал Г.А. Мин, который 6 октября 1905 года сумел предотвратить массовое кровопролитие в Петербурге. Характеризуя обстановку в стране в конце первого десятилетия XX века, Св. Праведный Иоанн Кронштадский в своей знаменитой проповеди, произнесенной с амвона Андреевского собора, пророчески заявил: «Царство русское колеблется, шатается, близко к падению. Если в России пойдут так дела и безбожники и анархисты – безумцы не будут подвергнуты праведной каре закона, и если Россия не очистится от плевел, то она опустеет, как древние царства и города, стертые правосудием Божиим с лица земли…». Но пастыря-пророка услышали не все (Митрополит Иоанн (Снычев), 2004).

Вскоре государство понесло невосполнимую утрату. П.А. Столыпин был смертельно ранен агентом охранки Богровым 1 сентября 1911 года во время спектакля Киевского оперного театра «Жизнь за царя» в присутствии Николая II. Спустя четыре дня после покушения премьер-министр скончался в госпитале. Ушел из жизни человек с очень нужными для управления Россией качествами – разумной жесткостью, последовательностью, прагматизмом, высокой образованностью. Государственный корабль страны «без руля и без ветрил» понесло по штормящему морю…

* * *

Я вынужден вновь прервать последовательное изложение хроники царствования Николая II, чтобы детально рассказать о цесаревиче Алексее, его судьбе, теснейшим образом соединившейся с судьбой династии и всей державы. Анализируя документы и мемуары, я вновь убедился в важнейшем значении медицинских аспектов биографий Романовых, чему, собственно, и посвящена эта книга.

3 ноября 1895 года в семье Николая и Александры родился первый ребенок. Девочку назвали Ольгой. Государь тщательно описывал в дневнике события этих дней. Запись следующего дня заполнена новыми для него ощущениями: «Хотя Аликс ночью спала мало, она себя чувствовала хорошо. Сегодня я присутствовал при ванне нашей дочки. Она большой ребенок, 10 фунтов и 55 сантиметров длины… В 12 часов все семейство приехало к благодарственному молебну. Завтракал один с Мама. Аликс весь день пролежала…». Следующие дети в семье рождались с интервалом примерно в два года: вторая дочь Татьяна – 29 мая 1897 года, Мария – 14 июня 1899 года, Анастасия – 5 июня 1901 года. В августе 1902 года газеты опубликовали официальное сообщение, подписанное в Петергофе лейб-акушером Д. Оттом и лейб-хирургом Г. Гиршем о том, что «благодаря отклонению от нормального течения, прекратившаяся беременность окончилась выкидышем, совершившимся без всяких осложнений…» («Свет», № 220 от 22 августа 1902 г.). С каждым новым ребенком усиливалась тревога родителей относительно появления наследника. Александра Федоровна испытывала огромную психическую нагрузку: задача, к исполнению которой она была призвана как супруга императора, оказалась ей не по силам – одна за другой рождались девочки. Будучи по природе стеснительной и до болезненности скованной – малейшая неловкость могла вызвать на лице красные пятна или судорожное подергивание губ, – она до такой степени остро переживала свою «несостоятельность», что постепенно этот комплекс неполноценности и навязчивая идея о ребенке мужского пола переросли в психическое расстройство (Ирошников М.П. и соавт., 1992).

Именно его следствием явилась ставшая широко известной и вызвавшая множество толков ложная беременность императрицы, при которой она не только чувствовала обычные физиологические симптомы, но даже пополнела. Видимо, в этой истории сыграл определенную роль Филипп Вашо, французский маг, в прошлом лионский колбасник, а затем фельдшер, преследовавшийся полицией за шарлатанство. Несомненно, яркий и колоритный человек, обладавший заметным гипнотическим воздействием, настоящий спирит, он возымел влияние на императрицу, по крайней мере, она относилась к нему с искренним доверием. «Наш друг – Филипп, – писала она супругу, – подарил мне образ с колокольчиком, который предупреждает меня о близости недобрых людей, мешает им подойти ко мне поближе». Филиппа Вашо императрице представили родственницы. Дочери черногорского князя Николая Великие княгини Милица и Стана (Анастасия) играли заметную роль в великосветском мире Петербурга. К сожалению, они оказывали дурное влияние на императрицу. Суеверные, легко возбудимые, эти дамы представляли собой легкую добычу для всякого рода авантюристов. Каждый раз, когда они встречали «замечательного человека», то вели его в императорский дворец. Прибыв в 1901 году в Петербург, Вашо вскоре был Великой княгиней Милицией представлен императрице, увлекавшейся всякими мистиками. Предсказание «целителя» о скором появлении у государыни сына не сбылось – родилась девочка. На спиритических сеансах Вашо не только внушал царице, что скоро настанет конец «серии дочерей», но и тонко проводил линию римско-католической экспансии в Россию. Встревоженные этим придворные круги организовали «утечку информации» по его переписке с Римом и Вашо был выдворен из страны.

Когда здоровье императрицы уже не могло не вызывать серьезных опасений и с каждой последующей беременностью возникали новые сложности, долгожданное событие, произошедшее 30 июля 1904 года, для всех стало счастливым облегчением. «Незабвенный великий для нас день, – гласила запись в дневнике Николая, – в который так явно посетила нас милость Божья. В 1 час дня у Аликс родился сын, которого при молитве нарекли Алексеем. Все произошло скоро – для меня по крайней мере. Утром побывал как всегда у Мама… и пошел к Аликс, чтобы позавтракать. Она уже была наверху, и полчаса спустя произошло это событие. Нет слов, чтобы уметь достаточно благодарить Бога за ниспосланное Им утешение в эту годину трудных испытаний. Мама приехала в 2 часа и долго просидела со мною, до первого свидания с новым внуком».

В полдень того памятного дня царь и его жена сидели за завтраком в Петергофе. Императрица едва справилась с едой, как вынуждена была извиниться и поспешить в свою комнату. Менее чем через час родился мальчик, весивший 3 килограмма 200 граммов. Раздался салют пушек Петергофа, в ответ прогремели орудия Кронштадта. В 20 милях начали палить батареи Петропавловской крепости. По всей России звонили колокола и развевались флаги. Мальчик, названный в честь Алексея Михайловича, любимого царя Николая, был первым наследником мужского пола с XVII века, родившимся от царствующего отца. Это казалось обнадеживающим предзнаменованием. Крещение августейшего младенца было совершено в Петергофской церкви. Алексей лежал на подушке из золотой парчи на руках княгини Марии Голицыной, фрейлины, которая по традиции несла царских детей к купели для крещения. По причине преклонного возраста княгиня пришла на церемонию специально экипированная. Для большей поддержки подушка с ребенком была привязана к широкой золотой ленте, проходящей через ее плечи. Чтобы не поскользнуться, на подошвы ее туфель были наклеены резиновые подметки (Мэсси Р., 1992).

Цесаревич был крещен в присутствии большинства членов его обширной семьи, включая прадеда, короля Христиана IX из Дании, которому тогда было 87 лет. Таинство было совершено отцом Иоанном Янышевым, старейшим священником, который долгие годы был духовником царской семьи. Он провозгласил имя «Алексий», затем погрузил мальчика в купель. «Алексей был центром этой дружной семьи, фокусом их надежд и привязанностей, – писал П. Жильяр (1992), – для родителей он был радостью и гордостью. Когда он хорошо себя чувствовал, дворец преображался. Все и вся от этого, казалось, излучали солнечный свет». Цесаревич был красивым мальчиком с голубыми глазами и золотистыми локонами, которые позже превратились в каштановые и стали прямыми. Он был резвым ребенком, и родители не упускали случая с радостью показать его окружающим. Когда малышу было всего несколько месяцев, царь встретил А.А. Мосолова, начальника канцелярии министерства двора. «“Вы, кажется, еще не видели цесаревича во всей его красе? – сказал Николай, – пойдемте, я Вам его покажу”. Мальчика вынули из ванны и обтерли. Тогда царь снял с него простынку, поставил ножками на руку и показал мне его во весь рост. Действительно, это был чудно сложенный ребенок. Царь говорил со мной еще несколько минут о своем цесаревиче-сыне, спрашивая, заметил ли я пропорциональность ног и туловища», – вспоминал А.А. Мосолов (1993).

Страна обрела наследника престола в лице сына императора (до этого времени цесаревичем являлся Великий князь Михаил). Однако вскоре радость была омрачена. Утром 8 сентября, к ужасу родителей, у малыша открылось кровотечение из не зажившей до конца пупочной ранки, которое продолжалось с перерывами до вечера и затем возобновлялось в течение нескольких дней. К мальчику срочно вызвали лучших медиков во главе с профессором хирургии С.П. Федоровым, которые произвели наложение давящих повязок. Зловещие проявления повторились через 6 недель. Когда он начал ползать и учиться ходить, эти проявления стали сильней: падения вызывали обширные темно-синие кровоподтеки на ногах и руках. Едва мальчику было три с половиной года, удар в лицо повлек за собой кровяную опухоль, которая закрыла оба глаза. Императрица Мария писала в тревоге из Лондона: «Я слышала, что бедный Алексей упал лбом, и его лицо так опухло, что страшно смотреть, и оба глаза совсем закрылись. Но что делать, чтобы он не оступался? Я надеюсь, что это все пройдет, и его очаровательное личико не пострадает от этого». Три недели спустя Николай отвечал Марии: «Слава Богу, шишки и синяки прошли бесследно…» (Мэсси Р., 1992).

Царевич Алексей родился вполне здоровым, как казалось, ребенком. О том, что он страдает гемофилией – наследственным заболеванием, узнали позже, когда впервые ему был сделан анализ крови при длительном носовом кровотечении. Диагноз, подтвержденный лейб-хирургом С.П. Федоровым, огорчил Николая II и поверг в мистический ужас императрицу, бывшую невольной виновницей болезни царевича. Дело в том, что гемофилией страдают только мужчины, но передается она по наследству по женской линии: от матери к сыну. Тонкости истинного механизма этой передачи до сих пор не раскрыты. По-видимому, причина таится в изменении генов. Вероятно, генная мутация, вызвавшая хромосомную патологию, произошла у прабабушки Алексея по матери – английской королевы Виктории, многие из внуков и правнуков которой стали жертвами этой болезни. По современным представлениям, гемофилия – гемморрагическое заболевание, вызванное наследуемым дефектом плазменных факторов свертывания. Различают гемофилию А (недостаточность фактора свертывания VIII) и гемофилию В (недостаточность фактора IX). Дебют болезни наблюдают в раннем детском возрасте (чаще на первом году жизни). Тяжесть заболевания зависит от активности факторов свертывания в крови: активность менее 2 % – тяжелая форма гемофилии, активность 2–5 % – среднетяжелое течение, активность 6–25 % – легкая степень гемофилии. Активность более 25 % клинически редко себя проявляет; возможны кровотечения лишь при обширных травмах и операциях (Денисов И.Н., Улумбеков Э.Г., 1998). Получая при рождении группу крови, зависящую от отца и матери, ребенок одновременно приобретает и факторы, необходимые для нормального свертывания. При гемофилии один из таких факторов отсутствует и не восстанавливается в течение всей жизни. Любой ушиб, небольшая царапина или ссадина могут вызвать трудно останавливаемое кровотечение.

Гемофилия известна с древних времен. В Древней Греции женщине запрещалось рожать, если ее первый ребенок погиб от кровотечения. Первые описания гемофилии как самостоятельного заболевания появились в конце XVIII – начале XIX века. Название болезни было предложено немецким клиницистом И.Л. Шенлейном в 1820 году, окончательно термин «гемофилия» упрочился в медицине после появления капитальных трудов Г. Салли (1905) и В. Буллока, А. Билдса (1911). Прогноз в отношении жизни неблагоприятный: только 12 % больных достигают зрелого возраста, остальные погибают от кровотечений в детстве. В семье Александры Федоровны ужасная болезнь унесла жизни ее дяди, брата, двух племянников. До настоящего времени гемофилия относится к числу неизлечимых болезней. Заболевание редкое. Как свидетельствует статистика, на 50 тысяч человек приходится 1 больной гемофилией, причем национальность не имеет значения. Лечение заключается в систематическом восполнении недостающего фактора свертывания крови путем переливания соответствующей антигемофильной плазмы или специальных препаратов. Излечений не отмечено. В наши дни, при первом же появлении сильного кровотечения больным начинают делать переливание кровяной плазмы. Используются новые формы лекарств, чтобы уменьшить боль. Когда это необходимо, суставы защищают пластиковыми или сделанными из легких металлов каркасами. Большинство из этих методов лечения гемофилии разработаны недавно. Гемофилия сегодня – это суровая, но излечимая болезнь, большинство больных могут пережить трудные годы детства, и далее живут сравнительно нормальной жизнью, хотя и ограниченной в физическом плане.

Вернемся, однако, к маленькому цесаревичу. Летом 1912 года в Спале (Беловежская Пуща) наследник, причаливая лодку, «сделал усилие ногой и у него открылось кровотечение в паху. Несчастный ребенок страшно страдал» (Мосолов А.А., 1993). Лечили Алексея крупнейшие специалисты: Е.С. Боткин, С.П. Федоров и К.А. Раухфус. Несмотря на это, состояние цесаревича ухудшалось, кровоизлияние прогрессировало. Этот эпизод стал одним из самых тяжелых в течение болезни. 10 октября было принято решение причастить цесаревича Святых Тайн. Мальчик находился, с точки зрения врача, если проанализировать документы, в состоянии шока, связанного с резкой болью и прогрессирующей кровопотерей. Потрясенная происходящим императрица, как утопающая, хватающаяся за соломинку, использовала последнее, как ей казалось, средство – отправила телеграмму с просьбой о помощи Г. Распутину[287], находившемуся тогда на родине, в Сибири. Григорий ответил успокоительной телеграммой, обещал выздоровление. На следующий день Алексей стал поправляться!

Поскольку кризис в Спале таинственен и вместе с тем имеет огромное значение для всего, что произойдет потом, следует рассмотреть его возможные объяснения. Возможно ли предположить, что телеграмма Распутина сама по себе оказала благоприятное воздействие на безнадежную, с медицинской точки зрения, ситуацию? Фраза в телеграмме – «Пусть доктора его не мучают» – есть ни что иное, как превосходный медицинский совет. При четверых врачах, озабоченно суетящихся у постели, измеряющих температуру, щупающих ногу, Алексей был лишен покоя, в котором крайне нуждался. Тромб, постепенно формирующийся, но еще достаточно слабый, мог быть легко поврежден в ходе одного из осмотров. Когда врачи оставили Алексея в покое, то ли потому, что признали ситуацию безнадежной, то ли вследствие распутинского совета императрице, эффект мог быть только благоприятным.

Имеется другая вероятность, весьма неопределенная, но достаточно важная, чтобы быть рассмотренной. Это роль, которую играют эмоции при длительных кровотечениях. В тот момент, когда в Спалу пришла телеграмма от Распутина, мать, единственный человек, с которым цесаревич имел сильную эмоциональную связь, была измотана истерией. Алексей должен был чувствовать ее страх и отчаяние. Бесспорно, на его состояние влияли эти эмоции. Если так и было, то внезапное изменение в эмоциональном состоянии матери, вызванное телеграммой Распутина, могло подействовать на Алексея. Одни только проявления спокойствия не могли остановить кровотечения. Но, вместе с естественным сокращением потерь крови, вызванным снижением кровяного давления и медленным образованием тромбов, это могло помочь. Распространенным мнением является то, что Распутин пользовался своим необыкновенным взглядом для целей гипноза, и тогда у мальчика, как полагали, останавливалась кровь. С точки зрения медицины все не так просто. Ученые, работающие в этой области, не признают способности гипноза самого по себе останавливать серьезные кровотечения. Тем не менее, специалисты выражают уверенность, что правильно используемый гипноз может быть полезен. В течение трехлетнего периода, с 1961 по 1964 гг., в Джеферсоновском госпитале Филадельфии доктор Оскар Лукас использовал гипноз, чтобы удалить 150 зубов у больных гемофилией без переливания крови или плазмы. Для гемофиликов удаление зуба означает серьезную операцию, требующую переливания плазмы до, во время и после операции. Лукас использовал гипноз в начальной стадии, чтобы рассеять страх, которому подвергались больные, когда сталкивались с хирургической операцией и сопровождающим ее значительным кровотечением. Результаты оказались очень хорошими – серьезных кровотечений не возникло (Мэсси Р., 1992).

Здесь уместно коснуться и роли «старца» в лечении Алексея. Каковы, с моей точки зрения, медицинские аспекты «феномена» Распутина? Приступы болезни цесаревича утяжелялись страхом матери. Успокоение, которое внушал ей «старец», передавалось и ребенку. Свои способности Григорий испытывал и непосредственно на больном. Вечерами он приходил в спальню к цесаревичу, устремлял на него взгляд, гладил по голове, переключал внимание с болезни. Алексей, как правило, успокаивался и засыпал, вызывая восторг императрицы от «лечебного сеанса» (Касвинов М.К., 1987). Архивы МВД сохранили рапорт одного из сыщиков о том, что в 1913 году Распутин несколько раз посетил О. Фельдмана, известного петербургского специалиста по гипнозу. Может быть, с целью совершенствования своих навыков? Изучив значительное количество исторических источников, я могу констатировать как факт – Г.Е. Распутин, несомненно, обладал способностью к гипнотическому внушению, которое успешно использовал, облегчая функциональные психосоматические расстройства пациентов. Он владел также познаниями в области народной медицины и соответствующими навыками. Приемы и методы лечения были самыми различными: от травяных настоев по сибирским рецептам до шаманских нашептываний и жестов. Проводя исследование обстоятельств гибели царской семьи, Н.А. Соколов (1998), допрашивая ряд свидетелей, затрагивал в своих вопросах и «проблему Распутина». П. Жильяр (1992) говорил: «Я убежден, что, зная через Вырубову течение болезни (Наследника), он по уговору с Бадмаевым появлялся около постели как раз перед самым наступлением кризиса, и Алексею Николаевичу становилось легче. Ее Величество, не зная ничего, была, конечно, не один раз поражена этим, и она поверила в святость Распутина. Вот где лежал источник его влияния». Фрейлина П. Занотти показывала: «Я не могу Вам сказать, каково было влияние на здоровье Алексея Николаевича в первое посещение Распутина, но в конце концов у меня сложилось мнение, что Распутин появлялся у нас по поводу болезни именно тогда, когда острый кризис его страданий уже проходил. Я, повторяю, в конце концов, это заметила». В начале ХХ века после «сеансов» Распутина было выполнено несколько профессиональных описаний состояний цесаревича, сделанных лечащими врачами (Федоровым, Раухфусом, Деревенко). К сожалению, записи были утрачены в годы революционного катаклизма. Отсутствие клинических свидетельств дало простор размышлениям (и измышлениям!) историков, писателей, деятелей искусства на эту загадочную тему. Ныне процесс возвращается в русло обсуждения специалистами-медиками с учетом новых научных данных.

А вся огромная Россия ничего не знала о болезни будущего императора. Большинство людей в Москве или Петербурге не подозревали, что цесаревич болен гемофилией, и мало кто знал это, имея смутное представление о природе болезни. Даже такой человек, как Пьер Жильяр, который видел семью регулярно в течение многих лет, не знал точно, чем болен его воспитанник Алексей. Когда наследник пропускал официальные приемы, объявляли, что он простудился или подвернул лодыжку. Никто не верил этим объяснениям, и мальчик стал объектом невероятных слухов. Как бы то ни было, тайна только усугубила положение: она исключала понимание. Трудность заключалась в том, что каждый знал – за фасадом благополучия происходит нечто ужасное. Секрет Алексея утаивался по желанию родителей. Основание этому было в придворном этикете: по традиции здоровье членов императорской фамилии не обсуждалось. Врачей и приближенных слуг усиленно просили не разглашать факт болезни. Доктор Боткин и его коллеги надежно хранили секрет и никогда не обсуждали болезнь наследника. В 1921 году дочь Боткина, Татьяна Мельник, написала книгу о царской семье, не упоминая природу болезни цесаревича или слово «гемофилия». Это подтверждает то, что она или до тех пор ничего не знала, или, верная памяти отца, чувствовала необходимость хранить тайну (Мэсси Р., 1992).

Царевич Алексей неоднократно испытывал необходимость в лечении: он ушибался, отчего возникали нарастающие гематомы. Страдал он и носовыми кровотечениями, хотя, по-видимому, у него была легкая форма заболевания. Этим объясняется тот факт, что Распутин мог «заговаривать кровь» и останавливать кровотечение. К более серьезным мероприятиям – наложению давящей повязки, холодных примочек, тампонированию носовых ходов прибегать приходилось редко. Кинохроника и фотографии тех лет сохранили для нас образ мальчика, часто находившегося из-за кровоизлияний в суставы на руках у «дядьки» – боцмана императорской яхты А.Е. Деревенько. Иначе передвигаться он уже не мог… Трудно сказать, как долго бы смог прожить Алексей, если бы не события 1918 года. К тому времени были установлены группы крови, во многих европейских странах гемотрансфузии стали обычной хирургической процедурой. Шло углубленное исследование особенностей свертывания крови. Жесткое выполнение профилактических мер и лечебного воздействия, наверное, могло бы сохранить жизнь последнему прямому потомку семьи Романовых. Интересно, что медицинское заключение сыграло весомую роль в истории России в 1918 году. Именно на основании рекомендаций профессора Федорова, указавшего Николаю II, что наследник в лучшем случае останется инвалидом на всю недолгую жизнь, император изменил форму отречения в пользу брата Михаила (Мосолов А.А., 1993 и др.).

К концу царствования Николай смертельно устал от невзгод. Он потерял веру в людей, в том числе и в себя. Хорошие и дурные вести имели на него одинаковое действие: он оставался безразличным. Единственной целью его жизни стало выздоровление сына. «На все воля Божья, – говорил царь. – Я родился 6 мая, в день поминовения Св. Праведного Иова Многострадального. Я готов принять мою судьбу… у меня глубокая уверенность: я обречен на страшные испытания… сколько раз применял к себе слова Иова: “Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня, и чего я боялся, то и пришло ко мне”». Болезнь Алексея довлела над всем концом царствования Николая II. Незаметно для других она стала, с моей точки зрения, одной из главных причин падения дома Романовых, ибо, с одной стороны, обусловила пагубное влияние на царскую семью Распутина, с другой – вызвала роковое одиночество царственной четы, замкнувшейся в своем горе. Именно в феномене воздействия на наследника заключался огромный авторитет Распутина у Александры Федоровны. Эта историческая фигура интересна и с медицинской точки зрения. Подробно изучив большое количество исторических документов, старший научный сотрудник Психоневрологического НИИ имени В.М. Бехтерева А. Коцюбинский (1994) пришел к заключению, что наличие родовой травмы у Распутина не привело к формированию признаков органической патологии, для которой характерно выраженное огрубление и примитивизация психических качеств личности. Эта травма явилась лишь фоном, на котором у Григория сформировалось патологическое состояние иной, неорганической природы – истероидная психопатия. Она постоянно проявлялась стойким стремлением Распутина быть в центре внимания, «поочередно примеряя на себя… замысловатые костюмы социального эксцентрика: деревенский пьяница-дебошир, странник-богомолец, всесильный и полубезумный временщик…». По свидетельству директора Департамента полиции С.П. Белецкого, Распутин был «каждую минуту актером». По малейшему поводу он ругал «аристократических дам самым непристойным образом и словами, от которых покраснели бы конюхи. Его наглость была неописуема… Поведение его возмутило бы самую отъявленную проститутку». А. Коцюбинский полагает, что именно с начала 1914 года у Распутина появились признаки декомпенсации истероидной психопатии, характеризовавшиеся стремлением изменить ход неблагоприятных для него событий проявлением личностных качеств, которые вызывали у окружающих наибольшее раздражение. Параллельно развивалась и психическая декомпенсация у императрицы. Все это могло наложить пагубный отпечаток на решения, принимавшиеся Николаем II в судьбоносный для империи период.

К 1916 году императорский дом, насчитывавший 65 человек, оказался расколотым. Большая часть великих князей, обеспокоенная надвигающейся революцией, предприняла попытки убедить Николая II пойти на частичные реформы и тем самым остановить негативный ход событий. Реформы, по их мнению, можно было совершить через «ответственное министерство», представляющее интересы крупной буржуазии. Главное препятствие на пути изменений князья видели в позиции императора, находившегося под влиянием жены и ее ближайшего окружения, центром которого был Распутин. Пытаясь устранить это влияние, Великие князья Александр Михайлович и Павел Александрович встретились с Николаем II 28–29 октября 1916 года в Киеве. Их активно поддержала вдовствующая императрица Мария Федоровна, постоянно там жившая. Переговоры успеха не имели. Последние усилия членов дома Романовых повлиять на императрицу с целью удаления Распутина были предприняты в начале декабря, когда длительный разговор с царицей имела приехавшая с этой целью из Москвы старшая сестра Елизавета Федоровна. Все было тщетно. Григорий сам подписал себе смертельный приговор. Убийство его не было делом рук небольшой группы людей, имевших с ним личные счеты, как это пытались показать некоторые историки. Заговор был последней попыткой здравомыслящей части правящей элиты уберечь монархию, спасти от надвигавшегося крушения страну. Задача была выполнена в ночь на 17 декабря 1916 года. В подвале дома князя Ф.Ф. Юсупова Григорий Распутин погиб. Непосредственными исполнителями приговора, вынесенного «старцу», стали: Великий князь Дмитрий Павлович, князь Ф.Ф. Юсупов, член Государственной Думы В.М. Пуришкевич.

Феликс Юсупов и Дмитрий Павлович были взяты под домашний арест 29 декабря. В их защиту великие князья составили коллективное письмо, которое подписали 16 членов императорского дома. Это были представители главных ветвей Романовых; в первую очередь, семья умершего Великого князя Владимира Александровича: его жена Мария Павловна, дети – Борис, Андрей, Кирилл; жена последнего Виктория Федоровна. Письмо подписал также самый старший в семье (единственный из оставшихся в живых сыновей Александра II), Павел Александрович и его дочь Мария. Семейство Великого князя Константина Константиновича (известного поэта К.Р., умершего в 1915 году) представили его сыновья Иоанн, Гавриил, Игорь и Константин, жена Иоанна – сербская королевна Елена, а также их мать, Елизавета Маврикиевна. Представители четвертой ветви Романовых – наследники Великого князя Михаила Николаевича (старшего) Николай и Сергей, поставив подписи, также подтвердили свое участие в оппозиции императору. Письмо завизировала и Ольга, греческая королева. Это было грозное предупреждение императору, хотя по форме и лояльное: оно содержало просьбу смягчить наказание Дмитрию Павловичу, отправить его не в Персию, а в одно из поместий. Но за этой лояльностью крылось нечто большее. Великие князья ясно дали понять, что они поддерживают свершившееся, оставляя размышлять императора, насколько далеко они пойдут. В этой ситуации, оказавшись перед единым фронтом враждебно настроенных родственников, Николай II не пошел на решительные меры. Родственная кровь не пролилась: Дмитрий Павлович был сослан в Персию, Ф.Ф. Юсупов – в собственное имение. Это не значило, что царь простил их. В резолюции императора на коллективном письме написано: «Никому не дано право заниматься убийством; знаю, что совесть многим не дает покоя, так как не один Дмитрий Павлович в этом замешен. Удивляюсь вашему обращению ко мне. Николай». Реакция русского общества на гибель Распутина была иной. Интересна характеристика, которую дал временщику один из самых информированных людей империи, начальник Санкт-Петербургского уголовного розыска, генерал-майор А.Р. Кошко (1995), через много лет анализируя этот трагический эпизод истории: «Это – злой гений России, послуживший обильной пищей для мировых насмешек над нею… Мрачная тень этого проходимца отбрасывалась и на моего покойного императора, и на тот политический строй, верным служителем которого я был всю жизнь. Личность Распутина была до того всем отвратительна, что даже строго дисциплинированные члены сыскной полиции возроптали, получив приказ о поиске тела фаворита…».

* * *

Обратимся еще раз к личностным характеристикам последней царской четы России; остановимся при этом, в первую очередь, на медицинских и психологических особенностях. Сохранились немногочисленные исторические документы, свидетельствующие о состоянии здоровья Николая II и его жены. Проанализируем некоторые из них. Предварительно следует указать, что на страже здоровья царской семьи находилась большая группа высококвалифицированных специалистов. Медицинские чины Двора императора по состоянию на 1915 год насчитывали 56 человек, в том числе руководитель службы Е.С. Боткин, доктора медицины Н.К. Вяжлинский и К.А. Раухфус (лейб-педиатры), Н.П. Симановский (лейб-отиатр), Л.Г. Беллярминов (лейб-окулист), Д.О. Отт и Н.Н. Феноменов (лейб-акушеры), Г.В. Воллинсон и С.С. Кострицкий (зубные врачи), управляющий придворной аптекой, магистр фармации И.Р. Кольо и многие другие.

Несколько слов о здоровье императора. Николай II, физически крепкий и подвижный, участвовавший в гонках яхт, велосипедных соревнованиях, скачках, был также прекрасным стрелком из пистолета. Интересно суждение о государе А.П. Чехова, не только великого писателя, но и замечательного врача: «Про него неверно говорят, что он больной, недалекий, злой. Он образцовый гвардейский офицер. Я его видел в Крыму, у него здоровый вид, он только немного бледен». Император был самым низкорослым (около 170 см) среди мужчин семьи Романовых, в то время как его отец, дяди, двоюродные братья были ростом от 188 до 198 см. Многогранная работа, проводившаяся различными специалистами в рамках экспертных исследований останков из екатеринбургского захоронения семьи Романовых, коснулась и антропометрической прижизненной характеристики императора Николая II. Исследование проводилось на основе коллекции предметов одежды членов императорской семьи из фондов Государственного музея-заповедника «Царское Село». Изученная экспертами верхняя и легкая одежда государя соответствует 48–50 размерам и 3 росту, фуражка, кивер – 55–56 размерам, сапоги – 40 размеру (Звягин В.Н. и соавт., 1998). Асимметрии в длине рукавов, штанин, плечевого ската и других парных элементов одежды, свидетельствующей о каких-либо физических недостатках владельца, не было. Ниже приводятся данные о наиболее значимых нарушениях здоровья цесаревича, затем императора Николая II.

29 апреля 1891 года во время пребывания цесаревича в Японии на него было совершено покушение. Во время возвращения Николая II из г. Карасаки через г. Отцу на одной из улиц японский полицейский Цуда Санзо нанес саблей цесаревичу ряд повреждений. Удары были произведены через фетровую шляпу. По официальной версии, покушавшийся был фанатиком-одиночкой, по другим данным, он принадлежал к националистической организации, боровшейся с влиянием России на Дальнем Востоке. Раны повлекли кровотечение, которое долго не могли остановить. Платок греческого королевича Георгия, спасшего жизнь Николаю (он отвел повторные удары сабли своей тростью) был приложен к ранам для остановки кровотечения. Из описания статского советника Рамбаха и других врачей, производивших хирургическую обработку ран в г. Отцу, следует, что цесаревичу были причинены следующие повреждения:

«1) Первая, или затылочно-теменная рана – линейной формы, длиной 9 см с разошедшимися краями, проникает через всю толщу кожи до кости и находится в области правой теменной кости на 6 см до верхнего края ушной раковины, имея направление несколько сверху вниз, причем пересечены ветви как затылочной, так и височной артерии. У заднего угла раны теменная кость на протяжении около 1 см обнажена от надкостницы по месту, соответствующему удару острия сабли. 2) Вторая, или лобно-теменная рана находится выше первой на 6 см и идет почти параллельно ей, имеет 10 см длины; проникает через всю кожу до кости; находится в области теменной и частично лобной кости, начинаясь приблизительно над последней третью линии первой раны и оканчиваясь на границе волосистой части головы… Направление ее, как и первой, несколько сверху вниз, но слегка дугообразно, вогнутостью вниз. В переднем углу пересечены ветви височной артерии. 3) На границе верхней трети со средней наружного края правой ушной раковины поверхностная поперечная рана, длиною около 4 мм, почти совершенно не кровоточащая. 4) Подобная же поверхностная поперечная ранка (около 1 см длиною) на тыле кисти правой руки, между указательным и большим пальцами. На месте происшествия была наложена тугая асептическая повязка на раны №№ 1, 2 для остановки обильного артериального кровотечения, после чего цесаревич был перевезен в дом городского Управления, а оттуда на экстренном поезде в г. Киото. С момента получения ранения и во время пути Государь Наследник находился в удовлетворительном состоянии, потери сознания не отмечалось. По прибытии в Киото были проведены окончательный туалет и перевязка ран. После хирургической обработки первой раны были наложены шелковые лигатуры на две кровоточившие артерии и швы на края раны. Во второй ране также перевязаны две артерии и наложено пять швов. На раны положены компрессы из сулемованной марли. Произведена перевязка ран. Поверх положен лед. Самочувствие цесаревича все время оставалось хорошим. Температура тела в 10 часов 30 минут вечера 37,5 С. Пульс – 76, полный, правильный. В дальнейшем отмечено заживление ран с формированием кожного рубца…»[288]. Травма не причинила долговременных последствий. Интересно, что объекты со следами крови Николая и ныне хранятся в Культурном центре г. Отцу. По инициативе руководства судебно-медицинской службы России и по согласованию с Генеральной прокуратурой РФ, с согласия японской стороны в 1993 году небольшие фрагменты этих объектов были изъяты по месту хранения в присутствии ответственных работников Генерального Консульства РФ и спецслужб Японии, и доставлены для молекулярно-генетического исследования в Криминалистический центр МВД Великобритании. Исследования следов проводили с 15 июня по 10 августа 1993 года. При этом по причине давности образцов (более 100 лет), недостаточного количества материала, представленного японской стороной, и загрязнения образцов за 100 лет хранения посторонними биологическими наслоениями не удалось получить данных, которые были бы пригодны для экспертной интерпретации (Иванов П.Л., 1998).

Осенью 1902 года Николай II, находясь на отдыхе в Ливадии, заболел брюшным тифом. Болезнь протекала очень тяжело, по настоянию врачей были посланы телеграммы вдовствующей императрице Марии Федоровне и Михаилу Александровичу, брату государя. Лечение осуществляла бригада врачей под руководством лейб-хирурга Г.И. Гирша, к которой позже присоединился вызванный из Москвы профессор Л.В. Попов, ведущий специалист по инфекционным болезням. Наконец, период, в котором еще было возможно язвенное прободение стенки кишечника, миновал и был издан бюллетень, извещавший о коренном улучшении здоровья государя. Царю разрешили короткие прогулки «по горизонтальной дороге», чтобы избегать малейшего напряжения. Иных каких-либо серьезных изменений в состоянии здоровья, помимо возрастных изменений зрения и зубов, и в молодости, и в зрелом возрасте у императора отмечено не было. Однако тяжелейшие испытания, выпавшие на долю отца семьи и руководителя державы, привели в годы мировой войны к появлению симптомов, свидетельствовавших о поражении сердечно-сосудистой системы. Царь скрывал свое нездоровье. Но в письмах к жене он дважды серьезно жаловался на боли в сердце. 12 июня 1915 года он писал: «…я начинаю ощущать свое старое сердце. Первый раз это было в августе прошлого года после Самсоновской катастрофы, а теперь опять – так тяжело с левой стороны, когда дышу. Ну, что ж делать!». И позже, уже накануне отречения, 26 февраля 1917 года: «Сегодня утром во время службы я почувствовал мучительную боль в середине груди, продолжавшуюся ј часа. Я едва выстоял, лоб мой покрылся каплями пота. Я не понимаю, что это было, потому что сердцебиения у меня не было, но потом оно появилось и прошло сразу, когда я встал на колени перед образом Пречистой Девы. Если это случится еще раз, скажу об этом Федорову…».

Все, кто в 1916 году и позже встречался с царем, были потрясены теми изменениями, которые произошли в его внешности. М. Палеолог (1991) отмечал, что «его поразил утомленный вид императора, напряженное и озабоченное выражение его лица». В.Н. Коковцов (1933) после январской 1917 года встречи с Николаем II писал: «За целый год, что я не видел Его, Он стал просто неузнаваем: лицо страшно исхудало, осунулось и было испещрено мелкими морщинами. Глаза, обычно бархатные, темно-коричневого оттенка, совершенно выцвели и как-то беспомощно передвигались с предмета на предмет. Белки имели желтый оттенок, а темные зрачки стали совсем серыми, почти безжизненными…».

Разнообразных материалов, касающихся здоровья Александры Федоровны, сохранилось гораздо больше. Практически все они касаются простудных недомоганий, воспалительных заболеваний уха, горла и носа, проявлений пояснично-крестцового радикулита. Вот пример одного из многочисленных медицинских документов, сохранившихся в РГИА (Ф. 472, оп. 40, д. 194/2682–52). Александра Федоровна 4 ноября 1903 года предъявила лейб-хирургу Г.И. Гиршу жалобы на боли в правом ухе. Осмотром совместно с доктором К. Бенни был установлен диагноз: острое воспаление правого среднего уха, констатирована температура тела 37,6^0 С, частота пульса 68 в минуту. Местный воспалительный процесс прогрессировал крайне вяло. Консилиум 11 ноября с участием профессора Н.П. Симановского констатировал «сильную боль, заметное выпячивание барабанной перепонки в задне-верхнем и задне-нижнем отделах, ее красноту. 12 ноября выполнен прокол перепонки, причем появилось гноевидное отделяемое и немного крови». Уже 14 ноября отмечено хорошее самочувствие и нормализация температуры тела. Последняя врачебная запись относится к 17 ноября. Она констатировала «затихание местных воспалительных явлений» и нормальные показатели температуры тела и пульса.

Гораздо серьезнее, по-видимому, были изменения со стороны центральной нервной системы. Аликс приехала в Россию будучи стеснительной, мнительной, замкнутой девушкой. К тому же она была очень близорука, но очков не носила, ибо это считалось предосудительным для женщин высшего света. Дефект зрения еще больше усиливал трудность адаптации цесаревны к новой стране, незнакомым обычаям, нравам, взглядам. Один суровый год следовал за другим, за все эмоциональные стрессы Александра платила дань своим здоровьем. Еще девушкой она заболела ишиасом (боли в области спины и ног). Ее беременности, а их было четыре за первые шесть лет замужества, протекали трудно. Борьба с гемофилией сына истощала ее физически и морально. Во время кризисов она не щадила себя, сидя день и ночь у постели Алексея. Но когда опасность проходила, она валилась с ног от усталости, лежа неделями в постели и передвигаясь только в кресле-каталке. В 1908 году, когда цесаревичу было четыре года, у нее проявилась серия симптомов, которые она считала последствием «расширения сердца». Физические усилия давались ей с трудом. Она была «болезненной женщиной, – писала Великая княгиня Ольга Александровна ь сестра царя. – Ее дыхание часто становилось учащенным, наступало болезненное удушье. Я часто замечала, как ее губы синели. Постоянная тревога за Алексея подорвала ее здоровье». Е.С. Боткин, который приходил ежедневно послушать ее сердце, упомянул через несколько лет одному офицеру в Сибири, что императрица «унаследовала семейную слабость кровеносных сосудов» (Мэсси Р., 1992). По современной медицинской терминологии императрица Александра, несомненно, была подвержена психосоматическим симптомам, формирующим выраженную неврастению (или вегето-сосудистую дистонию), – заболевание, характеризующееся, в числе других проявлений, и выраженной акцентуацией больных на незначительных объективных изменениях своего здоровья. В 1911 году Александра писала своей бывшей учительнице мисс Джексон: «Болела почти все время… Я отослала детей на смотр с отцом, и они несколько раз ходили на военные торжества, а так как я не могла пойти – они должны привыкнуть обходиться без меня… Редко могу появляться где-либо, а если и появляюсь, то потом выхожу из строя – чрезмерно утомляю сердечную мышцу». Свое угнетенное состояние она часто обрисовывала в письмах: «У меня каждый день болит голова…», «до смерти устаю: сердце болит и расширено…», «временами чувствую, что больше не могу, и тогда накачиваюсь сердечными каплями…», «я пришла домой и не выдержала – расплакалась, молилась, потом легла и курила, чтоб оправиться…». Истерические состояния сменялись приступами меланхолии, которые тяжело действовали на всех домашних.

Невозможность для Александры участвовать в общественной жизни тревожила ее мужа. «Она остается в постели большую часть дня, не принимая никого, не выходит к завтраку, и целый день сидит на балконе, – писал Николай матери. – Боткин советует ей поехать в Наухайм для лечения. Это очень важно, чтобы ей стало лучше, для нее самой, для детей и меня. Я совершенно измотан, все время занят мыслями о ее здоровье». Принимая советы Боткина, Николай отправился с женой в Наухайм, где она могла пройти курс лечения. Александра принимала теплые ванны, пила минеральную воду и ездила по магазинам в кресле-каталке, которую везла сиделка. Через несколько недель она вернулась в Россию, отдохнувшая, но не вылечившаяся.

Навязчивость идей, чрезмерное напряжение, раздражительность, частая смена настроения, нетерпимость к чужому мнению – все это было налицо у Александры Федоровны. Ее камер-юнгфера Занотти свидетельствовала: «Она в последние годы была не такая, какой она была раньше… Чем именно питалась истеричность императрицы, я не могу сказать. Может быть, у нее была какая-либо женская болезнь. Об этом могли бы сказать доктора Драницин и Фишер, ее лечившие. Несколько лет тому назад императрица, жаловавшаяся на сердце, была в Наухайме и обращалась к врачу Гротте. Гротте не нашел у нее сердечной болезни, он нашел у нее нервные страдания и требовал совершенно иного режима. То же самое находил потом у Ее Величества и Фишер. Он даже делал тайный доклад императору по поводу болезни императрицы. Фишер предсказал с буквальной точностью то, что потом стало делаться с Государыней. Именно он указывал на лечение не сердца, которое, очевидно, было здорово, а ее нервной системы. Но императрица узнала о докладе Фишера. Он был устранен и призван Боткин. Императрица стала жить так, как ей хотелось… Наблюдая ее, я удивлялась одному: находится она среди людей ей приятных – совершенно не чувствует болезни сердца; не нравится ей обстановка, не по ней что-нибудь, она начинает жаловаться на сердце. Считая сердце больным, она довольно значительную часть дня лежала… Она была в последние годы нетерпимой к чужому мнению, которое было несогласно с ее мнением» (Соколов Н.А., 1998).

С позиций сегодняшнего дня можно говорить о том, что психическое состояние Александры Федоровны соответствовало определенному медицинскому диагнозу и требовало пристального внимания. Тем не менее необходимого в таких случаях лечения не было. Трудно сказать, в какой степени Николай осознавал серьезность недуга жены. По отношению к ней он держался безукоризненно и старался оградить ее от всего, что могло причинить дополнительные страдания. Все, что происходило в царском доме, становилось предметом сплетен не только среди многочисленных родственников, но и широкой общественности. Нелестные разговоры о нездоровье Александры Федоровны и так расползались по стране, а приглашение врачей – психиатров или невропатологов было бы равнозначно подтверждению этих слухов, что вряд ли добавило авторитета царской семье.

Давая анализ личности последней русской императрицы, обязательно следует упомянуть об ее отношении к религии. Бесспорно, что Александра Федоровна была верующим человеком. Ее православие представляло собой сложное сочетание русской религиозной обрядности, мистических учений и спиритуалистических исканий. Оно держалось не только на авторитете Православной Церкви, но и на духовной силе выдающихся личностей – отшельников, старцев, проповедников. Отсюда ее сильное увлечение фигурой русского монаха конца XVIII – первой трети XIX века, Преподобного Серафима Саровского. Еще при жизни он имел немало высоких почитателей, в том числе жену Николая I Александру Федоровну, а также супругу Александра II Марию Александровну. Преподобный Серафим обратил на себя внимание императрицы тем, что славился способностью своими молитвами помогать женщинам, страдавшим бесплодием. Многочисленные чудесные исцеления, происходившие благодаря молитвам Преподобному и воздействию целебных святых ключей неподалеку от Саровского монастыря, побудили Александру Федоровну вместе с сестрой Елизаветой Федоровной и золовкой Ольгой Александровной совершить омовение в водах источника. Рождение наследника спустя год после этого окончательно убедило Александру и Николая в чудодействе Преподобного Серафима. Иконами с его изображением благословлялись отправлявшиеся на русско-японский фронт войска, его образ украшал кабинет Николая, а личные вещи хранились в Феодоровском Царскосельском соборе.

Не только Александра Федоровна, но и император был глубоко и искренне верующим человеком. Это сквозило в семейной переписке, в восприятии житейских неурядиц и радостей. Их любимым местом была закрытая для посторонних церковь в Царском Селе, где они имели возможность остаться наедине со своими чувствами. Их высокая религиозность, постоянный тесный контакт создавали почву для взаимопонимания в духовной области. Будучи в Москве весной 1900 года во время подготовки к Пасхальным торжествам, Николай писал матери: «Я никогда не знал, что способен достичь таких высот духовного восторга, как те, которые открыл мне Великий Пост. Нынешнее чувство гораздо сильнее, чем то, которое я испытал в 1896 году. Сейчас я так спокоен и счастлив, и все здесь побуждает к молитве и дает умиротворение духу».

Для характеристики человека очень многое дают личные письменные свидетельства: рукописные дневники, переписка, заметки. В фонде ГАРФ, где сосредоточены документы, касающиеся последней императрицы, сохранилось около 600 подлинных писем царицы. Крупный, четкий, размашистый, хорошо организованный почерк. Характерное подчеркивание наиболее важных мест, обилие знаков препинания. Все это, как мне кажется, объективно отражает властный, «организованный», страстный характер Александры. Как же ее почерк контрастирует с мелким, бисерным, местами трудночитаемым почерком ее супруга! Вот как характеризует стиль письма царицы Р. Мэсси (1992): «Александра писала объемисто. Она начинала утром, вставляла абзацы в течение дня, продолжала до ночи и, возможно, добавляла еще больше на следующий день. Четким округлым почерком она писала царю по-английски тем же стилем, каким она пользовалась для своих друзей: летящей прозой с неправильной орфографией, с множеством сокращений, с пропусками тех слов, которые кажутся очевидными. Как длина, так и стиль ее писем были неудачными. Часто перескакивая, она производила впечатление легкомысленности на людей, которых в действительности любила. Страстный пыл некоторых мест подтверждает большие чувства, на которые Александра была способна… Длина ее писем сделала их интерпретацию для историков и биографов весьма трудной». Что касается дневников императрицы, то они были сожжены ею в марте 1917 года. Остались лишь краткие записи последних двух лет жизни, выписки из трудов богословов и философов, строки любимых поэтов: Майкова, Фета, Лермонтова, Пушкина, К.К. Романова, а также сборник «изречений» Г. Распутина (ГАРФ, Ф. 640, оп. 1, д. 309–333). Подавляющее большинство автографов исполнено на английском языке. Интересно, что императрица до конца жизни практически не разговаривала по-русски, делая «исключение» лишь для духовенства и низшей прислуги (Мосолов А.А., 1993), что составляло разительный контраст с ее старшей сестрой Елизаветой Федоровной, душой и привычками ставшей русской.

Составить личное впечатление о чете последних самодержцев, как и многих их предшественниках, мне помогло изучение их лиц, особенно глаз, улыбок, запечатленных в портретах. Будучи молодым человеком, часто посещая Эрмитаж и Русский музей, я любил рассматривать батальные полотна, пейзажи, картины с библейскими сюжетами. После сорока лет внезапно обнаружил, что меня больше интересуют портреты. Видимо в этом возрасте к человеку приходит, по мере накопления жизненного опыта, способность понимать жизнь, прожитую другими людьми, с ее страданиями и радостями, что накладывает неизгладимый отпечаток на лицо, взгляд, позу, жест, руки. Глазу внимательного наблюдателя, тем более специалиста, многое скажут даже прически, украшения, одежда.

В плане изучения личности Николая II и Александры Федоровны мне помог и массив информации, которой практически не существует в отношении предыдущих самодержцев – фотоархив императорской семьи, начиная с 80-х годов XIX века. Чудом сохранившиеся стеклянные черно-белые негативы, составляющие огромную коллекцию Центрального государственного архива кинофотодокументов, легли в основу книги «Николай II» М.П. Ирошникова и соавторов, вышедшей в Петербурге в 1992 году. В альбоме представлены десятки фотографий, на которых цесаревич, а затем и император изображен как в официальной, так и семейной непринужденной обстановке. Как часто улыбающимся, приветливым лицам Николая и детей сопутствует печальное, напряженное, «отторгающее» зрителя лицо Александры…

Всматриваясь в письма, портреты и фотографии, а через них в судьбу императрицы Александры – женщины, разделившей престол со своим супругом в тяжелейшее для русского самодержавия время, нельзя не признать, что она бесспорно достойна простого человеческого сострадания. Страшным оказался не только конец, но и весь период ее жизни, который проходил в бесконечной тревоге и ожидании возможной смерти сына. Достаточно каждому человеку примерить эту трагическую ситуацию на себя, как становится очевидно, что в таком случае все мысли и чувства так или иначе будут подчинены всепоглощающей заботе и что невозможно требовать от изначально болезненного и психически неустойчивого человека, каковым являлась царица, полной разумности в поступках и адекватного восприятия действительности. К сожалению, то, что бесспорно было бы понято и прощено обычной женщине, ни Дом Романовых, ни русское общество, ни историки не смогли простить императрице, обязанной в силу принесенных перед Богом обетов и человеческого разума руководствоваться, прежде всего, интересами державы и народа.

* * *

Я перехожу к самым трагическим страницам своего повествования о судьбе последнего российского императора. Когда началась февральская смута, царская семья была разделена: государь был в Могилеве, где находилась ставка, императрица с детьми – в Царском Селе. Сопоставляя показания свидетелей[289]: генерала Д.Н. Дубенского, находившегося в те дни при государе, и А.С. Лукомского, занимавшего должность генерал-квартирмейстера Верховного Главнокомандующего, а также опубликованные другие документы и воспоминания, представляется возможным констатировать следующие факты. 23 февраля в Ставке впервые была получена телеграмма военного министра Беляева, извещавшая, что на заводах в Петрограде объявлена забастовка, а среди рабочих, на почве недостатка в продуктах, начинаются беспорядки. В тот же день Беляев вторично телеграфировал, что рабочее движение вышло на улицу и разрастается. Обе телеграммы он сопровождал указаниями, что опасности нет и беспорядки будут прекращены. На следующий день Беляев и начальник петроградского военного округа генерал Хабалов доносили телеграфно, что в некоторых войсковых частях были отказы употреблять оружие против рабочих. Хабалов просил о присылке подкреплений, указывая на ненадежность петроградского гарнизона. Тогда же была получена телеграмма председателя Государственной Думы М.В. Родзянко. Он сообщал, что солдаты арестовывают офицеров и переходят на сторону рабочих. Вечером в тот же день от Родзянко были получены на имя императора еще две телеграммы. В них указывалось, что единственная возможность водворения порядка – Высочайший манифест об увольнении в отставку всех министров и сформирования нового кабинета лицом, пользующимся общественным доверием.

В 12 часов дня 24 февраля генерала М.В. Алексеева вызвал к прямому проводу Великий князь Михаил Александрович. Он подтверждал тревожные сведения, поддерживал необходимость указанных мер и называл имена М.В. Родзянко и князя Г.Е. Львова, как тех людей, которым следовало бы поручить формирование кабинета. С этого момента началось трагическое отставание действий императора от темпа событий, развивавшихся в Петрограде. Михаилу Александровичу государь ответил через генерала Алексеева, что он благодарит его за совет и знает, как ему следует поступить. После того он около часа говорил по телефону с императрицей, а затем направил телеграмму на имя князя Голицына, Председателя Совета Министров. Николай II указывал в ней, что при создавшейся обстановке он не находит возможным производить какие-либо перемены в составе правительства и требует подавления революционного движения и бунта среди войск. Генерал Лукомский отправился с этой телеграммой к М.В. Алексееву. Последний пытался склонить государя к уступкам, на которые указывали Михаил Александрович, Родзянко и князь Голицын. Его попытка успеха не имела, и телеграмма была отправлена. Д.Н. Дубенский, имевший возможность видеть в эти дни государя, на допросе указал: «Он был покоен и ничем положительно не проявлял и тени беспокойства».

Оно пришло только 25 февраля. Но, как видно из показаний свидетеля полковника Б.А. Энгельгардта, первого председателя революционного штаба Государственной Думы, смута в Петрограде уже приняла организованный характер: возник «Комитет Государственной Думы» и появилась «Военная Комиссия» этого Комитета, председателем которой в первые дни и был Энгельгардт. Ранним утром 28 февраля государь отбыл в Царское Село, следуя по маршруту Могилев – Орша – Смоленск – Лихославль – Бологое – Тосно. Впереди шел свитский поезд; в расстоянии часа езды от него – поезд государя. В пути стало известно, что в Петрограде возникла революционная власть и ею отдано распоряжение направить императорский поезд не в Царское Село, а в Петроград. Узловые пункты Любань и Тосно были заняты революционными войсками и государь принял решение ехать в Псков. Пошли последние часы царствования. Ознакомившись с мнением командующих фронтами, царь переступил через убеждения и традиции, приняв решение отказаться от короны. Он молился в своем вагоне перед походным алтарем и просил Бога простить ему этот грех – измену клятве, данной при воцарении. Если все кругом считают, что он должен принести эту жертву, он ее принесет.

Наступило 2 марта… Царь вышел на платформу. Перед ним лежал спящий древний Псков. Был легкий мороз, шел слабый снег. После непродолжительной прогулки вдоль состава Николай вернулся в вагон и составил две телеграммы. Одну на имя Родзянко, другую – на имя Алексеева. Вторая гласила: «Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно». Пришло сообщение, что из Петрограда выехали для переговоров А.И. Гучков и В.В. Шульгин. Решено было дождаться их приезда и никаких телеграмм пока не посылать. Потянулись часы ожидания. Император не терял присутствия духа, и, хотя приближенные замечали признаки охватывавшего его волнения, природная выдержка не позволяла Николаю проявлять слабость. Депутаты приехали около десяти вечера. К этому времени в настроениях монарха многое изменилось. Он обдумывал грядущее и особенно будущее сына Алексея. Днем рокового дня император имел обстоятельный разговор с лейб-хирургом С.П. Федоровым, несколько лет лечившим Алексея. Отец просил врача высказаться откровенно о том, что ждет в будущем сына. Профессор не стал лукавить, сказав со всей определенностью, что, хотя Алексей и может прожить довольно долго, но он неизлечим, и предсказать будущее в данном случае невозможно. В ответ он услышал: «Мне и императрица говорила также, что у них в семье та болезнь, которую страдает Алексей, считается неизлечимой. Я не могу при таких обстоятельствах оставить одного больного сына и расстаться с ним… Я останусь около моего сына и вместе с императрицей займусь его воспитанием, устраняясь от всякой политической жизни» (Боханов А.Н., 1997).

Наконец прибыли посланцы революционной столицы. Они были растеряны и подавлены не меньше членов императорской свиты. В полном молчании прошло несколько минут, показавшихся часами, наконец, появился Николай II. Он был в казачьей форме и сохранил внешнее спокойствие. Он объявил о своем решении передать престол брату Михаилу. 3-го Николай Александрович получил известие, что на следующий день в Могилев приедет императрица Мария Федоровна. Как он ей объяснит? Но она должна понять; она его всегда понимала. Грустные обстоятельства на время разлучили их, но вот теперь после всего пережитого ему предстоит первая встреча с родным близким человеком, которому он нужен. Вдовствующую императрицу известие об отречении сына застало в Киеве: рано утром 3 марта об этом ей сообщил зять, Александр Михайлович. Она не сразу поняла, что случилось, была потрясена и горько рыдала. Не царский венец оплакивала старая императрица. Ей было невыносимо тяжело за Ники. Она предала забвению все былые неудовольствия, и единственное желание овладело ею целиком – видеть сына. Зять и дочь Ольга пытались отговорить Марию Федоровну от этой поездки, но встретили решительный отпор с ее стороны. Поздно ночью из Киева вышел поезд императрицы, направлявшийся на север. Около полудня 4 марта она прибыла в Могилев. Вернувшийся из Пскова Николай II вошел в вагон и через несколько минут появился на платформе вместе с матерью. Все были поражены самообладанием старой женщины. Обходя стоявших на перроне, она нашла в себе силы сказать несколько приветственных слов и улыбнуться. Затем мать и сын остались наедине. Более двух часов продолжалось их свидание, и ни он, ни она никогда никому не рассказали о том разговоре. Когда потом к ним пришел Александр Михайлович, он застал тещу в слезах, Николай стоял перед ней и курил одну папиросу за другой. Четыре дня провела мать с сыном. Они помногу часов проводили вместе; гуляли, вспоминали прошлое. Мария Федоровна послала две телеграммы дочери Ксении в Петроград: «Счастлива быть с ним в эту самую тяжелую минуту» (5 марта); «Слава Богу, что вместе. Много думаем о тебе. Надеемся, что ты и дети здоровы. Погода тоже отчаянная. Что делает Миша? Обнимаем» (6 марта). Николай Александрович боготворил мать, и сознание причиненной ей боли разрывало ему сердце.

Прерву нить повествования, чтобы еще раз вернуться к образу Марии Федоровны, высветить те ее черты, о которых не говорилось выше. Частная переписка матери и сына свидетельствует, что проницательная и прекрасно информированная императрица не раз обращала внимание Николая на «странные» связи Вильгельма II с русскими революционерами всех мастей. Она предсказывала их возвращение из эмиграции в Россию для дестабилизации обстановки «с помощью сумасшедшего Вилли» (Васильева Л.Н., 1999). Увы, Николай не воспринял предупреждение матери, как не оценил еще одно ее предостережение, сделанное через группу родных – о Распутине. Мария Федоровна, всей душой принявшая и полюбившая Россию, искренне приветствовала все начинания П.А. Столыпина, позицией и методами управления напоминавшего ей Александра III. После ряда политических столкновений Николая с премьер-министром именно ее активное вмешательство и поддержка позволили Петру Аркадьевичу сохранить свой пост. И последняя ее мудрая попытка предотвратить еще одну ошибку сына – не брать на себя командование армией, вновь натолкнулась на совершенно противоположный совет жены. Старая императрица устала от скрытого противоборства с невесткой и предреволюционные годы провела в Киеве, чтобы быть подальше от Петербурга, где все стало «не по ней…». Думаю, что об этой замечательной женщине историками сказано далеко не все. Оказавшись юной девушкой в России, эта датчанка за годы жизни в ней стала по духу русской женщиной, вернейшей помощницей мужа в борьбе на национальное величие России. В старости, вынужденная покинуть землю, ставшую ей родной, не уставая, она боролась за интересы оставшихся в живых детей, за увековечение памяти погибших. «Несмотря на маленький рост, в ее манерах было столько величия, что там, куда она входила, не было видно никого другого», – вспоминал о Марии Федоровне наблюдательный и остроумный Ф.Ф. Юсупов (1993).

Наступило 8 марта. Утром Николай Александрович подписал прощальный приказ по армии, который никогда в войсках оглашен не был. Этот документ чрезвычайно важен для оценки мировоззрения бывшего царя и практически не был известен до начала перестройки в России. «В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения Моего за Себя и за Сына Моего от Престола Российского власть передана Временному Правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага. В продолжение двух с половиной лет вы несли боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками, одним общим стремлением к победе сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы. Кто думает теперь о мире, кто желает его – тот изменник Отечеству. Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестную нашу Родину, повинуйтесь Временному Правительству, слушайте ваших начальников. Помните, что всякое ослабление порядка только на руку врагу. Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей Родине. Да благословит вас Господь Бог и да ведет к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий».

Почему министры в Петрограде не стали опубликовывать этот документ? Казалось бы, что в нем крамольного? Однако все уже изменилось. Не прошло и недели со дня отречения Николая II, а антимонархический накал страстей достиг невероятной отметки. Подлаживаясь к левым настроениям, те, кто оказался у власти, и те, кто оставался при прежних должностях, старались укрепить свое собственное положение критикой старого режима. Заговорили о предательстве царя и царицы, объясняя этим фронтовые неудачи. Начала свою работу Чрезвычайная следственная комиссия и в прессе появились интервью должностных лиц, где намекалось на антигосударственный заговор высших лиц империи. Когда в Могилеве появился поверженный царь, большинство смотрело на него с любопытством, понимая, что они присутствуют при историческом моменте, который надлежало запечатлеть во всех подробностях. Многих поражало поведение бывшего монарха, его тихое смирение. Некоторые находили, что он отрекся слишком просто, «как эскадрон сдал». Однако дело было, конечно, не в безразличии. Все эти дни были страшными для Николая, самыми тяжелыми в его жизни. Позднее он скажет, что был тогда, «как в тумане»…

8 марта был день отъезда. В полдень прибыл поезд Марии Федоровны. Позавтракали вдвоем и в беседе провели несколько часов. Затем простились. Она не плакала, держалась на удивление стойко. Предчувствия были безрадостными, но они еще не знали, что на земле им уже не суждено свидеться. Николай перешел в свой поезд, готовый к отправлению на соседнем пути. Несколько минут стояли, каждый в своем вагоне, и глядели друг на друга, не отрываясь. Когда поезд императрицы тронулся, мать многократно перекрестила сына, пока он не скрылся из глаз…

* * *

Семья государя, между тем, находилась в это время в Царском Селе, в императорской резиденции под Петроградом. Перенесемся мысленно в Александровский дворец. С этим зданием было связано немало эпизодов из истории семьи Романовых. Много часов я провел, обходя эти залы, рассматривая убранство, портреты владельцев дворца. Кажется, в этих покоях еще существует следы ушедшей жизни, шорохи, скрипы, тихие голоса минувшего…

19 октября 1860 года здесь скончалась Александра Федоровна, супруга Николая I. В этом дворце любил бывать в летние месяцы их внук, Александр III. Здесь в 1868 году появился на свет его первенец – Николай. В сохранившихся интерьерах того времени (Палисандровая гостиная) и сейчас экспонируются личные вещи Александра Александровича. С 1904 года дворец стал постоянной резиденцией семьи последнего русского императора. И сейчас здесь многое напоминает о Николае II. Так, его мундиры и личное оружие экспонируется в Кленовой гостиной (в этой комнате, кстати, обычно давались аудиенции Г. Распутину). Рядом расположен рабочий кабинет царя, где представлена коллекция портсигаров, пепельниц, курительных трубок (государь был страстным курильщиком). В так называемом Новом кабинете можно увидеть еще ряд хобби Николая Александровича: бильярд, домино, игральные карты. И еще один исторический эпизод, связанный с этими покоями: именно в вышеупомянутой Палисандровой гостиной генерал Л.Г. Корнилов объявил 6 марта 1917 года Александре Федоровне об ее аресте.

Временное правительство в обстановке растущей ненависти толпы, требовавшей казни всех Романовых, с трудом сохранило им жизнь. Но при этом, как свидетельствуют документы, не встретив должной поддержки со стороны союзников (Антанты), не сумело отправить царскую семью за пределы страны. Было принято решение о переводе Романовых в далекий Тобольск, куда они прибыли в августе 1917 года. Советское правительство до определенного момента продолжало политику своих предшественников, но затем пошло на жесткие меры. Николай II и его семья 17 апреля 1918 года оказались в Екатеринбурге, в доме Ипатьева. Начался последний акт исторической драмы династии, правившей Россией более трех столетий. Одновременно весной 1918 года еще 13 членов императорского дома были привезены на Урал. Возможно, в это же время был разработан и план их уничтожения в случае обострения политической и военной обстановки (Алексеев В.В., 1993).

Великий князь Михаил Александрович был выслан из Гатчины в феврале 1918 года и жил в Перми, пользуясь сравнительной свободой, в гостинице купца Королева. Здесь же размещался его секретарь Джонсон, камердинер Челышев и шофер Борунов. С захватом белочехами 26 мая Челябинска и 7 июня Омска движение поездов на Сибирь прекратилось и в Перми скопилось около 10 тысяч пассажиров, пытавшихся проехать на восток. Несмотря на осложнение обстановки, жизнь Михаила и его окружения не изменилась. В это время у Великого князя началось обострение язвенной болезни желудка: «6 июня. Сегодня у меня появились мои знаменитые боли в желудке, лег поэтому раньше… 9 июня. Провел целый день в постели у окна и продолжал ничего не есть со вчерашнего дня, т. е. даже ни капли молока. Боли по временам все-таки появлялись… Вечером мне читал Джонсон. Погода была чудная… 10 июня. Весь день был на ногах, но чувствовал себя очень неважно. Днем спал. В 6 часов приходил доктор Шипицин. Боли периодически появлялись. За целый день выпил стакан-полтора молока пополам с водой, больше ничего. Погода чудная – за последние дни вся зелень распустилась. Весь день читал ту же французскую книгу». Последняя запись в дневнике М.А. Романова была сделана 11 июня, за день до трагической развязки: «Сегодня боли были послабее и менее продолжительные. Утром читал. Днем я на час прилег. К чаю пришел Знамеровский и мой крестник правовед Нагорский, он кушал с большим аппетитом, еще бы, после петроградского голода… Доктор Шипицин зашел около 8 часов. Вечером я читал. Погода была временами солнечная, днем шел недолго дождь… Около 10 зашел Нагорский проститься, он сегодня же уезжает в Петроград» (ГАРФ, Ф. 668). Михаил Александрович регулярно и аккуратно заполнял дневник, и отсутствие записи 12 июня наводит на определенные размышления. Возможно, князь не успел заполнить дневник, чему помешал арест, возможно, последняя запись была изъята после обыска помещения чекистами. 12 июня вечером у М.А. Романова был его повар Митревели, живший отдельно. По приказанию Великого князя Георгий Федорович должен был утром 13 июня явиться к нему. Митревели, придя утром, от прислуги гостиницы узнал, что минувшей ночью Михаил Александрович с Джонсоном были увезены большевиками, Челышев с Боруновым арестованы. Последние содержались в тюрьме, откуда они по ордеру пермской чека от 21 сентября 1918 года за № 3694 были уведены и через некоторое время, по сведениям тюремного начальства, расстреляны.

Расправа с Михаилом Романовым описана в ряде белоэмигрантских изданий, но различные варианты произошедшего строились только на предположениях. Генерал А.И. Деникин (1922) резюмировал: «розыски, произведенные органами Южного и Сибирского белогвардейских правительств по инициативе вдовствующей императрицы, не привели к достоверным результатам. Точно так же со стороны большевиков не было дано официальных разъяснений». Лишь с открытием архивов ВЧК удалось установить, как все происходило. Из показаний участника расстрела А.В. Маркова: «…Похищенные вели себя спокойно и, когда приехали в Мотовилиху, стали спрашивать, куда их везут. Мы объяснили, что на поезд, там в особом вагоне их отправят дальше, причем я заявил, что буду отвечать только на прямые вопросы, от остальных отказался… проехали керосиновый склад, что около 6 верст от Мотовилихи. По дороге никто не попадал; отъехавши еще с версту от склада, круто повернули по дороге в лес, направо. Отъехали сажень 100–120, Жужгов кричит: «Приехали – вылезай». Я быстро выскочил и потребовал, чтобы мой седок то же самое сделал. И, только он стал выходить из фаэтона, я выстрелил ему в висок, он, качаясь, упал. Колпащиков тоже выстрелил, но у него застрял патрон браунинга. Жужгов в это время проделал то же самое, но только ранил Михаила Романова. Романов с растопыренными руками побежал по направлению ко мне, прося проститься с секретарем. В это время у тов. Жужгова застрял барабан нагана… Мне пришлось на близком расстоянии (около сажени) сделать второй выстрел в голову Михаила Романова, от чего он свалился тотчас же… Зарывать трупы нам нельзя было, так как светало и было недалеко от дороги. Мы стащили их вместе, в сторону от дороги, завалили прутьями и уехали в Мотовилиху. Зарывать ездил на другую ночь тов. Жужгов с одним надежным милиционером». Любопытен еще один факт. В.А. Марков, подробно описывающий обстоятельства убийства Михаила Романова и Джонсона, нигде не упоминает еще об одном соучастнике, А.И. Плешкове. Между тем в следственных материалах белогвардейцев имеются показания А.С. Ребухина: «Я стал расспрашивать Плешкова: “Как было дело? Расскажи”, – говорю. Он мне начал рассказывать, что они приехали в номера, где помещался великий князь, забрали его и увезли на Сибирский тракт. Далее он рассказывал мне, что Жужгов хотел выстрелить в него, но у него сделалась осечка, то есть револьвер не выстрелил, и в это время великий князь взял его за шиворот и повалил под себя, – “И когда, говорит, я выстрелил в князя, тогда только Жужгов освободился”. Когда я спросил Плешкова, в каком месте точно это было, он мне сказал: “Ну, это я тебе не скажу”…» (Буранов Ю., Хрусталев В., 1992).

После убийства Михаила Романова по возвращении в управление Мотовилихинской милиции, когда производился раздел вещей расстрелянных между участниками, то Иванченко были отданы золотые шестиугольные часы червонного золота, с надписью на одной из крышек «Михаил Романов». С убитого также были сняты золотое именное кольцо, пальто и штиблеты и переданы начальнику милиции Плешкову. Вещи Джонсона были разделены между Марковым и Колпащиковым. Точное место погребения Михаила Александровича и его секретаря Н.Н. Джонсона так и осталось неизвестным…

Через месяц пришел черед взойти на Голгофу группе Романовых и их соратников, находившихся под арестом в г. Алапаевске[290]. 18 июля их вывезли из школы, где они размещались, в «неизвестном направлении». После того, как узников увезли, у здания была разыграна инсценировка побега заключенных. Утром местный совет выпустил ложное сообщение об их похищении. Однако эта грубая ложь никого не обманула и скрыть правду от населения большевикам не удалось. В тот же день председатель Уральского областного Совета Янкель Вайсбарт (Белобородов) отправил из Екатеринбурга условные телеграммы с сообщением о совершенном убийстве. Они были посланы по четырем адресам: в Москву – Свердлову и Ленину, в Петроград – Зиновьеву и главе ВЧК Урицкому.

15 сентября Алапаевск был освобожден от большевиков. Сразу же по факту убийства Романовых началось следствие. Обнаружению места расправы помогли крестьяне К.В. Трушков и А.С. Самсонов, местные самогонщики, занимавшиеся своим промыслом ночью 18 июля 1918 года и видевшие вереницу подвод с грузом («коробков»), двигавшихся в полной тишине по лесной просеке. Эта Синячихинская дорога и приковала внимание следователей. Они исследовали ее и пришли к убеждению, что разгадку тайны надо искать на руднике, расположенном вблизи. Заметили, что одна из старых шахт засыпана сверху свежей землей и провели раскопки. Шахта имела в глубину 28 аршин. Стенки ее были выложены бревнами. В ней было два отделения: рабочее, через которое добывалась руда, и машинное, куда ставились насосы для откачки воды. Оба отделения были завалены множеством бревен, занимавших разнообразное положение. На различной глубине шахты нашли трупы: 8 октября 1918 года Федора Ремеза, 9 – Варвары Яковлевой и князя Владимира Палея, 10 – князей Константина Константиновича, Игоря Константиновича и Великого князя Сергея Михайловича, 11 октября – Великой княгини Елизаветы Федоровны и князя Иоанна Константиновича. Трупы были в одежде. В карманах оказались вещи домашнего обихода и документы, которые они имели при себе в заключении. На груди Елизаветы Федоровны была икона Спасителя. Шахта была взорвана гранатами. В ней обнаружились их осколки, нашли и неразорвавшиеся гранаты. Трупы были предъявлены народу и опознаны. 11 октября 1918 года произведен осмотр и вскрытие трупа Ремеза, 26 октября того же года – судебно-медицинское исследование всех остальных трупов. Вот что оказалось при вскрытии их (Соколов Н.А., 1998):

Труп Великой княгини Елизаветы Федоровны: «В головной полости, по вскрытии кожных покровов, обнаружены кровоподтеки: на лобной части величиною в детскую ладонь и в области левой теменной кости – величиною в ладонь взрослого человека; кровоподтеки в подкожной клетчатке, в мышцах и на поверхности черепного свода. Кости черепа целы… В твердой мозговой оболочке наверху темени замечается кровоподтек…».

Труп Великого князя Сергея Михайловича: «По снятии кожных покровов черепа в левой теменной области – кровоподтек в мышцах и подкожной клетчатке; в правой теменной кости – круглое отверстие величиной с горошину (1/2 сантиметра в диаметре); канал этого ранения имеет направление сверху вниз и спереди назад. По снятии черепной крышки на внутренней поверхности правой теменной кости соответственно первому имеется отверстие диаметром в 1 сантиметр; вокруг отверстия осколки кости. На твердой мозговой оболочке соответственно описанным отверстиям в кости черепа имеется нарушение ткани в виде кругловатого отверстия…».

Труп князя Иоанна Константиновича: «…В правой височной области, по вскрытии кожных покровов, наблюдается кровоподтек в мышцах и подкожной клетчатке, занимающий всю височную область. По вскрытии черепной крышки обнаружен кровоподтек под твердую мозговую оболочку в правой височной области. В толще мышц передней грудной стенки кровоподтек… В полостях плевры обширное кровоизлияние… В брюшной области по вскрытии кожных покровов, в толще мышц и жировой клетчатке наблюдается кровоподтек, простирающийся на всю переднюю стенку живота…».

Труп князя Константина Константиновича: «На темени – большая рваная рана кожных покровов, направление ее справа налево, длина 9 сантиметров, ширина 3 сантиметра. На два сантиметра сзади – вторая рваная рана длиной 2 сантиметра. На правых височной и теменной костях и на самом темени – обширный кровоподтек величиной в ладонь. По снятии черепной крышки на твердой мозговой оболочке, на темени и затылке обнаружен кровоподтек. В грудной полости найден большой кровоподтек, проникающий мышцы и подкожную клетчатку на передней стенке грудной клетки…».

Труп князя Игоря Константиновича: «В головной полости, по вскрытии кожных покровов, кровоподтек, занимающий всю правую половину лба; на костях черепа трещина, начинающаяся со средины верхнего края правой глазницы и идущая по средней линии лобной кости; сзади эта трещина переходит в стреловидный шов и доходит до затылочной кости. По вскрытии черепа – мозг в виде серой массы, по удалении мозга видно, что трещина проходит по верхней стенке правой глазницы и пересекает турецкое седло. В грудной полости, по вскрытии кожных покровов, обнаружен большой, проникающий мышцы, кровоподтек в нижней части передней стенки грудной клетки… По вскрытии брюшной полости – большой кровоподтек в толще брюшной стенки…».

Труп князя Владимира Павловича Палея: «В головной полости, по вскрытии кожных покровов, – большой кровоподтек, занимающий обе теменные и затылочную области. По разрезе кожных покровов вытекло около 4–5 кубических сантиметров крови… По вскрытии черепа – кровоизлияние под твердую мозговую оболочку затылочной области; в задних частях головной мозг представляет собою кашицеобразную массу красного цвета. В грудной полости – большой кровоподтек в толщу мышцы и подкожной клетчатки…».

Труп Федора Ремеза: «В области грудных мышц сильный кровоподтек, распространяющийся на всю грудную клетку… Кровоизлияние в области правого плеврального мешка… В области правого виска, по снятии кожных покровов, большое кровоизлияние… Под твердой мозговой оболочкой в левой височной области кровоизлияние…».

Труп Варвары Яковлевой: «По вскрытии кожных покровов головы обнаружен кровоподтек в правой височной области и второй кровоподтек в затылочной и теменной областях; кости черепа целы; в костных швах – кровь. По снятии черепной крышки оказался кровоподтек под твердую мозговую оболочку в затылочной области… По вскрытии кожных покровов – кровоподтек, занимающий область грудины…».

В документах Н.А. Соколова (1998) отмечено, что убит выстрелом в голову был только Великий князь Сергей Михайлович. По рассказам чекистов, Романов оказал активное сопротивление. Он схватил за полу пиджака верхнесинячихинского большевика Плишкина и чуть не увлек с собой в шахту, оборвав полу его пиджака. Характер и локализация вышеописанных повреждений на телах остальных жертв позволяет предполагать, что они были сброшены в шахту живыми и смерть их наступила вследствие сочетанных тупых травм различных областей, осложнившихся оболочечными и полостными кровоизлияниями, травматическим шоком, ушибами внутренних органов. Сбросив свои жертвы в шахту, «убийцы» забросали их гранатами и бревнами, оставив на месте преступления охрану, так как из-под земли раздавались еще двое суток стоны, пение псалмов и молитв. Тогда председатель Алапаевского ЧК Говырин взял у местного фельдшера большой кусок серы, чекисты зажгли его и бросили на дно шахты, а сверху наглухо завалили колодец. Позднее следователям удалось установить, что Великая княгиня, несмотря на тяжелые ранения, нашла в себе силы перевязать голову Иоанна Константиновича своим платком. Когда производилось следствие, чекист Старцев показал на допросе, что убийство узников было совершено по приказанию из Екатеринбурга и под руководством специально приезжавшего оттуда члена Уральского совдепа Сафарова. Подводя итог всему собранному по этому делу материалу, следствие пришло к заключению, что екатеринбургское и алапаевское злодеяния – «продукт одной воли одних лиц».

Останки мучеников некоторое время пребывали в кладбищенской церкви, затем крестным ходом были перенесены в Свято-Троицкий собор Алапаевска и погребены в склепе[291]. С приближением красных от адмирала А.В. Колчака и генерала М.К. Дитерихса поступило разрешение духовнику Великой княгини Елизаветы Федоровны о. Серафиму (Путяте), игумену Серафимо-Алексеевского скита на Белой горе, – сопровождать эвакуируемые гробы с телами мучеников на восток. 1 июня 1919 года поезд отправился по Восточно-Сибирской дороге до Читы, где на шесть месяцев останки нашли пристанище в женском Покровском монастыре. В связи с продолжающимся наступлением Красной армии, 26 февраля 1920 года их вынуждены были перевезти за пределы России. В апреле 1920 года, встреченные начальником Русской Духовной миссии Архиепископом Иннокентием, они были погребены в склепе храма Св. Преподобного Серафима Саровского в Пекине. После 1945 года, когда Красная армия заняла Манчжурию, этот участок земли достался советскому посольству, которое возвело в 1950–1960-х гг. на месте храма и кладбища свои постройки. Хлопотами сестры Великой княгини Елизаветы Федоровны, Принцессы Виктории, в ноябре 1920 года гробы Е.Ф. Романовой и инокини Варвары в сопровождении игумена Серафима были отправлены в Иерусалим, где и нашли приют в крипте русской церкви Св. Равноапостольной Марии Магдалины в Гефсиманском саду. 21 февраля 1921 года погребение тел совершил Патриарх Иерусалимский Дамиан. В праздник Св. Жен Мироносиц 1 мая 1982 года мощи Преподобномучениц перенесли в помещение самого храма.

Пришел черед семьи Николая II. Лишь в девяностых годах в открытой печати были оглашены данные, объективно свидетельствующие о том, что произошло под Екатеринбургом 3–4 июля 1918 года. Так, в газете «Труд» (№ 164 от 16 июля 1993 года) была опубликована докладная записка секретаря ЦК КПСС Л.Ф. Ильичева от 6 июня 1964 года на имя Н.С. Хрущева. Материал до опубликования находился в Центре хранения современной документации под грифом «Совершенно секретно». Привожу этот интереснейший документ с небольшими сокращениями (даты в нем и далее приведены по новому стилю): «…В соответствии с Вашим поручением докладываю. Точных документов, официальных отчетов, а также постановлений, предварявших расстрел царской семьи, в архивах не обнаружено. Нет бесспорных данных и об участниках расстрела. Изучены и сопоставлены многие материалы, опубликованные в советской и зарубежной прессе, документы советских партийных и государственных архивов. Кроме того, в мае 1964 года записаны на магнитофонную ленту рассказы бывшего помощника коменданта Дома особого назначения, где содержалась царская семья, Г.П. Никулина и бывшего члена коллегии Уральской областной ЧК И.И. Родзинского. Это единственные оставшиеся в живых товарищи, имевшие отношение к казни Николая II.

Документальные источники свидетельствуют о том, что Николай II и его семья были казнены по решению Уральского областного Совета… Как пишет В.П. Милютин, в то время нарком земледелия РСФСР, в тот день, 13 июня 1918 года, в Кремле поздно вечером проходило очередное заседание СНК под председательством В.И. Ленина. Сообщение Я.М. Свердлова было зафиксировано в протоколе № 159 заседания СНК: “Слушали: Внеочередное сообщение Председателя ЦИК тов. Свердлова о казни бывшего царя – Николая II по приговору Екатеринбургского Совдепа и состоявшемся утверждении этого приговора Президиумом ЦИК. Постановили: Принять к сведению”».

За несколько месяцев перед этим на заседании ВЦИКа обсуждался вопрос о переводе семьи Романовых из Тобольска в Екатеринбург. П.М. Быков, бывший член Уральского Совета, в своей книге «Последние дни Романовых», изданной в 1926 году в Свердловске, пишет, что в начале марта 1918 года в Москву специально по этому поводу ездил областной военком И. Голощекин (партийная кличка «Филипп»). В книге Быкова отмечается, что Президиум ВЦИК склонялся к тому, чтобы назначить над Романовыми открытый суд. Обвинителем был назначен Троцкий. В воспоминаниях всех, кто имел отношение к расстрелу Романовых, утверждается, что письменной санкции на расстрел семьи Романовых из Москвы получено не было. Уральский областной совет решил этот вопрос самостоятельно, исходя из создавшегося положения. К Екатеринбургу подходил мятежный чехословацкий корпус, к которому примыкали по дороге контрреволюционеры. Нерегулярные добровольческие отряды, сражавшиеся на Урало-Сибирском фронте, не могли противостоять их натиску. В этих условиях Уральский Совет принял решение расстрелять семью Романовых в ночь на 17 июля 1918 года. Исполнение решения было возложено на коменданта Дома особого назначения Юровского. Приказ о расстреле отдал ему Голощекин. По плану ровно в полночь во двор особняка должен был приехать на грузовике (для вывоза казненных) рабочий Верх-Исетского завода Ермаков. Однако машина пришла с опозданием на полтора часа. Когда приехал грузовик, комендант разбудил доктора Боткина. В связи с тем, сказали ему, что в городе неспокойно, необходимо перевести всех из верхнего этажа в нижний (полуподвал). Боткин отправился будить царскую семью и всех остальных, а комендант собрал отряд из 12 человек, который должен был привести приговор в исполнение.

Командовавший расстрелом Юровский (умер в 1936 году) не помнил или не хотел называть фамилий непосредственных участников расстрела. В автобиографии персонального пенсионного дела, написанной 9 декабря 1962 года М.А. Медведев писал: «В ночь на 17 июля 1918 года я, как председатель Уральской областной ЧК, принял непосредственное участие в расстреле царя Николая Второго и всей его семьи… Стрельба продолжалась несколько минут и шла беспорядочно, причем в маленьком помещении пули летели рикошетом от каменных стен. Некоторые из участников расстрела стреляли через порог комнаты. Через несколько минут комендант дал приказание прекратить стрельбу. Однако, освидетельствовав членов царской семьи, Юровский увидел, что некоторые из них живы. Комендант обратил внимание на то, что пули, ударяя в корсеты женщин, отскакивали рикошетом. Как выяснилось, на царице и царских дочерях оказались корсеты, в которых вплотную один к другому были зашиты бриллианты. Они и создавали непробиваемый щит. Юровский пишет, что весь расстрел занял вместе с “проверкой” минут 20. В разных документах упоминается разное число расстрелянных в Доме особого назначения. Никулин, Родзинский, Медведев называют одиннадцать имен. Юровский говорит, что было двенадцать, добавляя к перечню повара Тихомирова. Однако во всех документах нет никаких разногласий относительно числа казненных членов царской семьи. Это Николай II, его жена, сын Алексей и четыре дочери: Мария, Ольга, Татьяна и Анастасия.

Первым захоронением трупов расстрелянных занимался, по поручению Уральского областного Совета, Ермаков. В три часа ночи трупы на грузовой машине были вывезены через Верх-Исетск в район деревни Коптяки, в 18 км от Свердловска. Неподалеку от дороги нашли старый шурф золотопромышленной шахты. Колодец был неглубоким (3,5 аршина). В шахте скопилось на аршин воды. Было решено раздеть трупы и сбросить их в колодец. Вот что пишет об этом Юровский: “Когда стали раздевать одну из девиц, увидели корсет, местами разорванный пулями – в отверстие были видны бриллианты. Команда приступила к раздеванию и сжиганию. На Александре Федоровне оказался целый жемчужный пояс, сделанный из нескольких ожерелий, зашитых в полотно… Бриллианты и ценности тут же выпарывались. Их набралось около 0,5 пуда. Это было похоронено на Алапаевском заводе в одном из домиков в подполье, в 1919 году откопано и привезено все в Москву. Сложив все ценное в сумки, остальное найденное на трупах сожгли, а сами трупы опустили в шахту. При этом кое-что из ценных вещей, чья-то брошь, вставная челюсть, были выброшены. После этого была сделана попытка обрушить стены шахты с помощью ручных гранат. При этом часть трупов была повреждена”.

Когда руководителям Уральского областного Совета утром 17 июля стало известно, где и как захоронен Николай и его семья, они пришли к выводу, что место это ненадежное и может быть обнаружено белогвардейцами. Поэтому Юровскому и Родзинскому было дано задание укрыть трупы в более надежном месте. Когда новая команда прибыла на место и извлекла трупы из колодца, то оказалось, что холодная подземная вода смыла кровь. Перед нами, говорит Родзинский, лежали готовые “чудотворные мощи”. Очевидно состав воды и температура были таковы, что трупы могли бы сохраниться в этой шахте долгое время. Решили искать другое место. Было уже 18 июля. Поехали искать более глубокие шахты, но по дороге грузовик застрял в трясине. Тогда решили захоронить царскую семью прямо в этом топком месте на Коптяковской дороге. Вырыли в торфе большие ямы и перед захоронением все трупы облили серной кислотой, чтобы их невозможно было узнать. Часть трупов, облив керосином, сожгли. Эта операция продолжалась до 19 июля. Затем все останки сложили в яму, присыпали старыми шпалами. Несколько раз проехали, следов ямы не осталось. 17 июля Уральский Совет сообщил телеграммой во ВЦИК о расстреле царя. Эта телеграмма и обсуждалась на заседании 18 июля. По словам М.А. Медведева, 20 июля 1918 года Белобородов получил телеграмму от Я.М. Свердлова, в которой говорилось о том, что ВЦИК признал решение о казни Романова правильным».

Официальной реакции Н.С. Хрущева на Докладную записку Л.Ф. Ильичева не последовало. Видимо, она тоже «была принята к сведению»… Сегодня историками доказано, что судьбой Романовых непосредственно занималось высшее большевистское руководство. Этот вопрос обсуждался на Президиуме ВЦИК (1, 6 апреля 1918 года), в Совете Народных комиссаров (2 мая). Об этом же свидетельствует и известная телеграмма Свердлова в Екатеринбург (ГАРФ, Ф. 601, оп. 2, д. 35; Ф. 1235, оп. 34, д. 5). Окончательное решение было принято около 10 июля. В.В. Алексеев (1993) полагает, что Николай мог, в случае его освобождения Колчаком, стать символом неделимой России, продолжения войны с Германией, противником Брестского мира. Естественно, такое развитие событий не устраивало Советскую власть. ВЦИК, обсудив 18 июля сообщение о расстреле бывшего императора, одобрил решение Уральского областного Совета. Секретной телеграммой из Екатеринбурга Совнарком был информирован: «Передайте Свердлову, что все семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации» (ГАРФ, Ф. 5972, оп. 2, д. 79). При этом, желая «сохранить лицо», советские дипломаты информировали ряд европейских стран, что погиб лишь Николай, а семья находится в «надежном месте…».

25 июля 1918 года Екатеринбург был взят войсками сибирской армии и белочехами. Уже 30 июля началось судебное расследование по обстоятельствам исчезновения царской семьи, порученное, в соответствии с постановлением № 131, следователю по важнейшим делам Окружного суда А.П. Наметкину, который вел его до 7 августа, затем его материалы переданы члену Екатеринбургского окружного суда И.А. Сергееву. С 5 февраля 1919 года Верховным Правителем А.В. Колчаком расследование было поручено следователю по особо важным делам при Омском окружном суде Н.А. Соколову. Он после эмиграции в 1920 году продолжил расследование дела. Его внимание при этом сосредоточилось на версии о том, что убийство царской семьи явилось конечной целью заговора сил, связанных с сионистскими и германскими кругами. С громадным трудом, через Китай и Японию, вокруг всего земного шара следователь переправил материалы за границу. В 1920 году, когда Соколов прибыл во Францию, Великий князь Николая Николаевич заявил, что расследование нужно продолжать, но лишь тогда, когда в России восстановится прежняя власть. Уголовное дело и вещественные доказательства, переданные ему Соколовым, Николай Николаевич отдал бывшему послу Временного правительства в Италии Гирсу и тот положил их на хранение в один из французских банков. Н.А. Соколов жаждал деятельности и поэтому работал с копией дела, а самые важные, на его взгляд, материалы оставил у себя. Николай Алексеевич занимался расследованием вплоть до своей скоропостижной смерти в 1924 году. На его могиле выбита библейская надпись: «Правда Твоя – правда вовеки…».

В 1943 году немцы заинтересовались материалами «соколовского» следствия и служба Розенберга перевезла их в Берлин. До 1991 года они считались пропавшими во время второй мировой войны. Те же материалы, которые Соколов оставил у себя, попали к князю Н. Орлову, а после его смерти были выставлены на аукционе «Сотбис» стоимостью в 600 тысяч фунтов стерлингов. После долгих усилий все материалы, о которых шла речь, попали в Россию и ныне хранятся в государственных архивных собраниях. Они основательно продвинули расследование уголовного дела, находившегося в производстве Генеральной Прокуратуры РФ в девяностых годах (Соловьев В.Н., 1998).

Согласно категорическим выводам следствия, проведенного в 1918–1924 гг. под руководством Н.А. Соколова, все члены царской семьи (Николай, его жена и дети) погибли в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге. В Святоотеческом предании, как известно, есть немало пророчеств последним из Дома Романовых. Из высказываний Св. Преподобного Серафима Саровского, Св. Праведного Иоанна Кронштадтского, Св. Нектария Оптинского и других подвижников веры для православного человека ясен и непреложен вывод: вся царская семья была расстреляна, никто из ее членов не спасся. Возникновение многочисленных самозванцев, выдающих себя за потомков якобы спасшихся Романовых, объясняется неосведомленностью нашего населения об обстоятельствах зверского убийства семьи Николая II. До сих пор не опубликованы все архивные материалы об этом злодеянии и фотодокументы. Одна из фотографий из спецхрана КГБ с изображением трупов всей царской семьи хранится у А.К. Голицына, председателя РДС. Другая такая же фотография имеется у Г.Т. Рябова, первооткрывателя екатеринбургского захоронения (Болотин Л.Е., 1996). Если ответственно относиться к событиям, к документам, то не может подлежать сомнению достоверно установленный факт: той июньской ночью 1918 года все члены царской семьи были убиты.

Кровавый разгром Дома Романовых завершился в 1919 году в Петрограде. Интересно, что в отличие от расстрелов в Екатеринбурге и Перми, власти посчитали целесообразным провести расследование «преступлений» ряда великих князей. После кратковременного пребывания сначала в Доме предварительного заключения (Шпалерная, 25), затем в тюрьме Трубецкого бастиона, состоялось официальное решение ВЧК о смертной казни. 29 января, недалеко от могил своих родных, покоящихся в соборе, были расстреляны четыре великих князя: Георгий Михайлович, директор Русского музея, известный художник и коллекционер, передавший в музей огромное собрание монет; Дмитрий Константинович, младший брат знаменитого поэта К.К. Романова («К.Р.»), президент Российского скакового общества; опальный (из-за своего морганатического брака с Ольгой Палей) Павел Александрович; и, наконец, Николай Михайлович, известный писатель, историк и коллекционер. На освобождении Н.М. Романова, не боясь навлечь на себя гнев властей, решительно настаивали Академия Наук и Максим Горький, мотивируя ходатайство полной безвредностью писателя для Советской власти и огромными его заслугами перед исторической наукой. «Революция не нуждается в историках», – ответил Ленин и утвердил смертный приговор.

История в свидетельствах очевидцев сохранила нам детали казни. Князья вели себя спокойно, попрощались друг с другом, Николай Михайлович в шутку завещал красноармейцам свои «генеральские сапоги, чтобы зря не пропали». Глубоко верующий Павел Александрович молился о своих палачах: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят…». Места погребения великих князей не известны, установлено лишь, что они были тайно погребены на территории крепости или у ее стен. Прошло 80 лет. Проанализировав материалы соответствующих дел, Генеральная прокуратура Российской Федерации 10 июня 1999 года посмертно реабилитировала расстрелянных. Справедливость восторжествовала… С каким опозданием!

По действующим сегодня в Российской Федерации законам возможна реабилитация лишь тех лиц, в отношении которых официальными органами, имевшими полномочия для вынесения приговоров, незаконно были применены репрессии. В отношении же Николая II и его семьи, Михаила Александровича и других родственников императора официальных решений не выносилось… С момента возникновения Временного правительства в России всякая видимость легитимной правопреемственности закончилась. Когда в октябре-ноябре 1917 года пришли к власти большевики, явившиеся откровенными узурпаторами, не имевшими никаких прав, они самим фактом своего прихода отменили отречение последнего царя. Радикалы понимали непредсказуемость собственного будущего, и упрочивая его, должны были ликвидировать Николая II.

По поводу злодеяния в Екатеринбурге написано невероятно много. Выяснены детали, выявлены участники и очевидцы. Собирались вещественные доказательства, проводились опросы свидетелей, скрупулезный осмотр мест происшествий. Удалось доказать факт убийства и непосредственную причастность к злодеянию 164 человек. Палачи были названы поименно. В русском зарубежье появилось немало документов об этом. Десятки лет в разных частях света, там, где доживала свой век русская эмиграция, в многочисленных храмах служились панихиды о последнем царе и его близких. На закате коммунистической эры, когда рухнули прежние запреты, история Романовых стала популярной и в России. Большинство людей впервые узнало, как варварски убили семью Николая II, кто являлся инициатором и исполнителем убийства.

Выяснением подробностей, анализом трагического финала занимались различные люди: историки, публицисты, юристы, врачи, писатели, краеведы, а порой и просто случайные лица, якобы сумевшие «разгадать тайну смерти царя». А тайну его жизни? Это мало кого занимало. Вот кто стрелял в царя, из какого оружия, как перевозились трупы, как они расчленялись – об этом пишут много. Опубликовали биографии убийц, установили родословные, взяли интервью у их потомков. Публике сейчас об убийце Янкеле Юровском известно куда больше, чем, например, о докторе Евгении Боткине. В этой книге имена большинства палачей принципиально не упомянуты. Достаточно знать главных виновных, а фамилии подручных нет надобности популяризировать. Нет здесь и описания подробностей кровавой ночи, когда окончилась земная жизнь последнего царя. В христианском и историческом контексте все, что происходило после умерщвления монарха и его близких, – не более чем частность. К изучению личности Николая II, его служения России, это прямого отношения не имеет.

Так случилось, что злодеяния октябрьского переворота персонифицировались для следующих поколений в личной трагедии Н.А. Романова.

На взгляд историков, правление этого государя было отнюдь не безупречным: и оно, и само его отречение послужили прологом гибели Российской империи. Но в личной судьбе Николая отразились миллионы трагедий его подданных, в его слабости – их слабость, в его смерти – их поругание, изгнание или гибель. Судьба последнего царя, со смирением предающего себя и семью на смерть, не может не волновать потому, что их расстрел явился началом бессудных массовых расправ, жертвами которых стали миллионы наших соотечественников. Однако смерти и страдания жертв, если они и попущены Богом, не смягчают вины убийц. Как наивен творящий зло ближнему своему человек, если он полагает, что «всё обойдется». Не обходится никогда. Только в духовном Законе, в отличие от правил физических, момент преступления и момент воздаяния могут быть разделены годами, десятилетиями и даже поколениями.

Когда весть об убийстве дошла до Москвы, Святейший Патриарх Тихон произнес в московском Казанском соборе проповедь, где сказал: «Мы должны, повинуясь учению Слова Божия, осудить это дело, иначе кровь расстрелянного падет и на нас, а не только на тех, кто совершил его. Не будем здесь оценивать дела бывшего государя: беспристрастный суд над ним принадлежит истории, а он теперь предстоит перед нелицеприятным судом Божиим. Но мы знаем, что он, отрекаясь от престола, делал это, имея в виду благо России и из любви к ней… Он ничего не предпринял для улучшения своего положения, безропотно покорился судьбе… И вдруг он приговаривается к расстрелу где-то в глубине России, небольшой кучкой людей, не за какую-то вину, а за то только, что его будто бы кто-то хотел похитить. Приказ приводят в исполнение, и это деяние, уже после расстрела, одобряется высшей властью. Наша совесть примириться с этим не может, и мы должны во всеуслышанье заявить об этом как христиане, как сыны Церкви». Но голос Русской Православной Церкви оказался одинок. Летом 1918 года общественного осуждения убийства царя в стране не было. Тогда еще не предполагали, что они, конкретные люди, раньше или позже, сами или с детьми, их родственники и знакомые станут жертвами массового красного террора. Последний царь всегда помнил слова Спасителя, наставляющего: «Претерпевший же до конца спасется» (Матф. 24. 13). Николай II и его семья испили свою горькую чашу до дна. Трагедией своей жизни и смерти император искупил свои вольные и невольные, действительные и мнимые вины…

О Николае II за последние сто лет написано невероятно много. Если проанализировать все эти суждения, то нельзя не заметить две главные тенденции, два основных подхода, которые условно можно обозначить как уничижительной и апологетический. В первом случае на императора возлагают главную ответственность за крушение России; его обвиняют в неумении владеть ситуацией, в неспособности понять нужды времени, осуществить необходимые преобразования. Согласно этим представлениям, в критический момент русской истории на престоле оказался недееспособный правитель, человек слабой воли, подверженный посторонним влияниям. Другая тенденция прямо противоположна первой и оценивает последнего монарха в превосходных степенях, приписывая ему множество благих дел, чистоту помыслов и величие целей. Его жизнь – это крестный путь России, это судьба православного христианина, павшего жертвой злокозненных устремлений антирусских кругов, довершивших свое черное дело убийством царской семьи (Радзинский Э.С., 1998).

Кто же прав? В какой цветовой гамме создавать облик Николая II? Однозначно на эти вопросы вряд ли кто-либо рискнет ответить. Одномерные походы, так долго определявшие видение прошлого, не могут адекватно отразить время. Все, что было написано о последнем царе, почти всегда ангажировано политическими интересами, идеологическими пристрастиями авторов. Тема эта до настоящего времени не освобождена от предубеждений прошлого, от ярлыков длительной социальной конфронтации. И неудивительно, что до сих пор не написано исчерпывающей документальной биографии Николая II.

В послании Святейшего Патриарха Московского и Всея Руси Алексия II и Священного Синода Русской Православной Церкви по случаю 75-летия убиения Императора Николая II и его семьи есть исполненные огромной духовной силы слова: «Грех цареубийства, произошедший при равнодушии граждан России, народом нашим не раскаян. Будучи преступлением и Божеского и человеческого закона, этот грех лежит тяжелейшим грузом на душе народа, на его нравственном самосознании… Мы призываем к покаянию весь наш народ, всех чад его независимо от их политических воззрений и взглядов на историю… Отрекаясь от грехов прошлого, мы должны понять: благие цели должны достигаться достойными средствами. Созидая и обновляя жизнь народа, нельзя идти по пути беззакония и безнравственности».

Прошло еще пять лет и Президент России от имени государства нашел в себе моральные силы совершить акт покаяния. 17 июля 1998 года останки царской семьи были преданы христианскому погребению в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. Во время похорон Б.Н. Ельцин сказал: «Долгие годы мы замалчивали это чудовищное преступление, но надо сказать правду: расправа в Екатеринбурге стала одной из самых постыдных страниц нашей истории. Предавая земле останки невинно убиенных, мы хотим искупить грехи своих предков. Виновны те, кто совершил это злодеяние, и те, кто его десятилетиями оправдывал. Виновны все мы»[292].

В связи с полемикой, имевшей место в некоторых российских средствах массовой информации, считаю целесообразным, завершая эту главу, привести мнение двух Людей Мира, непосредственных участников и организаторов церемонии похорон. Журнал «Наше наследие» (№№ 79–80, 2006) опубликовал открытое письмо барона Эдуарда Александровича Фальц-Фейна: «…до сих пор появляются в прессе (к сожалению, преимущественно российской) вольные толкования по поводу: 1) Царских останков, упокоившихся в Петропавловском соборе в 1998 году, 2) «Претендентов» на русский трон. По-моему, это особенно актуально теперь, после переноса праха императрицы Марии Федоровны, матери зверски убитого большевиками нашего последнего императора, его семьи и слуг, в царскую усыпальницу. В 1998 году в России состоялось захоронение останков царской семьи и ее слуг в Петропавловском соборе. По поводу этого печального события в Петербург со всего света съехались Романовы во главе с князем Николаем Романовичем Романовым. Я был среди приглашенных, ибо мои предки Епанчины, так же как и Романовы, свою историю ведут из одного родового гнезда, от боярина Гланды Камбилы. Помню, как все переживали тогда, приедет ли Президент, приедет ли Патриарх, поскольку в прессе поднялась полемика: царские ли это останки? Хотя для компетентных людей, а я состоял в Государственной комиссии по идентификации и знал все этапы расследования, вопрос был абсолютно ясен. Русские генетики, а также генетики Англии и США подтвердили, что найденные под Екатеринбургом останки принадлежат членам расстрелянной царской семьи и мученически погибшим вместе с ними слугам. Если бы Президент Б.Н. Ельцин не приехал на эту историческую церемонию, Россия бы оскандалилась перед всем миром. Долго мы рассуждали с Дмитрием Сергеевичем Лихачевым, что делать. В конце концов, он позвонил Ельцину и убедил его приехать в Петербург».

Подвел итог пути Николая II и дал духовную оценку его жизни и смерти Освященный юбилейный Архиерейский Собор Русской Православной Церкви 13–16 августа 2000 года: государь и убиенные с ним были прославлены как страстотерпцы в сонме новомучеников и исповедников Российских.

ЛИТЕРАТУРА

Александр Михайлович, великий князь. Книга Воспоминаний. – М., 1991.

Алексеев В.В. Гибель царской семьи: мифы и реальность. – Екатеринбург, 1993.

Богданович А.В. Три последних самодержца. Дневник. – М.—Л., 1924.

Боханов А.Н. Император Николай II. – М., 1998.

Боханов А.Н. Николай II. – ЖЗЛ, вып. 738. – М., 1997.

Боханов А.Н. Романовы. Сердечные тайны. – М.: АСТ-ПРЕСС, 2000.

Буранов Ю., Хрусталев В. Гибель императорского дома. 1917–1919 гг. – М., 1992.

Васильева Л.Н. Жены русской короны – М., 1999.

Витте С.Ю. Воспоминания. – Т. 2. – М., 1960.

Вострышев М.И. Патриарх Тихон. – М., 1995.

Государственный Архив Российской Федерации: фонды №№ 601 (Николай II), 612 (Г.Е. Распутин), 616 (М.Ф. Кшесинская), 623 (А.А. Вырубова), 640 (Александра Федоровна), 642 (Мария Федоровна), 656 (Елизавета Федоровна), 677 (Александр III), 1001 (А.А. Мосолов).

Дневники императора Николая II. – М., 1992.

Духовник царской семьи Святитель Феофан Полтавский. – М., 1994.

Жильяр П. Император Николай II и его семья. – М., 1992.

Звягин В.Н., Алексеева Т.И., Зубов А.А. и соавт. Медико-антропологическое исследование костных останков из екатеринбургского захоронения // Судебно-медицинская экспертиза. – 1998. – № 5 – С. 20–43.

Иоанн (Снычев), Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский. Русский удел. – СПб.: «Царское дело», 2004.

Ирошников М.П., Процай Л.А., Шелаев Ю.Б. Последний российский император Николай II. – СПб., 1992.

Касвинов М.К. Двадцать три ступени вниз. – М., 1987.

Коковцов В.Н. Из моего прошлого. – Париж, 1933.

Кошко А.Ф. Среди убийц и грабителей. – М., 1995.

Коцюбинский А. Секрет любви Григория Распутина. – «Смена», 1994. – №№ 274–275.

Мельник (Боткина) Т.Е. Воспоминания о царской семье до и после революции. – Белград, 1921.

Мосолов А.А. При дворе последнего российского императора. – М., 1993.

Мэсси Р. Николай и Александра. – Пер. с англ. – М., 1992.

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. – М., 1991.

Переписка Николая и Александры Романовых. – Т. 1–5. – ГИЗ: М. – Пг; 1923. – М.—Л., 1927.

Протоколы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Документация о Распутине следователя Ф.П. Симпсона. – ГАРФ, Ф. 1467, оп. 710.

Радзинский Э.С. Николай II: жизнь и смерть. – М., 1998.

С высоты престола. Из архива императрицы Марии Федоровны (1847–1928) // Наше наследие. – № 62 – 2002. – С. 27–61.

Убийство царской семьи. Из записок судебного следователя Н.А. Соколова. – Изд-во Спасо-Преображенского Валаамского монастыря. – 1998.

Фальц-Фейн Э.А. Как Д.С. Лихачев поставил точку над «i» в царском деле // Наше наследие. – №№ 79–80. – 2006. – С. 99.

Щеголев П.Е. Последний рейс Николая II. – М.—Л., 1928.

Юсупов Ф.Ф. Перед изгнанием. 1887–1919. – М., 1993.

Заключение

Сейчас, когда национальный дух смущен, когда будущее великого народа затянуто пеленой сомнений, за недавно общепринятыми, казалось бы, схемами Маркса и Энгельса выявилась совершенно иная объективная реальность. В противостоянии различных идей и групп людей обнаруживается глубинный смысл, понять который без обращения к прошлому невозможно. В истории России накопилось много мифов. Частные детали крупных событий, скрытые или извращенные умышленно, обусловленные случайной утратой документов, молчаливостью очевидцев, гибелью вещественных свидетельств и другими факторами, создают иногда разную оценку произошедшего современниками и далекими потомками.

Заниматься в таких условиях реконструкцией личностей и событий – дело трудное и зачастую неблагодарное. Помогает в этом специальность, в которой я тружусь уже более 50 лет – судебная экспертиза. Анализ и сопоставление документов уголовных и гражданских дел, «стыковка» показаний свидетелей с данными исследования вещественных доказательств – аналогия, как мне представляется, критического изучения мемуаров, эпистолярного материала, архивных сведений, изображений героев на портретах и фотографиях, их слога, почерка. Итог в случае формулирования заключения государственного судебного эксперта и при написании литературного портрета человека один и тот же – аргументированная авторская версия жизни (или смерти) изучаемого.

Люблю писать о том, что глубоко меня затронуло. Это – впечатления от изучения ярких личностей, крупных событий, в которых они участвовали. Представляемые вам очерки – о людях, судьбы которых взволновали и тронули душу. Поэтому это, видимо, субъективная книга! Я долго размышлял, почему из многочисленных фигурантов русской истории начал писать именно о потомках Михаила Федоровича. Возможно, мои книги о Романовых – скромный взгляд автора в искупление страшного греха наших дедов и прадедов, уничтоживших большую часть этой семьи в 1918–1919 гг. (или попустивших эти преступления). Тяжкий грех требует искреннего покаяния и трудного многолетнего искупления. Только тогда пролитая безвинно кровь мучеников перестанет тревожить совесть народа.

Жестокая судьба продолжала преследовать Романовых и после смерти: более 70 лет семья была вычеркнута из памяти широких масс соотечественников; за рубежом о них вспоминали на панихидах в храмах, да в связи с появлением очередных самозванцев. Сегодня с полной ответственностью можно утверждать – все сообщения о ком-то из Романовых, спасшихся при расстреле в Екатеринбурге – плоды фантазирования или мистификации, неуместные насмешки над страшной человеческой и государственной трагедией.

При изучении истории только одно суждение обладает истинностью – абсолютной истины в человеческом понимании не существует. Однако вполне достижимо реальное приближение к ней при соблюдении ряда условий: следует помнить, что люди прошлого – другие и проецировать их поступки и высказывания на себя – ошибка; не нужно спешить в суждениях, соблазняясь их оригинальностью и эффектностью; необходимо сопоставлять снова и снова различные источники при оценке одного и того же факта; наличие неавторитетных или безымянных документов должно обусловить необходимость новых исследований.

Многолетнее изучение истории Дома Романовых, возможно, дает мне право на собственные оценки роли той или иной персоны в отечественной истории. Может быть, такие критерии, особенно медицинские, относящиеся к состоянию здоровья, покажутся читателям интересными, хотя я и не настаиваю на «истине в последней инстанции». Конструктивная полемика всегда означает неравнодушие читателя, а это знак того, что работа автором была проделана не зря. Тщательное документальное изучение жизней и личностей этих людей укрепили во мне чувство, интуитивно возникшее в самом начале работы над рукописью – уважение к ним. Теперь я в состоянии судить о них гораздо объективнее, чем был в состоянии это сделать много лет назад. Их заслуги перед Россией и Петербургом неоспоримы. А потому, полагаю, вполне уместно вернуться к увековечиванию памяти Романовых: восстановлению былых названий учреждений, улиц, кораблей, установке им памятников.

Когда ученый или писатель создает книгу, иногда случается, что в процессе ясной, «выношенной» работы вдруг выявляется какой-то дополнительный смысл, или подтекст, если угодно. Завершая книгу о Романовых и готовясь «ставить точку», я внезапно понял, что написал лишь часть истории большой и славной русской семьи. Хочется верить, что новые, более обширные и глубокие исследования о Романовых – не за горами, а изучение продолжится людьми разных профессий. Бесспорно, это будет интересно нам, вновь оказавшимся на распутье, пытающимся расшифровать свое прошлое и определить место в современной мире.

Раньше считали, что историю стран и народов вершат императоры, полководцы, герои. С ХХ века расхожей стала точка зрения о том, что судьбоносные события творят народные массы, их инициатива, организованность, а также пресловутая борьба классов. Для человека верующего ясно, что дела людей и стран определяются промыслом Божиим. Мир сей – грандиозное поле битвы между добром и злом, любовью и ненавистью, и современная наука только пытается приблизиться к разгадке замысла Творца о Земле и о человеке. Насколько писатель, как человек и труженик, приближается к вечным истинам, сформулированным в Библии – настолько суждено его скромным творениям затронуть души людские.

* * *

На день завершения рукописи я планировал обязательное посещение Петропавловского собора и великокняжеской усыпальницы. Была суббота – день традиционного поминовения усопших в Русской Православной Церкви. Утро выдалось неожиданно яркое, солнечное, высоко сияло безоблачное небо, по площадям крепости гулял не по-весеннему ледяной невский ветер. Раздался мелодичный звон курантов колокольни и традиционный полдневный выстрел орудия со стен твердыни. И мне послышался торжественный грохот канонады, оповещавший империю о рождениях и кончинах моих героев. Я вошел в храм. Было тихо и безлюдно – ведь здесь пока музей, а не действующая церковь. Но верующие люди твердо знают, что «храм оставленный – все храм», и ангелы престолов алтарных стоят на вечной страже этих мест. Спите спокойно, погребенные в стенах собора! В России снова молятся о вас!

Традицией стали эпиграфы ко всем главам моих книг – строки из произведений А.С. Пушкина. Расставаясь с Вами, не хочу изменять традиции.

«Кто б ни был ты, о мой читатель,

друг, недруг, я хочу с тобой

расстаться нынче как приятель.

Прости. Чего бы ты за мной

Здесь не искал в строках небрежных,

Воспоминаний ли мятежных,

Отдохновенья ль от трудов,

Живых картин иль острых слов,

Иль грамматических ошибок,

Дай Бог, чтоб в этой книжке ты

Для развлеченья, для мечты,

Для сердца, для журнальных сшибок,

Хотя б крупицу мог найти,

Засим расстанемся, прости!»

Лучше гения не скажешь…

Ваш Юрий Молин

Послесловие

В последние десятилетия опубликовано немало сочинений об истории Дома Романовых, посвященных как наиболее ярким ее представителям, так и целым периодам в длинной череде царствований XVII – начала ХХ века. Особенно радостно то, что наша историческая наука все более и более избавляется от стереотипов прошлого, опираясь исключительно на архивные источники, мемуарную литературу и эпистолярное наследие. Власть документа позволяет объективно оценить итоги правления российских самодержцев, как правило, гораздо более позитивные, чем представлялось ранее.

Книга Ю.А. Молина значительно расширяет возможности объективной оценки исторических фактов, опираясь на данные, казалось бы, столь далекой от гуманитарного знания области как медицина. Автор исследования доказывает обратное: человеческая природа неизменна, как неизменны и те недуги, которыми страдали наши предшественники, в том числе венценосные. Исторические источники предоставляют в распоряжение современников достаточно много данных о состоянии здоровья правителей России, благодаря которым можно восстановить объективную картину их физического и психического состояния, отвергнуть или принять те оценки историков, которые содержатся в трудах предшественников.

Особый интерес вызывают те страницы книги, где автор подробно, шаг за шагом, исследует причины и обстоятельства ухода из жизни наших царей и императоров. Сколько здесь неясного! Сколько домыслов и мифов, многие из которых основаны на субъективных оценках историков, в том числе и современников событий. Но здесь автор книги встает на прочный фундамент документальных свидетельств, доказанных исторических фактов и внимательного изучения тех предметов, которые сохранились до наших дней в музейных и архивных фондах. Путеводной нитью в раскрытии истины становится бесценный профессиональной опыт судебно-медицинского эксперта, но не только. Ю.А. Молин обладает даром погружения в историю, он, кажется, превращается в современника происходивших тогда событий. Для него время отступает. Он работает. Работает для истории, для раскрытия ее тайн.

Именно поэтому книга необычайно интересна, позволяет взглянуть на известные факты с новой, неожиданной точки зрения, по-новому отнестись к существующим оценкам и персонажам прошлых веков. Но главное – в историческую науку вводятся неопровержимые доказательства тех или иных версий иногда ключевых событий российской истории. Благодаря этому исследованию кажется, что в их оценке можно поставить точку, так объективно и со знанием дела о них написано в этом издании.

Почему же столь своеобразный взгляд автора книги вызвал интерес историка искусства? Безусловно, благодаря своему нетривиальному взгляду на череду свершений прошлых времен, высочайшему профессионализму и, среди многих других достоинств, вниманию к фактам истории искусства, которым уделено немало места на страницах исследования. Предлагаемый взгляд его автора на события прошлого заставляет задуматься о таких основополагающих явлениях жизни как гармония и ее антипод – дисгармония, о теснейшей связи между здоровьем нравственным и здоровьем физическим, которые одинаково необходимы и для обычного человека, и для правителя государства.

Столь же важны представления о гармонии и в искусстве, и неслучайно на протяжении трех веков царствования Дома Романовых все виды искусства находились под их покровительством, будучи выражением гармоничного мироустройства, фундаментального состояния равновесия, столь же важного и в медицине, и в обществе, и в искусстве. В значительной мере сохранение гармонии воспринималось как основополагающая задача монарха и монархии, и отступления от нее вызывали те социальные потрясения и личностные конфликты, которые с таким мастерством и знанием предмета встают со страниц издания.

И еще одна важная характеристика книги, которую Вы держите в руках. Ю.А. Молин любит своих героев, даже тех, о которых пишет, не очень позитивно оценивая итоги и сам ход их царствования. Но в нем живет неугасимый интерес к истине, к поиску той единственной правды, которая может быть открыта исключительно исходя из объективных данных науки, как исторической, так и медицинской.

Ю.Р. Савельев доктор искусствоведения, профессор МГУ имени М.В. Ломоносова, действительный член Российской академии художеств

Комментарии[293]

Абаза Александр Аггеевич (1821–1895). Военную карьеру начал на Кавказе, где был ранен, получил орден Св. Владимира с мечами. Церемониймейстер Двора Великой Княгини Елены Павловны. Министр финансов в последние годы правления Александра II (1880–1881 гг.). Председатель Департамента экономики (1874–1881 гг. и 1884–1892 гг.). Успешный игрок на бирже, при этом использовал знание государственных секретов, за что отправлен Александром III в отставку.

Адлерберг Александр Владимирович (1818–1888). Сын графа В.Ф. Адлерберга. Один из ведущих деятелей администрации императора Александра II. С 1872 по 1881 гг. – министр императорского двора и уделов.

Адлерберг Владимир Федорович (1792–1884). Сын шведа, полковника русской службы. Выпускник Пажеского Корпуса. Участник Отечественной войны 1812 г. Граф. Генерал-адъютант, член Государственного Совета. Многолетний министр императорского двора (1852–1872 гг.).

Аззарити Иоанн Арунций (ум.1747). Итальянец. Диплом доктора медицины получил в Падуанском университете, врач, служивший в России с 1721 г. по приглашению Саввы Рагузинского. Преподавал в Санкт-Петербургском госпитале анатомию и прозекторское дело. С 1733 г. – генерал-штаб-доктор в армии фельдмаршала Миниха, действовавшей против турок, одновременно – лейб-медик при дворе Анны Иоанновны. С 1742 г. жил в отставке в Москве, с успехом занимаясь частной врачебной практикой.

Александр (1823–1888). Принц Гессенский, родной брат Императрицы Марии Александровны, генерал-майор русской службы. В 1851 г. вступил в морганатический брак с графиней Юлией фон Гауке (1825–1895).

Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918). Генерал от инфантерии.

Из семьи солдата. Окончил Академию Генштаба. Участник русско-японской и I мировой войны. В марте-мае 1917 г. – Верховный главнокомандующий, затем советник Временного правительства. С 30 августа по 9 сентября – начальник штаба Верховного главнокомандующего А.Ф. Керенского. После Октябрьского переворота развернул активную деятельность на Дону и на Северном Кавказе по созданию «Алексеевской организации» – ядра Белой армии.

В марте 1918 г. принял звание руководителя Добровольческой армии. Умер 8 октября 1918 г. в Екатеринодаре (Краснодар).

Алексий, Схииеромонах (Шестаков) (1754–1826). Инок Свято-Троицкой Александро-Невской Лавры, духовник митрополита Серафима, пользовавшийся огромным авторитетом среди духовенства столицы и мирян.

Анненков Николай Николаевич (1793–1865). С 1815 г. – на службе в лейб-гвардии Семеновском полку. Адъютант Великого князя Михаила Павловича. Участник многих военных операций. С 1842 г. – директор канцелярии Военного министерства. С 1854 г. – Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор, затем – Киевский, Подольский и Волынский генерал-губернатор. Член Государственного Совета. Генерал от инфантерии (1855 г.).

Анненков Николай Васильевич (1799–1865). Генерал-майор, адъютант Великого князя Михаила Павловича, затем – командир лейб-гвардии Измайловского полка. Дальний родственник М.Ю. Лермонтова по линии матери. В книге его жены В.И. Анненковой (урожденной В.И. Бухариной) «Воспоминания» описаны встречи супругов с поэтом. Он посвятил ей один из мадригалов («Не чудно ль, что зовут Вас Вера?», 1831).

Анна Леопольдовна (1718–1746). Правительница Российской Империи. Родилась в г. Ростоке от второго брака Карла-Леопольда, герцога Мекленбург-Шверинского, с царевной Екатериной, дочерью царя Ивана V, сестрой Императрицы Анны, при крещении по лютеранскому обряду получила имена Елизавета-Екатерина-Христина. Привезена в Россию в 1722 г.; приняла имя тетки с 7 декабря 1731 г.; миропомазана по обряду Русской Православной Церкви, обвенчана с принцем Антоном Ульрихом в петербургской Казанской церкви 3 июля 1739 г.; родила первенца Ивана 12 августа. Сделалась правительницей 9 ноября 1740 г.; низложена 25 ноября 1741 г.; заключена в крепость Динаминд, здесь родила дочь в 1743 г.; перевезена в г. Ранненбург (Рязанской губернии), где разлучен с ней сын Иван для заточения в Шлиссельбурге. Препровождена в Холмогоры (Архангельской губернии) в 1744 г. Умерла 7 марта 1746 г. Тело ее, доставленное в Петербург, погребено в Благовещенской церкви Александро-Невского монастыря.

Антон-Ульрих (1714–1774). Принц Брауншвейг-беверн-люнебургский, отец Ивана VI, генералиссимус русской службы. Родился в Беверне от брака Фердинанда-Албрехта, герцога Брауншвейг-вольфенбюттельского, с Антуанеттой-Амалией, принцессой того же дома. Прибыл ко двору Императрицы Анны как будущий жених принцессы Анны 12 февраля 1733 г.; служил волонтером при взятии Очакова, генерал-майор (1737); за поход с Минихом получил ордена Св. Андрея Первозванного и Св. Александра Невского; обвенчан с принцессой Анной 3 июля 1739 г.; при заключении мира с Портой награжден чином генерал-лейтенанта. По низложении регента Бирона получил титул императорского Высочества и чин генералиссимуса 9 ноября 1740 г.; арестован 25 ноября 1741 г.; содержался в Риге и Динаминде в 1742–1743 гг.; в г. Ранненбурге в 1744 г. Умер в Холмогорах.

Апраксин Федор Матвеевич (1671–1728). Брат царицы Марфы, жены царя Федора Алексеевича. Сподвижник Петра I со времени Азовских походов. Генерал-адмирал. Президент Адмиралтейств коллегии (с 1717 г.), командующий Балтийским флотом. Граф, сенатор, член Верховного Тайного Совета.

Апраксина Елена Павловна (1770–1854). Урожденная княжна Голицына. Жена графа С.С. Апраксина (1747–1827), генерала от кавалерии. Гофмейстерина Двора Великой Княгини Елены Павловны (с 1841 г.).

Арендт Николай Федорович (1785–1859). Родился в Казани, в семье штаб-лекаря. В 1805 г. окончил Петербургскую Медико-хирургическую академию. С 1806 г. – лекарь Навагинского пехотного полка. Участник всех войн России с Францией в 1806–1814 гг. Доктор медицины (1821 г.). Управляющий Санкт-Петербургским артиллерийским госпиталем (1820–1826 гг.). В 1829–1839 гг. – лейб-медик Николая I. С 1847 г. – медицинский инспектор учреждений Императрицы Марии. С 1849 г. – тайный советник. Известнейший хирург-практик.

Арескин (Эрскин) Роберт Карлович (1677–1718). Из шотландской дворянской семьи. Выпускник Эдинбургского университета. Доктор медицины (1700 г.). В России с 1704 г., с 1706 г. – архиатр, а также Президент «всего медицинского факультета». С 1713 г. – лейб-медик Петра I. Статский советник (1716 г.). Участник войны со Швецией. Приобрел для России гербарии лекарственных трав, коллекции анатомических препаратов, медицинские рукописи и книги. Скоропостижно скончался в г. Олонце. Похоронен в Александро-Невской Лавре.

Арсений, митрополит Ростовский (в миру Александр Иванович Мацеевич, 1697–1772). Видный церковный деятель. Окончил Киевскую Духовную Академию. В 1734–1737 гг. участник Камчатской экспедиции. В 1741 г. митрополит Сибирский, в 1742–1763 гг. – Ростовский. Член Святейшего Синода, противник секуляризации монастырских земель, за активную оппозицию Екатерине II в 1767 г. был расстрижен и осужден на вечное заточение. В 2000 г. причислен в Лику Святых.

Багратион-Мухранский Константин Александрович (1889–1915). Родился в Тифлисе, в семье князя, камергера А.М. Багратион-Мухранского. Окончил Пажеский корпус. Флигель-адъютант Николая II, служил в Кавалергардском полку. С 1911 г. – в браке с княжной Императорской крови Татьяной Константиновной. Героически погиб под Львовом. Погребен в храме Свети Цховели в Мцхете.

Бажанов Василий Борисович (1800–1883). Протопресвитер, доктор богословия, член Святейшего Синода, духовный писатель. С 1848 г. – духовник царской семьи.

Бартенев Петр Иванович (1829–1912). Знаменитый историк, архивист, переводчик. Консультировал Л.Н. Толстого в работе над романом «Война и мир». Корреспондент А.И. Герцена, пославший ему в Лондон для издания запрещенные «Записки» Екатерины II. Основатель отечественного пушкиноведения как научного направления. Основатель, издатель и редактор журнала «Русский архив».

Барятинский Федор Сергеевич (1742–1814). Князь, в 1762 г. – поручик лейб-гвардии Преображенского полка, один из непосредственных участников убийства Петра III. Камер-юнкер, затем – обер-гофмаршал.

Безбородко Александр Андреевич (1747–1799). Граф, знаменитый государственный деятель, с 1775 г. – статс-секретарь Екатерины II, руководитель коллегии иностранных дел. Со вступлением на престол Павла I был произведен в канцлеры, возведен в княжеское достоинство, ему была подарена орловская вотчина в несколько тысяч десятин земли.

Бек Иван Филиппович (1735–1811). Лейб-хирург Великого князя Павла Петровича (с 1773 г.), доктор медицины и хирургии (с 1781 г.), лейб-медик при великих князьях и княжнах (с 1788 г.); с 1796 г. – лейб-медик императора Павла I, тайный советник.

Бенкендорф Александр Христофорович (1783–1844). Граф, генерал от кавалерии, командир кирасирской гвардейской дивизии. С 1826 г. – шеф Корпуса жандармов, член Государственного Совета. Ближайший сподвижник императора Николая I, имевший огромное влияние на государственный дела.

Берхгольц (Берггольц) Фридрих Вильгельм (1699–1765). С 1717 г. – камер-юнкер голштинского герцога Карла Фридриха, обер-камергер будущего Петра III. Под давлением канцлера А.П. Бестужева арестован и выслан в 1746 г. за границу. Автор ценного в историческом отношении дневника.

Бестужев-Рюмин Алексей Петрович (1693–1766). Известный государственный деятель, дипломат. В 1734–1740 гг. – посол в Дании. Участник переворота 1741 г., приведшего к власти Елизавету Петровну. Граф, генерал-фельдмаршал, кабинет-министр. С 1744 г. – государственный канцлер.

В 1758 г. обвинен в поддержке Великой княгини Екатерины Алексеевны (будущей императрицы) и сослан. После ее прихода к власти восстановлен во всех званиях.

Бидлоо Николай Ламбертович (1670–1735). Родился в Амстердаме, окончил Лейденский университет. Хирург, анатом, с 1697 г. – доктор медицины. В 1702 г. переехал в Россию. Лейб-медик Петра I, архиятер (главный врач). Создатель первого в России «анатомического театра». С 1706 г. и до конца жизни – главный врач Московского госпиталя (ныне – клинический военный госпиталь имени М.Н. Бурденко). Автор учебников «Зерцало анатомии» и «Сокровище медико-практических лекций».

Бирон Эрнст Иоганн (1690–1772). Курляндский дворянин, фаворит Анны Иоанновны. С 1718 г. служил камер-юнкером ее двора в Митаве. С 1730 г. – граф, обер-камергер. В течение правления Анны – фактический руководитель страны. После смерти императрицы стал регентом при младенце Иоанне VI. Антинациональная политика Бирона и денежные злоупотребления привели к его аресту (1741 г.) и многолетней ссылке. Реабилитирован Петром III в 1762 г.

Биттиг Вильгельм Иванович (1811–1879). Родился в Саксонии. Закончил Дерптский университет в 1841 г. со званием лекаря. С 1844 г. – на русской службе, врач Санкт-Петербургской больницы для чернорабочих (позже – Александровская). Первый чин – титулярного советника – получил в 1849 г. С 1860 г. – «доктор при Августейших детях Государя Великого князя Константина Николаевича» (приказ по Министерству Императорского двора № 15 от 13 марта 1860 г.). С 1870 г. – почетный лейб-хирург, с 1872 г. – действительный статский советник. «Умер на службе…» (РГИА. Ф. 479, оп. 1, д. 2042, 1879.).

Блументрост Иван Лаврентьевич (1676–1756). Родился в Москве. Изучал медицину в Германии. Доктор медицины (1702 г.). По приезде в Россию служил военным врачом. В 1722 г. назначен архиятером (главным врачом) и президентом медицинской канцелярии, т. е. руководителем здравоохранения в стране. Одновременно – лейб-медик. С 1731 г. – в отставке.

Блументрост Лаврентий Алферович (1619–1705). Немецкий врач и фармацевт, приглашенный в 1668 г. в качестве лейб-медика ко двору царя Алексея Михайловича. Медицинское образование получил в Гельмштедте, Лейпциге и Иене. В 1648 г. удостоен докторской степени за диссертацию о цинге. Умер в Москве. Его сыновья Иван и Лаврентий сыграли выдающуюся роль в организации здравоохранения в России.

Блументрост Лаврентий Лаврентьевич (1692–1755). Родился в Москве. Сын предыдущего. Учился в Англии и Германии. Доктор медицины (1714 г.). С 1714 г. – лейб-медик Петра I. Талантливый врач-практик. Заведовал императорской библиотекой и Кунсткамерой. Один из авторов учреждения Российской Академии наук и первый ее президент (с 1725 г.). В годы царствования Анны Иоанновны – в отставке. С 1741 г. – действительный статский советник, куратор Московского Университета.

Бобринский Алексей Григорьевич (1762–1813). Сын Екатерины II и Григория Орлова, лицом был очень похож на свою мать. В графское достоинство возведен Павлом I. Закончил Сухопутный шляхетский кадетский корпус. Много путешествовал по России и Европе. Оставил «Дневник», опубликованный «Русским архивом» в 1877 г.

Боткин Евгений Сергеевич (1865–1918). Приват-доцент Военно-медицинской академии, действительный статский советник. Участник русско-японской войны. Лейб-медик Романовых, расстрелян вместе с царской семьей в 1918 г.

Боткин Сергей Петрович (1832–1889). Родился в семье богатого купца и промышленника. Закончил Московский университет. С 1860 г. – адъюнкт, затем профессор Санкт-Петербургской медико-хирургической академии, член Российской академии наук. Лейб-медик императорского двора. Участник русско-турецкой войны. Крупнейший ученый и практический врач. Его труды «Курс клиники внутренних болезней» и «Клинические лекции» стали настольными книгами многих поколений отечественных врачей.

Брюс Яков Вилимович (1670–1735). Граф, генерал-фельдмаршал. Сподвижник и доверенное лицо Петра I. Президент Берг- и Мануфактур-коллегии. Известный ученый и естествоиспытатель, что дало повод невежественным современникам подозревать его в качестве «колдуна и чернокнижника».

Бургав-Каау Герман (Абрахам) (1705–1758). Голландский врач, анатом и фармаколог. Иностранный почетный член Петербургской академии наук с 1744 г. Закончил Лейденский университет в 1738 г. В России – с 1744 г., профессор анатомии и физиологии Госпиталя при Адмиралтействе. Несмотря на полную потерю слуха и парез правой руки, оставил большое количество научных работ на латинском языке. В 1748–1753 гг. – лейб-медик.

Бурчи Карло (1815–1875). Итальянский хирург и анатом, профессор. В 1864 году во Флоренции привлекался к консультированию больного Цесаревича Николая Александровича. Впервые заподозрил «хроническое воспаление позвоночника» у наследника российского престола.

Бутурлин Иван Иванович (1661–1738). С 1687 г. – премьер-майор Преображенского полка. Участник Северной войны. Активный деятель розыска по делу царевича Алексея. С 1712 г. – генерал-аншеф, с 1718 г. – командир Преображенского гвардейского полка. Способствовал приходу к власти Екатерины I. При Петре II попал в опалу, был лишен чинов и сослан.

Бюшинг Антон Фридрих (1724–1793). Известный немецкий географ, историк, публицист. Бюшинг приезжал в Россию дважды: в 1752 г. как воспитатель детей графа Р. Линара, в 1761–1765 гг. как пастор лютеранской церкви в Санкт-Петербурге.

Васильчиков Александр Семенович (1746–1803). Фаворит императрицы Екатерины II в 1772–1774 гг. Принадлежал к древнему княжескому роду. Сын Семена Григорьевича Васильчикова и Марии Богдановны, урожденной Жадовской. Корнет лейб-гвардии Конного полка (с 1765 г.). Весной и летом 1772 г. часто бывал в караулах в Царском Селе, где обратил на себя внимание императрицы и получил золотую табакерку «за содержание караулов», пожалован в камер-юнкеры, а затем в камергеры. Во дворце занял комнаты, в которых жил Г. Орлов, причем из опасения внезапного возвращения бывшего фаворита к дверям его помещения был поставлен караул. Васильчиков мало использовал свое возвышение. Екатерина его щедро награждала: ему было подарено 100 тысяч рублей, драгоценностей на 50 тысяч рублей, 7 тысяч душ крестьян. По отставке, богато награжденный (Васильчиков получил пенсию 20 тысяч рублей, 50 тысяч рублей на устройство дома), жил в Москве. Собирал западноевропейскую живопись и скульптуру.

Валуев Петр Александрович (1815–1890). Чиновник особых поручений при рижском генерал-губернаторе с 1845 г. Курляндский губернатор (1853 г.). Управляющий делами Комитета министров (1861 г.). Министр внутренних дел (1861–1868 гг.), министр государственных имуществ (1872–1879 гг.). Председатель Комитета министров (1879–1881 гг.). Граф. Писатель и мемуарист.

Варлаам (Высоцкий) Василий Антипьевич (1665–1737). Путь священнослужителя начал в Переяславле Залесском, затем служил в Москве и Петербурге. Крестил Марту Скавронскую (будущую Екатерину I) и ее дочерей Анну и Елизавету. Придворный духовник с 1723 г. Основатель и первый архимандрит Троице-Сергиевой Приморской пустыни под Петербургом, в Стрельне. Основанная в 1734 г. на средства императрицы Анны Иоанновны, обитель стала одним из духовных центров России. О. Варлаам был духовником императрицы и ее родственников.

Вейде Адам Адамович (1667–1720). Участник Азовского, Прутского походов, Гангутского сражения, генерал. В бою со шведами под Нарвой попал в плен, вернулся в Россию в 1710 г. Один из авторов Воинского устава 1698 г.

Вейкардт Мельхиор Адамович (1742–1803). Немецкий врач, доктор медицины, лейб-медик Екатерины II (с 1785 г.). Оставил «Записки», содержащие сведения о врачебной практике в Петербурге, в частности, лечении фаворита императрицы А.Д. Ланского.

Веймарн Ганс (Иван Иванович) (1722–1792). Генерал-поручик (1764), участник Семилетней войны, командующий войсками в Сибири, затем – командующий русским корпусом в Польше.

Вейтбрехт Иосия (даты жизни точно не известны). Физиолог и врач. Учился в Тюбингенском университете. Переехав в Россию, был назначен в 1731 г. академиком физиологии (профессор анатомии и физиологии Петербургской академии). В Санкт-Петербурге Вейтбрехт занимался также медицинской практикой. Напечатал: «О гидрофобии» (СПб., 1729); «О симпатии и антипатии» (1731 г.); «О годах степенных» (1733 г.); «Syndesmologia sive historia ligamentorum corporis humani» (1742 г.) и др.

Вельяминов Николай Александрович (1855–1920). Принадлежал к древнему дворянскому роду. В качестве врача участвовал в русско-турецкой войне 1877–78 гг. С 1895 г. – начальник кафедры хирургии Военно-медицинской академии. Доктор медицины, профессор. Председатель Медико-хирургического общества, академик, лейб-хирург Императорского Двора (1897 г.). Редактор первого в России хирургического журнала.

Вигель Филипп Филиппович (1786–1856). Родился в семье генерала, происходившего из древнего шведского рода. Учился в Московском французском пансионе. С 1800 года служил в различных министерствах. Вице-губернатор Бессарабии (1824–1826 гг.), градоначальник в Керчи (1826–1828 гг.), директор Департамента духовных дел иностранных вероисповеданий (1829–1840 гг.). Тайный советник. Член литературного общества «Арзамас», приятель В.А. Жуковского, А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя и других деятелей отечественной культуры. Автор знаменитых «Записок», одного из важнейших источников по истории и жизни русского общества первой половины XIX века.

Вилламов Григорий Иванович (1771–1842). В 1788 году принят студентом в Коллегию иностранных дел; в 1789 г. произведен в актуариусы и отправлен во флот, действовавший против шведов. В 1792 г. определен в стокгольмскую миссию, в 1794 г. – переводчиком в Иностранную коллегию; в 1801 г. назначен «быть у исправления дел» при государыне Марии Феодоровны; в 1828 г. назначен членом Государственного Совета и статс-секретарем по IV отделению Собственной Е.И.В. канцелярии, в этой должности пробыл до смерти. Им написана книга «Хронологическое начертание деяний блаженныя памяти Государыни Императрицы Марии Феодоровны в пользу состоявших под Высочайшим ее покровительством заведений» (СПб., 1836).

Виллие Яков Васильевич (1765–1854). Баронет из древнего шотландского рода. Лейб-хирург, затем – лейб-медик Императорского Двора. Действительный тайный советник. Президент Медико-хирургической академии. Во время Отечественной войны 1812 г. и последовавших зарубежных походов – Главный инспектор медицинской части армии. Многолетний Управляющий придворной медицинской частью.

Виллие (2-й) Яков Васильевич (1795–1850). Племянник, полный тезка и протеже выдающегося деятеля российской медицины баронета Я.В. Виллие. Шотландский врач. В 1817 г. блестяще сдал экзамены в Медико-хирургической академии на право медицинской практики в России. С 1820 г. – старший врач Гвардейской кавалерии, с 1824 г. и до кончины – доктор Великого князя Михаила Павловича и его супруги. Почетный лейб-медик, действительный статский советник. Похоронен на Смоленском лютеранском кладбище Санкт-Петербурга.

Витте Сергей Юльевич (1849–1915). Граф, министр финансов, затем – Председатель Совета министров. Автор денежной реформы 1897 г. Один из наиболее талантливых администраторов времени Александра III и Николая II. Автор манифеста 17 октября 1905 г., мемуарист.

Владислав IV Ваза (1595–1648). Сын короля Сигизмунда, король Польши с 1632 г. В период Смутного времени претендовал на русский престол, воевал со Швецией и Россией. Пытался подавить восстание Богдана Хмельницкого.

Волков Федор Григорьевич (1728–1763). Придворный актер, создатель первого русского театра. Родился в Ярославле, в купеческой семье. Окончил Московскую Заиконоспасскую академию. Учился в Кадетском корпусе, где познакомился с братьями Орловыми. Ряд историков указывает на его присутствие в Ропшинском дворце во время убийства Петра III. Скончался от перитонита, осложнившего гнойный аппендицит.

Волконский Петр Михайлович (1776–1852). Светлейший князь, генерал-фельдмаршал, министр Императорского двора. Начальник Главного штаба армии во время Отечественной войны 1812 г., соратник М.И. Кутузова. Крупнейший государственный и военный деятель двух царствований – Александра I и Николая I. Первый Начальник Генерального Штаба Вооруженных сил России (с 1815 г.), создал Академию Генерального Штаба. Пользовался огромным авторитетом не только у членов императорской семьи, но и в высших государственных кругах.

Волынский Артемий Петрович (1689–1740). Государственный деятель, дипломат, генерал-адъютант, обер-егермейстер. С 1738 г. – кабинет-министр. Казнен по обвинению в заговоре против Бирона.

Воронцова Елизавета Романовна (урожденная Дашкова, старшая сестра княгини Е.Р. Дашковой) (1739–1792). Графиня, фаворитка Петра III, в замужестве Полянская (муж – статский советник Александр Иванович Полянский (1727–1813)).

Воронцов-Дашков Илларион Иванович (1837–1916). Граф, генерал-адъютант (1875). В 1856 г. вступил вольноопределяющимся в лейб-гвардии Конный полк. С 1861 г. – адъютант Великого князя Александра Александровича, с 1874 г. начальник штаба Гвардейского корпуса, которым командовал наследник Цесаревич. Впоследствии министр Императорского Двора и Уделов и Канцлер российских императорских и царских орденов (1881–1897 гг.).

Воронцов Михаил Семенович (1782–1856). Сын знаменитого дипломата, племянник княгини Е.Р. Дашковой. С 1801 г. – поручик лейб-гвардии Преображенского полка. Герой войн с Персией (1804 г.) и Францией (1812–1815 гг.). Тяжело ранен в битве при Бородине. С 1812 г. – генерал-майор, с 1818 г. – кавалер ордена Св. Владимира I степени, командир русского корпуса во Франции. С 1823 г. – генерал-губернатор Новороссии и наместник Бессарабии. При Николае I к этим должностям присоединились обязанности наместника на Кавказе. Светлейший князь, генерал-фельдмаршал, государственный деятель, с именем которого связан расцвет Новороссии и Причерноморья.

Вындомский Максим Дмитриевич (ум.1778). Из боярского новгородского рода. По выходе в отставку с государственной службы получил в 1762 г. владения в «Егорьевской губе и 3040 крепостных крестьян». Именно он начал благоустройство усадьбы Тригорское. Его сын, полковник Александр Максимович, открыл на усадьбе полотняную фабрику, винокуренный и кирпичный заводы. После его смерти (1813) владелицей огромного состояния стала овдовевшая в том же году дочь Прасковья Александровна (Вульф – по мужу).

Вырубова Анна Александровна (урожденная Танеева) (1884–1964). Фрейлина императрицы Александры Федоровны, почитательница Распутина. После революции жила в Финляндии. Оставила воспоминания «Страницы моей жизни».

Вяземский Никифор Кондратьевич (1664–1745). Царский дьяк, один из учителей царевича Алексея, позже – его доверенное лицо. После завершения следствия по делу Алексея Петровича лишен чинов и сослан в Архангельск.

Вяземский Петр Андреевич (1792–1878). Князь, академик, товарищ министра народного просвещения (1856–1858 гг.), обер-шенк при Императрице Марии Александровне. Известный поэт, общественный деятель, литературный критик, друг А.С. Пушкина. С 1867 г. – член Государственного Совета.

Гагарина Анна Петровна (1777–1805). Дочь сенатора П.В. Лопухина, с 1800 г. супруга князя П. Г. Гагарина. Статс-дама. Официальная фаворитка Павла I. После его смерти вступила в связь с Б.А. Четвертинским, братом Марии Антоновны Нарышкиной. Умерла от последствий родов незаконнорожденного ребенка. Судя по клинике, это было либо воспаление легких, либо туберкулез легких. Личность ничем не примечательная, она оставила в истории след знаменитым «анекдотом» об окраске стен Михайловского замка. Подняв на балу перчатку, оброненную фавориткой, Павел, смеясь, пообещал увековечить понравившийся ему цвет в окраске дворца.

Гагарин Григорий Григорьевич (1810–1893). Из древнего княжеского рода. Известный художник, ученик К.П. Брюллова и Ораса Верне. Близкий знакомый А.С. Пушкина и М.Ю. Лермонтова, иллюстрировавший издания их произведений. Автор многочисленных батальных и жанровых акварелей и рисунков, запечатлевших картины Кавказской войны 1830–1840 гг. Вице-президент Академии художеств (1859–1872 гг.), обер-гофмейстер. Входил в круг близких друзей Императрицы Марии Александровны.

Гагарин Матвей Петрович (1668–1721). Князь, государственный деятель. Службу начал в 1686 г. стольником, затем возглавлял Сибирский приказ. В 1708–1719 гг. – Сибирский губернатор. Был арестован и после следствия, вскрывшего крупные должностные преступления, повешен перед зданием Юстиц-коллегии в Петербурге. Разгневанный его злоупотреблениями, а также в назидание казнокрадам, Петр I запретил снимать труп с висельницы в течение нескольких месяцев.

Гаден Даниил (ум. 1682). Польский еврей, взятый в плен русскими в 1656 г. В Москве стал лекарем Аптекарского приказа, с 1672 г. – придворным врачом. Убит во время стрелецкого бунта по обвинению в «злоумышлении» на царское здоровье.

Гауке Иосиф Федорович (1790–1837). Граф, генерал-майор свиты, участник Отечественной войны 1812 г. Флигель-адъютант Императора Николая I.

Георг (1824–1876). Герцог Мекленбург-Стрелицкий. В 1851 г. вступил в брак с дочерью Великого князя Михаила Павловича – Екатериной. Состоял на русской службе в качестве генерала от артиллерии, генерал-адъютанта и инспектора стрелковых батальонов.

Гирш Густав Иванович (1828–1907). Выпускник Императорской Медико-хирургической академии (1850 г.). Доктор медицины, врач Цесаревича Александра Александровича (1868 г.), бессменный лейб-хирург Императоров Александра II, Александра III, Николая II. Член Военно-медицинского ученого комитета. Действительный тайный советник.

Голицын Александр Михайлович (1723–1807). Из древнего княжеского рода, сын генерал-адмирала М.М. Голицына-младшего. Камергер императорского двора (1757 г.), вице-канцлер (1762 г.), обер-камергер (1775 г.), действительный тайный советник. После отставки жил в Москве.

Голицын Александр Николаевич (1773–1844). Видный государственный деятель эпохи Александра I, находившийся в дружеских отношениях с ним с детских лет. С восшествием Александра на престол был назначен обер-прокурором Святейшего Синода, потом министром народного просвещения.

Склонный к мистицизму, пользовался неограниченным доверием императора, но восстановил против себя широкие слои православного духовенства, в связи с чем вынужден был оставить президентство в Российском библейском обществе, а затем и выйти в отставку.

Голицын Дмитрий Михайлович (1665–1738). Из древнего княжеского рода. При Петре I – посланник в Константинополе, затем губернатор в Киеве. Гордый и независимый, Голицын не мог примириться с мыслью, что он, Гедиминович, должен быть «покорным рабом». Ненавидел иностранцев, хотя и понимал необходимость для России европейской образованности. Говорил на нескольких языках и составил библиотеку из 7000 томов. После смерти Петра Великого Голицын стал во главе старо-боярской партии, защищавшей права Петра II против Екатерины I. Соглашение между партиями произошло на почве ограничения власти императрицы Верховным Тайным Советом.

Головина Варвара Николаевна (1766–1821). Дочь князя Николая Федоровича Голицина, племянница графа И.И. Шувалова, знаменитого фаворита императрицы Елизаветы Петровны. С 1789 г. – фрейлина Высочайшего Двора, где служила при Екатерине II, Павле I и Александре I. Доверенное лицо императрицы Елизаветы Алексеевны, автор известных мемуаров. Супруга графа Н.Н. Головина (1756–1821), гофмаршала Великого князя Александра Павловича, затем – действительного тайного советника, члена Государственного Совета. Похоронена в Париже, на кладбище Пер-Лашез.

Головкин Гавриил Иванович (1660–1734). Родственник царицы Н.К. Нарышкиной. Граф, канцлер с 1709 г., начальник Посольского приказа, Президент Коллегии иностранных дел, член Верховного Тайного Совета.

Головнин Александр Васильевич (1821–1886). Сын вице-адмирала. Секретарь Великого князя Константина Николаевича с 1850 г., редактор «Морского сборника», министр народного просвещения (1861–1866 гг.), затем – член Государственного Совета.

Горчаков Александр Михайлович (1798–1883). Крупнейший государственный деятель, дипломат. Однокурсник А.С. Пушкина по Лицею. С 1856 г. – министр иностранных дел, первый из «новой команды», сформированной Александром II. С 1867 г. – государственный канцлер. Светлейший князь. С именем А.М. Горчакова справедливо связывают дипломатические успехи России в 1860–70-х гг.

Грибовский Адриан Моисеевич (1766–1833). Родом из Малороссии. Выпускник Московского университета. С 1784 г. служил секретарем у Г.Р. Державина, бывшего олонецким губернатором. В 1788–1791 гг. служил в военно-походной канцелярии Г.А. Потемкина, получив чин подполковника и орден Св. Владимира IV степени. С 1792 г. служил Управляющим Канцелярией Ее Императорского Величества. В 1795–1796 гг. – статс-секретарь Екатерины II. Автор известных записок об императрице. После ее смерти – в отставке.

Гримм Фредерик Мельхиор (1723–1807). Немецкий аристократ, барон. Крупный европейский дипломат и литератор. Друг Дидро, Гольбаха, главный из зарубежных корреспондентов и советников Екатерины II. В 1773 г. Гримм и Дидро посетили Петербург. Барон исполнял дипломатические поручения русского правительства, был резидентом в Готе, затем в Гамбурге.

Громов Сергей Алексеевич (1774–1856). Выдающийся судебно-медицинский эксперт и акушер. Родился в Смоленской губернии в семье священника. Окончил Смоленскую духовную семинарию, затем – Медико-хирургическую академию (1802 г.). Лекарь Санкт-Петербургского военно-сухопутного госпиталя (1803 г.), адъюнкт-профессор повивального искусства Медико-хирургической академии (1806 г.). С 1808 по 1837 гг. – профессор, руководитель кафедры повивального искусства, судебной медицины и медицинской полиции. С 1827 г. – городовой акушер Санкт-Петербурга. Единственный русский акушер, которому безоговорочно доверяла руководство родами императрица Александра Федоровна. Действительный статский советник, кавалер орденов Св. Анны 1 степени, Св. Станислава 2 степени, Св. Владимира 3 степени, почетный профессор, автор «Краткого изложения судебной медицины» (1832 г.), руководства для врачей, удостоенного Демидовской премии (1832 г.).

Грубер Венцеслав Леопольдович (1814–1890). Знаменитый врач и анатом. По приглашению Н.И. Пирогова с 1847 г. работал в Медико-хирургической академии. Профессор кафедры практической анатомии (1858 г.), член-корреспондент Академии наук, создатель анатомического музея.

Густав VI Адольф (1778–1837), король Швеции с 1792 по 1810 гг., затем – в изгнании. Герцог Карл Зюдерманландский, его дядя (1748–1818) – шведский король Карл XIII с 1810 по 1818 гг., одновременно король Норвегии с 1814 по 1818 гг.

Дашкова Екатерина Романовна (1743–1810). Княгиня, политический и общественный деятель. Единственная в истории России женщина-президент Российской Академии наук (1783–1794). Обладала твердым и решительным характером, отличалась большой жизненной энергией и стойкостью к невзгодам. Активная участница переворота 28 июня 1762 г., автор известных «Записок», интереснейшего образца русской мемуарной литературы конца XVIII – начала XIX в.

Дворжицкий Адриан Иванович (1830–1887). Петербургский обер-полицмейстер. В этом качестве сопровождал Александра II 1 марта 1881 г. в его последней поездке по Санкт-Петербургу. А.И. Дворжицкий оказался и непосредственным свидетелем, и жертвой покушения – он был тяжело ранен. Имея множественные раны, организовал оказание первой помощи императору.

Двукраев Арсений Иванович (1825–1895). Протоиерей. Родился в Тверской губернии. Выпускник Санкт-Петербургской Духовной Академии (1851 г.). Священник Знаменской церкви Санкт-Петербурга, преподаватель Михайловской школы Женского патриотического общества. Многолетний Духовник семьи Великого князя Константина Николаевича.

Девьер (Дивиер) Антон Мануилович (1664–1745). На русскую службу принят в 1697 г. в Голландии. Денщик Петра I. Позже – генерал-адъютант, первый генерал-полицмейстер Петербурга, граф. В 1727 г. по инициативе А.Д. Меншикова лишен чинов и званий, сослан в Сибирь. Возращен императрицей Елизаветой Петровной с пожалованием чина генерал-аншефа.

Деревенко Владимир Николаевич (1869–1936). Почетный лейб-хирург. Приват-доцент Военно-медицинской академии, ближайший сотрудник профессора С.П. Федорова. Лечащий врач царевича Алексея до 1917 г. Сопровождал царскую семью до Екатеринбурга в составе отряда особого назначения.

Державин Гавриил Романович (1743–1816). Прошел путь от солдата Преображенского полка до действительного тайного советника, кавалера многих орденов Российской Империи. Крупнейший русский поэт XVIII века. Губернатор в Карелии и на Тамбовщине. Статс-секретарь Екатерины II, затем – президент Коммерц-коллегии, государственный казначей, министр юстиции. Был известен своей бескомпромиссной борьбой с казнокрадством.

Дибич Иван Иванович (1785–1831). На военной службе – с 1801 г. Генерал-квартирмейстер во время Отечественной войны 1812 г. и зарубежных походов. Граф (1827 г.). Генерал-адъютант (1828 г.). Генерал-фельдмаршал (1829 г.). Главнокомандующий русскими войсками в Польше (1830 г.).

Св. Димитрий, митрополит Ростовский (в миру Туптало Даниил Саввич) (1651–1709). Один из наиболее почитаемых богословов Русской Православной Церкви. Учился в Киевской Академии. После пострига был замечен Архиепископом Черниговским Лазарем (Барановичем), поручившим молодому человеку проповедовать в кафедральном соборе. На 33 году жизни приступил к составлению Четьих Миней (житий святых для каждого месяца, в соответствии с датами чествования Церковью памяти каждого). Эта грандиозная работа продолжалась 20 лет. В 1702 г. стал Митрополитом Ростовским. Автор исследования о раскольничьих сектах «Розыск о брынской вере». Умер в 1709 г. во время молитвы. В 1752 г. причислен к Лику Святых.

Димсдаль Томас (1712–1800). Английский врач, доктор медицины, барон. В 1768–1769 гг. работал в России, в это время организовал в Петербурге и Москве противооспенные прививки, в том числе Екатерине II и Великому князю Павлу Петровичу. В 1769 г. – лейб-медик.

Дмитриев Федор Михайлович (1829–1894). Выпускник Московского университета. Известный юрист, историк и публицист. Личный секретарь Великой Княгини Елены Павловны с 1857 г. Профессор иностранного права Московского университета (1859–1868 гг.). С 1882 г. – попечитель Санкт-Петербургского учебного округа, сенатор.

Дмитриев-Мамонов Александр Матвеевич (1758–1803). Граф – с 1788 г., генерал-адъютант, камергер, фаворит Екатерины II с 1785 по 1789 гг. Попал в любимцы императрицы из адъютантов Г.А. Потемкина и по его рекомендации.

Дмитриев-Мамонов Иван Ильич (1680–1730). Стольник, зачислен в Преображенский полк. Участник войны со Швецией, храбростью обратил на себя внимание Петра I. Был несколько раз ранен. В 1709 г. произведен в майоры. В 1719 г. под наблюдением царя составил «Воинский регламент». В Персидском походе командовал гвардейским полком. Член Военной Коллегии. С согласия Петра I вступил в брак с царевной Прасковьей Алексеевной. 26 мая 1725 г. в день учреждения ордена Св. Александра Невского получил награду в числе первых 19 кавалеров. В 1730 г. Анной Иоанновной произведен в генерал-аншефы.

Долгорукий Алексей Григорьевич (ум.1734). Князь, сенатор, обер-егермейстер, член Верховного Тайного Совета. Действительный тайный советник. Сослан Анной Иоанновной в Березов (1730 г.), где и скончался.

Долгорукий Василий Владимирович (1667–1746). Князь, государственный деятель, участник Северной войны. После следствия по делу царевича Алексея выслан в свое поместье. В 1724–1728 гг. – посол в Персии. С 1728 г. – фельдмаршал, член Верховного Тайного Совета. В 1732–1742 гг. – вновь в ссылке. Императрицей Елизаветой Петровной назначен президентом Военной коллегии.

Долгорукий Иван Алексеевич (1708–1739). Князь, майор гвардии, обер-камергер, фаворит Петра II. С 1730 г. – в браке с Н.Б. Шереметевой (1714–1771), оставившей «Своеручные записки» о современниках. В 1730 г. И.А. Долгорукий с женой был сослан в Березов, затем, вместе с некоторыми родственниками, казнен в Новгороде. Н.Б. Шереметева в 1758 г. приняла монашеский постриг.

Долгорукий Юрий Алексеевич (ум. 1682). Князь, боярин, глава Приказа сыскных дел. Возглавлял, совместно с князем К.О. Щербатовым, правительственные войска во время подавления восстания С. Разина в августе 1670 г. Активный участник войны с Польшей. Глава многих приказов в 1660–1680 гг. Опекун царя Федора Алексеевича. Убит восставшими во время стрелецкого бунта в Москве.

Долгорукий Яков Федорович (1639–1720). Князь, сенатор (с 1712 г.), военачальник. Участник Азовского и Нарвского походов. Известный своей прямотой и неподкупностью, был назначен Петром I президентом Ревизионной Коллегии.

Долгорукова (Долгорукая) Екатерина Михайловна (1847–1922). Княжна. Фрейлина императрицы Марии Александровны. С 1880 г. – светлейшая княгиня Юрьевская, морганатическая супруга Александра II. В 1881 г. покинула Россию и поселилась с детьми во Франции. Скончалась и похоронена в Ницце.

Доу (Дау) Джордж (1781–1829). Родился в Англии, в семье гравера. Выпускник Лондонской Академии художеств. Блестящий портретист и исторический живописец. В 1819–1828 гг. работал в России по приглашению Александра I и создал около 300 портретов русских военачальников и членов Императорского Дома, в первую очередь, для Военной галереи Зимнего Дворца. Близкий знакомый А.С. Пушкина, оставивший его портреты. Поэт обессмертил его грандиозный труд в знаменитом стихотворении «Полководец» (1835 г.).

Дубянский Федор Яковлевич (ум. 1770). Протоиерей, духовник императрицы Елизаветы Петровны. С 1761 г. – потомственный дворянин. Пожалован императрицей, уважением и доверием которой он пользовался многие годы, поместьями в Петербургской губернии. Облик этого замечательного пастыря дошел до нас благодаря портрету, исполненному А.П. Антроповым в 1761 г.

Ермолинский Николай Николаевич (1869 – после 1918). Из дворян Смоленской губернии. Выпускник Пажеского Корпуса (1888 г.). Полковник лейб-гвардии (1905 г.). С 1909 г. – адъютант Великого князя Константина Константиновича, как начальника Главного Управления военно-учебных заведений. С началом мировой войны прикомандирован к штабу 1-ой Армии, в которой служили четыре сына К.К. Романова. Шталмейстер, генерал-майор, за боевые заслуги награжденный орденом Св. Анны I степени с мечами (РГИА. Ф. 537, оп. 1, д. 1793).

Енохин Иван Васильевич (1791–1863). Сын священника. Доктор медицины и хирургии. С 1831 г. – лейб-хирург Высочайшего Двора. Доктор при Цесаревиче Александре Николаевиче (1838 г.). Президент Общества русских врачей. Лейб-медик Императоров Николая I (1855 г.) и Александра II. Тайный советник. Главный инспектор медицинской части армии.

Иоаким, Патриарх Московский и Всея Руси (Иван Савелов) (1620–1690). Был дворянином на воинской службе. После смерти жены и детей принял монашеский постриг. В 1664–72 гг. был строителем Андреевского монастыря в Москве, келарем Новоспасского монастыря, архимандритом Чудова монастыря. В 1674 г. возведен на Патриарший престол. В 1687 г. добился грамоты о неподсудности духовных лиц гражданским властям. Энергично проводил в жизнь церковные постановления против раскольников. Во время свержения царевны Софьи без колебаний встал на сторону Петра I.

Иосиф, Патриарх Московский и Всея Руси (1642–1652). Являясь архимандритом Симонова монастыря, был избран на Патриаршество по жребию (из шести кандидатов). Обращался к мирянам и священникам с нравственными поучениями, заботясь об их моральном воспитании. В 1644 г. Патриарх Иосиф принимал активное участие в споре о вере с лютеранами, где отстаивал преимущества православия. Упрочив свое общественное положение после воцарения в 1645 г. Алексея Михайловича, поощрял книгопечатание и поддерживал сближение с греческим Востоком и Киевом, содействовал выдвижению плеяды молодых талантливых священнослужителей, среди которых были протоиереи Иоанн Неронов, Стефан Вонифатьев и Новоспасский архимандрит Никон. Утвердил обретение мощей ряда русских святых.

Жуковский Василий Андреевич (1783–1852). Родился в Тульской губернии, закончил Московский университетский благородный пансион. Выдающийся поэт, создатель поэтической системы русского языка, ритмов и образов, на которых выросло творчество отечественных поэтов XIX–XX вв. Наставник Цесаревича Александра Николаевича, преподавал русский язык многим членам Дома Романовых.

Завадовский Петр Васильевич (1739–1812). Обучался в иезуитском училище в Орше, затем в Киевской Духовной Академии. Во время русско-турецкой войны 1768–1774 гг. стал управляющим канцелярией фельдмаршала П.А. Румянцева-Задунайского, отличился в боевых действиях. Был представлен Екатерине II и назначен ее кабинет-секретарем. В 1780 г. стал сенатором, затем занимался созданием Госбанка, директором которого остался и при Павле I. В конце царствования Павла был уволен от службы; возращен Александром I. Член Государственного Совета с 1801 г. В 1802 г. был назначен министром народного просвещения. При нем были созданы учебные округа, уставы учебных заведений, издан Цензурный устав.

Захарьин-Романов Никита Романович (ум. 1586). Дед первого царя из дома Романовых Михаила, брат жены царя Иоанна IV, боярин (1562 г.), участник шведского похода 1551 г., Ливонской войны и многих дипломатических переговоров. Упоминается в летописях как участник свадеб Иоанна IV и брата его князя Юрия (1547 г.), в меновых грамотах между царем и его двоюродным братом Владимиром Старицким об уступке последним первому городов Старицы и Вереи взамен Дмитрова и Звенигорода (1566 г.). После смерти Иоанна IV, как ближайший родственник – дядя царя Федора, возглавил регентский совет (до конца 1584 г.). Принял монашество с именем Нифонта. Был дважды женат: на Варваре Ивановне Ховриной, от которой имел сына Федора (будущий Патриарх Филарет), и на дочери князя Горбатого-Шуйского Евдокии Александровне, от которой имел остальных детей. Все его пять сыновей занимали видные посты, но в 1601 г. подверглись опале.

Захарьин Роман Юрьевич (ум.1543). Четвертый сын московского боярина Юрия Захарьича Кошкина, умершего в 1503/1504 или в 1505 г. Поэтому вероятная дата рождения Романа сужается до 1503–1505 гг. Окольничий при Василии III, участвовал в военных походах 1531/32 и 1536/37 гг. Жена Ульяна Федоровна, фамилия которой неизвестна. Дети: Даниил, Долмат, Анна, Анастасия, Никита. Младшей дочери Анастасии суждено было стать царицей. Существует предание, согласно которому московский дом Ульяны Федоровны однажды посетил Св. Геннадий Костромской и предсказал ее дочери царственное супружество. Иван IV выбрал в жены семнадцатилетнюю Анастасию Романовну; свадьба состоялась 3 февраля 1547 г. Ульяна Федоровна приняла схиму под именем умершей в 1560 г. дочери – царицы Анастасии – и скончалась 8 июня 1579 г. Погребена в кремлевском Вознесенском монастыре. От Романа Юрьевича пошла фамилия Романовых-Юрьевых, а затем просто Романовых.

Здекауэр Николай Федорович (1815–1897). Родился в Свеаборге в семье врача. Закончил Санкт-Петербургскую Медико-хирургическую академию (1838 г.). Известный врач, заслуженный профессор Медико-хирургической академии. Председатель Медицинского Совета, лейб-медик с 1860 г., действительный тайный советник. Организатор крупномасштабных профилактических мероприятий по борьбе с холерой, натуральной оспой и туберкулезом. Многократно представлял российскую медицину на крупнейших европейских форумах.

Зичи Михай (Михаил Александрович) (1827–1906). Родился в Венгрии. Выдающийся живописец и рисовальщик. В 1847 г. приглашен Великой Княгиней Еленой Павловной преподавателем рисования к ее дочери Екатерине Михайловне. Художник, популярный в придворных кругах. В 1856 г. получил звание академика за этюды к церемонии коронации Александра II. В 1859–1873 гг. – в звании придворного художника. Прославился не только как портретист, но и как иллюстратор произведений М. Лермонтова, У. Шекспира, Ш. Петефи.

Зорич Семен Гаврилович (1745–1799). Фаворит Екатерины II в 1777–1778 гг. Приехал в Россию в середине XVIII века, поступил на военную службу, был адъютантом у Г.А. Потемкина, затем генерал-лейтенант, флигель-адъютант императрицы. После удаления от «должности» поселился в Шклове. Жил в провинции на такую «широкую ногу», что не хватало полумиллионного дохода. Основанную здесь Зоричем школу Павел I впоследствии взял под свою опеку и преобразовал в кадетский корпус.

Зубов Платон Александрович (1767–1822). Светлейший князь, генерал-фельдцейхмейстер, главноначальствующий Черноморским флотом, Вознесенской легкой конницей и Черноморским казачьим войском, генерал от инфантерии, генерал-адъютант, екатеринославский, вознесенский и таврический генерал-губернатор, член Государственной военной коллегии, почетный благотворитель Императорского воспитательного дома и пр. Последний фаворит Екатерины II.

Кавелин Константин Дмитриевич (1818–1885). Профессор истории Петербургского и Московского университетов, известный столичный ученый, представитель прогрессивных литературных кругов, поддерживался Великой княгиней Еленой Павловной.

Карелль (Карель) Филипп Яковлевич (1806–1886). Хирург, доктор медицины. Лейб-хирург (1849 г.), лейб-медик (1855 г.) Николая I и Александра II. Почетный член Военно-медицинского ученого комитета.

Кельхен Джон (Иван Федорович) (1722–1800). Английский врач, хирург. Начал карьеру в Петербурге в качестве личного врача графа З.Г. Чернышова и княгини Е.Р. Дашковой, затем – лейб-хирург Екатерины II. Секретарь Русского экономического общества.

Керенский Александр Федорович (1881–1970). Адвокат. Депутат 4-й Государственной думы, примыкал к группе трудовиков. Во время Февральской революции член Временного комитета думы, заместитель председателя Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. В 1-м и 2-м Временном правительстве – военный и морской министр, с 8 июля – министр-председатель, с 30 августа одновременно Верховный главнокомандующий. В сентябре возглавил Директорию – коллегию пяти министров, образованную в поисках выхода из правительственного кризиса. Министр-председатель в 3-м коалиционном правительстве. 25 октября бежал из Петрограда в штаб Северного фронта, возглавил антисоветский мятеж, после поражения которого употребил максимум усилий для борьбы с Советской властью. В 1918 г. эмигрировал.

Кикин Александр Васильевич (1678–1718). Бомбардир «потешного» Преображенского полка юного Петра I, затем его денщик. Участник Великого посольства 1699 г. в Европу. Позже – интендант флота, вице-адмирал. В 1713 г. привлечен к суду за хищение государственного имущества, строго наказан. После этого сблизился с царевичем Алексеем. Казнен в числе других его сподвижников. До наших дней сохранился его дом в Петербурге – знаменитые «Кикины палаты», где первоначально после конфискации здания в казну размещалась Кунсткамера.

Киреев Александр Алексеевич (1833–1911). Генерал-адъютант. Близкий многолетний сотрудник (с 1877 г.) Великого князя Константина Николаевича. Публицист, богослов, близкий к славянофилам. Его матери, урожденной А.В. Алябьевой, посвятили стихи А.С. Пушкин и М.Ю. Лермонтов.

Ключевский Василий Осипович (1841–1911). Крупнейший русский историк, профессор Московского университета; автор «Лекций по русской истории» и ряда монографий по истории России эпохи средневековья.

Кознаков Николай Геннадиевич (1823–1885). Генерал-майор свиты, воспитатель сыновей Александра II. Впоследствии – генерал-адъютант, генерал-губернатор Западной Сибири, член Государственного Совета.

Коковцов Владимир Николаевич (1853–1943). Граф, министр финансов Российской империи в 1904–1914 гг. (с перерывом 1905–1907 гг.), Председатель Совета министров в 1911–1914 гг. После 1917 г. – в эмиграции.

Коллинс Самуэль (ум. 1671). Англичанин, придворный врач царя Алексея Михайловича в 1659–1669 гг. Оставил сочинение, содержащее интересную характеристику внешности и характера царя, сведений о царской семье и придворных (Б.И. Морозове, И.Д. Милославском, А.Л. Ордин-Нащокине).

Кондоиди Павел Захарьевич (1710–1760). Родился в Греции, с детства жил в России. Степень доктора медицины получил в 1732 г. в Лейдене. С 1738 г. – генерал-штаб-доктор действующей армии, с 1753 г. – архиятер и президент Медицинской канцелярии. Автор первых в России: Военной фармакопеи, Плана медицинского обеспечения войск; походного госпиталя; системы противоэпидемических армейских мероприятий. Регламентировал перечень обязательных вскрытий трупов, усовершенствовал организацию прозекторского дела. Лейб-медик императрицы Елизаветы Петровны.

Корнилий (ум. 1698). Духовный писатель, борец с расколом. Архимандрит Тихвинского Большого Успенского (1665 г.) и Зеленецкого монастырей (1668 г.), Митрополит Казанский и Свияжский (1673 г.), Митрополит Новгородский, Великолуцкий и Всего Поморья (1674 г.) Архипастырь общеизвестный скромностью и справедливостью. Умер на покое в своей любимой обители – Зеленецком монастыре (там же погребен). Именно он руководил чином отпевания и погребения Никона с поминовением его Патриархом. «И на том погребении Великий Государь царь и Великий князь Феодор Алексеевич сам был (О. Сильвестр (Медведев). «Созерцание краткое лет 7/90, 91 и 92…»).

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918). Генерал от инфантерии. Из семьи казачьего офицера. Окончил Академию Генштаба. Участник русско-японской и I мировой войн. В марте-апреле 1917 г. командующий войсками Петроградского военного округа, в мае – 8-й армии, с 19 июля – войсками Юго-Западного фронта. С 19 по 27 августа – Верховный главнокомандующий. 25 августа поднял мятеж и двинул войска на Петроград с целью восстановления монархии. После подавления мятежа Корнилов арестован, но при содействии генерала Н.Н. Духонина 19 ноября бежал в Новочеркасск, где вместе с генералом М.В. Алексеевым возглавил Добровольческую армию. 13 апреля 1918 г. погиб при штурме Екатеринослава (Днепропетровска).

Корф Модест Андреевич (1800–1876). Выпускник Царскосельского лицея, однокурсник А.С. Пушкина. Барон, затем граф, государственный деятель, директор Российской Публичной библиотеки. Историк, автор первой биографии М.М. Сперанского.

Котошихин Григорий Карпович (ум. 1667). Подъячий Посольского приказа. Выполнял ответственные дипломатические поручения. В 1664 г. бежал в Польшу, обосновав этот поступок нежеланием писать донос на князя Я.К. Черкасского, как того требовал руководитель Посольского приказа Ю.А. Долгорукий. Служил в Швеции чиновником государственного архива. Казнен за совершение убийства на бытовой почве. В Швеции Г. Котошихин написал свое знаменитое сочинение о России, рукопись которого обнаружил С.В. Соловьев в Упсальском университете.

Кошко Аркадий Федорович (1867–1928). Родился в Минской губернии, в дворянской семье. Окончил Казанское пехотное юнкерское училище. Служил в Рижской полиции, с 1900 г. – ее начальник. С 1908 г. – начальник Московской сыскной полиции. Незадолго до октябрьского переворота переведен в столицу с присвоением генеральского звания и назначен руководителем сыскной полиции МВД. Под его руководством расследовались самые громкие преступления. С 1917 г. – в эмиграции. Оставил воспоминания, изданные в Париже (в 1995 г. – в издательстве «Современник»).

Крамер Анна Ивановна (1694–1770). Дочь нарвского купца, по взятии русскими войсками этого города попала в плен. Была в услужении у генерала Ф.М. Апраксина, затем – гофмейстрина и особо доверенное лицо царицы Екатерины Алексеевны и царевны Наталии Алексеевны, сестры Петра I. После смерти Екатерины I покинула двор и уехала в г. Нарву.

Красовский Антон Яковлевич (1821–1898). Выпускник Императорской Медико-хирургической Академии. Профессор. Почетный лейб-акушер (1866 г.), директор Родовспомогательного заведения Учреждений Императрицы Марии (1870 г.), лейб-акушер Двора Его Величества (1874 г.), действительный тайный советник (1896 г.). Им учреждена премия для студентов Повивального института.

Крузе Карл Федорович (1727–1799). Немецкий врач. Работал в России с 1750 г. Доктор медицины, профессор. Лейб-медик (с 1761 г.) Елизаветы Петровны, Екатерины II, Павла I. Член Петербургской академии наук. Некоторые историки считают его причастным к убийству Петра III в Ропше.

Св. Блаженная Ксения Петербургская – родилась в Петербурге в первой половине XVIII века, в благочестивой семье. Когда ей шел двадцать шестой год, ее муж, придворный певчий Андрей Федорович Петров, скоропостижно скончался. Детей в семье не было и Ксения, раздав все имущество бедным, стала жить милостыней, избрав тяжкий путь – юродства Христа ради. Скончалась на 71-м году жизни и была похоронена на Смоленском кладбище. Третий век не прерывается поток людей к ее могиле. Канонизирована Русской Православной Церковью.

Кузнецова Анна Васильевна (1847–1922). Дочь знаменитого актера-трагика Василия Андреевича Каратыгина. От брака с Великим князем Константином Николаевичем родила Сергея (родился и умер в 1873 г.), Марину (1875–1941), Анну (1878–1920), Измаила (1879–1885), Льва (1883–1885). Всем им Александр III пожаловал отчество «Константиновичи», фамилию «Князевы» и потомственное дворянство. Потомки старшей дочери, вышедшей замуж за генерала А.Н. Ершова, до сих пор живут в России.

Куракин Александр Борисович (1752–1818). Князь. Друг юности Павла I, с его воцарением – вице-канцлер, действительный тайный советник, гофмейстер. Видный петербургский масон, к концу жизни Павла оказавшийся причастным к заговору против него. Позднее, являясь послом России во Франции, своевременно предупредил императора Александра I о планах нападения Наполеона I.

Ламздорф Матвей Иванович (1745–1828). Генерал от инфантерии, член Государственного Совета. Граф (с 1817 г.). Воспитатель Великих Князей – Николая и Михаила Павловича.

Ланге Фердинанд Иванович (1820–1890). По окончании Медико-хирургической академии получил звание лекаря с определением на службу в Ново-Архангельский военный госпиталь ординатором (1841 г.). В 1846 г. уволен из военного ведомства, поступил на службу врачом Лугской городской больницы. 17 февраля 1848 г. принял присягу на подданство России. С 1850 г. – врач Гвардейского Экипажа. Окружной медицинский инспектор Адмиралтейской части (1866 г.). Действительный статский советник (1869 г.). Медик Двора Великого князя Константина Николаевича (1879 г.) с оставлением в службе по 8-му Флотскому экипажу.

Левенвольде Рейнгольд Густав (1693–1758). В Россию прибыл из Германии в свите принцессы Шарлотты, невесты царевича Алексея. Камер-юнкер (1725 г.), затем камергер Екатерины I. Фаворит императрицы, известный тем, что не использовал своего положения для вмешательства в государственные дела. При Анне Иоанновне – обер-гофмаршал. Елизаветой Петровной сослан в Соликамск (1742 г.).

Лефорт Франц Яковлевич (1656–1699). Генерал-адмирал, друг и наставник Петра I. В России – с 1675 г., участвовал в Крымских и Азовских походах; возглавлял Великое Посольство в Европу (1697 г.).

Литвинов Николай Павлович (1833–1891). Генерал-лейтенант, один из воспитателей сыновей Александра II: Александра и Владимира. Сопровождал их в Ниццу для прощания с умиравшим Цесаревичем Николаем. Именно Н.П. Литвинову историки обязаны детальным изложением обстоятельств болезни и смерти старшего сына Александра II. «Дневник» Литвинова увидел свет в 1907 г., в журнале «Исторический вестник».

Литке Федор Петрович (Фридрих Вениамин) (1797–1882). Мореплаватель и географ, генерал-адъютант (1842 г.), адмирал (1855 г.), граф (1866 г.), член Государственного Совета (1855 г.), президент (1864 г.) Петербургской Академии наук. В 1813 г. поступил на службу во флот волонтером, участвовал в боевых действиях против Франции, за которые награжден знаком отличия Военного ордена и орденом Св. Анны 4-й степени. В 1817–1819 гг. совершил кругосветное плавание на шлюпе «Камчатка». В 1821–1825 гг., командуя бригом «Новая Земля», провел опись Лапландского берега и Новой Земли. В 1830 г. за 18 морских кампаний награжден орденом Св. Георгия 4-й степени. С 1832 г. назначен флигель-адъютантом и прикомандирован к Великому Князю генерал-адмиралу Константину Николаевичу. В 1845–1850 гг. и 1856–1873 гг. – вице-председатель созданного им Географического общества. С 1846 г. – председатель Морского ученого комитета. В 1850–1853 гг. – главный командир и военный губернатор Ревеля. С 1853 г. – главный командир Кронштадтского порта. В 1873 г. Русским географическим обществом учреждена медаль имени Литке. Его именем назван ряд географических пунктов в Северном Ледовитом океане.

Лонгинов Николай Михайлович (1775–1853). Сын священника Харьковской Епархии. Начал службу в Лондонской духовной миссии. Секретарь Императрицы Елизаветы Алексеевны (1812 г.). Сопровождал ее в заграничных поездках с 1813 по 1819 гг. Управляющий учреждениями Императрицы Марии Федоровны, Председатель Комитета призрения заслуженных чиновников. Действительный тайный советник, сенатор, член Государственного Совета, Государственный секретарь.

Лопухина Евдокия Федоровна (1669–1731). Первая жена Петра I (с 1689 г.), мать царевича Алексея. В 1698 г. по инициативе мужа приняла монашеский постриг. В 1718 г. после процесса над сыном, в ходе которого были выявлены ее связи с оппозицией, переведена из привилегированного Покровского Суздальского монастыря в Ладожский Успенский, где находилась под стражей. В 1725 г. переведена в Шлиссельбургскую крепость. После воцарения Петра II жила в Москве, в Вознесенском монастыре, пользуясь царскими почестями.

Лорис-Меликов Михаил Тариелович (1825–1888). Граф, генерал, командующий корпусом, сподвижник Александра II. С 1880 г. – председатель Верховной распорядительной комиссии по борьбе с терроризмом, затем – министр внутренних дел. Один из авторов проекта крупномасштабных конституционных реформ, одобренных Александром II незадолго до смерти. При Александре III ушел в отставку со всех постов.

Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925). Князь, помещик. В 1906 г. – член ЦК партии кадетов, затем вышел из нее. Депутат 1-й, 3-й и 4-й Государственных дум. В годы мировой войны завоевал популярность в качестве председателя «Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам», выполнявшего разнообразные функции в организации тыла (помощь беженцам, размещение заказов для армии). После Февральской революции со 2 марта по 7 июля 1917 г. министр-председатель и министр внутренних дел Временного правительства. Выступал за решительные меры борьбы с революционным движением. После Октябрьского переворота – эмигрант.

Людовик II (1777–1848). Великий герцог Гессенский, отец Императрицы Марии Александровны.

Макаров Алексей Васильевич (1674–1740). Один из ближайших сподвижников Петра I, с 1704 г. служивший в его канцелярии. С 1713 г. – кабинет-секретарь царя, руководивший всем делопроизводством. Активно поддержал воцарение Екатерины I, получил чин тайного советника. При Петре II – президент Камер-коллегии.

Макушина Анна Петровна (ум. 1887). Камер-фрау Великой Княгини Александры Иосифовны, супруги Великого князя Константина Константиновича.

Мальцева Анастасия Николаевна (1810–1890). Урожденная княжна Урусова, старшая сестра знаменитого государственного деятеля С.Н. Урусова (1816–1883), главноуправляющего II Отделением Собственной Его Величества Канцелярии, сенатора, члена Государственного Совета. Вышла замуж за С.И. Мальцева (1810–1893), генерал-майора, члена Мануфактурного совета министерства финансов. Фрейлина и близкая подруга Императрицы Марии Александровны.

Мандт Мартин (Мартын Мартынович) (1800–1858). Шотландец; врач и естествоиспытатель. С 1835 г. – в России, домашний врач Елены Павловны, жены Великого князя Михаила Павловича. Доктор медицины, профессор. С 1840 г. – лейб-медик императорского двора. Руководил лечением Николая I в последние дни жизни. Автор некогда знаменитой методики лечения – атомистики. Он утверждал, что лекарства от длительного и тонкого растирания приобретают особую лечебную силу. Этот метод подверг справедливой критике Н.И. Пирогов. Многие русские врачи считали Мандта шарлатаном.

Манштейн Христофор Герман (1711–1757). Адъютант фельдмаршала Б.Х. Миниха, подполковник. Командовал отрядом гвардейцев, арестовавших регента, герцога Э. Бирона. Автор «Записок о России. 1727–1744» (Дерпт, 1810; СПб., 1875), в которых детально рассказал об организации заговора и аресте Бирона.

Марфа, великая инокиня, в миру Ксения Ивановна, жена боярина Федора Никитича Романова-Юрьева (в иночестве Филарет), Патриарха Всея Руси, дочь дворянина Ивана Шестова от брака с Марией, известной только по имени. О годе и месте рождения сведений нет; вышла за Федора Романова около 1585 г.; пострижена одновременно с мужем, отправлена в Толвуйский погост за Онегу в июне 1601 г.; получила дозволение переселиться к сыну (впоследствии царь Михаил Федорович) и дочери в Юрьево-Польское село Клин, не раньше января 1605 г.; по смерти царя Бориса Годунова жила с детьми в Ростове до 1609 г.; по захвате мужа, Митрополита Ростовского, переселилась в Москву, по очищении столицы от поляков удалилась с сыном в Кострому в 1612 г.; там в Ипатьевском монастыре благословила сына на царство 14 марта 1613 г. Умерла в Москве 26 января 1631 г., погребена в церкви Спаса на Бору. Имела пять сыновей, из которых четверо умерли в младенчестве, и одну дочь Татьяну (ум.1610 г.).

Матвеев Артамон Сергеевич (1625–1682). Боярин, сын дьяка. Глава Посольского приказа (1671–1676 гг.), один из усмирителей Медного бунта. Убит во время стрелецкого восстания 15 мая 1682 г.

Мельгунов Алексей Петрович (1722–1788). Генерал-лейтенант, член Императорского Совета при Петре III (1762 г.), затем сенатор (1765 г.), Ярославский генерал-губернатор (1777 г.), наместник Ярославский и Вологодский. Видный общественный деятель и меценат. Сыграл решающую роль в освобождении Брауншвейгского семейства в 1780 г.

Менгден Юлиана (1719–1781). Баронесса из древней вестфальской фамилии, обосновавшейся в XIV веке в Лифляндии. Ровесница и подруга детских лет Анны Леопольдовны, затем – ее фрейлина. Арестована вместе с Брауншвейгской фамилией, содержалась в заключении в Раненбурге до воцарения Петра III (1762 г.). Скончалась в Риге.

Менгден Якобина (1722–1772). Баронесса, фрейлина Великой княгини, затем правительницы Анны Леопольдовны, младшая сестра ее фаворитки Юлианы Менгден. Умерла в Лифляндии после освобождения (1763 г.) из многолетнего заключения вместе с Брауншвейгским семейством.

Меншиков Александр Данилович (1673–1729). Ближайший сподвижник Петра I. С 1686 г. – царский денщик. В 1707 г. получил княжеский титул, за участие в Полтавской битве – звание фельдмаршала. Неоднократно находился под следствием ввиду служебных злоупотреблений. При Екатерине I стал генералиссимусом, единовластным правителем страны, что вызвало недовольство аристократии. 8 сентября 1727 г. по указу Петра II Меншиков был сослан в Березов.

Милославский Илья Данилович (ум. 1668). Боярин, князь; посланник в Константинополе (1643 г.) и в Голландии (1648 г.). После восстания в Москве в 1648 г. играл важную роль в управлении страной.

Милославская Мария Ильинична (1625–1669). Русская царица, дочь боярина Ильи Даниловича Милославского, возглавившего русское правительство после Московского восстания 1648 г. Первая жена царя Алексея Михайловича, мать царей Федора и Ивана V, правительницы царевны Софьи.

Милютин Дмитрий Алексеевич (1816–1912). Граф, один из наиболее ярких администраторов Александра II. На военной службе – с 17 лет. В 1839 г. тяжело ранен в боях на Кавказе. В 1845–1856 гг. – профессор Военной академии по кафедре военной географии и статистики. Создатель школы молодых ученых, автор двухтомников «Первые опыты военной статистики» и «История войны России с Францией». С 1861 г. – военный министр, начавший коренные реформы в армии. С 1877 г. – на турецком фронте. Генерал-фельдмаршал (1898 г.). После убийства Александра II ушел в отставку. Его младший брат Николай (1818–1872) – товарищ министра внутренних дел, технический руководитель работ по подготовке реформы 1861 г., друг и единомышленник Великой княгини Елены Павловны.

Миних Христофор (Бурхард) Антонович (1683–1767). В Россию приехал из Германии в 1720 г. по приглашению Петра I, как специалист по фортификации. Строитель Ладожского обводного и других каналов. При Императрице Анне возглавил Военную коллегию, успешно командовал войсками в русско-турецкой войне. Граф. Генерал-фельдмаршал. Организатор заговора против Бирона. Елизаветой Петровной сослан в сибирский город Пелым. Петр III вернул ему все звания и имущество. В последние годы жизни руководил балтийскими портами и каналами.

Миних Эрнст Иоганн (1707–1788). Граф, сын генерал-фельдмаршала Б.Х. Миниха, камергер Иоанна VI, гофмейстер, затем обер-гофмаршал. В 1743–1763 гг. – в ссылке, затем – президент Коммерц-коллегии. Мемуарист.

Монзей Джеймс (Яков Фомич) (1700–1773). Уроженец Шотландии. Доктор медицины (1740 г.). Состоял на русской службе с 1736 (в должности лекаря Адмиралтейского госпиталя) по 1763 гг. Архиятер, лейб-медик. Тайный советник. Автор Указаний по организации медицинской помощи в армии и на флоте (1762 г.). Екатерина II, придя к власти, распорядилась об увольнении знавшего многие придворные тайны врача. Умер в Эдинбурге.

Монс Виллим Иванович (1688–1724). Младший брат Анны Монс, первой фаворитки Петра I. Офицер русской армии, участник боев под Лесным, Полтавой. С 1711 г. – адъютант царя, с 1716 г. – камер-юнкер Екатерины Алексеевны, руководитель ее канцелярии. В 1724 г. получил чин камергера. В ноябре того же года арестован, судим и казнен по обвинению в казнокрадстве.

Морков (Марков) Аркадий Иванович (1747–1827). Граф. Член Коллегии иностранных дел, посланник в Голландии, затем – во Франции. При императоре Александре I – снова посол в Париже. В последние годы жизни – член Государственного Совета.

Морозов Борис Иванович (1590–1661). Государственный деятель. «Дядька» (воспитатель) царя Алексея Михайловича, руководил приказами Большой Казны, Стрелецким, Аптекарским. До 1648 г. фактический правитель государства. Во время восстания в Москве в 1648 г. царь, спасая его от гибели, отправил в ссылку, но вскоре вернул, после чего Б.И. Морозов не играл существенной роли в управлении. Женат на Анне Ильиничне Милославской, сестре царицы.

Музовский Николай Васильевич (1750–1848). Преподаватель Закона Божьего в Царскосельском лицее. Протопресвитер, духовник Николая I и императорской фамилии. Крестил будущего Императора Александра III.

Нарышкина Наталия Кирилловна (1653–1694). Дочь боярина Кирилла Полуэктовича Нарышкина, вынужденного после стрелецкого бунта 1682 г., приведшего к власти царевну Софью, принять постриг в Кирилло-Белозерском монастыре. В результате переворота вдовствующая царица Наталия Кирилловна (вторая жена царя Алексея Михайловича) вместе с сыном Петром и дочерью Наталией вынуждена была покинуть Москву. После воцарения сына активного участия в жизни государства не принимала, оставаясь заботливой и любящей матерью, благотворно влиявшей на Петра I.

Нелидова Екатерина Ивановна (1756–1839). Из семьи армейского поручика. Род Нелидовых происходил от Отрепьевых, давших русской истории Лжедмитрия I. В шесть лет поступила в Смольный институт благородных девиц. В 1776 г. закончила его «восьмой по счету», получив золотую медаль. Екатерина II, умевшая замечать талантливых людей, назначила Нелидову фрейлиной супруги своего сына (1777 г.). До смерти Павла I сохраняла влияние при императорском дворе.

Нефф Тимофей Андреевич (1805–1876). Родился в Германии (Timoleon Karl Von Neff). Исторический живописец и портретист. С 1832 г. – придворный живописец Николая I. В 1849 г. получил звание академика за исполнение икон для Исаакиевского собора. Автор многочисленных портретов членов Дома Романовых.

Никитин Иван Никитич (около 1680 – не ранее 1742). Знаменитый русский портретист. Сын придворного священника, племянник духовника Петра I. Получил подготовку у лучших мастеров Италии. Работал при дворе герцога Козимо Медичи. По возвращении в Россию получил звание «персонных дел мастера». Старший брат портретиста многие годы был духовником царицы Прасковьи и ее дочерей.

Никон, Патриарх Московский и Всея Руси (в миру Никита Минов, 1605–1682). Церковный и политический деятель. Родился в семье крестьянина; будучи священником, имел приход в Москве. Потеряв трех детей, принял монашество в Анзерском ските на Белом море. С 1643 г. игумен Кожеозерского монастыря, в 1646 г. сблизился с царем Алексеем Михайловичем, стал архимандритом Новоспасского монастыря, в 1648 г. – Митрополит Новгородский, с 1652 г. – Патриарх; провел реформу Церкви, приведшую к ее расколу. Добиваясь независимости церковной власти от светской, вступил в конфликт с царем. В 1658 г. объявил о сложении полномочий Патриарха. На Соборе в 1666 г. лишен сана и сослан в Белозерский Ферапонтов монастырь. Умер в Ярославле, возвращаясь из ссылки.

Олеарий Адам (1599–1671). Немецкий ученый-энциклопедист. Выпускник, затем профессор Лейпцигского университета. Придворный советник и участник посольств шлезвиг-голштинского герцога Фридриха III в Россию в 1633–1635 гг. и 1635–1639 гг. История мировой науки обязана ему созданием знаменитого Готторпского глобуса, подаренного Петру I в 1714 г. Автор «Описания путешествия в Московию», самой известной книги о России XVII века. Она представляет особый интерес для медиков, т. к. соавтором Олеария был Гартман Граманн, врач указанного посольства.

Оом Федор Адольфович (1826–1898). Тайный советник, один из воспитателей детей Александра II, в частности, Цесаревича Николая. Позднее – секретарь Собственной канцелярии Цесаревны, затем Императрицы Марии Федоровны. Мемуарист.

Оппель Владимир Андреевич (1872–1932). Родился в Санкт-Петербурге в семье композитора, председателя Русского музыкального общества. Прадед – Христофор Оппель, доктор медицины, в России с 1788 г., известный хирург, вошедший в историю Отечественной войны 1812 г. В.А. Оппель в 1896 г. окончил Военно-медицинскую академию. Ординарный профессор кафедры хирургической патологии и терапии ВМА (1908 г.). Участник I мировой войны, хирург-консультант. С марта 1917 г. – первый избранный президент Военно-медицинской академии, руководитель хирургической клиники. С сентября 1924 г. – заведующий хирургическим отделением больницы имени И.И. Мечникова, с марта 1927 г. – ее директор.

Ордин-Нащокин Афанасий Лаврентьевич (ок.1606–1680). Государственный деятель, дипломат. С 1622 г. на военной службе. В 1642 г. глава дипломатической миссии в Молдавию; участвовал в русско-польской и в русско-шведской войне. Руководил переговорами с Речью Посполитой и подписанием Андрусовского перемирия (1667 г.), за что пожалован в бояре и поставлен во главе Посольского приказа. Участвовал в составлении Новоторгового устава; основал верфи на Западной Двине и Оке, мануфактуры; был устроителем почты между Москвой, Ригой и Вильно. В 1672 г. постригся под именем Антония в Крыпецком монастыре близ Пскова.

Орлов Алексей Федорович (1786–1861). Участник войн с Наполеоном I, в качестве командира Лейб-гвардии Конного полка способствовал усмирению восстания 14 декабря 1825 г., за что получил графское достоинство. Участник войн с Турцией в 1828–1833 гг. С 1844 г. – шеф жандармов и III отделения, князь. Участник Парижского Конгресса 1856 г., затем – Председатель Государственного Совета, Председатель Кабинета министров.

Орлов Алексей Григорьевич (1737–1808). Граф, генерал-аншеф. В 1762 г. ему принадлежала одна из ключевых ролей в решении судьбы Петра III. В 1770 г. командовал Черноморским флотом, осуществляя общее руководство при разгроме турецкого флота в Чесменской бухте, за что пожалован титулом «Чесменский». В 1774 г. вышел в отставку и занялся коневодством. Известен тем, что обманным путем доставил в Россию княжну Тараканову, выдававшую себя за дочь императрицы Елизаветы.

Орлов Григорий Григорьевич (1734–1783). Граф (с 1762 г.) и князь Священной Римской империи, фаворит Екатерины II с 1762 по 1772 гг. Камергер, в 1763–1775 гг. генерал-фельдцейхмейстер. Инициатор создания Вольного Экономического общества и его первый президент. Большими склонностями к государственным делам не отличался, но живо участвовал во всех важных начинаниях первого периода царствования. В отставке с 1775 г.

Остен-Сакен Дмитрий Ерофеевич (1789–1881). Граф, генерал от кавалерии, генерал-адъютант. Начальник севастопольского гарнизона (1854 г.). Член Государственного Совета.

Остен-Сакен Фабиан Вильгельмович (1752–1837). Князь, участник войн с Францией при Павле I и Александре I, герой Отечественной войны 1812 г., генерал-фельдмаршал.

Остерман Андрей Иванович (Генрих Иоганн Фридрих) (1686–1747). Сын лютеранского пастора, родился в Германии. В России – с 1704 г. в должности переводчика, затем – секретаря Посольского приказа. После заключения Ништадского мира (1721 г.) пожалован в баронское достоинство. С 1723 г. – вице-президент Коллегии иностранных дел. Один из авторов знаменитой «Табели о рангах». При Екатерине I и Анне Иоанновне – вице-канцлер. При Елизавете Петровне сослан в Березов.

Охотников Алексей Яковлевич (1781–1807). Родился в семье дворян Воронежской губернии. В 1801 г. был зачислен эстандарт-юнкером в Кавалергардский полк лейб-гвардии. С 1804 г. – штаб-ротмистр, полковой казначей. Пользовался уважением и доверием сослуживцев. В юности был влюблен в Н.И. Загряжскую, будущую Гончарову, тещу А.С. Пушкина. С октября 1806 г. – в отставке в связи с «грудной болезнью». Похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской Лавры.

Павский Герасим Петрович (1787–1863). Знаменитый богослов, филолог, действительный член Академии наук. Протоиерей, преподаватель Закона Божиего Цесаревичу Александру Николаевичу (будущему Александру II).

Пален (фон дер) Петр Алексеевич (1745–1826). Из семьи прибалтийских дворян. Службу начал капралом конной гвардии. Генерал-губернатор и начальник полиции Санкт-Петербурга, граф. Руководитель заговора и непосредственный участник убийства императора Павла I. 17 июня 1801 г. Александр I, воспользовавшись частным конфликтом Палена с вдовствующей императрицей, освободил его от всех должностей и выслал в Ригу с запрещением въезда в Санкт-Петербург и Москву.

Панин Никита Иванович (1718–1783). Граф, государственный деятель, дипломат. в 1747–1759 гг. посланник в Дании, Швеции. В 1760–1773 гг. воспитатель Великого князя Павла и обер-гофмейстер его двора. Участник переворота 1762 г., в 1763–1781 гг. возглавлял Коллегию иностранных дел. В начале царствования Екатерины II предпринял попытку ограничений самодержавной власти, представив императрице проект учреждения Совета министров и преобразования Сената, но успеха не имел. Это и расхождение с Екатериной II в определении внешнего политического курса вынудили его выйти в отставку в 1781 г.

Паскевич-Эриванский Иван Федорович (1782–1856). Граф, выпускник Пажеского корпуса. Затем светлейший князь Варшавский, генерал-фельдмаршал. Герой войн с Турцией, Отечественной войны 1812 г. и заграничного похода во Францию, участник Крымской войны. Главнокомандующий в войнах России с Персией (1826 г.), Турцией (1828–1829 гг.), в Польше (1831 г.). Член судебной коллегии по делу декабристов (1826 г.). Кавалер всех российских орденов, включая 4 степени ордена Св. Георгия.

Паульсен Христофор Михайлович (1693–1780). Гоф-хирург императорского двора со времен Петра I, надворный советник.

Пеликан Венцеслав Венцеславович (1790–1873). Окончил в 1813 г. Медико-хирургическую академию. Доктор медицины и хирургии (1816). Известный хирург. В 1826–1832 гг. – профессор, затем ректор Вильнюсского университета. Последующие годы работал в Санкт-Петербурге, в Медико-хирургической академии, в 1851–1857 гг. – ее президент.

Перекусихина Мария Саввишна (1739–1824). Камер-фрау Екатерины II, близкая ее наперсница, происходила из небогатых дворян Рязанской губернии. По словам осведомленных о закулисной жизни двора людей, все фавориты Екатерины II «находились у нее в нравственной зависимости», т. е. проверялись Перекусихиной на их физическую пригодность к этой роли.

Платон, митрополит Московский (Левшин Петр Георгиевич) (1737–1812). Выпускник Славяно-греко-латинской академии, где впоследствии некоторое время преподавал. Был учителем богословия у Великого князя Павла. Проявлял заботу о духовенстве, за что и получил прозвище «отец московского духовенства». Прославился как выдающийся оратор, историк и богослов. Автор «Краткой церковной российской истории» и духовно-нравственных произведений. В дни Отечественной войны 1812 г. выступал с патриотическими посланиями, собирал пожертвования для борьбы с врагом, организовывал эвакуацию церковных ценностей.

Плещеев Сергей Иванович (1752–1802). Известный географ, писатель, переводчик. Друг Великого князя Павла Петровича и его супруги Марии Федоровны. Один из составителей церемониала перезахоронения тела Петра III (1796 г.). После воцарения Павла I – действительный тайный советник. Считается одним из руководителей движения масонов в России.

Победоносцев Константин Петрович (1827–1907). Выпускник училища правоведения. Профессор кафедры гражданского права Московского университета (1860–1865). Статс-секретарь, в 1880–1905 гг. – обер-прокурор Святейшего Синода, член Государственного Совета и Комитета министров. Один из учителей Великого князя Александра Александровича, с воцарением которого приобрел решающее влияние на государственные дела. Автор классического трехтомного «Курса гражданского права».

Половцов Александр Александрович (1832–1909). Выпускник Царскосельского лицея. С 1861 г. женат на воспитаннице придворного банкира барона А.Л. Штиглица – Н.М. Июневой. Сенатор. С 1883 года – Государственный секретарь, статс-секретарь Императора Александра III. Действительный тайный советник. Член Комитета финансов (1892 г.), член Государственного Совета (1906 г.). Мемуарист.

Понятовский Станислав Август (1732–1798). Польский магнат, сын мазовецкого воеводы. В 1755 г. прибыл в Петербург в качестве секретаря английского посла, стал фаворитом великой княжны Екатерины. В 1764 г. был избран польским королем (последним в ее истории). Роль его как короля была плачевна – он не смел противоречить Екатерине II и смирился с тремя разделами своего государства, полностью утратившего самостоятельность. В 1795 г. отказался от престола, оставшиеся годы провел в Петербурге, окруженный роскошью.

Потемкин Григорий Александрович (1739–1791). Государственный и военный деятель, фаворит Екатерины II, камергер, генерал-фельдмаршал (1784). В 1776 г. генерал-губернатор Новороссийской, Азовской и Астраханской губерний. В 1783 г. после присоединения к России Крыма удостоен титула светлейшего князя Таврического. С 1784 г. президент Военной коллегии, главнокомандующий русскими войсками в русско-турецкой войне 1787–1791 гг. С его именем связано освоение Северного Причерноморья, основание Херсона, Николаева, Севастополя, Екатеринослава, становление военного и торгового флота на Черном море.

Протасова Анна Степановна (1745–1826). Дочь сенатора, двоюродная сестра Г. Орлова, графиня (с 1801 г.), любимая фрейлина Екатерины II. Воспитала пять дочерей своего брата Петра, четырех из них выгодно выдав замуж – Александру за князя Голицына, Екатерину – за графа Ростопчина, Веру – за князя Васильчикова, Анну – за графа Толстого.

Раден Эдита Федоровна (1825–1885). Одна из образованнейших женщин эпохи Александра II. С 1852 года – фрейлина, затем гофмейстрина Двора Великой княгини Елены Павловны, ее сподвижница в делах благотворительности, здравоохранения, женского образования. В ее скромной квартире, расположенной во флигеле Михайловского дворца, бывали И.С. Аксаков, К.Д. Кавелин, В.Ф. Одоевский, И.С. Тургенев, Ю.Ф. Самарин, С.Н. Урусов, Б.Н. Чичерин, Н.И. Пирогов; здесь обсуждались многие актуальные проблемы, принимавшие затем форму законопроектов.

Разумовский Алексей Григорьевич (1709–1771). Сын украинского казака Григория Розума, с 1731 г. певчий украинской капеллы, фаворит царевны Елизаветы Петровны. После ее вступления на трон – камергер, генерал-поручик, с 1744 г. граф, с 1756 г. – генерал-фельдмаршал. По некоторым данным, с 1742 г. состоял в морганатическом браке с императрицей Елизаветой. С 1762 г. – в отставке.

Распутин (Новых) Григорий Ефимович (ок.1864–1916). Родился в селе Покровское Тобольской губернии. Молодость «старца» прошла в конфликтах с односельчанами и паломничествах по монастырям. С 1908 г. – в Петербурге, где вскоре стал вхож в высшие придворные круги. По мнению императрицы, способствовал улучшению состояния здоровья цесаревича Алексея, больного гемофилией, в связи с чем приобрел неограниченное влияние на Александру Федоровну. Погиб в Петрограде в результате заговора.

Раух Егор Иванович (1789–1864). Выпускник Дерптского университета. Доктор медицины и хирургии (1811 г.), лейб-медик императрицы Александры Федоровны (с 1829 г.), имевший также обширную врачебную практику среди столичной знати.

Рейе Пьер Франсуа (1793–1867). Знаменитый европейский врач, член Французской Академии Наук. В 1865 г. – член консилиума в Ницце, поставившего Великому Князю Николаю Александровичу диагноз спинномозгового менингита.

Роджерсон Джон Самуэл (Иван Самойлович) (1741–1843). Шотландский врач. Родственник Я.Ф. Монзея, рекомендованный им для службы в России. В 1765 г. закончил Эдинбургский университет. В течение 48 лет (с 1769 г.) занимал должность лейб-медика императорского двора. Тайный советник, владелец обширных поместий в Минской губернии. В 1816 г. вернулся на родину.

Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924). Помещик, один из лидеров октябристов. Депутат, а затем председатель 3-й и 4-й Государственных дум. Был тесно связан с придворными кругами. Во время Февральской революции стремился сохранить монархию. Возглавлял Временный комитет Государственной думы. После Октябрьского переворота выехал на Юг, сотрудничал с Л.Г. Корниловым и А.И. Деникиным. В 1920 г. эмигрировал.

Розен Андрей Федорович (1803–1879). Барон. Шталмейстер Двора Великой княгини Елены Павловны (1847), обер-гофмейстер (1867).

Розенбергер Карл Оттонович (1807–1866). Действительный статский советник. Директор Медицинского департамента Морского министерства, почетный член Военно-медицинского учебного комитета (1856). В 1860 г. назначен Флота генерал-штаб-доктором. Под его руководством были проведены коренные меры по улучшению гигиены на кораблях, составлены инструкции по охране здоровья команд, налажена система стажировки морских врачей по хирургии и другим дисциплинам.

[Романов] Александр Александрович (1845–1894). Второй сын Александра II. Император Александр III (1881–1894 гг.). Женат (1866 г.) на Марии Федоровне (датской принцессе Марии-Софии-Фредерике-Дагмар) (1847–1928). Дети: Николай (1868–1918, с 1894 г. – император Николай II); Александр (1869–1870); Георгий (1871–1899); Ксения (1875–1969); Михаил (1878–1918); Ольга (1882–1960).

[Романов] Александр Михайлович (1866–1933). Великий князь, генерал-адъютант, адмирал, четвертый сын Великого князя Михаила Николаевича. Председатель совета торгового мореплавания (1900 г.), Главноуправляющий торгового мореплавания (1902–1905). Женат (1894 г.) на сестре Николая II Ксении Александровне. Дети: Ирина (1895–1970), Андрей (1897–1981), Федор (1898–1968), Никита (1900–1974), Дмитрий (1901–1980), Ростислав (1902–1977), Василий (1907–1989). Умер на руках дочери Ирины 26 февраля 1933 г. в Рокбрюне, где гостил у своего друга офицера лейб-гвардии конной артиллерии Чирикова. Похоронен там же.

[Романов] Александр Николаевич (1818–1881). Император Александр II Освободитель (1855–1881). Старший сын Николая I. Женат (1841 г.) на Марии Александровне (принцессе Гессен-Дармштадтской Максимилиане-Вильгельмине-Августе-Софии-Марии) (1824–1880). Дети: Александра (1842–1849), Николай (1843–1865); Александр (1845–1894), Владимир (1847–1909), Алексей (1850–1908), Мария (1853–1920).

[Романова] Александра Федоровна (1798–1860). Урожденная принцесса Фридерика Луиза Шарлотта Вильгельмина, сестра прусского короля Фридриха Вильгельма IV. Супруга Николая I. От этого брака родились семеро детей: четыре мальчика (Александр, Константин, Николай, Михаил) и три девочки (Мария, Ольга, Александра). Императрица часто встречалась с представителями европейских правящих династий, поддерживала многих русских писателей, художников, поэтов. Была лично знакома с А.С. Пушкиным и М.Ю. Лермонтовым, являлась поклонницей их творчества.

[Романова] Александра Иосифовна (1830–1911). Урожденная Фридерика-Генриетта-Паулина-Марианна-Елизавета, принцесса Саксен-Альтенбургская. Супруга (с 1848 г.) Великого князя Константина Николаевича, генерал-адмирала, председателя Государственного Совета, второго сына Императора Николая I. Родила шестерых детей, в том числе, четырех сыновей, среди которых наиболее известен Константин Константинович, знаменитый поэт, Президент Академии наук. Скончалась в Мраморном дворце в Петербурге.

[Романов] Алексей Александрович (1850–1908). Великий князь, сын Александра II и Марии Александровны. Начальник морских команд на Дунае во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг., Генерал-адмирал и Главный начальник Флота и морского ведомства (1881–1905). Член Государственного Совета.

[Романов] Алексей Михайлович (1629–1676). Царь с 1645 г., сын Михаила Федоровича. Женат первым браком на Марии Ильиничне Милославской (дети – Алексей, Федор, Софья, Иван и др.), вторым – на Наталье Кирилловне Нарышкиной (дети – Петр, Наталья). При нем Земский собор принял «Уложение» 1649 г., были приняты Таможенный (1653 г.) и Новоторговый (1667 г.) уставы, произошло воссоединение Украины с Россией (1654 г.), завершившееся Андрусовским перемирием с Польшей (1667 г.).

[Романов] Алексей Петрович (1690–1718). Старший сын Петра I от его первого брака с Е.Ф. Лопухиной. Воспитывался в среде, враждебной отцу. В 1711 г. женился на принцессе Софье Шарлотте Брауншвейг-Вольфенбют-тельской (1694–1715). От этого брака родились дети Наталия и Петр (будущий император). 11.Х.1715 г. Алексей получил письмо отца, в котором царь требовал от сына прекратить поддерживать оппозицию и включиться в государственную жизнь. Ответом было бегство царевича за границу. После возвращения в Россию приговорен судом к смертной казни.

[Романова] Анна Ивановна (1693–1740). Дочь царя Ивана V от брака с Прасковьей Федоровной Салтыковой. Родилась в Москве, выдана в Петербурге за Фридриха Вильгельма, герцога Курляндского, 31 октября 1710 г.; на пути с ним в Митаву овдовела в Кипени (40 верст от Петербурга) 9 января 1711 г.; переселилась с матерью и сестрами в Петербург летом 1714 г.; по распоряжению Петра I отправилась в Курляндию весной 1716 г. По смерти Петра II избрана членами Верховного Тайного Совета на русский престол; прибыла из Митавы в Москву 25 февраля; уничтожила Верховный Тайный Совет 4 марта; короновалась в Москве 28 апреля; учредила полки лейб-гвардии: Измайловский – 22 сентября и Конный – 30 декабря 1730 г.; возобновила Преображенский приказ и учредила Кабинет министров 10 ноября 1731 г.; освятила оконченный постройкой Петропавловский собор 28 июня 1733 г.; воевала с Турцией, опустошая Крым войсками фельдмаршалов Миниха и Ласси в течение 1736–1739 гг.

[Романова] Анна Петровна (1708–1728). Старшая дочь Петра I и Екатерины Алексеевны. В 1725 г. была выдана замуж за герцога Карла Фридриха Голштейн-Готторпского (1700–1739). Вместе с мужем находилась в оппозиции к А.Д. Меншикову, в связи с чем в 1727 г. была вынуждена покинуть Россию, уехав в Голштинию, где через год умерла от туберкулеза легких. Сын Анны и Карла в 1761 г. стал императором Петром III.

[Романов] Владимир Александрович (1847–1909). Великий князь, третий сын Александра II, генерал от инфантерии (1880 г.), командующий войсками гвардии и Петербургского военного округа (1881–1905), участник русско-турецкой войны. Товарищ Президента (1869–1876) и Президент Академии художеств (1876 г.).

[Романов] Гавриил Константинович (1887–1955). Правнук императора Николая I, троюродный брат Николая II. Князь императорской крови, второй сын Великого князя Константина Константиновича. Родился в Павловске. Учился в Первом Московском корпусе, Николаевском кавалерийском училище, Александровском лицее и Военной академии. С 1917 г. – в браке с балериной Мариинского театра А.Р. Нестеровской. Участник I мировой войны, полковник гвардии. Скончался в эмиграции, во Франции. Автор известной книги мемуаров «В Мраморном дворце», изданной в 2001 г. и в России.

[Романов] Георгий Михайлович (1863–1919). Великий князь, генерал-адъютант, сын Великого князя Михаила Николаевича, внук Николая I. Женат (1900 г.) на Марии Греческой (1876–1940), племяннице императрицы Марии Федоровны. Нумизмат, директор Русского музея имени императора Александра III в Петербурге. Расстрелян в Петропавловской крепости.

[Романов] Дмитрий Константинович (1860–1919). Великий князь, третий сын Константина Николаевича и его жены Александры Иосифовны, внук императора Николая I. Был шефом 16-го гренадерского Мингрельского полка; флигель-адъютант. Состоял на службе в лейб-гвардии Конном полку до 1893 г., когда был назначен командующим лейб-гвардии Конно-гренадерским полком. Участник I мировой войны. Главноуправляющий государственного коннозаводства. Был известен религиозностью и либеральными взглядами. По постановлению Петроградской ЧК от 24.01.1919 г. расстрелян в Петропавловской крепости. Реабилитирован Генеральной прокуратурой РФ.

[Романов] Дмитрий Павлович (1891–1942). Великий князь, двоюродный брат Николая II, участник заговора против Распутина. Жил в эмиграции, в 1926 г. в Биаррице женился на богатой американке, дочери железнодорожного «короля». Занимался торговлей шампанским в Палм-Бич, штат Флорида. Умер в Швейцарии от туберкулеза.

[Романова] Екатерина I Алексеевна (1684–1727). Родилась в семье литовского (?) крестьянина Самуила Скавронского, носила имя Марта; ее мать, овдовев, переселилась в Лифляндию. Марта в 1702 г. вышла замуж за шведского драгуна. При взятии русскими войсками в том же году крепости Мариенбург (ныне – Алуксне) муж Марты был убит, а она попала в плен. В 1705 г. стала фавориткой Петра I. После принятия православия получила имя Екатерина Алексеевна. 7 мая 1724 г. была коронована в качестве императрицы. После смерти Петра I возведена на престол гвардейскими командирами во главе с А.Д. Меншиковым.

[Романова] Екатерина Ивановна (1691–1733). Родилась в Москве, вторая дочь царя Ивана V. С 1716 г. – замужем за герцогом Карлом-Леопольдом-Мекленбург-Шверинским. В 1722 г. вместе с дочерью (будущей правительницей Анной Леопольдовной) вернулась в Россию, брак фактически распался.

[Романова] Екатерина Михайловна (1827–1894). Великая княгиня, дочь Великого князя Михаила Павловича, внучка Павла I, в замужестве герцогиня Мекленбург-Стрелицкая. Покровительница многочисленных благотворительных, лечебных, образовательных учреждений. Устроительница Клинического института Великой княгини Елены Павловны (будущего ЛенГИДУВа и СПбМАПО).

[Романова] Елена Павловна (Фредерика-Шарлотта-Мария) (1806–1873). Дочь вюртембергского принца Павла (Пауля), с 1823 г. – жена Великого князя Михаила Павловича. Получила образование в пансионе, где директором был известный ученый-биолог Ж. Кювье. Оказывала помощь Академии Наук, университетам, Вольному экономическому обществу, талантливым ученым и художникам. На ее вечерах бывали П. Вяземский, Ф. Тютчев, В. Одоевский, Н. Пирогов, И. Айвазовский. Известна просветительская и меценатская деятельность Великой Княгини, ее вклад в дело освобождения крестьян от крепостной зависимости. Под влиянием вечеров, проводившихся у Княгини, зародилась мысль об учреждении Русского Музыкального Общества и его органов – консерваторий. Петербургская консерватория получала от нее пособия стипендиатам, добавочное жалование профессорам. Классы консерватории размещались вначале в Михайловском дворце, где впоследствии проходили гастроли знаменитых музыкантов. Ее памяти П.И. Чайковский посвятил оперу «Кузнец Вакула или Ночь перед Рождеством».

[Романова] Елизавета Алексеевна (Луиза Мария Августа) (1779–1826). Жена Великого князя Александра Павловича (с 1793 г.). Дочь марк-графа Баден-Дурлахского Карла Людвига и принцессы Гессен-Дармштадской Амалии. Императрица (с 1801 г.). Занималась благотворительностью. Под ее покровительством возникло женское патриотическое общество. В 1815 г., во время Конгресса, была в Вене. Возвратясь в Россию, вела уединенную жизнь. В 1825 г. по состоянию здоровья врачи предписали императрице поездку в Италию, но Елизавета выбрала Таганрог. Александр I отправился туда несколькими неделями раньше. Вскоре после прибытия Елизаветы Алексеевны император скончался. На обратном пути из-за болезни вынуждена была остановиться в Белеве, где умерла 4 мая 1826 г.

[Романова] Елизавета Маврикиевна (1865–1927). Урожденная принцесса Саксен-альтенбургская, герцогиня Саксонская. С 1884 г. – супруга Великого князя Константина Константиновича. Мать девяти детей (в том числе, шести сыновей). Находила время для занятий разносторонней благотворительной деятельностью. 24 года возглавляла знаменитый «Синий Крест» – общество попечения о бедных и больных детях. Сын Олег погиб на фронте I мировой войны, три сына – Иоанн, Константин и Игорь убиты большевиками в Алапаевске (канонизированы Русской Православной Церковью и Русской Зарубежной Церковью). С 1918 г. – в изгнании, в Германии.

[Романова] Елизавета Петровна (1709–1761). Младшая дочь Петра I и Екатерины Алексеевны. После смерти Петра II ей угрожало пострижение в монахини, т. к. Анна Иоанновна видела в ней конкурентку в борьбе за трон. В 1741 г., пользуясь своей популярностью в гвардии, совершила государственный переворот и стала императрицей. Во внешней и внутренней политике следовала предначертаниям отца.

[Романова] Елизавета Федоровна (1864–1918). Принцесса Гессен-Дармштадтская Элла, старшая сестра императрицы Александры Федоровны. Жена Великого князя Сергея Александровича (с 1884 г.), брата Александра III. После трагической гибели мужа, убитого террористами в 1905 г., стала одной из руководительниц движения благотворительности и милосердия в России. С 1910 г. – настоятельница основанной ею Марфо-Мариинской обители в Москве. Убита в 1918 г. в районе Алапаевска в числе других родственников царя. Канонизирована Русской Православной Церковью.

[Романов] Иоанн (Иван) V Алексеевич (1666–1696). Сын царя Алексея Михайловича от М.И. Милославской. После смерти старшего брата Федора совместно с Петром, сводным братом, коронован в качестве Государя Всея Руси. С 1688 г. – в браке с П.Ф. Салтыковой. Скончался скоропостижно, не дожив до 30-летия.

[Романов] Константин Константинович (1858–1915). Второй сын Великого князя Константина Николаевича, внук Николая I. По желанию отца начал службу на флоте, участвовал в плаваниях, но после болезни перешел в 1884 г. в армию. В 1891–1900 гг. был командиром лейб-гвардии Преображенского полка, с 1900 г. назначен Главным начальником военно-учебных заведений. С 1907 г. – генерал от инфантерии. Унаследовав Мраморный и Павловский дворцы с их богатейшими художественными коллекциями, Константин считался самым состоятельным из Великих князей. В истории науки навсегда останется многогранной деятельностью во главе Академии Наук, Президентом которой он стал с 1889 г. Известность, выделявшую Константина Константиновича из большинства членов дома Романовых, принесло ему художественное творчество. В 1886 г. вышел первый сборник стихотворений, подписанный инициалами «К.Р.», за ним последовали публикации поэтических и драматических произведений, переводов, критических статей.

[Романов] Константин Николаевич (1827–1892). Великий князь, второй сын Николая I, брат Александра II, дядя Александра III. Крупнейший государственный и военный деятель эпохи Александра II. Генерал-адмирал, Управляющий Морским ведомством (1855–1881), наместник в Царстве Польском (1862–1863), председатель Комитетов, готовивших крестьянскую реформу, создатель современного военного флота после проигранной Крымской войны. Председатель Государственного Совета (1865–1881). С 1848 г. – в браке с принцессой Фредерикой-Генриеттой-Паулиной-Марианной-Елизаветой Саксен-Альтенбургской, в Православии – Александрой Иосифовной. Похоронен в Петропавловском соборе, затем прах перенесен (1908) в рядом сооруженную Великокняжескую усыпальницу.

[Романов] Константин Павлович (1779–1831). Великий князь, второй сын Павла I. Екатерина II предполагала, что он станет императором восстановленной Византийской империи. Воспитывался вместе со старшим братом Александром под контролем бабушки. В 1796 г. вступил в брак с принцессой Юлианой Генриеттой Ульрикой Саксен-Заальфельд-Кобургской, поименованной в православном крещении в Анну Федоровну. Через пять лет княгиня навсегда покинула Россию. Управлял Царством Польским. После расторжения первого брака женился в 1820 г. на графине Иоанне Грудзинской, получившей титул светлейшей княгини Лович. Брак был неравнородным и требовал отречения от прав на престол. Манифест о передаче прав наследования не был обнародован, из-за чего и случилась коллизия, которой воспользовались в декабре 1825 г. заговорщики. Правление Константина в Польше закончилось восстанием 1830 г. Через несколько месяцев Великий князь заразился холерой и умер в июне 1831 г. Похоронен в Петропавловском соборе в Санкт-Петербурге. Княгиня Лович пережила мужа на считанные недели. Она скончалась в Царском Селе, где была похоронена в католической церкви Святого Иоанна Крестителя. Законнорожденных детей Константин не оставил (из внебрачных известен Павел Константинович Александров, дослужившийся до звания генерал-лейтенанта).

[Романова] Мария Федоровна (1847–1928). Урожденная принцесса Датская Дагмар (Мария-София-Фредерика-Дагмар), четвертый ребенок в семье датского короля Христиана IX и королевы Луизы. С 28 октября 1866 г. – жена наследника русского престола Александра Александровича. С 1881 г. – императрица. Дети: Николай (1868–1918), Александр (1869–1870), Георгий (1871–1899), Ксения (1875–1960), Михаил (1878–1918), Ольга (1882–1960). В апреле 1919 г. Мария Федоровна, сопровождаемая дочерьми Ксенией и Ольгой, Великим князем Николаем Николаевичем, отбыла из Ялты на борту крейсера, присланного ее сестрой, английской королевой Александрой. Жила в Копенгагене у племянника, короля Христиана X.

[Романов]МихаилАлександрович (1878–1918). Великий князь, брат Николая II, генерал-майор, член Государственного Совета. Осенью 1912 г. за границей вступил в морганатический брак с Н.С. Вульферт, урожденной Шереметьевской, по первому браку Мамонтовой (1881–1952). За это над имуществомМихаилабылаучрежденаопекаизапрещенвъездвРоссию. Сначаломмировой войны опека была снята, ему разрешено вернуться, жене была пожалована фамилия «Брасова» по названию имения Михаила в Орловской губернии. В годы войны командовал дивизией. После отречения Николая II Михаил престол не принял. Первым из Романовых был варварски убит большевиками 13 июня 1918 г. У Михаила Александровича был сын Георгий (1910–1931), получивший титул графа Брасова, который погиб в Лондоне в автомобильной катастрофе.

[Романов] Михаил Николаевич (1832–1909). Великий князь, младший брат императора Александра II. Наместник Кавказский, главнокомандующий Кавказской армией, генерал-фельдмаршал. С 1881 г. – Председатель Государственного Совета. После гибели брата – один из наиболее авторитетных членов императорского дома.

[Романов] Михаил Павлович (1798–1849). Великий князь, младший сын Павла I и Марии Федоровны. Генерал-фельдцейхмейстер (1798 г.), генерал-инспектор по инженерной части (1825 г.), член Государственного Совета (1825 г.), командир Гвардейского корпуса (1826 г.), генерал-адъютант (1831 г.), Главный начальник Пажеского и Кадетских корпусов (1831 г.), Почетный Президент Военной академии (1832 г.), сенатор (1834 г.), Главнокомандующий Гвардейским и Гренадерским корпусами (1844 г.). С 1823 г. – в браке с Фредерикой-Шарлоттой-Марией, принцессой Вюртембергской (в православии – Еленой Павловной).

[Романов] Николай Александрович (1868–1918). Старший сын Александра III, император Николай II (20 октября 1894 г. – 2 марта 1917 г.). Женат (14 ноября 1894 г.) на Александре Федоровне, урожденной гессенской принцессе Алисе (1872–1918). Дети: Ольга (1895–1918), Татьяна (1897–1918), Мария (1899–1918), Анастасия (1901–1918), Алексей (1904–1918). Семья Николая II была расстреляна в Екатеринбурге в ночь с 16 на 17 июля 1918 г.

[Романов] Николай Михайлович (1859–1919). Великий князь, внук Николая I, старший сын Великого князя Михаила Николаевича и Великой княгини Ольги Федоровны. Генерал-адъютант, генерал от инфантерии, командующий Кавказской гренадерской дивизией (1897 г.). Историк, энтомолог. Председатель Императорского русского исторического общества и Императорского русского географического общества. Расстрелян в Петропавловской крепости.

[Романов] Николай Николаевич (младший) (1856–1929). Великий князь, старший сын Николая Николаевича (старшего) и его жены Александры Петровны, урожденной принцессы Ольденбургской. Участник Русско-турецкой войны. Генерал-адъютант, генерал от кавалерии. Окончил Николаевское инженерное училище и Академию Генерального штаба. Командир лейб-гвардии Гусарского полка (1884–1890). Генерал-инспектор кавалерии (1895–1905). Главнокомандующий войск гвардии и Петербургского военного округа (1905–1914), Верховный Главнокомандующий (1914–1915). С августа 1915 г. назначен наместником на Кавказе. С 1919 г. в эмиграции.

[Романов] Николай Павлович (1796–1855). Великий князь, третий сын императора Павла I и Марии Федоровны. Командир 2-й пехотной гвардейской дивизии, генерал-инспектор по инженерной части армии. После смерти Александра I принес присягу старшему брату Константину, вслед за официальным оглашением отречения последнего провозглашен императором Николаем I, что явилось одним из поводов выступления армейских частей 14 декабря 1825 г.

[Романов] Олег Константинович (1892–1914). Князь императорской крови, сын Константина Константиновича и Елизаветы Маврикиевны, правнук Николая I. По окончании Александровского лицея (1913 г.) зачислен в лейб-гвардии Гусарский полк. Любивший литературу и историю, поклонник А.С. Пушкина, посвящал много времени изучению его произведений. Мечтая об издании существующих автографов поэта, князь успел напечатать часть их (из собрания Александровского лицея). После героической гибели в печати появился его рассказ «Ковылин» и несколько стихотворений («Нива», 1914, № 10), обнаруживших поэтический талант. За мужество, проявленное в бою, был награжден орденом Св. Георгия IV степени. Великий князь Константин, извещенный о ранении сына, успел приехать за час до смерти и прикрепил к его кителю орден деда, генерал-адмирала Константина Николаевича.

[Романова] Ольга Константиновна (1851–1926). Великая княжна, старшая дочь Константина Николаевича и Александры Иосифовны, внучка Николая I. Вышла замуж за короля Греции Георга I (1845–1913). Из ее детей: старший сын Константин (Демосфен-Генрих) в 1913 г. стал королем Греции, дочь Александра (1870–1891) вышла замуж за двоюродного дядю Великого князя Павла Александровича, сын Николай (1872–1938) женился на троюродной сестре Великой Княжне Елене Владимировне, дочь Мария (1876–1940) вышла замуж за двоюродного дядю Великого князя Георгия Михайловича, сын Андрей (1881–1944) женился на принцессе Алисе Маунтбаттен. Их сын Филипп (1921–2021) в 1942 г. женился на троюродной племяннице принцессе Уэльской Елизавете, которая в 1952 г. стала королевой Англии Елизаветой II. Их дети: Чарлз, принц Уэльский (род.1948), Анна (род.1950), Эндрю (род. 1960) и Эдуард (род.1964) являются прапраправнуками Николая I.

[Романов] Павел Александрович (1860–1919). Великий князь, младший сын Александра II. Женат (1889 г.) на греческой принцессе Александре Георгиевне (1870–1891). Дети: Мария (1890–1958) и Дмитрий (1891–1942). В 1902 г. вступил в морганатический брак с Ольгой Пистолькорс (с 1915 г. – княгиня Палей). Командир лейб-гвардии Конного полка (1890–1896), Гвардейского корпуса (1898–1902), генерал от кавалерии, почетный председатель Русского общества охраны народного здравия и покровитель коннозаводских учреждений в России. Расстрелян в Петропавловской крепости.

[Романов] Петр Николаевич (1864–1931). Великий князь, младший сын Николая Николаевича Старшего. Генерал-адъютант. Генерал-инспектор по инженерной части (1904–1908). Член Совета Главного Управления государственного коннозаводства. Владелец знаменитого имения Дюльбер в Кореизе (Крым), сыгравшего большую роль в спасении части семьи Романовых, эмигрировавших из России.

[Романова] Прасковья Иоанновна (1694–1731). Младшая дочь царя Иоанна V и Прасковьи Федоровны Салтыковой. Родилась в Москве. В морганатическом браке – с И.И. Дмитриевым-Мамоновым (1680–1730), участником Северной войны, генерал-аншефом, сенатором. Последней из царевен Романовых погребена в Вознесенском монастыре Московского Кремля.

[Романова] Прасковья Федоровна (1664–1723). Родилась в Нижнем Новгороде 12 октября 1664 г. от брака стольника, воеводы енисейского Федора Петровича Салтыкова с Екатериной Федоровной (фамилия не известна). Венчана с царем Иоанном V в Москве 9 января 1684 г. Овдовела 29 января 1696 г., оставшись с тремя дочерьми. Умерла в Санкт-Петербурге 13 октября 1723 г., похоронена 22 октября в Благовещенской церкви Александро-Невского монастыря.

[Романов] Сергей Михайлович (1869–1918). Великий князь, пятый сын Великого князя Михаила Николаевича, внук Николая I. Генерал-адъютант, генерал от артиллерии. Генерал-инспектор артиллерии с 1905 г. В 1915–1917 гг. полевой генерал-инспектор артиллерии при Верховном Главнокомандующем. Нумизмат, собравший замечательную коллекцию. Убит в Алапаевске в июле 1918 г.

[Романова] Софья Алексеевна (1657–1704). Старшая сводная сестра Петра I. После смерти брата, царя Федора, встала во главе партии Милославских, своих родственников по матери, и добилась провозглашения себя правительницей при малолетних братьях – Иване и Петре. Стрелецкий бунт 15 мая 1682 г. завершился кровавой расправой над сторонниками партии Нарышкиных – родственников Петра I по матери. Являлась правительницей до 1689 г., после чего вынуждена была уступить трон Петру I. Заключена в Новодевичий монастырь. В 1698 г. пострижена в монахини под именем Сусанны.

Рондо Джейн (1699–1783). Дочь священнослужителя из Йоркшира. В России – с 1728 г. вместе с первым мужем, Томасом Уордом, генеральным консулом. Затем – супруга Клаудиуса Рондо, английского резидента в России в 1731–1739 гг., мемуаристка.

Ростовцев Яков Иванович (1803–1860). Выпускник Пажеского корпуса. В молодости – участник движения декабристов. Генерал-адъютант, известный деятель крестьянской реформы. С 1828 г. – адъютант Великого князя Михаила Павловича. Сопровождал его в Турецком (1828 г.) и Польском (1831 г.) походах. С 1835 г. – начальник Штаба по управлению военно-учебными заведениями (1835 г.). Автор Свода Законов (1837 г.) о военно-учебных заведениях. За труды по подготовке Манифеста об освобождении крестьян вдова Ростовцева Я.И. и его потомство были удостоены Александром II графского достоинства.

Ростопчин Федор Васильевич (1763–1826). Камер-юнкер (с 1792 г.) Великого князя Павла Петровича, затем – обер-камергер, член Государственного Совета. Граф (1799 г.) Из его писем и записок известны обстоятельства болезни и смерти Екатерины II, сведения о первых распоряжениях Павла I. При Александре I – Московский генерал-губернатор.

Ртищев Федор Михайлович (1626–1673). Государственный деятель, богослов; с 1645 г. – стряпчий, далее постельничий, дворецкий; с 1656 г. – окольничий. Ближний советник царя Алексея Михайловича; возглавлял приказы: Большого Дворца, Тайных дел. Организовал «Ртищевское братство» – школу при Андреевском монастыре, предшественницу Славяно-греко-латинской академии в Москве. Организатор больниц и приютов.

Румянцев Александр Иванович (1679–1749). Выходец из бедной дворянской семьи. В юности – денщик Петра I. С 1715 г. – капитан Преображенского полка. В 1724–30 гг. – посол России в Оттоманской империи, после кратковременной опалы, с 1736 г. – генерал-губернатор Малороссии. Граф, генерал-аншеф. Отец будущего полководца, фельдмаршала П.А. Румянцева.

Рюль Иван Федорович (1768–1846). Выпускник Хирургического института в Петербурге. Ординатор Обуховской больницы, затем врач Балтийского флота, ординатор Московского и Петербургского генеральных госпиталей. С 1794 г. полковой врач лейб-гвардии Преображенского полка. С 1798 г. – гоф-медик Императорского Двора, с 1810 г. – лейб-хирург, с 1823 г. – лейб-медик. Создатель психиатрической службы в России, основатель больницы Всех скорбящих.

Саблуков Николай Александрович (1776–1844). Сын сенатора, члена Государственного Совета А.А. Саблукова. В марте 1801 г. – полковник, командир конногвардейского эскадрона; затем – участник Отечественной войны 1812 г., генерал-майор. Его мемуары о царствовании Павла I, изданные за рубежом, получили широкую известность в России.

Санхес (Санкец) Антониу Нуньес Рибейра (1699–1782). Уроженец Португалии. Медицинское образование получил в Испании, затем практиковал во Франции. Доктор медицины. В России – с 1731 г. в должности врача Сухопутного шляхетского корпуса. Военный врач в войнах с Турцией. Иностранный член Императорской академии наук, лейб-медик Императрицы Анны Иоанновны. В 1742 г. выслан из России в соответствии с Указом Елизаветы Петровны о депортации из страны всех евреев.

Салтыков Василий Федорович (ум. 1730). Сын воеводы в Енисейске, вызванного царевной Софьей к царскому двору, незадолго до свадьбы дочери сделанного воеводой в Киеве, боярином. Старший брат царицы Прасковьи. Кравчий царского двора. К концу жизни – граф, действительный тайный советник, кавалер ордена Св. Андрея Первозванного. Первым браком был женат на Аграфене Петровне Прозоровской, после ее смерти в 1707 г. – на Александре Григорьевне Долгоруковой.

Салтыкова (урожденная Долгорукова) Екатерина Васильевна (1791–1862). Княгиня, статс-дама, гофмейстерина Императрицы Марии Александровны.

Св. Праведный Иоанн Кронштадтский (1829–1908). В миру – Сергиев Иван Ильич, уроженец Архангельской губернии, выпускник Петербургской Духовной Академии, протоиерей, в течение 53 лет – настоятель Андреевского собора в Кронштадте. Неустанный проповедник христианского вероучения, крупнейший православный организатор. Ему, единственному пастырю Русской Православной Церкви, было предоставлено право совершать общие исповеди, на которые собирались тысячи людей.

Св. Серафим Саровский (Мошин Прохор Исидорович) (1759–1833). В возрасте 17 лет совершил паломничество в Киев на поклонение Печерским святым. В Китаевской пустыни от старца Досифея получил благословение на поступление в Саровский монастырь. В 28 лет принял постриг с именем Серафим. В 1793 г. возведен в сан иеромонаха. С 1794 г. в течение 16 лет пребывал в «дальней пустыньке» в отшельничестве. Из них три года провел в совершенном молчании, пройдя затем через подвиг столпничества. В 1810 г. вернулся в Саровский монастырь. Здесь в веригах и власянице провел 10 лет. Выйдя из затвора, начал принимать страждущих, утешать и исцелять их. В некоторые праздники к нему приходило по несколько тысяч человек. Через 70 лет после кончины был причислен к Лику святых. Чин канонизации был совершен в присутствии царя Николая II.

Сиверс Давид Рейнгольд (1732–1814). Выходец из Голландии, полковник лейб-гвардии, флигель-адъютант императора Петра III. Оставил «Записки», отражающие события в Санкт-Петербурге с 1754 до 1762 гг., в том числе обстоятельства переворота, совершенного великой княгиней Екатериной Алексеевной, и смерти Петра III.

Симеон Полоцкий, иеромонах (1629–1680). Белорусский и русский церковный и общественный деятель, ученый, писатель, поэт (в миру – Самуил Емельянович Петровский-Ситнианович). Окончил Киево-Могилевскую академию, в 1656 г. принял монашество. С 1664 г. – в Москве, учитель царевича Алексея, после его смерти – царевича Федора и царевны Софьи. Автор трактата «Жезл православия» (1667 г.), стихов, проповедей, перевода Псалтыри. В 1665 г. возглавил Заиконоспасскую школу по подготовке кадров для центральных правительственных учреждений. В 1678 г. основал в Кремле типографию.

Соловьев Сергей Михайлович (1820–1879). Родился в Москве, в семье священника. Выпускник Московского университета. Крупнейший русский историк, профессор Московского университета (с 1847 г.); автор фундаментального труда «История России с древнейших времен». Академик (1872 г.).

Сольский Дмитрий Мартынович (1833–1910). Граф, статс-секретарь, председатель Департамента госэкономии Государственного Совета (1893–1903), затем – председатель Государственного Совета. Один из последних сподвижников Великого князя Константина Николаевича, оставшихся на ведущих государственных постах до начала ХХ века.

Столыпин Петр Аркадьевич (1862–1911). Государственный деятель, министр внутренних дел и Председатель Совета министров (1906 г.), определявший курс правительства. Организатор «третьеиюньского переворота» (роспуск Думы и принятие нового избирательного закона, 1907), руководитель аграрной реформы, получившей его имя. 1 сентября 1911 г. был смертельно ранен провокатором во время спектакля «Жизнь за царя».

Сутгоф Николай Мартынович (1765–1836). Медицинское образование получил в Германии, в России – с 1787 г. Врач Великой княгини Елизаветы Алексеевны, доктор медицины. С 1800 г. – лейб-акушер; доверенное лицо императрицы Елизаветы, супруги Александра I. Его сын А.Н. Сутгоф – известный военный деятель при Александре II, генерал от инфантерии (с 1874 г.).

Талызин Петр Александрович (1767–1801). Из древнего дворянского рода. С воцарением Павла I – командир лейб-гвардии Преображенского полка; сподвижник графа Н.П. Панина, инициатора заговора против императора. Член масонской ложи.

Тихон, Патриарх Московский и Всея Руси (Белавин Василий Иванович) (1865–1925). Высшее образование получил в Санкт-Петербургской Духовной Академии. С 1898 по 1907 гг. возглавлял Алеутскую и Аляскинскую епархии. В 1917 г. на съезде духовенства и мирян Московской епархии был избран Митрополитом. В ноябре 1917 г. на Поместном Соборе жребием был избран Патриархом Московским и Всея Руси. Привлекался к судебной ответственности за противодействие изъятию церковных ценностей в 1922 г. В мае 1923 г. «обновленческим» Поместным собором лишен сана, однако не примирился с этим, вел острую борьбу с «обновленческой» церковью. Канонизирован в 2000 г.

Толстая Анна Ивановна (1774–1825). Графиня. Урожденная княжна Барятинская, дочь русского посла в Париже, супруга камергера цесаревича Павла Петровича. Затем – фрейлина императрицы Марии Федоровны.

Толстой Петр Андреевич (1645–1729). Карьеру начал стольником при дворе Иоанна V. С 1694 г. активно участвовал в преобразованиях Петра I. Посол в Турции (1702–1714). Добился возвращения в Россию царевича Алексея, участвовал в следствии по его делу (1718 г.). Сенатор, граф, президент Коммерц-коллегии, руководитель Тайной розыскных дел канцелярии. В 1727 г. после конфликта с А.Д. Меншиковым осужден и сослан в Соловецкий монастырь, где скончался.

Толстой Федор Иванович (1782–1846). Граф, отставной гвардейский офицер, известный авантюрами и интригами, имел прозвище «Американец». Вызванный А.С. Пушкиным на дуэль за распространение сплетни о порке поэта в тайной канцелярии, вынужден был публично извиниться.

Толстой Дмитрий Андреевич (1823–1889). Граф, обер-прокурор Святейшего Синода, одновременно министр народного просвещения (1864–1880). С 1882 г. – министр внутренних дел, Президент Академии наук. Член Государственного Совета. Историк, крупный знаток истории России XVIII века. Сторонник консервативного курса Александра III, за что подвергался критике в либеральных кругах. Близкий друг Н.В. Гоголя.

Трепов Федор Федорович (1812–1889). С 1828 г. – на службе в Департаменте государственных имуществ. Затем – на военной службе. Генерал-адъютант, генерал от кавалерии. Один из ближайших сподвижников Императора Александра II, в 1873–1878 гг. – первый петербургский градоначальник.

Тургенев Александр Михайлович (1772–1863). Офицер лейб-гвардии. При Александре I – действительный статский советник, директор Медицинского департамента. Оставил «Записки», содержащие литературные портреты А.А. Безбородко, П.В. Завадовского, Г.А. Потемкина, А.Б. Куракина и др.

Тютчева Анна Федоровна (1829–1889). Дочь известного русского поэта и крупного государственного чиновника Ф.И. Тютчева, супруга литератора и публициста И.С. Аксакова. Получила образование в Мюнхенском королевском институте. В течение 13 лет была фрейлиной при дворах Николая I и Александра II, являясь воспитательницей младших детей последнего. Оставила интересные мемуары, отражающие жизнь императорской семьи.

Уваров Сергей Семенович (1786–1855). Граф. Попечитель Санкт-Петербургского учебного округа, с 1818 г. и до смерти – Президент Академии наук. В 1833–1849 гг. – министр народного просвещения. Один из авторов знаменитой формулы: «Православие, Самодержавие, Народность». После революций в Европе 1848–49 гг. в России стала нарастать волна консерватизма и Уваров ушел в отставку с поста министра.

Устрялов Николай Герасимович (1805–1870). Известный историк, профессор Санкт-Петербургского университета. Его диссертация «О системе прагматической русской истории», содержавшая критику «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина, вызвала острые дискуссии. Автор известных трудов о времени Петра I. Консультировал А.С. Пушкина в его работе над историческими материалами.

Ушаков Андрей Иванович (1672–1747). Сын мелкопоместного дворянина. Службу начал посыльным Екатерины Алексеевны. В 1714 г. получил чин обер-фискала. С 1726 г. – начальник Тайной розыскных дел канцелярии. В течение пяти царствований сохранял свой страшный пост, владея секретами империи. Генерал-аншеф, сенатор. В 1744 г. возведен в графское достоинство.

Федотов Павел Андреевич (1815–1852). Знаменитый русский художник, родоначальник критического реализма в живописи, автор картин «Свежий кавалер», «Сватовство майора», «Завтрак аристократа» и др. Выпускник Московского кадетского корпуса, с 1834 г. – офицер лейб-гвардии Финляндского полка. В 1843 г. вышел в отставку с чином штабс-капитана и целиком посвятил себя живописи. Его работы высоко ценили Николай I и Александр II.

Федоров Сергей Петрович (1869–1936). Доктор медицины (1895 г.), профессор (1903 г.). Тайный советник, лейб-хирург (1912 г.), создатель научной школы, основоположник отечественной урологии. В 1903–1936 гг. – начальник кафедры госпитальной хирургии Военно-медицинской академии.

Феодосий, архиепископ Новгородский (ум. 1726). Сын мелкопоместного шляхтича Яновского. Архимандрит Новгородского Хутынского, затем – Невского монастыря. Сподвижник и доверенное лицо Петра I. Вице-президент Святейшего Синода. 22 апреля 1725 г., после доноса Екатерине I, против владыки было начато следствие, завершившееся арестом и ссылкой в Николо-Корельский монастырь.

Феофан, архиепископ Псковский (в миру – Элеазар Прокопович) (1681–1736). В 1698 г. окончил Киево-Могилянский униатский коллегиум, затем учился в Италии. В 1704 г. принял Святое Крещение как православный. В 1711 г. сопровождал Петра I в Прутском походе, затем служил в Санкт-Петербурге. С 1718 г. – епископ, с 1724 г. – архиепископ. Вице-президент Святейшего Синода. Крупный религиозный писатель и проповедник.

Филарет, митрополит Московский (в миру Дроздов Василий Михайлович) (1783–1867). Знаменитый иерарх Русской Православной Церкви, богослов, проповедник. Учился в Коломенской и Троицкой Духовной Семинарии, где впоследствии преподавал греческий и древнегреческий языки, риторику. В Троице-Сергиевой Лавре начал проповедническую деятельность. В 1808 г. принял монашеский постриг, стал профессором и инспектором Санкт-Петербургской Духовной Академии. В 1811 г. возведен в сан архимандрита, назначен ректором Академии. Был управляющим Тверской, Ярославской, Московской епархий. Автор историко-церковных и богословских произведений, работал над переводом на русский язык Священного Писания. Издал сборник проповедей, переведенный на французский и немецкий языки. Оказал непосредственное влияние на главные события русской истории XIX века – церковные и гражданские. Был составителем Манифеста 19 февраля 1861 г., отменившего в России крепостное право. Канонизирован Русской Православной Церковью.

Филарет, Патриарх Московский и Всея Руси (в миру – Романов Федор Никитич) (ок.1554–1633). Племянник Анастасии Романовны, первой жены Ивана IV, двоюродный брат царя Федора Иоанновича, отец Михаила – первого царя из династии Романовых. В 1600 г. Б.Ф. Годуновым вместе с братьями сослан по обвинению в заговоре. Принял монашеский постриг с именем Филарета, в ссылке находился в Антониевом Сийском монастыре. При Лжедмитрии возвращен и утвержден Митрополитом Ростовским. В сентябре 1610 г. во время переговоров с поляками в Смоленске отказался санкционировать условия договора, невыгодные для России. Был арестован и до сентября 1619 г. находился в плену. После возвращения на родину – Патриарх.

Философов Алексей Илларионович (1799–1874). В 1818 г. окончил Пажеский корпус, с 1828 г. – адъютант Великого князя Михаила Павловича, служил в гвардейской артиллерии, герой русско-турецкой войны 1828–1829 гг. В 1834 г. женился на Анне Григорьевне Столыпиной (1815–1892) – двоюродной сестре матери М.Ю. Лермонтова. Михаил Юрьевич посвятил ей несколько стихотворений. После замужества Анны Григорьевны М.Ю. Лермонтов стал другом семьи Философовых, где познакомился с П.Е. Заболотским, написавшим его знаменитый портрет. С 1838 г. А.И. Философов состоял воспитателем царских детей – Великих князей Николая и Михаила Николаевичей, с 1852 г. – их попечителем. Генерал-адъютант.

Фишер Иоганн (1685–1772). Родился в г. Любеке, в семье врача. Учился в университетах Галле, Йены, Лейдена. Доктор медицины (1705 г.). Врач, затем – штадт-физик (руководитель здравоохранения) в Риге (1710 г.). Консультант герцогини Курляндской Анны Иоанновны (1725 г.). Лейб-медик и архиятер, руководитель Медицинской канцелярии и медицинского факультета (1735 г.). Лечащий врач императрицы Анны и ее родственников.

Фотий (в миру Спасский Петр Никитич) (1792–1837). Сын священнослужителя. В 1815 г. после окончания Новгородской семинарии назначен учителем Закона Божьего в Александро-Невское духовное училище. В 1817 г. принял монашеский постриг. Критиковал в проповедях мистические учения, распространившиеся в России (масоны, иллюминаты и др.). В 1820 г. удален из Петербурга в Деревеницкий монастырь под Новгородом. Затем – Архимандрит Юрьевского монастыря. Духовный наставник графини А.А. Орловой-Чесменской. Неоднократно встречался и беседовал с Александром I. Умер и погребен в Юрьевском монастыре.

Фридерикс Владимир Борисович (1838–1922). Барон, граф (с 1913 г.), генерал-адъютант, затем – генерал от кавалерии. Министр императорского двора (1897–1917), член Государственного Совета, облеченный особым доверием Николая II. Умер в эмиграции, в Финляндии.

Фуссатье (Фусадье) Вилим Вилимович (1709–1773). Родился в Орлеане. С 1741 г. служил городским хирургом в Риге, затем переселился в Петербург, где с 1746 г. был зачислен в штат придворных врачей, получив чин статского советника. В 1756 г. назначен лейб-хирургом, в 1770 г. – первым лейб-хирургом. Умер в Санкт-Петербурге.

Храповицкий Александр Васильевич (1749–1801). Государственный деятель, писатель. В 1783–1793 гг. – один из статс-секретарей Екатерины II, оставил обширный дневник с уникальными записями о характере императрицы, ее занятиях, об окружающих ее людях. Отличался большой работоспособностью, исполнительностью, честностью, помогал Екатерине в ее литературных упражнениях. При Павле I – сенатор.

Цеге-Мантейфель Вернер Германович (1858–1926). Профессор Юрьевского университета, действительный статский советник, почетный лейб-хирург, заведующий медицинской частью Российского Общества Красного Креста Северо-западного района боевых действий (в 1914–1916 гг.).

Черевин Петр Александрович (1837–1896). Генерал-лейтенант, товарищ Шефа жандармов, товарищ министра внутренних дел. Военную карьеру начал в Кавалергардском полку, служил в Польше, на Кавказе. Сохранилась его переписка с Александром III (РГИА, фонд 1670, опись 1).

Черкасов Александр Иванович (1730–1788). Родился в семье барона, действительного тайного советника Ивана Антоновича Черкасова, кабинет-секретаря Петра I, затем – кабинет-министра Елизаветы Петровны. Женат на Гедвиге (в православном крещении – Екатерине), единственной дочери герцога Курляндского Эрнста Иоганна Бирона. Действительный тайный советник, президент Медицинской коллегии, с 1763 г. – канцлер.

Чернышев Захар Григорьевич (1722–1784). Граф. Военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал (1773 г.). Сын соратника Петра I – Г.П. Чернышева. В 13 лет записан на военную службу. Состоял при дворе наследника престола Петра Федоровича. В 1750 г. получил чин генерал-майора за участие добровольцем на стороне Пруссии в войне за австрийское наследство. Участник семилетней войны 1756–1763 гг. В октябре 1760 г. войска под командованием Чернышева взяли Берлин. С 1763 г. – вице-президент, с 1773 по 1784 гг. – президент Военной коллегии. Был первым наместником Белоруссии (Полоцкой и Могилевской губерний). В 1782–1784 гг. главнокомандующий (градоначальник) Москвы.

Шаховской Яков Петрович (1705–1777). Князь, видный государственный деятель. Обер-прокурор Святейшего Синода, затем генерал-прокурор и конференц-министр в годы правления Елизаветы Петровны. При Екатерине II – сенатор, действительный тайный советник. С 1766 г. – в отставке. Автор обстоятельных «Записок», в которых нашли отражение как события личной жизни, так и характеристики Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны, Петра III, Б.К. Миниха, А.П. Волынского, П.И. Шувалова.

Шванович (Шванвич) Александр Мартынович (1720–1792). Кондуктор инженерного корпуса, с 1748 г. – лейб-компанец. Печальную известность получил благодаря буйному нраву и различным скандалам, в связи с чем неоднократно содержался под арестом в Шлиссельбургской и Петропавловской крепостях. По свидетельству многих современников, участник убийства Петра III.

Шереметев Борис Петрович (1652–1719). Представитель древнего боярского рода, родственного Романовым. При царском дворе – с 1671 г. Воевода в Пскове и Белгороде. С 1701 г. – генерал-фельдмаршал, с 1706 г. – граф. Участник Северной войны. Единственный из крупнейших государственных деятелей, отказавшийся участвовать в суде над царевичем Алексеем. Скончался в Москве, похоронами в Александро-Невском монастыре Петербурга руководил непосредственно Петр I.

Шереметев Сергей Дмитриевич (1844–1918). Представитель древнего боярского рода, граф. Председатель Археологической комиссии, почетный член Академии наук, член Государственного Совета. Сверстник и друг детства Александра III, затем – его адъютант, сохранивший близкие отношения с Государем до конца жизни. Автор известных мемуаров, отобразивших жизнь России в царствование трех последних императоров. Дворцы Шереметевых в Петербурге (на Фонтанке) и в Москве (на Воздвиженке) являлись общественными и культурными центрами столиц.

Шестов Николай Александрович (1831–1876). В 1854 г. закончил Медико-хирургическую академию, с 1855 г. доктор медицины. Побывав в Париже, Берлине и Праге, Шестов в 1859 г. вернулся в Россию. С должности батальонного лекаря Санкт-Петербургского Гренадерского полка был назначен доктором наследника с зачислением по Военно-Морскому ведомству. С 1860 г. – адъюнкт-профессор при клинике госпитальной терапии Медико-хирургической академии. Несмотря на неудачу в лечении цесаревича, Шестов с 1866 г. до своей смерти был ординарным профессором кафедры частной патологии и терапии Медико-хирургической академии.

Шешковский Степан Иванович (1727–1793). Обер-секретарь Тайной экспедиции, генерал, известный своими допросами «с пристрастием». Руководитель следствия по большинству государственных преступлений при императрицах Елизавете Петровне и Екатерине II.

Шильдер Николай Карлович (1842–1902). Русский историк, генерал-лейтенант. Директор Императорской публичной библиотеки, член-корреспондент Российской Академии наук. Автор фундаментальных биографий Павла I и Александра I.

Шипов Сергей Павлович (1790–1876). Представитель древней широко разветвленной дворянской семьи. Сенатор, генерал от инфантерии, генерал-адъютант. Младший его брат, Николай Павлович (1806–?) – владелец обширных поместий под Москвой, почетный член Императорской Академии художеств. Дом Шиповых в Москве, на Лубянке, славился гостеприимством, был одним из культурных центров. Знаменитое имение Осташево, где впоследствии был похоронен сын К.Р., Олег Романов, погибший на фронте, было приобретено Великим князем Константином Константиновичем у наследников Н.П. Шипова.

Шкурин Василий Григорьевич (ум. 1782). Истопник, затем гардеробмейстер Великой княгини Екатерины Алексеевны, ее доверенное лицо. Участник заговора против Петра III. При восшествии Екатерины II на престол получил дворянское достоинство, чин действительного камергера и 1000 душ крепостных (мыза Дылицы в Царскосельском уезде). Впоследствии – действительный тайный советник, сенатор. В семье В.Г. Шкурина провел ранние детские годы Алексей Бобринский, сын Екатерины II и Григория Орлова.

Шольц Василий (Вильгельм) Богданович (1798–1860). Выпускник Императорской Медико-хирургической академии (1818), затем – старший лекарь Ревельского морского госпиталя, с 1820 г. – в звании медика-хирурга. Врач Санкт-Петербургского Морского госпиталя (1822 г.). Врач Мариинского института, профессор Повивального института (1825 г.). Профессор Повивального училища Воспитательного дома. В 1837 г. участвовал в осмотре раненого А.С. Пушкина. Лейб-акушер Высочайшего Двора (1843 г.).

Шувалов Иван Иванович (1727–1797). Государственный деятель. Камер-паж Великого князя Петра Федоровича, камер-юнкер, затем – камергер (1751 г.), фаворит Елизаветы Петровны. С 1760 г. генерал-адъютант. Вместе с М.В. Ломоносовым основал Московский университет, первым куратором которого стал. При Екатерине II в опале, в 1763–1777 гг. за границей, в отпуске «по болезни», выполнял ряд дипломатических поручений (именно он от имени Екатерины II предложил Вольтеру написать «Историю Петра Великого»).

Его отличала широкая образованность, он покровительствовал наукам, искусствам, писателям. Переданная им в Академию художеств коллекция картин положила начало академическому музею.

Шувалов Петр Иванович (1710–1762). Камергер (1741 г.). Граф (1746 г.), генерал-фельдцейхмейстер, генерал-фельдмаршал, участник дворцового переворота 1741 г. В 1750 гг. определял внутреннюю политику страны, автор государственных, экономических и военных реформ; с 1757 г. начальник Оружейной канцелярии, изобрел т. н. «секретную» гаубицу и «шуваловский единорог». Современники отмечали его чрезмерное честолюбие и корыстолюбие.

Штелин Яков (1709–1785). Профессор филологии, надворный советник. Родился в Южной Германии, окончил Лейпцигский университет. В 1735 г. президентом Санкт-Петербургской академии наук И.А. Корфом приглашен в Россию, где занимался литературоведением, медальерным и гравировальным делом. В 1742–45 гг. был воспитателем Великого князя Петра Федоровича, затем – его библиотекарем. Драматург, поэт, автор книг о России.

Шульгин Василий Витальевич (1878–1976). Крупный помещик, публицист, редактор газеты «Киевлянин». Один из лидеров российских националистов. С 1915 г. входил в «Прогрессивный блок» Государственной думы. 2 марта 1917 г. вместе с А.И. Гучковым в качестве представителя Временного комитета Государственной думы принял отречение Николая II от престола. Последовательно боролся с Советами, требовал подавления революционного движения в армии. Участвовал в создании белогвардейских вооруженных сил. В эмиграции с 1920 г. В 1944 г. препровожден из Югославии в СССР, судим за «антисоветскую деятельность», приговорен к тюремному заключению. Освобожден в 1956 г.

Щербатов Михаил Михайлович (1733–1790). Князь, представитель одной из ветвей рода Рюриковичей. Крупный государственный деятель, историк. Действительный камергер (1773 г.), тайный советник, сенатор, президент Камер-коллегии. За труд «История Российская от древнейших времен» избран почетным членом Петербургской Академии наук.

Эйхвальд Эдуард Эдуардович (1838–1889). Известный терапевт, ученый, педагог. Образование получил в Императорской Медико-хирургической академии, с 1866 года занял там кафедру диагностики и общей терапии. С 1865 по 1873 гг. – лейб-медик Великой княгини Елены Павловны. По ее инициативе и отчасти на ее пожертвования основал в 1885 г. Клинический институт, имевший задачей врачам усовершенствоваться в важнейших отраслях медицины. Эйхвальд до своей смерти был первым директором института.

Юль Юст (1664–1715). Датский посланник при дворе Петра I в 1709–1711 гг. Известный дипломат, затем командор, вице-адмирал датского королевского флота. Оставил подробные «Записки» о своем пребывании в России.

Юрьевский Георгий Александрович (род. 1961). Светлейший князь. Правнук Александра II и светлейшей княгини Е.М. Долгоруковой по прямой мужской линии. Единственный сын А.Г. Юрьевского и Урсулы Бир де Грюнек. Крупный бизнесмен, проживает в Швейцарии. Участник благотворительных проектов в России.

Юрьевская (урожденная Долгорукова) Екатерина Михайловна (1847–1922). Родилась в Москве, в семье, принадлежавшей древнейшему княжескому роду (среди ее предков – основатель Москвы князь Юрий Долгорукий). Впервые царь увидел 10-летнюю Катеньку, посетив имение Долгоруковых. Вскоре княжна поступила в Смольный институт благородных девиц. За 14 лет их связи родилось четверо детей: Георгий (1872–1913), Екатерина (1877–1959), Ольга (1879–1925); Борис (1876 г.). 6 июля 1880 г., через 40 дней после смерти Императрицы, царь тайно обвенчался с Долгоруковой. Коронование светлейшей княгини Юрьевской было намечено на лето 1881 г. Гибель Александра II сделала ее вдовой. В 1881 г. покинула Россию и поселилась с детьми во Франции. Скончалась и похоронена в Ницце.

Юсупов Феликс Феликсович (1887–1967). Князь, граф Сумароков-Эльстон. Женат (1914 г.) на племяннице Николая II Ирине Александровне (1895–1970). Их единственная дочь Ирина (1915–1983) была замужем за графом Н.Д. Шереметевым. Могилы Юсуповых – на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем.

Янышев Иоанн Леонтьевич (1826–1910). Протопресвитер, духовник Александра III, знаменитый богослов, знакомивший по поручению императора Александру Федоровну, невесту цесаревича Николая, с основами Православия.

Примечания

1

У современников имел прозвище «Аввакум екатерининских времен».

2

Родовая фамилия «Романовы» в XVIII–XX веках, вплоть до февральского переворота 1917 года, не употреблялась. Члены Императорского Дома подписывали документы и письма только именем, полученным при Святом крещении.

3

Дом, где родился первый русский царь из династии Романовых, был расположен в московском Зарядье (ныне – ул. Варварка, 10). Здесь, на территории древнего Китай-города, находились палаты – Никиты Романовича Захарьина-Юрьева, деда Михаила. Ныне от первоначального строения сохранился белокаменный фундамент, на котором реконструированы боярские палаты XVII века.

4

Торжество поставления в Патриархи Митрополита Филарета состоялось 24 июня 1619 года.

5

Святейший Патриарх Филарет своей внешностью был похож более на боярина, чем на клирика. Сохранился его портрет. Мантия его похожа на боярскую шубу, внизу не сцеплена, полы расходятся нараспашку. Борода и усы ровно подстрижены, волосы тоже полудлинные. В приходо-расходных книгах Патриаршего Приказа значится, что каждые два месяца к Филарету приходил чудовский иеромонах Ермоген и за 8 алтын «подновлял» Патриарху волосы, бороду и усы.

6

Что представляет собой безоар на самом деле? Этот блестящий с зеленовато-черным отливом камень извлекался из желудка жвачных животных: антилоп, лошадей. Заглатываемый камешек, волосы или другие неперевариваемые предметы в желудке обрастают холестерином, фосфорно-кислыми солями, превращаясь в камень, типичный для желчнокаменной болезни. Ценился он на вес золота, равного с ним по весу. Новые соображения о свойствах безоаров высказал в наше время американский биохимик Эндрю Бенсон (1980). Он считает, что в камне действительно имеются два механизма обезвреживания соединений мышьяка. Между фосфорно-кислыми солями камня и арсенатами происходит реакция обмена: мышьяк поступает в камень, а фосфор в раствор. Арсениты же связываются в нетоксичный комплекс с гидролизованным кератином, образованным в камне из белка волос.

7

Аптекарский приказ заботился о состоянии здоровья царской семьи и ее окружения. Практиковали во дворце нанятые на службу иностранные доктора. В Аптекарском приказе готовили разнообразные лекарственные средства. Их рецепты сохранились до нашего времени. В фонде Приказа (РГАДА) можно встретить старинные «травники», «дохтурские лексиконы». В 1630 году князь Иван Катарев-Ростовский, близкий родственник царя, просил выдать ему от «головной болезни государьских масл… да водок: свороборинной, буквиной, кроповы, мятовой, финиколевой». Просьбу удовлетворили. На оборотной стороне челобитной подъячий пометил: «водок по фунту» (Автократова М.И., Буганов В.И., 1986).

8

Здание Аптекарского приказа ныне восстановлено на своем историческом месте (ул. Воздвиженка, 5)

9

В современном здравоохранении звание лекаря эволюционировало к должности фельдшера.

10

Известно, что придворными врачами при необходимости выполнялись и судебно-медицинские осмотры. Так, этими тремя докторами в 1644 году был освидетельствован труп кравчего датского принца Вальдемара. После осмотра тела на посольском дворе комиссия сообщила: «И тот кравчий ранен из пищали, рана под самым правым глазом, и они, дохтуры, в ту рану щупом щупали, а пульки не дощупались, потому что рана глубокая, а то подлинно, что пулька в голове» (Новомбергский Н.Я., 1906).

11

С позиций современной медицины, эти примитивные «реанимационные» мероприятия были правильными, направленными на стимулирование дыхательного и сосудодвигательного центров путем раздражения периферических рецепторов.

12

«Соляной бунт» – восстание бедноты в Москве в июне 1648 г. Причиной волнений стало введение налога на соль. Для успокоения народа царь распорядился выдать восставшим одного из инициаторов поборов – судью Земского приказа Л.С. Плещеева, который был убит толпой. «Медный бунт» – народное восстание в Москве в июле 1662 г., связанное с монетарной реформой правительства, испытывавшего финансовые трудности, и последовавшим ростом цен.

13

Соборное уложение 1649 г. – кодекс законов России – представляет собой столбец (свиток) длиной 309 м, составленный из отдельных листов, подклеенных один к другому; текст писался лишь с одной стороны (на другой свои пометки делали дьяки). Он был случайно обнаружен на Казенном дворе Кремля в 1767 г. при разборе одного из сундуков для хранения документов и торжественно переложен в серебряный позолоченный ларец. В нем он и находится сейчас в РГАДА.

14

Приток Днепра, в котором в 988 году произошло крещение киевлян.

15

Немецкая слобода располагалась на северо-востоке, на берегу Яузы. К концу царствования Алексея Михайловича здесь проживало около 30 тысяч выходцев из стран Западной Европы, которых на Руси называли “немцами”, то есть не говорящими по-русски. Большинство в слободе составляли англичане, шотландцы и голландцы. Именно в этой слободе в 1701 году Я.Г. Грегори открыл первую в России частную аптеку (отсюда название нынешнего Аптекарского переулка).

16

Такой мужской тип ожирения рядом специалистов считается фактором риска в развитии осложнений атеросклероза и гипертонической болезни.

17

Кровопускание – удаление с лечебной целью определенного количества крови из кровеносной системы методом венопункции (или веносекции), иногда – пункции артерии (БМЭ, том 12, с.86). В XVII–XVIII вв. существовало мнение, что кровопускание способствует выведению из организма «ядовитых» веществ, вызвавших заболевание. На самом деле, лечебный эффект этой процедуры связан с уменьшением количества циркулирующей крови, снижением артериального и венозного давления, что имеет положительное значение при венозной гипертензии, в частности, в связи с правожелудочной сердечной недостаточностью.

18

Федор Алексеевич родился 30 мая 1661 года.

19

Лишь в середине XVIII столетия французский врач Ж. Астрюк (J. Astruc, 1684–1766) впервые изучил септический эндометрит и дал клиническое описание этого заболевания родильниц, указав такие его симптомы, как перемежающая лихорадка, жар, поты. Наличие этих признаков Астрюк объяснял поступлением в кровь гноя. Впоследствии осложнение болезни, описанное Астрюком, получило название пиемии, ставшей затем одним из вариантов сепсиса.

20

Часто приходится читать, что царевич был заключен и умер в Алексеевском равелине. Это неверно. Такого сооружения в крепости тогда еще не существовало. Алексей находился в Трубецком бастионе (или раскате, как тогда говорили).

21

В России тогда не существовало института профессиональных судей, не было и дипломированных юристов.

22

Возможно, под впечатлением этой версии А.С. Пушкин в своих «Table talk» записал: «Царевича Алексея положено было отравить ядом. Денщик Петра Вендель заказал оный аптекарю Бэру. В назначенный день он прибежал за ним, но аптекарь, узнав для чего требуется яд, разбил склянку. Денщик взял на себя убиение царевича и вонзил тесак ему в сердце».

23

Князь В.С. Кавкасидзев опубликовал в «Отечественных записках» (№№ 3–4 за 1844 г.) еще одно письмо Румянцева Титову, на этот раз, Ивану Дмитриевичу, видимо, сыну первого адресата (Эйдельман Н., 1971).

24

Известный своей объективностью, австрийский посол О.А. Плейер сообщал в Вену: «…труп кронпринца положен в простой гроб из плохих досок; голова была несколько приподнята, а шея обвязана платком со складками, как бы для бритья…» (Эйдельман Н., 1971).

25

РГАДА, ф.6, оп.1, дела 50, 51, 68, 112.

26

Удивительный свидетель этой любви – сердоликовый перстень с прядью волос Евдокии, подаренный ею Степану Богдановичу, передаваясь из поколения в поколение в роду Глебовых, а затем Стрешневых, «дожил» до 1913 года. Он был похищен из сокровищницы князей Шаховских и с тех пор следы его затерялись (Хлысталов Э.А., 2005).

27

Один из потомков П.А. Толстого, Дмитрий, в XIX веке записал семейную легенду о том, что, умирая, царевич проклял обманувшего его Петра Андреевича и его потомков. Проклятие, якобы, выразилось не только в страшной смерти графа в подземной тюрьме, но и в том, что в роду Толстых с тех пор периодически рождались слабоумные или совершенно аморальные лица (как, например, печально известный Ф.И. Толстой, прозванный Американцем). Алексей, умирая, проклял и детище своего отца – Петербург, следствием чего, по мнению Толстых, явились сначала октябрьский переворот 1917 г., а затем 900 дней фашистской блокады.

28

Точное расположение комнаты, где скончался государь, по последним данным, выходило за контур ныне существующего здания и располагалось ближе к Зимней канавке. Фрагменты цокольного и первого этажей первого Зимнего дворца были обнаружены археологами во время реконструкции Эрмитажного театра в 1985–1989 гг. Среди уцелевших комнат оказались и те, которые занимал в 1720–1725 гг. Петр I. Благодаря кропотливой работе архитекторов и реставраторов части из них удалось вернуть утраченный облик.

29

«Сумасшедший» и «безумный» в русском языке – не синонимы. Первый – изначально имевший ум, но его потерявший, второй – «от роду без ума».

30

«Кушанье его было: кислые щи, студни, каша, жареное с огурцами или лимонами солеными, солонина, ветчина, да отменно жаловал лимбургский сыр… Водку употреблял государь анисовую. Обыкновенное питье – квас, во время обеда пил вино… рыбы никогда не кушал» (Майков Л.Н., 1891).

31

Ключевский В.О. Исторические портреты. – М, 1990. – С. 182.

32

За время лечения в Спа царь изучил бальнеологическое дело, поверил в его эффективность. О результатах лечения можно судить по такому факту: в знак благодарности царь пожаловал этому городу памятную мраморную доску (Полевой Н.А., 1899). Вернувшись в Россию, он положил начало многим курортам. Петру хотелось иметь в Питере, дорогом своем детище, все собственное, «родное». Именно по его указанию были предприняты грандиозные изыскательские работы. Лейб-медик Арескин открыл целебные свойства полюстровских вод, руководил созданием «Аптекарского огорода» и Ботанического сада.

33

7 июня 1724 года Петр писал Екатерине о лечении на Угодских заводах: «Объявляю Вам, что воды, слава Богу, действуют изрядно, а особливо урину гонят не меньше олонецких; только аппетит не такой, однако ж есть» (Павленко Н.И., 1990).

34

На исходе XVII в. русские путешественники, ездившие в Западную Европу, не упускали, наряду с прочими достопримечательностями, возможность посетить и анатомический театр, побывать в госпиталях. Так, стольник П. Толстой, направленный в 1697 году Петром I в «Европские государства», вел путевые записи, из которых видно, что посланный «для науки воинских дел», он интересовался медициной, описал свои впечатления от посещения «шпиталя» в Вене и Риме, «дохтурской академии» в Падуе, лазарета «для зараженных моровою язвой» в Милане, аптек в Венеции. Б.П. Шереметьев, посетивший в 1698 году Европу, знакомился с устройством больниц Рима, Мальты и других городов. Члены Великого посольства 1697–1699 гг. осматривали в Амстердаме и Лейдене анатомические препараты. Князь Б.И. Куракин в дневнике 1705–1710 гг. и в автобиографии много внимания уделил болезням своим, своих близких и способам их лечения, описал европейских врачей и госпитали, анатомические театры. Приступая к сочинению «Гистории о царе Петре Алексеевиче» он составил «Ведение нужных именах Гистории». В этом списке, содержащем около 250 имен, названы и врачи: Зоммер, фон дер Гульст, И. Еремеев, Бидлоо, Эрскин, «Блюментрост старый и его дети». Куракин считал необходимым осветить деятельность врачей как одну из характерных черт петровской эпохи (Громбах С.М., 1953).

35

Еще в допетербургский период в Москву свозились приобретенные царем и подаренные ему необычные вещи, предметы искусства, инструменты – все то, что, по выражению Лейбница, «может наставлять и нравиться», а по определению Петра – «зело старо и необыкновенно». В 1714 году собрание редкостей перевезли в Петербург. Для него в Летнем дворце отвели помещение, названное «Куншткамерой». Петр решил на основе этого собрания создать общедоступный музей. На Береговой линии, впоследствии переименованной в Шпалерную улицу, в Кикиных палатах, разместилась Кунсткамера. Петр запретил взимать входную плату, более того, каждому посетителю музея подносили рюмку водки и закуску, на что отпускалось 400 рублей в год.

36

В «Письмах и бумагах Петра Великого» (1887) приводится трогательное письмо Наталии Кирилловны сыну, уехавшему в 1693 году в Архангельск: «Сотвори, свет мой, надо мною милость, приезжай к нам, батюшка наш, не замешкав. Ей-ей, свет мой, велика мне печаль, что тебя, света моего, радости, не вижу…».

37

Точная техника операции неизвестна. Вот что писал саксонский посланник И. Лефорт первому министру Августа II Я. Флемингу 30 января 1725 года: «Горн, знаменитый хирург, 15 лет служивший в госпиталях Франции, был призван для операции зондом, все полагали, что причиною задержки мочи был камень, но он доказал, что это не камень, а большое количество материи, которую операция заставила вытечь, и эта едкая материя, разъедаясь, образовала нарывы в пузыре, закрывавшие проход для мочи. И так как эти нарывы были очень воспалены, то это походило на антонов огонь и было уже поздно делать надрезы, которые могли раньше спасти жизнь царю».

38

Из донесений королевскому двору Франции посла Кампредона, направленных в январе 1725 года, известно, что в последний период болезни государя к процессу лечения был привлечен итальянский врач Азарини (Аццарити). Трудно судить о степени его компетентности, однако широковещательные заявления о том, что он берется вылечить царя, в том числе за четыре дня до смерти, позволяют сомневаться в его профессиональной эрудиции. Рекомендации Азарини, которыми воспользовались, никакого положительного эффекта на больного не оказали.

39

2 декабря 1718 года Петр I написал В. Геннину, петрозаводскому коменданту: «…письмо твое ноября от 25-го дня до нас дошло, в котором пишешь, что доктор Арескин (Эрскин. – Ю.М.) уже кончаеца… и ежели (о чем Боже сохрани) жизнь ево уже прекратилась, то объяви доктору Поликалу, дабы ево распорол и осмотрел внутренние члены, какою он болезнию был болен и не дано ль ему какой отравы. И осмотря, к нам пишите. А потом и тело ево отправьте сюды, в Санкт-Петербурх. Петр» (Архив Петербургского отделения Института истории РАН, ф. 270, оп. 1, д. 88).

40

Внесению инфекции, несомненно, способствовали и бужирования, связанные с периодической травматизацией мочеиспускательного канала.

41

Петр I очень любил основанный им Александро-Невский монастырь, неоднократно посещал его. До 1917 года там бережно сохранялась простая кровать, на которой он спал, часто пребывая в обители во время постов (ныне она находится в летнем дворце государя).

42

Эта версия получила подтверждение и при изучении биографий ближайших родственников Екатерины: из Лифляндии в Петербург после ее восшествия на престол были доставлены братья императрицы Самуил и Карл Скавронские, сестры Кристина и Анна. Так с 1727 года в России появились два новых графских рода – Скавронские и Гендриковы (от имени Генриха, мужа Анны).

43

Древняя Российская Вивлиофика. – Изд. второе. – т. XI. – С. 196–197.

44

Древняя Российская Вивлиофика. – Изд. второе. – т. XI. – С. 182–240.

45

Древняя Российская Вивлиофика. – Изд. второе. – Т. XI. – С. 228.

46

Старинный план «Измайловского острова» помещен в Сборнике чертежей Москвы, изданном Археологическим обществом (СПб., 1861).

47

РГИА. Ф. 466, оп. 1, д. 1. Указы и распоряжения царевны Екатерины Иоанновны по селу Рождествену. Автографы; 1733 г.

48

Знаменитый Мекленбургский герцогский дом – единственная в Германии династия славянского происхождения. Пруссы в XII веке разрушили королевство вендов – западной ветви славян, оставив от него небольшое княжество на севере Германии.

49

В РГИА сохранилось уникальное архивное дело «О кончине и погребении царицы Прасковьи Федоровны» (ф. 796, оп. 4, д. 520; 1723 г.).

50

Сейчас уже забылось, что похороны Петра II в Архангельском Соборе Кремля были осуществлены по рекомендации медиков – они боялись длительной транспортировки в Петербург трупа человека, погибшего от черной оспы, из-за угрозы распространения страшной инфекции. Так царь-мальчик оказался погребен вдали от родителей…

51

Лишь после высылки «мадам» из России выяснилось, что она в молодости содержала в Париже и Дрездене публичные дома.

52

Правительство в связи с этим создало отдельный штат Двора принцессы (РГИА. Ф. 468, оп. 39, д. 14; 1739 г.).

53

Эта нумерация государей с таким именем велась от первого царя Всея Руси – Ивана Грозного. В исторических документах часто встречается и другой титул – Иоанн VI, при этом счет ведется, включая Великих князей Московских.

54

И. Фишер был «человек гордый, твердый и самовластный, но в то же время справедливый, любивший науку, ученых и готовый на всякое добро для подчиненных своих…» (Чистович Я.А., 1870).

55

В царствования Елизаветы Петровны и Екатерины II производилось уничтожение документов, связанных с Иоанном VI и его семьей. После октябрьского переворота начался планомерный вывоз петербургских архивов в московские хранилища… Я был удивлен, обнаружив в РГИА рапорты М. Вындомского, А. Миллера и другие источники о Брауншвейгской фамилии (ф. 468, оп. 43, дела 68, 70, 72, 73 за 1756–57 гг.). Низкий поклон многим поколениям петербургских архивариусов, сохранивших эти сокровища.

56

В рапортах – многократные упоминания об умерших (об «утопших», «о застрелившемся солдате Лопухове» и др.).

57

Вскрытие тела и бальзамирование были выполнены штаб-хирургом К.Н. Манзей.

58

А. Фирсов (1894) писал, что принц был погребен с северной стороны Зачатиевской церкви, но где точно – неизвестно.

59

Взамен утраченных памятников над могилами членов императорской фамилии в 1868 году в полу Благовещенской усыпальницы у алтарной ступени было уложено 7 однотипных мраморных плит, выполненных в мастерской А.А. Трискорни по рисунку архитектора А.А. Пуаро (РГИА. Ф. 480, оп. 1, д. 766, л. 8; 1868 г.).

60

М.М. Громыко (1975) обнаружила в фондах Тюменской воеводской канцелярии и Тобольской духовной консистории документы «отставного поручика Ивана Васильевича Зубарева», проживавшего в 60–80-е годы XVIII века в Ялуторовском уезде Тобольской губернии. Предположив, что купец и отставной поручик – одно и то же лицо, она высказала предположение: «Смерть Ивана Зубарева могла быть инсценирована Тайной канцелярией, а сам он награжден чином, выпущен тайно и водворен в сибирской глуши». По версии Громыко, Зубарев – агент русского правительства, засланный в Пруссию.

61

Смерть лечившейся у Л.Л. Блюментроста сестры императрицы послужила предлогом для завистливых врагов доктора, чтобы очернить его в глазах Анны Иоанновны. Против Л.Л. Блюментроста было возбуждено дело. Ему пришлось держать ответ перед начальником Тайной канцелярии А.И. Ушаковым. Доктор сумел оправдаться, но был уволен со всех постов, лишен жалования лейб-медика и выслан в Москву, где в течение пяти лет занимался частной практикой.

62

Цит. по А.В. Кургатникову (1996), с.89.

63

Там же, с.108–109.

64

Г. Шталь, известный немецкий врач и химик, автор теории анимизма (1708). Точную пропись его «порошка» в доступных литературных источниках мне обнаружить не удалось.

65

Н.И. Павленко (1999) пишет, что «один из камней запер мочевой пузырь, что вызвало воспаление».

66

По другим данным – 22 марта.

67

Определением Освященного Юбилейного Архиерейного Собора Русской Православной Церкви 16 августа 2000 г. Священномученик Арсений Ростовский был причислен к лику Святых.

68

Это – родной дед Прасковьи Александровны Осиповой (Вындомской), владелицы Тригорского, соседки по Псковскому имению и близкого друга А.С. Пушкина.

69

Рядовые участники переворота были пожалованы новой императрицей поместьями и дворянскими гербами.

70

Существовал специальный Указ: «Ее императорское величество изволила указать: чтоб никто ко двору… в траурном платье, ниже экипажах приезжать не дерзал, и такой именной указ главная полицеймейстерская канцелярия соблаговолит объявить, как придворным, так и всем прочим без изъятия, кто имеет приезд ко двору ее императорского величества» (Пол. собр. зак., 9 октября 1744 г., № 9043).

71

Интересно, что дискуссия о преемнике Петра II, возникшая среди членов Верховного Тайного Совета, имела и медицинские аспекты. При этом активно обсуждались слухи о беременности Елизаветы Петровны вследствие ее связи с А.Б. Бутурлиным.

72

Следственное дело «княжны Таракановой» хранится в фондах РГАДА (Москва). Значительная часть материалов – изъятые у неизвестной бумаги, протоколы допросов – на французском языке. Ряд протоколов подписан латинскими буквами «Елизавета»…

73

Есть в Петербурге еще одно место, связанное с именем Анны Петровны. В память о рождении дочери царя в 1712 году начали строить деревянную церковь Праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы (Моховая ул., 46). В царствование Анны Иоанновны возвели в 1731–1734 гг. каменное здание с тремя приделами, многогранным куполом и четырехъярусной колокольней. Храм до 1802 года являлся придворным. Внутри церковь украшал чудесный четырехъярусный иконостас, а колокольню – куранты, перенесенные из Воскресенской церкви Меншиковского дворца. Храм перестраивался, но его здание считается одним из лучших памятников зодчества первых десятилетий строительства Петербурга.

74

Существенный интерес представляют результаты организованной с участием специалистов ленинградского Дома моделей экспертизы одежды из фондов Эрмитажа и Государственного исторического музея (Москва), принадлежавшей Петру III в последний период жизни. Ведущий конструктор В.Н. Кудряшов, выполнивший в апреле 1986 года контрольные обмеры эрмитажного мундира, в сопоставлении со сведениями, ранее полученными из ГИМ и с учетом поправок на внешние факторы (усадка материала, особенности моды и манеры ношения одежды в 50–60-е гг. XVIII века, личные привычки императора), пришел к следующим выводам. Внук Петра Великого, подобно своему деду, был узок в плечах, ростом около 167–170 см. По современным стандартам его костюм соответствовал приблизительно 46 размеру, третья полнота. Судя по обмеру треуголки из ГИМ, окружность головы составляла около 60 см. Треуголка Петра III из Военно-исторического музея А.В. Суворова в г. Кобрин (Брестская обл.) имеет по внутреннему ободку 57 см. Впрочем, научная методика восстановления фигуры по костюму окончательно не разработана.

75

В коллекции Государственного Эрмитажа сохранился изящный янтарный рожок для табака, принадлежавший Петру III.

76

Стоит уточнить: в гвардии нашлись честные люди, верные присяге. Вопреки распространенным легендам, агитация сторонников Екатерины среди гвардейцев не встретила единодушной поддержки. Когда измайловцы и семеновцы перешли на сторону Екатерины, преображенцы колебались, заявляя, что умрут за Петра. Только после того, как арестовали преображенских офицеров С.Р. Воронцова, П.И. Измайлова, П.П. Воейкова и других, полк удалось вывести на улицы. Подполковник артиллерии Л.А. Пушкин (дед поэта) призвал солдат остаться верными присяге. Все вышеназванные офицеры затем были арестованы…

77

Исчезновение камер-фурьерских журналов второй половины царствования Петра III – еще одна загадка истории. То, что они велись, подтверждается ордером заведовавшего придворной конторой Н.М. Голицына от 31 марта 1764 года. Он сетовал на отсутствие «церемониальных журналов прошлого 1762 году» с марта по август и требовал «предписанные журналы в немедленном времени представить». Сохранившиеся журналы вел Василий Рубановский. Кем составлялись исчезнувшие журналы, неизвестно. Видимо, они были изъяты по желанию Екатерины, поскольку содержали нежелательные для нее сведения (Мыльников А.С., 2002).

78

Русским дипломатам во Франции выкупить эту рукопись, несмотря на распоряжение императрицы, не удалось, и после переговоров автор дал слово, что она не будет обнародована при жизни Екатерины. Не отступил от обещания после смерти К. Рюльера и его брат; впервые сочинение увидело свет только в 1797 году. Интерес к свидетельствам очевидца переворота был столь велик, что в том же году вышло второе французское издание. Любопытна судьба сочинения Рюльера в России. Первая попытка редактора журнала «Русский архив» П. Бартенева издать его в 1890 году (№ 12) окончилась неудачей – оно по цензурным соображениям было вырезано на стадии верстки (сохранился единственный экземпляр журнала). Только с ослаблением цензуры материал вышел на русском языке в 1908 году.

79

Какие-либо документы (юридические, медицинские) об исследовании трупа не сохранились.

80

О дате рождения существуют и другие версии. Так, К. Массон (1998) писал: «Екатерина была старше на два года, нежели объявляет о том календарь. Так как она оказалась старше Петра III, то императрица Елизавета, приказывая ей прибыть в Россию, благосклонно их вычеркнула. А есть старые немецкие календари, которые доказывают, что она родилась в 1727 году. Это только мнение, которое некоторыми отвергается, и которое я не могу оправдать документально».

81

Для верящих в гороскопы читателей небезынтересным будет узнать следующее. Если бы инициаторы брака Софии и Петра обратились к астрологам, то получили бы отрицательное заключение: союз мужчины – Водолея и женщины – Тельца обречен на неудачу, так как это совершенно разные по характеру, поведению, взглядам, темпераменту, привязанностям люди…

82

С рукописями Екатерины можно ознакомиться и в современном репринтном переиздании «Записок» императрицы, подготовленных А.С. Сувориным в 1907 году.

83

Возможно, именно дело Салтыковой побудило правительство упорядочить похоронное дело. С 1771 года для захоронений на кладбищах власти стали требовать обязательное свидетельство приходского священника, где сообщалось бы, «от какой болезни человек помер». Если же причина смерти священнику оставалась неизвестной, справку должен был выдать полицейский врач (Длуголенский Я., 2001).

84

Архиерейский Собор Русской Православной Церкви в августе 2000 г. причислил Владыку Арсения к Лику Святых, как священномученика.

85

Ознакомления с этой цитатой достаточно, чтобы понять, почему публикация «Секретных записок о России» К. Массона была запрещена на русском языке вплоть до 1918 года.

86

Для суждения о размерах этой суммы достаточно сказать, что 1 кг говядины стоил тогда в Петербурге 5 копеек.

87

В 1896 году в Семеновское-Отраду, поместье под Москвой потомков одного из Орловых, Владимира, по ходатайству графа А.В. Орлова-Давыдова перевезли из разных некрополей прах всех братьев. В 1924 году погребение в Успенском храме было разрушено местными властями, останки Орловых извлекли из гробов и сожгли…

88

От связи Екатерины и Потемкина в июле 1775 года родилась дочь – Елизавета Григорьевна Темкина, которая в 1794 году вышла замуж за Ивана Христофоровича Карагеорги, херсонского, а затем екатеринославского губернатора (два портрета Елизаветы кисти В.Л. Боровиковского хранятся в Третьяковской галерее).

89

Он возникает вследствие поражения гипоталамуса (зрительного бугра головного мозга) различными инфекциями, после травм, вследствие развития опухолей.

90

Прекрасно информированный Ф.Г. Головкин (2003) писал, что мать принцессы была информирована о врожденной аномалии рядовых путей, но «мысль о блестящем браке» заслонила чувство реальных опасений за жизнь дочери. Мемуарист привел также деформированный обывательской молвой слух о коррекции копчика принцессы в детском возрасте неким хирургом из Брауншвейга.

91

Русские императоры, немецкие императрицы. – М.: «ИЗОГРАФУС», «ЭКСМО-ПРЕСС», 2002. – С. 158–159.

92

Преподаватель акушерства и гинекологии в Повивальной школе Петербурга, первый русский врач, получивший звание профессора повивального искусства. Ввел в Петербурге практику наложения акушерских щипцов при родоразрешении. Автор первого русского руководства по акушерству (1784–1786 г.).

93

Известный государственный деятель часы досуга охотно посвящал химическим опытам и занятиям практической фармакологией.

94

Представляется уместным дать краткую характеристику аптечного дела того времени. Произвол в установлении цен на лекарства, отсутствие контроля за их качеством приводили к тому, что аптекари фальсифицировали медикаменты и получали большие прибыли. Государственные круги были вынуждены реагировать на эти события, и с «соизволения» императрицы был издан обязательный для аптек ценник на лекарственные средства, обнародована «Оценка лекарствам, при том: Устав аптекарский. Устав повивальным бабкам. Устав о должной плате медицинским чинам» (1790). Давалось указание проверять работу аптек с тем, чтобы в случае обнаружения нарушений извещать Медицинскую коллегию. Документ содержит цены на 1684 лекарственных средства. В номенклатуре можно встретить: «эликсир желудочных гормонов», «эликсир грудной короля датского», «мышьяк желтый», «глина армянская», «хинина-корка лихорадочная», «кость слоновая», «сок ослиного огурца», «цветы простой ромашки» и др. Наряду с растениями и ягодами были представлены «воды составные, водочные и виноградные, масла перегонные, выжатые и вареные, неорганические и органические соли и кислоты, различные спирты, эликсиры, настойки, мази и др.» (Натрадзе А.Г.,1978).

95

Когда приступили к окончательному оформлению брачного контракта, то русская сторона, представленная П.А. Зубовым и А.И. Морковым, предприняла маневры в вопросе сохранения невестой православия, вынудившие молодого короля отказаться подписать готовый договор, так как в него внесены были пункты, ранее не обговоренные. Оскорбленный Густав Адольф отбыл на родину. Это было ударом для русской дипломатии и повергло императрицу в ярость. Именно тогда, по сохранившемуся свидетельству графа А.И. Мусина-Пушкина, у нее обнаружились первые признаки легкого паралича (Карабасов П.Ф., 1872).

96

А.Г. Брикнер деликатно пишет о гардеробной, официальные источники – о чулане. На самом деле Екатерина потеряла сознание в помещении туалета (Балязин В.Н., 1995 и мн. др.).

97

Ныне в этих залах ничто не напоминает о бурной жизни и кончине государыни. Ее личные комнаты, находившиеся в юго-восточном ризалите 2 этажа Зимнего дворца, окнами, выходившими на Дворцовую площадь и Миллионную улицу, капитально переделаны. Сейчас здесь находится экспозиция картин блестящих художников Франции XVII века: Н. Пуссена, К. Желле, С. Бурдона, столь любимых Екатериной.

98

«желчь, разлившаяся на сердце», является, несомненно, посмертным артефактом, связанным с повреждением желчного пузыря вследствие технических погрешностей при вскрытии.

99

Помимо отечественных, известны две солидные публикации обстоятельств убийства, принадлежащих зарубежным авторам, современникам тех событий… Первая из них была издана в 1806 году в Париже. Есть сведения, что автором ее был секретарь французского посольства в Петербурге Рене Шатожирон. Что касается второй публикации, то в 1819 году известный писатель Генрих Цшокке в издаваемых в Арау «Исторических материалах нашего времени» обнародовал на немецком языке анонимную французскую рукопись «К истории заговора против Павла I и воцарения Александра I», автором которой, по-видимому, был Л.Л. Бенигсен. В следующем году текст публикации в сокращенном виде был напечатан во французской «Исторической библиотеке».

100

Исторический Вестник. – январь-апрель 1881 г. – том IV. – С. 934–936.

101

Д’Allonville. Memoires tire’s des papiers d’un homme d’Elat. – Paris, 1834 (t. 8, p. 88).

102

Архив князя Воронцова. – М., 1876. – Кн. 30. С. 116–121.

103

В середине XIX века Общий Столовый зал был разделен на три самостоятельные помещения, в которых располагались классы Главного Инженерного училища, но в процессе проведения реставрационных работ 2002–2003 гг. был восстановлен первоначальный объем этого зала. Пять балконных его дверей ведут на террасу, обращенную в сторону Летнего сада.

104

После завершения указанных манипуляций у тела бессменно находился врач И.С. Орлай де Карва (1771–1829), впоследствии – доктор медицины, лейб-хирург.

105

Нарушение слуха возникло у Александра в юности, когда на одном из военных смотров близко от него был произведен пушечный выстрел. В речи его ощущалась легкая картавость, как у брата Николая Павловича и его сыновей. За несколько недель жизни в сыром, только что построенном Михайловском замке цесаревич несколько раз простудился. Следствием этого явился ревматизм, беспокоивший его в течение всей дальнейшей жизни. Достоверных сведений об иных хронических заболеваниях Александра не имеется.

106

После дворцового переворота Каменноостровский дворец стал одной из любимых резиденций Александра I. В связи с этим в 1808–1811 годах в нем были проведены новые работы по проекту и под наблюдением архитектора Л. Руска. В кабинете на втором этаже, сохранившемся почти без изменений до наших дней, 6 августа 1812 года император поручил М.И. Кутузову командование русской армией. 13 лет спустя здесь, во дворце, унтер-офицер И. Шервуд донес Александру о готовящемся офицерском заговоре декабристов…

107

РГВИА. Ф. 3545. Оп. 4. Д. 2070.

108

Сохранился рассказ О.Л. Оборской (1844–1920), дочери Л.С. Пушкина, племянницы поэта: «Александр I оригинально платил Нарышкину за любовь к себе его жены. Нарышкин приносил царю красивую книгу в переплете. Царь, развернув книгу, находил там чек в несколько сот тысяч, будто на издание повести, и подписывал его. В последний раз, очевидно, часто и много просил Нарышкин, царь сказал: “Издание этой повести прекращается”». О.Л. Оборская слышала рассказ от дочери поэта М.А. Пушкиной-Гартунг (1832–1919), которая «была фрейлиной при дворе императрицы Александры Федоровны и знала все придворные романы и интриги» (Левкович Я.Л., 1987). Рассказ М.А. Пушкиной – возможно, анекдот, но знали его гораздо раньше, чем М.А. Пушкина появилась на свет. Вполне вероятно, что знал его и Пушкин, интересовавшийся придворными анекдотами и отразивший их в своем дневнике. Известен и другой способ уплаты Нарышкину за бесчестие: он получил рескрипт Александра I и «при сем 300 тысяч рублей» (Русские портреты XVIII и XIX столетия. СПб., 1907. Т. 3. Вып. 1. № 35. М.А. Нарышкина).

109

Когда Александру I стало известно о существовании тайного общества декабристов (многие из которых входили в масонские ложи), в стране были запрещены все тайные организации (1822 г.).

110

Судя по русской медицинской литературе начала XIX века, горячка – понятие собирательное, включавшее все острые заболевания, сопровождавшиеся повышением температуры. Горячки разделялись на воспалительные, гнилые, нервные и т. д. О. Каменецкий (1803) писал: «Если болезнь начинается… ознобом, за которым последует жар и, продолжаясь несколько часов, мало-помалу уменьшается и оказывается потом, а по прошествии известного времени сей самый припадок возвращается, тогда сия болезнь называется лихорадкою».

111

В Военно-медицинском музее сохранились рецепты Я.В. Виллие, выписанные Александру I 12 января 1824 года (инв. № ОФ-21590) на латинском языке (автограф) – это были безвредные слабительные средства.

112

Русская унция – около 30 г.

113

Таганрогский городовой лекарь Лекнер (Нахапетов Б.А., 2005).

114

Ныне документ хранится в РГАДА. (Ф. 3. Оп. 1. Д. 29. Л. 10–11 об.).

115

Я.В. Виллие (1892) с горечью записал в своем дневнике на следующий день: «22-го. Вскрытие и бальзамирование, которые подтверждают все то, что я предсказывал. О, если бы я имел его согласие, если бы он был сговорчив и послушен, эта операция не происходила бы здесь».

116

Для места Александру I перенесли находившееся здесь с 1828 года погребение царевны Анны Петровны в другую сторону алтаря (РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 5. Л. 72). Гроб был опущен в могилу, расположенную по правую сторону от алтаря, вблизи царских врат, в одном ряду с телом Павла I.

117

К теме смерти Александра обратился и Лев Николаевич Толстой в своей повести «Посмертные записки старца Федора Кузьмича». Записки остались незаконченными. В них Толстой стоял на точке зрения об идентичности Федора Кузьмича и Александра I, полагая, что вместо последнего был похоронен унтер-офицер Струменский.

118

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1310. Л. 52.

119

Версии множатся, дробятся, одна противоречит другой… Легенде о Федоре Кузьмиче противоречит услышанная мной в Грузине о том, что ежедневно часы дворца А.А. Аракчеева в момент смерти Александра I играли императору «Вечную память»…

120

В публикации К.В. Цеханской (1999) приводится фотография Веры Молчальницы в гробу. Даже с учетом разницы возраста усопшей и Елизаветы Алексеевны на прижизненных изображениях 1820-х гг. судебно-медицинскому эксперту ясна разница антропологических характеристик этих женщин.

121

Это время смерти не совпадает с указанным в обсуждаемом далее медицинском свидетельстве. Подлинное место смерти также иное – дом купца Н.И. Дорофеева.

122

Мать Н.С. Маевского, Любовь Александровна, – дочь А.Д. Буткевича от третьего брака.

123

Среди близких императрице людей называли некоторых членов Вольного общества любителей российской словесности, например, Ф.Н. Глинку (1786–1880), будущего декабриста.

124

РГИА. Ф. 844. Оп. 2. Д. 7 (Протоколы вскрытия тел Александра I и Елизаветы Алексеевны (на фр. яз), 1825–1826 гг.

125

Д.И. Исмаил-Заде (2001) приводит воспоминания К.С. Толоконникова, свидетельствующего, что «5 мая по повелению государыни императрицы Марии Федоровны гг. лейб-медики Рюль, Штофреген, Рейнгольд и Добберт забальзамировали тело покойной Государыни…».

126

Текст публикуется с небольшими сокращениями.

127

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 19. Л. 15.

128

Третье сословие (франц.)

129

Должность генерал-фельдцейхмейстера, как высшего начальника артиллерии, учреждена в России Петром I. По личному его избранию последнюю занимали: царевич Александр Имеретинский, Я.В. Брюс, И.Я. Гюнтер; впоследствии Б.Х. Миних, принц Людвиг Гессен-Гамбургский, князь В.А. Репнин, граф П.И. Шувалов, герцог Н.П. Вильбоа, князь Г.Г. Орлов и князь П.А. Зубов. Указом Павла I в звание одиннадцатого генерал-фельдцейхмейстера впервые был возведен один из членов императорской фамилии, которому суждено было более полувека носить это звание.

130

Экипаж с двумя рядами скамей на восемь человек, сидящих спинами друг к другу.

131

Для историков медицины представляет интерес описанный способ профилактики заболевания бешенством.

132

О Всемилостивейшем пожаловании Великому Князю Михаилу Павловичу Михайловского Дворца в Санкт-Петербурге (РГИА. Ф. 515, оп. 7, д. 253. 1825 г.).

133

О беспрецедентных мерах безопасности при транспортировке тела – см. не публиковавшиеся ранее архивные материалы (РГИА. Ф. 472, оп. 33, д. 47, л. 239; 1849 г.): полковнику Аничкову, руководившему военным эскортом, по завершении похорон был «Всемилостивейше пожалован бриллиантовый перстень, сотник Кизлярского полка Давыдов… был произведен в следующий чин и ему выдан годовой оклад жалованья…»

134

Дворец Михаила Павловича, возведенный архитектором З.Ф. Дильдиным, сохранился (ул. Ленина, 114). Двухэтажное деревянное здание с четырьмя белыми колоннами и небольшим фронтоном обращает на себя внимание всех, проезжающих по главной улице Красного Села.

135

Ныне знаменитая акварель «Встреча в лагере лейб-гвардии Финляндского полка Вел. Кн. Михаила Павловича 8-го июля 1837 года» украшает собрание Государственного Русского музея. За нее автор получил бриллиантовый перстень Николая I и предложение уйти в отставку для совершенствования в живописи, чем воспользовался в 1843 году.

136

Ряд искусствоведов полагает, что этот эпизод лег в основу еще одной знаменитой картины Павла Федотова «Брань под Красным. Сцена лагерной жизни» (1840).

137

Малоизвестный, к сожалению, ныне факт. Помнит о нем лишь узкий круг историков да многие поколения выпускников знаменитого учебного заведения. Военная Академия ракетных войск стратегического назначения образована Великим Князем Михаилом Павловичем, как 1-е Артиллерийское (впоследствии Михайловское в честь основателя) училище.

138

Записи доведены до 1837 года.

139

Особой любовью Михаила Павловича пользовался домовый храм Во имя святителя Николая Чудотворца в Елагиноостровском дворце. Здесь находилась семейная реликвия – Образ Пресвятой Богородицы, вышитый матерью, Марией Федоровной.

140

Напиток старейшего Дома шампанских вин Франции, основанного в Реймсе Никола Рюинаром (1729 г.)

141

Великая Княжна Елизавета Михайловна.

142

Институт русской литературы РАН.

143

Просьба о военной экипировке юных офицеров, детей декабристов, была решена положительно и оперативно.

144

По «Табели о рангах» этот гражданский чин II класса соответствовал генералу-от-инфантерии.

145

Не исключено, что они могут находиться в польских архивах.

146

Возможно, с кровопусканием запоздали. Бывший на месте происшествия молодой полковой врач предложил провести эту манипуляцию экстренно, прямо на плацу, однако было решено сначала перевести заболевшего во дворец… (Корф М.А., 2003).

147

РГИА. Ф. 472, оп. 33, д. 47, листы 15–16 «Записка графа Адлерберга, генерал-адъютанта, от 29 августа 1849 г. к Государю» (автограф).

148

Соответствующий документ мною не обнаружен. В деле 47 (ф. 472, оп. 33) на листе 71 имеется лишь выдержка из Отчета о расходовании средств «по отправлению тела…»: «…препровождено к Управляющему Варшавским Анатомическим Кабинетом, медику-хирургу Кичеровскому при отношении от 4 сентября № 3012, за бальзамирование тела Государя Великого Князя Михаила Павловича – 1.500 рублей…»

149

Сумма, ассигнованная правительством на расходы по «отправлении из Варшавы в Санкт-Петербург тела» составила 36347 рублей серебром.

150

По желанию Елены Павловны, вместо планировавшейся ранее Луги в качестве места последнего ночлега перед Петербургом было избрано скромное селение Городец, так как в нем находилось одно из имений Великокняжеской четы. Там же было произведено окончательное оформление гроба, по техническим причинам не завершенное в Варшаве (листы 39–40 дела 47).

151

РГИА. Ф. 473, оп. 3, д. 277 «О погребении тела в Бозе почившего Государя Великого Князя Михаила Павловича», 1849 г.

152

«Подрядчику Мохову за указанные работы выплачено 350 рублей» (дело 47, лист 267 оборот).

153

Приказ Цесаревича Александра Николаевича по военно-учебным заведениям, 22 октября 1849 года.

154

«Духовное завещание Великого Князя Михаила Павловича» – Ф.468, оп.46, д.70; 1843 г.; «О вскрытии и исполнении Духовного завещания в Бозе почивающего Великого Князя Михаила Павловича» – Ф.548, оп. 1, д. 1063; 1849 г., и др.

155

Номер по Каталогу ГРМ 1980 г. – № 789. Портрет имеет многочисленные авторские повторения (В Государственной Третьяковской Галерее, в частных собраниях).

156

Номер 831 Каталога ГРМ (1980).

157

Ныне портрет – в ГРМ (№ каталога – 1691; Л., 1980).

158

Ныне – в ГРМ, № по каталогу – 2506.

159

«…в день, назначенный для Святого Миропомазания Ея Королевского Высочества Виртембергской принцессы Шарлотты, съезжаться того дня по утру в 10 часов в Зимний Его Императорского Величества дворец, и собираться членам Святейшего Синода и прочему знатному духовенству в придворную большую церковь, знатным обоего пола особам, имеющим приезд ко двору – в апартаментах дворца…» (РГИА. Ф. 469. Оп. 1. Д. 163. «О Святом миропомазании Ея Королевского Высочества Виртембергской принцессы Шарлотты». 1823 г.).

160

Половцов А.А. Дневник государственного секретаря. – М.: Наука, 1966. – (Комментарии А.М. Зайончковского, С. 6).

161

Жуковский В.А. Сочинения. – 8еизд. – СПб., 1885. – Т. 6. – С. 17.

162

До этого в Петербурге существовала детская больница на 60 коек, основанная в 1834 году первой в России и второй в Европе; в 1842 году устроили детскую больницу в Москве (Самойлов В.О., 1997).

163

Крестовоздвиженская община сестер попечения о раненых и больных учреждена в период обороны Севастополя. В Правилах, одобренных 26 октября 1854 года, сказано: «Они обязываются иметь постоянный тщательный уход за ранеными и больными и пещись о них, как о ближайших своих родственниках». Перед отправлением сестер на фронт они посещали палаты второго Санкт-Петербургского военно-сухопутного госпиталя для ознакомления с будущими обязанностями. Сестры успешно работали в Севастополе и ближайших городах под руководством Н.И. Пирогова. По отступлении наших войск на Северную сторону города сестры работали в госпиталях на Инкерманских высотах, на Бельбеке, в Симферополе, в Бахчисарае, в Перекопе. Предшественниками этих сестер были так называемые монастырские белицы, работавшие в госпиталях, по данным Я.А. Чистовича. Это мероприятие было введено Петром I в последние годы жизни и отменено Екатериной I после его смерти (Корнеев В.М., 1962).

164

Впоследствии в этом здании размещалась психиатрическая больница Во Имя Святителя Николая Чудотворца.

165

После 1917 года больница «В память 25 октября».

166

Когда неприятельский английский флот (около 38 судов) 14 июня 1854 года появился перед Кронштадтом, на балконе дворца Елены Павловны в Ораниенбауме была установлена целая батарея телескопов и подзорных труб, чтобы наблюдать за передвижениями неприятеля и за устройством кораблей (Тютчева А.Ф., 1990).

167

РГИА. Ф. 548, оп. 1, д. 1175 «Об определении во фрейлины баронессы Е.Ф. Раден, Е.П. Эйлер, Е.Е. Сталь» (1852 г.).

168

Семейная легенда гласит, что в далеком детстве отец, чтобы отучить Фредерику бояться мышей, приказывал ловить их в подвале замка и внезапно вытряхивать перед ребенком…

169

Любимая племянница Государя, Великая Княгиня Екатерина Михайловна и ее супруг, герцог Георгий Мекленбург-Стрелицкий.

170

Любимая племянница Государя, Великая Княгиня Екатерина Михайловна и ее супруг, герцог Георгий Мекленбург-Стрелицкий.

171

Николай I так шутливо называл Елену Павловну в память брата.

172

После смерти Великого Князя, храм во имя Михаила Архангела стал парадным, службы в нем – редкими. Для себя Елена Павловна устроила на втором этаже Михайловского дворца церковь с походным иконостасом, освященную 18 декабря 1851 года во Имя Св. Царицы Елены (Антонов В.В., Кобак А.В., 1996), где любила уединено и подолгу молиться.

173

Ныне улица Кропоткина.

174

Часть семейных документов Елены Павловны содержит и фонд 666 (Великий Князь Михаил Павлович).

175

В 1998 году утраченные стенные зеркала восстановлены.

176

Внуки Екатерины Михайловны и Георга Мекленбург-Стрелицкого покинули Россию. Их потомки ныне живут в Германии, нося титул герцогов Мекленбург, графов фон Карлов.

177

До М. Мандта координацию медицинского обслуживания Елены Павловны осуществлял Я.В. Виллие 2-й, врач ее супруга (РГИА. Ф. 519. Оп. 7. Д. 548. «О назначении доктора, надворного советника Виллие 2-го, к Великой Княгине Елене Павловне с оставлением его дивизионным доктором по Артиллерии». 1824 г.).

178

РГИА. Ф. 472, оп. 3 (26/860), д. 24. «О принятии прусского обер-медицинильрата Мандта в Российскую службу действительным статским советником с званием Почетного лейб-медика и производстве ему содержания» (1836 г.).

179

РГИА. Ф.472, оп.34, д.108-в, ч. III «О награждении разных лиц по Министерству Императорского двора» (1858 г.).

180

Из справки, имеющейся в деле, следует, что годовое жалование врача составляло 4500 рублей серебром.

181

РГИА. Ф.548, оп.1, д.1482 «Об определении адъюнкт-профессора Эйхвальда при Ее Императорском Высочестве Великой Княгине Елене Павловне» (1865 г.).

182

Крайне интересно! Видимо, обязательные 3 года работы по направлению после окончания вуза в советские времена берут свое логическое начало еще во времена Империи…

183

РГИА. Ф. 468, оп. 46, д. 2 «О кончине… Великой Княгини Елены Павловны» (1873 г.); Л. 1–2.

184

Листы 3–5 вышеуказанного дела

185

Шильдер Н.К. Император Николай Первый: его жизнь и царствование. – Кн.1. – М., 1997. – С. 6.

186

РГИА, фонд 516, опись 1, коллекция Камер-фурьерских журналов за 1855 год.

187

Еще один еще более сказочный вариант смерти в результате самоубийства приводит Ю.М. Сокольский (1999): «…И Николай I принимает решение – сильно простудиться, заболеть и умереть от болезни…». Естественно, ссылок на документы и научных аргументов – никаких!

188

В РГИА мне довелось познакомиться с Духовным завещанием Николая I. Привожу его завершающую часть: «Прошу всех, кого мог умышленно огорчить, меня простить. Я был человеком со всеми слабостями, коим люди подвержены, старался исправиться в том, что за собой худого знал… прошу искренне меня простить… Прошу всех меня любивших молиться об успокоении души моей, которую отдаю милосердному Богу, с твердой надеждой на его благость и придаваясь с покорностью его воле. Аминь!» (РГИА, фонд 468, опись 46, д. 12). Александр II неоднократно обращался к Завещанию отца, о чем свидетельствуют его собственноручные пометки на листах документа. Интересно, что Николай I, среди прочих сподвижников, выразил лейб-медикам Арендту, Маркусу, Мандту, Рейнгольдту «благодарность за их труды и попечение обо мне» (пункт 24 Завещания).

189

РГИА, фонд 516, опись 125/2382, кн. 2.

190

РГИА, фонд 469, опись 2, д. 996.

191

Ныне бронзовый вариант посмертной маски хранится в ГРМ (Кривдина О.А., 2005).

192

Документы обнаружены, переведены и опубликованы (Ю.А.Молин, Г.А.Воронцов, 2012).

193

Справедливости ради следует указать, что и экспедиционный корпус интервентов нес огромные потери. Так, из 300 тысяч французов, участвовавших в Крымской кампании, 20 тысяч погибло от ран, 75 тысяч – от болезней (Оппель В.А., 1940).

194

В соответствии с заключением комиссии врачей, проводивших вскрытие, смерть последовала «от легочно-чахоточного процесса» (РГИА, фонд 468, опись 46, д. 91).

195

Считают, что фамилия светлейшей княгини придумана самим государем: он обратился к имени ее предка – Великого князя Юрия Долгорукого, основателя Москвы. Сохранилось немало портретов Е.М. Долгорукой. Известный искусствовед И.Б. Чижова (2005) выдвинула версию об еще одном изображении княгини, которая кажется мне вполне научно обоснованной и с судебно-медицинской точки зрения. На это указывают совпадающие антропологические признаки дамы, изображенной на портрете кисти великого И.Н. Крамского «Неизвестная» (1883), и известных портретов Екатерины Михайловны.

196

В ХIХ веке «гремучим студнем» называли нитроглицерин, по современной технической классификации относящийся к группе вторичных или бризантных (дробящих) взрывчатых веществ.

197

Пострадавшая от взрыва карета и ее детали первоначально сохранялись в Каретном музее Петербурга. Нынче, отреставрированная, она находится в музее Екатерининского дворца в Царском Селе.

198

«…Истопник Высочайшего Двора Собственного Их Величеств подъезда Петр Катов имел высокую честь встретить смертельно раненого Государя Императора и донести Его Величество до его кабинета…» (РГИА. Ф. 469, оп. 14, д. 1230, 1881 г., л. 6).

199

Подробнее о лейб-медике С.П. Боткине – см. главу «Принцесса из Дармштадта». Коллегам, интересующимся препаратами, использовавшимися великим врачом, рекомендую статью Г.В. Архангельского и Г.П. Шульцева «Лекарственные прописи С.П. Боткина» (Клиническая медицина. – 1989. – Т. 67. – № 6. – С. 150–152.).

200

Полный протокол вскрытия опубликован нами впервые в отечественной литературе в 1999 году (РГИА. Ф. 468, оп. 46, д. 112, 1881 г.)

201

Н.В. Муравьев, блестяще проведший следствие, после его завершения был назначен прокурором при Особом присутствии Сената, а с 1894 года стал министром юстиции.

202

Указ Николая I о получении А.Ф. Тютчевой шифра штатной фрейлины цесаревны Марии Александровны сохранился в архивах (РГИА. Ф. 472, оп. 35, д. 7).

203

Великая Княжна не отличалась крепким здоровьем. Сохранились документы о значительных затратах на лекарства, привозимые для нее из-за границы (РГИА. Ф. 472, оп. 3 (27/861), д. 410).

204

В РГИА (Ф. 473, оп. 3, д. 146) сохранилось лишь описание торжественной церемонии погребения Великой Княжны.

205

Посещение Валаама Государем Императором Александром Николаевичем и его семейством 25 июня 1858 года. – СПб., 1858.

206

РГИА. Ф. 540, оп. 10/64, д. 78 (1859 г.)

207

Воспоминания Ф.А. Оома цитируются по С.С. Татищеву (2003), стр. 406.

208

В художественной и исторической литературе приходится встречать непрофессиональное суждение о причине смерти в результате «ревматизма почечных мышц и поясничной спинной фасции» (Михайлов О.Н., 1997 и др.). Как явствует из материалов дела № 97, кончина Николая Александровича была обусловлена туберкулезным менингитом спинного мозга, специфического лечения которого в середине XIX века не существовало. Среди участников консилиума, установившего страшный диагноз, значится и имя великого Н.И. Пирогова.

209

Профессора Наранович, Шестов и Ильинский, осмотрев в Кронштадтском соборе бальзамированное тело цесаревича, констатировали, что консервация во Франции выполнена высокопрофессионально, коррекции не требует и «по приведении в надлежащий порядок, тело может быть выставлено на поклонение…» (РГИА. Ф. 472, оп. 31, д. 38, 1865 г.)

210

Бывая в обители, героически восстанавливаемой игуменией Софией (Силиной) с сестрами, я вижу, как насельницы монастыря среди многочисленных забот находят время и для ухода за могилами наших великих предков…

211

Интересно, что подавляющее число перечисленных препаратов применяется в практике и ныне.

212

РГИА. Ф. 479, оп. 1, д. 2093 «О химическом анализе воды из главных баков Зимнего дворца и таковом же анализе воздуха внутренних комнат на половинах Их Величеств» (1880 г.).

213

Великий князь Сергей, сын Александра II и Марии Александровны, кузен и друг Константина Константиновича.

214

Великая княгиня Ольга Константиновна, сестра автора дневника, королева Греции.

215

Речь идет о беззаветно преданной Государыне в течение 30 лет камер-фрау Елизавете Макушиной (сведения о ее службе – РГИА – Ф. 469, оп. 6, д. 7).

216

Проститься со своей Государыней, сказать ей последнее «Прости!» пришли все медицинские чины Двора первых четырех классов Табели о рангах: руководитель Придворной медицинской части Ф.С. Цыцурин, лейб-медики С.П. Боткин, Ф.Я. Ка-рель, Н.Ф. Здекауэр, Е.Н. Смельский, лейб-акушеры А.Я. Красовский, В.Н. Этлингер, И.Ф. Масловский, лейб-хирурги Г.И. Гирш, А.Л. Обермиллер, Э.В. Каде, А.П. фон Коллан, В.С. Кудрин, лейб-педиатр К.А. Раухфус, лейб-отиатр Р.Р. Вреден, гоф-медики Н.А. Вильчковский, Я.М. Крюков, В.И. Гигинботам, А.Л. Майер, Д.И. Выводцев и многие другие знаменитые представители петербургской медицины. В положении о «Выходах при Высочайшем дворе, о входе за кавалергардов, о представлении Их Императорским Величествам, о приглашениях на балы и другие при Дворе собрания и о старшинстве придворных чинов и званий» (Высочайше утверждено 13 апреля 1858 года) лейб-медики упоминаются в числе лиц, которым, по Высочайшим разрешениям, разрешается «вход за кавалергардов». Лейб-медики, лейб-хирурги, лейб-акушеры, а также почетные лейб-специалисты указаны в списке должностей, обладатели которых всегда приглашались на большие приемы в Зимнем дворце.

217

РГИА. Ф. 468, оп. 46. д. 91, 1880 г. (на 10 листах, русский язык). Текст изложен в соответствии с требованиями современной орфографии. Приводится с незначительными сокращениями.

218

«Акт» о браке императора Александра II и княгини Е.М. Долгоруковой хранится в РГИА (Ф. 468, оп. 46, д. 56).

219

В РГИА имеется архивный Ф. № 540 – огромное собрание документов, дающих объективное представление о долгой многогранной деятельности Государыни, матери, благотворительницы, о ее личных расходах, времяпровождении, хобби… Архивы РГИА богаты сведениями о многочисленных подарках, отводе земель под дома и дачи, о материальной помощи разным лицам, в том числе работавшим в Придворной медицинской части, об устройстве садов при лазаретах, учреждении пенсий и стипендий (Ф. 472, оп. 8, д. 10).

220

Перо, принадлежавшее Александру II, долго хранилось в русском соборе, пока совсем недавно не появилось на лондонском аукционе, где и было выкуплено Государственным музеем-заповедником Петергоф.

221

Архивы сохранили фамилию простой русской крестьянки, ставшей кормилицей Константина – Петелина (в 1829 году она была отпущена в родную деревню с выдачей единовременно огромной суммы – 3 тысяч рублей серебром). РГИА. Ф. 472, оп. 5/839, д. 665.

222

Практически одномоментно произошло официальное привлечение к высшим государственным должностям (РГИА. Ф. 473, оп. 3, д. 219: «Об учинении присяги на службу Великим Князем Константином Николаевичем», 1847 г.).

223

Барон Роман Андреевич Мирбах, воспитатель Н.К. Романова.

224

Исследование производили прозекторы Медико-хирургической Академии доктора медицины Н. Ивановский и А. Таренецкий с участием Лейб-Медика С. Боткина. Подробнейший многостраничный Протокол хранится в плотном пожелтевшем конверте с красной сургучной печатью Министерства Императорского Двора (РГИА. Ф. 468, оп. 46, д. 6. 1879 г.).

225

Вдовствующая Императрица Александра Федоровна.

226

Именно Великим Князем Константином Николаевичем 19 августа 1874 года было положено начало легендарной тельняшке, на которой тогда были соответствующие цветам Андреевского флага четвертьвершковые синие полоски и вершковые белые.

227

Емкость чарки составляла 1/100 части ведра («сотка») или 123 мл.

228

Действия братьев получили активную поддержку Священноначалия Русской Православной Церкви. Об этом, в частности, свидетельствует переписка Константина Николаевича с Высокопреосвященнейшим Филаретом (Дроздовым), Митрополитом Московским (РГИА. Ф. 832, оп. 1, д. 117; 1853–1864 гг.).

229

Простреленный мундир Кирасирского полка, а также оружие террориста (два пистолета и два кинжала) сохранялись до 1917 года в так называемой Семейной комнате Мраморного дворца (РГИА. Ф. 538, оп. 1, д. 178 (1912 г.).

230

За долгие годы «управления» флотом Великий Князь Алексей Александрович умудрился, вольно или невольно, заблокировать практически все преобразования дяди. «Князь Цусимский» – такое прозвище получил последний генерал-адмирал, непосредственно причастный к разгрому России в войне с Японией в 1905–1906 гг.

231

Видимо, Константин Николаевич почувствовал, что пора определить свою предсмертную волю – его Духовное завещание датировано 1 марта 1888 года (РГИА. Ф. 468, оп. 46, д. 109).

232

Суровую и грозную внешность Константина Николаевича смягчала трогательная нежность, когда он общался с внуками. Гавриила он называл «Совушкой» за привычку часто моргать и безмерно баловал сладостями и игрушками.

233

Сборник памяти Великого Князя Константина Константиновича. – Париж, 1962. – С. 51.

234

Начальником Военно-Морской Академии в тот же день в Мраморный дворец для вскрытия и бальзамирования были командированы прозекторы, доктора медицины И. Коровин и Н. Вихрев. Посмертный диагноз гласил: Хроническое интерстициальное воспаление почек. Артериосклероз. Паренхиматозное и жировое перерождение сердечной мышцы. Хроническое интерстициальное воспаление селезенки и печени застойного происхождения. Камень желчного пузыря. Отек легких. Таким образом, морфологи, в целом, подтвердили заключение клиницистов (РГИА. Ф. 537, оп. 1, д. 777. 1911 г.).

235

Поскольку литературные источники к этой главе во многом повторяются в следующей, во избежание дублирования они сведены в единый список.

236

Мать «разрешилась от бремени сыном, нареченным Константином, на мызе Стрельне в 5 часов и 10 минут утра в 10-й день сего августа…» (РГИА. Ф. 472, оп. 9, д. 157 «О рождении Его Императорского Высочества Государя Великого Князя Константина Константиновича» (1858 г.), Л. 26.

237

РГИА. Ф. 472, оп. 9, д. 157 «О рождении Его Императорского Высочества Государя Великого Князя Константина Константиновича» (1858 г.).

238

27 декабря 1858 года счастливые родители получили из Министерства Императорского Двора подарок – «образ Святого Царя Константина в серебряной вызолоченной раме, написанный в рост Великого Князя при рождении Его Высочества…» (Дело 157, лист 73).

239

Опасения А.И. Куинджи были небезосновательны: художник экспериментировал с химическим составом красок; колорит его работ, в частности и «Ночи над Днепром», со временем значительно потемнел.

240

Рост Константина Константиновича, его сыновей, его брата Димитрия лежал в интервале 190–200 см. Все они были высокими астениками, с длинными шеями и достаточно плоской грудной клеткой.

241

«Внешняя» сторона торжественных церемоний отражена в архивном деле «О бракосочетании Его Императорского Высочества Государя Великого Князя Константина Константиновича с Ея Герцогским Высочеством Принцессою Елисаветою Саксен-Альтенбургскою» (РГИА, Ф. 473, оп. 1, д. 2046).

242

Заупокойная католическая молитва.

243

Речь идет о территории нынешнего санатория «Сестрорецкий курорт». Как хорошо мне знакомы эти удивительные места – сохранившийся уголок дивной северной природы, о котором я вспоминал в книге «Романовы. Путь на Голгофу» (2002).

244

После октябрьского переворота Дубровский конный завод – гордость Великого Князя – разграбили, а жеребым кобылам вспороли животы (Вострышев М.И., 2001).

245

Удивительная скромность Великого Князя отразилась и в малочисленности оставшихся после него документов. Его личный фонд в ГАРФ (№ 765) насчитывает лишь 14 единиц хранения. Среди них письма Николая II, любимой сестры – греческой королевы Ольги, фотографии…

246

Впервые диагноз легочной формы туберкулеза был выставлен Г.К. Романову в 1913 году известным петербургским терапевтом Сергеем Михайловичем Варавкой, врачом ряда Великих Князей, а затем и Императрицы Марии Федоровны.

247

По благословению отцов-наместников, многие годы, вплоть до Октябрьского переворота, службы в домовом храме Мраморного дворца совершались иеромонахами Свято-Троицкой Александро-Невской Лавры.

248

Недалеко от этого памятника отцу был погребен и Великий Князь Гавриил Константинович.

249

Поразительные пересечения нитей истории! Когда после окончания института молодым врачом я приехал работать в Плюсский район, моя многоопытная коллега и наставница Нина Васильевна Алексеева в качестве образца воспитательного учреждения рассказывала мне о лечебнице «Затишье», прекратившей существование полсотни лет назад!

250

Нарушениями минерального обмена страдали многие представители династии: Алексей Михайлович, Петр I, Анна Иоанновна, Николай I и другие.

251

Излишне комментировать краткий, но дающий полную картину ранения, отчет профессора В.А. Оппеля. Даже если бы операция была выполнена на несколько часов раньше, огнестрельное проникающее инфицированное ранение таза с разрушением седалищных костей, прямой кишки, с выраженной кровопотерей, шансов на благополучный исход в то время не оставляло.

252

Ныне ряд комнат первого этажа Мраморного дворца представляют собой своеобразную музей-квартиру К.Р. В частности, удалось полностью воссоздать интерьеры знаменитого Кабинета и музыкальной гостиной.

253

Из архивного дела РГИА (Ф. 472, оп. 9, д. 157 «О рождении… Константина Константиновича», 1858 г.) мне удалось установить, что Елена Павловна была одной из восприемниц при крещении будущего поэта К.Р.!

254

Князь Константин Багратион-Мухранский, муж старшей любимой дочери К.Р. – Татьяны. Она стала вдовой в 24 года.

255

Кабинет Константина Константиновича находился в бывшей Белой столовой, спроектированной архитектором Ч. Камероном. Это было самое большое помещение на первом этаже. Три застекленные двери вели из него на западное крыльцо, обращенное к реке Славянке. Согласно художественным вкусам того времени кабинет был насыщен различными картинами, фотографиями, сувенирами. Из личных вещей Константина Константиновича в Павловске сохранились: кресло с одлокотниками в виде лебедей; диван, на котором он умер; записная книжка, подаренная Великому Князю в честь двадцатипятилетия литературной деятельности; печатки из серебра; фарфоровый сервиз работы Императорского фарфорового завода с видами Павловска (Третьяков Н.С. и соавт., 2000).

256

В 1946 году, проживая в Женеве, Татьяна Константиновна постриглась в монахини и приняла имя Тамары. В 1953 году она стала настоятельницей Елеонского женского монастыря в Палестине. Эта обитель начиналась с Елеонской общины, учрежденной в 1906 году Святейшим Синодом. Она умерла в Иерусалиме в 1970 году. Ее сын Теймураз жил в США, крупный бизнесмен, он был председателем Толстовского фонда, который содержит русский дом для престарелых в окрестностях Нью-Йорка. Его сестра Наталья в 1944 году вышла в Лондоне замуж за сэра Чарльза Джонсона.

257

Отсюда, видимо, трансформированное из информации врачей обывательское суждение Гавриила Константиновича о «язве» в сердце отца.

258

Перед опусканием саркофага в склеп он закрывался специальным навесным замком, ключи от которого хранились у руководителей Министерства Императорского Двора. Все это оказалось утраченным и в процессе эксгумаций замки пришлось сбивать…

259

В настоящее время хранится во Всероссийском музее А.С. Пушкина.

260

Исторический Вестник, июль 1916 г., том СXLV, – С. 263.

261

Ныне дневник находится в Москве, в ГАРФ (две тетради утрачены); часть переписки (в том числе письма А. Фета, А. Майкова, И. Гончарова, П. Чайковского, Я. Полонского) хранится в Институте русской литературы РАН (Пушкинский Дом) в Санкт-Петербурге, часть – в ГАРФ (письма Великому Князю от Николая II, короля Греции Георга I и его супруги Ольги Константиновны, графа С.Ю. Витте, академика А.С. Кони, Ф.М. Достоевского, В.В. Верещагина, А.А. Шахматова).

262

Именно на этих фотографиях опытному глазу судебно-медицинского эксперта видны схожие родственные черты детей и внуков Николая I.

263

Роды принимали лейб-акушер В.Б. Шольц и акушерка Воспитательного дома Анна Чайковская.

264

Удивительно привлекательный образ юноши возникает при непосредственном знакомстве с его дневником (ГАРФ. Ф. 677, оп. 1, д. 299–303) и портретом, исполненным С.К. Зарянко (1867), хранящимся ныне в Государственном Русском музее (Ж–6232).

265

«Метрические книги о членах Российской Императорской фамилии» находятся на особом хранении в фонде 805 РГИА (Канцелярия заведующего Придворным духовенством).

266

Рост Александра III составлял 6 футов 4 дюйма, т. е. 193 см.

267

Легенда, бытующая в Петербурге, гласит, что благополучие города, его достоинство оберегаются тремя конными статуями – Петром I, Николаем I и Александром III. Пока они стоят на страже Петербурга, никакие катастрофы не грозят городу. Перед Великой Отечественной войной памятник Александру III с площади перед Московским вокзалом (бывшей Знаменской) переместили, объявив не имеющим художественной ценности, на задворки Русского музея – вскоре город оказался в кольце блокады (Синдаловский Н.А., 1955).

268

При Александре III ежегодно освящалось до 250 новых храмов и открывалось до 10 монастырей. За годы царствования этого государя число учащихся церковно-приходских школ увеличилось с 4,4 тысяч до 917 тысяч человек (Федоров В.А., 2000).

269

Одним из памятников императору в Санкт-Петербурге является знаменитый музей, центральную лестницу которого украшает мраморная плита «Русский музей Александра Третьяго основан 13 апреля 1895 года – открыт 7 марта 1898 года». Ныне здесь хранится основная часть грандиозного художественного собрания государя.

270

Интересующихся деталями этого события я адресую к материалам «Особого совещания для рассмотрения дела о крушении 17.Х.1888 г. императорского поезда на линии Курско-Харьковско-Азовской железной дороги» (РГИА, фонд 1224).

271

Легенда эта опровергается письмом Марии Федоровны сыну Георгию в связи со смертью П.А. Черевина (ГАРФ. Ф. 675, оп. 1, д. 47): «Уходят как раз те, к которым мы были наиболее привязаны и с которыми связаны все воспоминания счастливого прошлого… Это огромное несчастье, так как он был нужным, полезным как государственный деятель и таким преданным и верным другом. Это сердечное горе для меня лично, которая видела его постоянно. Я отмечала его преданность, которая выражалась в трогательной манере держать себя со мной, в особенности после нашего большого горя».

272

О степени близости Г. Гирша к государю свидетельствует постоянное участие врача в различных семейных мероприятиях, на которые приглашался узкий круг участников, в основном, Великих князей. Таковыми были, например, знаменитые медвежьи охоты Александра III (Палтусова И., 2004).

273

Любовь государя к мороженому и ледяному шампанскому имеет медицинское объяснение: почечные больные лучше переносят и усваивают горячую или очень холодную пищу и напитки.

274

В ряде исторических источников содержится неточное время смерти – 14 часов 07 минут, 14 часов 30 минут.

275

Документ хранится в РГИА (Ф. 468, оп. 46, д. 3).

276

Именно М.А. Поповым было исполнено бальзамирование тела после исследования.

277

Под гломерулонефритом понимают заболевание почек инфекционно-аллергической природы, характеризующееся двусторонним негнойным воспалением преимущественно клубочков с развитием как почечных, так и внепочечных (гипертензия, гипертрофия сердца, отеки, уремия и др.) симптомов. Гломерулонефрит в большинстве случав возникает после или во время инфекционного заболевания. Нередко он развивается после сильного охлаждения («холодовая травма»), что вызывает реакцию почечных сосудов (спазм-парез), изменяет течение иммунных процессов. Исход заболевания различен, наиболее частые осложнения – уремия (мочекровие), сердечно-сосудистая недостаточность, кровоизлияние в мозг, – служат причиной смерти.

278

Диагноз приводится разделенным на части, как это принято при оформлении медицинской документации. Заключение носит клинический характер, так как для патологоанатомического диагноза в данном случае не хватает результатов микроскопического исследования.

279

Александр III оставил сыну финансы страны в исключительном порядке. К концу его царствования расходы (в сравнении с 1880 г.) бурно развивавшей промышленность России возросли на 36 %, а доходы госбюджета одновременно увеличились на 60 %, фактическое превышение последних над затратами выразилось гигантской суммой в 98,8 миллионов рублей (Твардовская В.А.,1997).

280

Александр III был награжден 8 русскими и 56 иностранными орденами и единственной (любимой!) медалью «За русско-турецкую войну 1877–78 гг.».

281

Трагические события на Ходынском поле (в северо-западной части Москвы, в начале современного Ленинградского проспекта) 18.5.1896 во время раздачи царских подарков по случаю коронации Николая II из-за халатности властей произошла давка; по официальным данным, погибло 1389 человек, изувечено 1300.

282

Ныне – в ГАРФ (Ф. 601, оп. 1).

283

К этому времени относится лучший из реалистических портретов Николая II – кисти И.Е. Репина (ныне – в ГРМ, Ж–6257).

284

Сохранилась фотодокументация места происшествия и жертв давки (ГАРФ. Ф. 102, 3 делопроизводство, д. 1422, т. 6).

285

Словно предчувствуя приближающуюся смерть, Георгий Александрович начал на собственные средства строительство в Абас-Тумане храма Во Имя Благоверного Великого князя Александра Невского. Росписи церкви исполнил великий русский живописец М.В. Нестеров. Ее настоятелем стал духовник Цесаревича протоиерей Константин Руднев, завершавший строительство уже после смерти Георгия Александровича.

286

РГИА; Ф. 468 / Кабинет Его Императорского Величества. Камеральная часть /, оп. 46, д. 5.

287

Свою точку зрения на фигуру этого исторического персонажа я высказал в главе «Конец святого черта» книги «Тайны гибели великих» (СПб., 1997).

288

Документы, подлинники которых хранятся в ГАРФ, цитируются по статье Ю.И. Пиголкина, Т.К. Осипенковой, Д.В. Богомолова, Н.И. Неволина «Определение следов старых повреждений костей свода черепа императора Николая II» (1998).

289

Допрошены, в числе других, следователем Н.А. Соколовым в Париже в 1921–1922 гг.

290

В марте 1917 года Временное правительство, опасаясь за жизнь Великой княгини, попросило Елизавету Федоровну покинуть Марфо-Мариинскую обитель, но она отказалась. Отвергла инокиня и предложение родственника, кайзера Вильгельма II, организовать ее побег в Германию.

291

В настоящее время склеп, находящийся на территории Свято-Троицкого архиерейского подворья в Алапаевске, полностью восстановлен под руководством о. Константина Шмелькова и является местом православного паломничества.

292

Цит. по «Россия проводила в последний путь своего императора». – «Независимая газета», 1998, 18 июля.

293

При составлении комментариев основные данные почерпнуты мной из фундаментального Энциклопедического словаря Ф.А. Брокгауза и И.А. Евфрона (СПб., 1890–1904), а также биографического словаря «Знаменитые люди Санкт-Петербурга» В.Д. Доценко, В.М. Йолтуховского, В.Н. Щербакова (СПб., 2004).

Content

Юрий Александрович Молин
История Дома Романовых глазами судебно-медицинского эксперта

Введение

Глава 1 Отцы и дети

Глава 2 Возвращение блудного сына

Глава 3 Корона и яд?

Глава 4 Брауншвейгское семейство

Глава 5 Засохшие ветви фамильного древа

Глава 6 Три возраста русской Венеры

Глава 7 «Паденье третьего Петра»

Глава 8 Императрица Екатерина II. Великая?

Глава 9 Золотая табакерка и гвардейский шарф…

Глава 10 Смерть в Таганроге, смерть в Белеве

Кж. В.М.Волконской (1816)

Глава 11 Забытый Великий Князь

Глава 12 «Я больше русская была, чем многие цари, по крови вам родные»

Глава 13 Царь и его храм

Глава 14 Принцесса из Дармштадта

Глава 15 Генерал-адмирал Флота Российского

Глава 16 Перо и шашка

Глава 17 Перед заходом солнца

Глава 18 Путь на Голгофу

Заключение

Послесловие

Комментарии

Примечания