Йенни Йегерфельд

Comedy Queen = Королева стендапа

Jenny Jagerfeld

COMEDY QUEEN

© Jenny Jägerfeld, 2018 by Agreement with Grang Agency

Cover art by Sara R. Acedo

© Ирина Смиренская, перевод, 2020

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2020

В этой серии мы публикуем повести и романы для тех, кому уже «малы» сказки и истории с картинками. Это книги о взрослении, попытках разобраться в новых чувствах, столкновении с реальным миром и принятии первых серьезных решений.

Юмористическая жилка

Мама как-то сказала, что некоторые рождаются с «юмористической жилкой». Наверно, это такая ниточка внутри позвоночника, а люди, у которых она есть, – веселые до мозга костей. Мама говорила, что у таких чувство юмора врожденное. Пошутит кто-то из них ужасно глупо, а все животики надрывают. Или даже не пошутит, а просто скажет: «Передай-ка мне молоко», а все прыскают. Потому что сказал он это жутко смешно.

Есть и другой тип людей, сказала мама. Они учатся шутить. Коллекционируют и сочиняют остроты, все время в этом упражняются, упражняются и упражняются. Запоминают, когда пошутили удачно, а потом повторяют.

А есть третий тип. У них чувство юмора отсутствует начисто, ничего не поделаешь. Я считаю, моя учительница Сесилия как раз такая.

Если бы у меня была юмористическая жилка! Я бы шутила как нечего делать. Например, вхожу в класс и говорю:

– Короче, были мы тут с папой в художественном музее. Удовольствие – как в носу поковырять.

А Сесилия и весь класс:

– ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!

Типа все прямо корчатся от смеха, хохочут до колик в животе. И только иногда всхлипывают между приступами хохота:

– Саша, хватит… мы больше не можем!

Хотя на самом деле они хотят, чтобы я веселила их дальше. И я продолжаю шутить, а сама при этом не смеюсь. С самым что ни на есть каменным лицом говорю:

– Ну и вот, стоим мы перед картиной, а на холст как будто кто-то краской из банки плеснул или ногой банку опрокинул, когда в тубзик торопился! А мой папа, типа, ужасно важным тоном: «Художник хотел показать… как он борется с собой, чтобы стать человеком». А я такая: «Really?[1] А я думала, он хотел показать, как борется с собой, чтобы стать ХУДОЖНИКОМ».

И тут: БА-БАХ!

Народ просто взрывается, все падают со стульев. И Сесилия тоже. Все даже словечко выдавить из себя не могут, катаются по полу в истерике.

Но мне кажется, моя юмористическая жилка, если она вообще у меня есть, не такая уж супервеселая. Вряд ли я с нею родилась. Но и нельзя сказать, что я из третьего типа людей, которые веселыми не бывают. Ведь случается, над моими шутками смеются. (Надо начать их записывать.) Думаю, что принадлежу ко второму типу. К тем, кто учится чувству юмора.

Я ОЧЕНЬ ХОЧУ, чтобы эта жилка у меня появилась! И ОНА У МЕНЯ БУДЕТ! Пусть я и не родилась с ней. У меня и план есть – заменю свои грустинки на смешинки. Цель что надо! А я целеустремленная, нет сомнений. Даже папа это признает, только говорит, что направлена я в совсем неправильное русло. То есть целюсь не туда, куда надо. И что надо сосредоточиться на учебе. Вот недавний пример. Папа ходит кругами по кухне и ворчит, что я недостаточно хорошо выучила про кору и внутреннее ядро Земли. Извините, но мне все это не кажется таким уж важным. Едва ли моя жизнь будет зависеть от того, много ли я знаю о разных слоях земной коры. Алё! Для всего этого есть Google!

Моя жизнь будет зависеть от моей юмористической жилки. И это совсем не преувеличение, а чистая правда. Иначе мне не выжить.

Клоунский шарик

Сесилия стоит у стола и рассказывает о коре земного шара. С таким видом, будто ей до смерти это интересно.

– Толщина земной коры – от пяти до семидесяти километров!

Рядом с нею на белом экране светится изображение земного шара в разрезе. В середине, на красно-оранжевом поле, – что-то типа белого ядра. А вокруг земная кора цвета ржаного хлеба. Как-то несерьезно выглядит Земля на этой картинке. Похожа на яркий мячик. Страшновато жить на планете, которая словно для клоуна сделана.

Я пытаюсь шутить: «Хорошо бы сейчас стакан сока и тарелку земляных корочек с маслом!» Может быть, «корочки от болячек» было бы смешнее. Но на это бы народ сказал: «Бэ-э! Отврат!» А ведь не хочется, чтобы тебе говорили: «Бэ-э!»

Рядом со мной сидит Марта и рисует картинки к рассказу Сесилии. Марту, типа, все, кроме меня, зовут Мурой. Даже Сесилия. Но для меня она Марта – звучит по-весеннему тепло. У Марты большое, доброе сердце. Я наклоняюсь к ней – посмотреть, что она нарисовала. Ее светлые кудрявые волосы щекочут мою щеку. На картинке земной шар в виде головы с усами, в одном глазу круглое стекло, которое носят на маленькой цепочке. Как же оно называется? Цоколь? Гоголь-моголь? Монокль? Как-то так. А в окошке для текста написано: «Я – земляной чувак».

Я улыбаюсь Марте, потому что это смешно. Она хихикает в ответ. Марта смеется, как маленький ребенок, которого щекочут. Я шепчу:

– Я все решила!

– А? Что?

– Буду комиком. Стендапером!

Марта не отвечает, потому что перед нашей партой вдруг вырастает Сесилия.

– Саша Рейн и Мура Скёльд, вы все слышали?

Мы поднимаем глаза. Сесилия держит сценическую паузу. Потом говорит, четко произнося каждое слово, – как ведущая телепрограммы для малышей. И смотрит на нас в упор широко открытыми глазами:

– В некоторых местах это расстояние лишь пять километров! Расстояние от наших ног до так называемой мантии! Итак, Саша и Мура, сколько километров от поверхности Земли до мантии?

Мы послушно повторяем:

– Пять километров.

Вообще это неплохо, когда учитель увлечен своим предметом. Боссе, который преподавал у нас в четвертом классе, большей частью сидел с несчастным видом, уткнувшись в телефон. Частенько уроки проходили так: Боссе ставил нам фильм (все равно на какую тему), а сам выскальзывал из класса, чтобы «принести кое-какие бумаги». И пропадал до конца урока.

Прошлой осенью Боссе уволился по болезни, его заменила Сесилия. Мне Сесилия нравится. Некоторые в классе (то есть Тира) недовольны, что она всегда ходит в одной и той же одежде. В белой или серой майке и синих джинсах, которые, как считают некоторые (то есть Тира), ей слишком узки. Тира все время это комментирует. Она поправляет свои длинные каштановые волосы и, не переставая жевать резинку, говорит, широко открывая рот: «Нет, неужели трудно купить брюки подходящего размера? Или она думает, это красиво, когда жир нависает над поясом?»

Извините, но кому какое дело до брюк Сесилии? Не задницей же она преподает!

Тира – моя школьная подруга. Идиотское слово, потому что вообще-то она мне совсем не подруга. Я знаю, многие сталкиваются с этой проблемой. И как тогда назвать, когда наоборот? Школьный враг? Слишком сильно. Нужно какое-то нейтральное слово. Школьный человек? Школьный индивид? Школьный персонаж? Тира – мой школьный персонаж. Звучит не блестяще, но сойдет.

Короче, папа считает, что Сесилия – «основательная». И у нее тишина в классе. Про Боссе не скажешь, что это было его сильной стороной, если вообще можно так выразиться.

Сесилия стучит указкой по белому экрану. Так, что сотрясается весь земной шар. Ниссе вздрагивает.

– Вы представляете, сколько это – пять километров?

Она не ждет ответа.

– Пять километров, или пять тысяч метров, это примерно как отсюда до Фруэнген![2]

Я не очень хорошо представляю, где Фруэнген, но окей. Мои школьные товарищи, то есть мои школьные персонажи, глядят на Сесилию как загипнотизированные. Умеет она воздействовать на публику.

– Температура мантии – несколько тысяч градусов выше нуля! Вы подумайте, что на небольшом расстоянии под нашими ногами находится движущаяся горячая масса температурой в несколько тысяч градусов!

Сесилия топает по полу ногами в кроксах, и мы смотрим вниз – на бежевый ламинат.

Теперь Сесилия тычет указкой в Ниссе:

– СКОЛЬКО градусов, Ниссе?

Она похожа на фехтовальщицу, вызывающую на дуэль. Но у Ниссе нет шпаги. И ответа, похоже, тоже.

Он неуверенно мямлит:

– Э-э… ужасно много?

– Да, много! На самом деле НЕСКОЛЬКО ТЫСЯЧ градусов.

Когда Сесилия на секунду поворачивается к земному шару, Марта передает мне листок. На нем довольный смайлик и надпись: «Ты станешь лучшим комиком».

Я очень рада. Надеюсь, так и будет.

Я смотрю на деревья за окном. Тонкие голые ветви покрыты пушистым снегом. Надо обдумать вещи поважнее, чем какая-то дурацкая земная кора.

Сосредоточиться на юмористической жилке. Чтобы она появилась, придется много и методично работать, разбираться, что такое юмор. Я решила делать заготовки для шуток – записывать всякие смешные вещи, чтобы подумать, как их можно использовать.

Я, не отрываясь, смотрю на лист с изображением земного шара в разрезе. Переворачиваю бумагу. Записываю:

СМЕШНЫЕ СЛУЧАИ И ШТУКИ, КОТОРЫЕ ДЕЙСТВУЮТ НА НЕРВЫ:

– Когда Марта спросила, почему эти сеттеры тащатся от своих длиннющих бород, я удивилась: «Э-э… Что?» Оказалось, она имела в виду хипстеров.

– Когда провода от наушников запутываются.

– Люди, которые вечно задают вопросы, когда смотрят кино: «Это кто? Что она делает? Куда они пошли?» Что тут скажешь, кроме: «Please![3] Смотрите и узнаете!»

– Все, что выкладывают в соцсетях. Например, свои классные фотки. А потом жалуются, как им осточертели комплименты (Тира). Или ставят #хештеги# совершенно #нелогично. Или когда пишут что-нибудь «глубокомысленное», типа: «Так грустно. Меня никто не понимает…» Спрашиваешь: «Черт! Что случилось?» А в ответ: «Ничего. Не хочу об этом говорить». Фу-у! ТОГДА НЕ НАЧИНАЙ! (Поэтому я ушла изо ВСЕХ соцсетей. Кроме ютуба. Мне все-таки нужно быть в теме стендапа.)

– Когда папа заходит ко мне в комнату, а потом выходит и не закрывает дверь, и мне приходится кричать: «Закрой дверь!», он возвращается и ПРИКРЫВАЕТ, а не закрывает дверь. И я, такая: «О-о-о! Я же тебя просила!»

– Когда мама…

Я останавливаюсь на середине фразы. Ручка зависает над бумагой. Я собиралась написать: «Когда мама в плохом настроении и хочет, чтобы я говорила с ней по-немецки. И перестает отвечать, если я так не делаю».

Я хотела это написать. Но не написала. Потому что больше меня это не раздражает. Лучше бы раздражало. Я так этого хочу, что, кажется, сердце вот-вот лопнет. Я бы говорила по-немецки все время, пусть он у меня никудышный. Только бы она вернулась. Ich wurde immer Deutsch sprechen[4].

Бывают моменты, когда я забываю, что мама умерла. Как сейчас, когда я вдруг написала: «Когда мама…»

Само собой, я не всегда о ней думаю. Но когда вспоминаю, то в груди расползается мрак. Вылезает, как из бездонной ямы. Течет во все стороны. Кажется, мое сердце раскалывается и падает. Летит куда-то вниз, исчезает. Я не знаю, соберутся ли когда-нибудь вместе эти куски. Станет ли мое сердце снова целым.

Стираю слова. Стираю «Когда мама…». Тру, пока на бумаге не появляется дыра.

Как погладить кролика

Я иду домой через Аспуддспаркен[5]. Обычно мы с Мартой ходим вместе, но по вторникам у нее уроки банджо, believe it or not[6]. Изо всех инструментов во вселенной она выбрала БАНДЖО. Но кто я такая, чтобы судить. Как-то Марта сказала, что банджо она любит больше, чем своего младшего брата, но я не думаю, что это правда. Она это сказала после БАНДЖОТРАВМЫ – так она это называет. Это когда брат обмазал липким арахисовым маслом ее банджо, и Марта, как можно понять, не осталась равнодушной. С тех пор она зовет брата Банджоломом.

Марта хранит инструмент в черном глянцевом футляре с позолоченными застежками, внутри подкладка из зеленого бархата. Наверно, ни одна королевская корона не хранится в таком красивом футляре.

Воздух в парке холодный, прозрачный, а солнце стоит так низко, что я жмурюсь от света бледно-желтых лучей. Деревья еще замерзшие, кое-где на ветвях лежат большие охапки снега. Если я не спешу, то всегда останавливаюсь – поздороваться с кроликами. Погладишь зверушку – и словно оттаешь, на душе станет спокойно и радостно. Окей. Не любую зверушку. Не думаю, что сильно обрадуешься или успокоишься, если погладишь аллигатора. Или ядовитого скорпиона. Ну, вы понимаете, о чем я.

Кролики живут в четырех загонах – по четыре в каждом. Там есть одна ужасно милая и славная крольчиха, которую я назвала Вафелькой, хотя на самом деле ее зовут Фисташка. Но ведь фисташковые орехи зеленого цвета, так что не знаю, о чем они думали. Вафелька не зеленая. Вовсе нет. Она будто сделана из мягкого ванильного мороженого с крупной вафельной крошкой. А еще она безумно хорошенькая, потому что это помесь двух пород – вислоухого барана и еще какой-то, возможно, готландской. Потому у нее одно ухо висит, как у вислоухого барана, а другое стоит торчком!

Мы словно родственники, ведь я, можно сказать, тоже наполовину баран, или овен. Я родилась без трех минут полночь двадцатого марта, как раз на стыке знаков Рыб и Овна. Но, к счастью, мои уши не висят и не торчат. Можно сказать, обыкновенные человеческие уши.

Подхожу к загону поближе, отсюда хорошо видно Вафельку. Она лежит и уминает соломинку. Рядом копошатся белые пушистые крольчата. И никакой папа не говорит ей, чтобы она ела МЕ-Е-ЕДЛЕННО, как некоторым другим. (Это я о себе.)

– Привет, Вафелька!

Крольчиха перестает жевать и смотрит на меня. Может быть, мне это только кажется, но каждый раз, когда я называю ее Вафелькой, она смотрит на меня с благодарностью. Как будто хочет сказать: «Наконец-то! Наконец кто-то заметил, что я НЕ ЗЕЛЕНАЯ!»

Я перелезаю через ограждение и сажусь на корточки в каком-нибудь полуметре от нее. Кролики обеспокоенно разбегаются в разные стороны, но только не Вафелька. Она продолжает спокойно лежать и уминать свою соломинку. От соломинки остался всего сантиметр, и вот она совсем исчезает у Вафельки во рту. Когда крольчиха принюхивается, то морщит свой светло-розовый нос. Я снимаю варежку и осторожно протягиваю руку. Вафелька обнюхивает ее, как собака. Потом я осторожно глажу ее по белой спинке в вафельных крошках. Шерстка такая мягкая, что ее почти не чувствуешь. Даже мягче, чем бархатная подкладка в Мартином футляре от банджо. Немногие знают, как это – погладить кролика, потому что кролики часто пугаются и убегают. Секрет в том, чтобы не делать резких движений, о-очень осторожно протянуть руку. Хотя сами кролики двигаются быстро, они не любят, когда так делают другие. Я медленно протягиваю Вафельке еще одну соломинку и зову ее:

– Иди сюда, малыш.

Вафелька скачет в мою сторону и садится у моих ног. Когда она так доверчиво прыгает ко мне, ее хвост, похожий на ватный шарик, задирается вверх. Я опираюсь на руку и медленно, медленно усаживаюсь поудобней. Чувствую замерзшую землю сквозь джинсы. Подо мной снег, и я знаю, что промокну, но мне все равно. Вафелька лежит рядом, согревая меня своим маленьким пушистым кроличьим тельцем. Она мой друг. Я доверяю ей то, о чем не рассказывала даже Марте. Ведь есть предел понимания даже у лучших друзей. Хотя я вообще-то не знаю, что на самом деле понимает Вафелька. Но она лучше всех умеет слушать. Может быть, потому что у нее такие большие, длинные уши. Я глажу ее еще и еще. Папа говорит, что животным хорошо, ведь они не ломают голову над проблемами и не беспокоятся о будущем. Извините, но ОТКУДА ему это известно? Может быть, Вафелька ужасно обеспокоена, что ее приятель Орешек приударяет сейчас за Кешью, и она просто в отчаянии от того, что не знает, с кем проведет сегодняшний вечер.

Мама Вафельки тоже раньше жила в Аспуддспаркен – так мне сказали люди, которые здесь работают. Но одним утром два года назад ее нашли тут, она лежала на земле – совершенно мертвая. Неизвестно, почему она умерла. Она не болела и не была особо старой. Наверно, чего-то сильно испугалась, может, какого-то хищного зверя. Он ничего ей не сделал, на теле не было повреждений. Просто она увидела его и так испугалась, что остановилось сердце. Иногда я думаю, что моя мама тоже смертельно испугалась. Только не зверя. Жизни.

Я чувствую, как под шерстью бьется сердце Вафельки. Оно стучит быстро-быстро. Хочу, чтобы оно никогда не прекращало биться.

Я, как обычно, шепчу Вафельке в ее стоящее торчком ухо:

– Вафелька, милая, обещай, что не умрешь до следующего моего прихода. Обещаешь?

Но она уже скачет к деревянному домику, где, прижавшись друг к другу, лежат другие кролики.

Я резко встаю, они пугаются. Снуют по веранде домика.

– Обещай мне! Обещай!

Вафелька не смотрит на меня. Поворачивается попой с маленьким пушистым шариком. И не собирается давать никаких обещаний.

Я пишу на снегу указательным пальцем:

ЭТО

Стираю ладонью. Снег снова становится ровным. Опять пишу:

МОЯ

Опять стираю и пишу:

ВИНА?

Потом стираю все и встаю. Ухожу, не оглядываясь.

Список

Моя стратегия простая. У мамы не получилось жить. Она умерла. У этого масса причин. Но я хочу, чтобы моя жизнь удалась. Для этого надо не делать того, что делала мама. Учиться на ее ошибках и делать все наоборот. Я составила список из семи важных пунктов – как решить проблему. Записала пункты на бумаге мелкими буквами. Список хранится в большом будильнике, спрятанный в отделении для батареек.

Что делать, чтобы выжить

Все постоянно зудят о том, как мама на меня похожа. Была. «Была», я хотела сказать. Они что, думают, что я этому РАДА? Лицо, конечно, будет трудно изменить. К тому же папа вряд ли согласится, чтобы я сделала пластическую операцию. Но. У меня, как и у мамы, длинные темные волосы. То есть такие, какие были у нее. (О боже! Была, были! Трудно запомнить?)

Остричь волосы.

Мама пыталась заботиться о ребенке (обо мне). Ничего хорошего из этого не вышло.

Не приручать никаких живых существ.

Мама очень много читала. Стопки книг всегда лежали в гостиной и возле ее кровати. Сделало это ее счастливей? Нет. Она потонула в людских бедах. Причем придуманных!

Не читать книг.

Мама вечно ходила в черной одежде. Ну, вы понимаете. Это не может никого радовать.

Носить только яркую одежду.

Мама слишком заморачивалась. Сожалела о том, что сделала или сказала. Думала о прошлом. О том, что думали другие.

Не думать слишком много (лучше вообще не думать).

Мама подолгу гуляла в лесу. Могла часами гулять и думать о своем.

Отменить прогулки в лесу.

Самое важное. Мама часто бывала грустной и все время плакала. Из-за нее плакали и другие люди. И плачут до сих пор, хотя ее уже нет в живых. Иногда я слышу, как плачет папа, когда принимает душ. Он, наверное, думает, я не слышу. А я слышу. Я решила никогда не плакать. Никогда. И никогда не заставлять плакать других. Буду смешить людей. Вот моя цель.

Стать Comedy Queen![7]

Красная скальпоснимающая сарделька

Чтобы отпереть входную дверь нашей квартиры, нужно с размаху надавить на нее, одновременно потянув ручку вверх, и повернуть ключ. У меня иногда получается только с третьей попытки. Сегодня мне так не терпится попасть внутрь, что я изо всех сил ударяю бедром о дверь. И вою от боли.

– Опять эта ваша дверь…

Марта тяжело дышит у меня за спиной, она только что поднялась по лестнице. Мы обе едва переводим дыхание – гнали на велосипедах от самой школы. (Кстати, «перевести дыхание» – странное выражение. «Дыхание» – понятно, но почему «перевести»? Может, сочинить какую- нибудь шутку?)

– Зна-а-ю, – говорю я и снова ударяю по двери.

Наконец мне удается повернуть ключ. Когда-нибудь я точно сломаю себе бедро. Попробуй тогда объяснить медсестре, как это произошло. Типа «э-э-э… я открывала дверь…».

Заходим в прихожую, снимаем куртки и бросаем велосипедные шлемы на пол. У Марты под шлемом бейсболка. Она никогда не носит шапку, даже если на улице минус пять. На бейсболке написано OBEY, на козырьке – леопардовый принт. Бейсболка так низко натянута на лоб, что уши оттопырились, красные от холода. Марта очень любит свою бейсболку. Будь ее воля, никогда бы ее не снимала. Но Сесилия не разрешает так сидеть на уроках. Почти каждое занятие начинается с того, что она говорит:

– Мура, сними бейсболку.

И всякий раз Марта нехотя, но все-таки делает это. С Сесилией не поспоришь. Раньше, на уроках Боссе, Марта оставалась в бейсболке. Одно из преимуществ Боссе. Приходи хоть в доспехах, он этого не заметит.

Я хлопаю в ладоши.

– Ты готова?

– Да! А ты? – спрашивает Марта скороговоркой, так что получается «Даты?». Марта всегда говорит ужасно быстро, на одном дыхании.

– Готова как никогда!

Я смотрю на часы. До папиного возвращения домой еще целых два часа, так что все в порядке. Мы заходим в нашу тесную ванную. В ней трудно поместиться двоим одновременно. Марта случайно задевает стакан для зубных щеток, и щетки падают в умывальник.

Теперь только две зубные щетки.

Стакан для зубных щеток сделан не из стекла, а из оранжевой пластмассы, он неустойчивый, опрокидывается по пять раз на дню. И я говорю Марте, чтобы она не возилась с этим. Ищу в ящиках машинку для бритья и наконец нахожу ее в плетеной корзине под раковиной. Машинка красная, металлическая, немного запылившаяся, на лезвиях короткие коричневые волоски. Я их сдуваю. Они остались с тех времен, когда папа брил голову.

Теперь некому помочь ему побрить затылок.

У машинки три разных лезвия, можно выбрать любую длину – около трех миллиметров, одного сантиметра и двух с половиной, или побриться наголо…

Я говорю:

– Давай на самую большую длину, – и устанавливаю нужное лезвие.

Потом протягиваю машинку Марте, она вставляет вилку в розетку над зеркалом и внимательно смотрит на меня. Глаза у нее темно-синие, как вечернее небо.

– Ты уверена? У тебя такие красивые волосы!

Запускает в них руку, вернее, собирается запустить, но останавливается. Под шапкой и шлемом мои волосы спутались и потускнели от пота. Скоро от этой свалявшейся копны останутся одни воспоминания.

Я великодушно предлагаю:

– Можешь забрать их себе.

Марта фыркает. Я отмечаю, что Марте смешно. Может, из этого получится шутка?

Марта не знает про список. Про него вообще никто не знает. Марте я просто сказала, что мне надоела моя прическа.

Я сижу на унитазе. Марта берет машинку. Та гудит и вибрирует. Марта встает передо мной и говорит:

– Начнем!

Машинка приближается к моему лицу, ко лбу. Легко, но уверенно касается кожи головы и движется к затылку. Я чувствую, что волосы падают небольшими прядями, ласково касаясь щек, ушей, шеи. Уголком глаза замечаю, как на мое плечо ложится длинная темно-коричневая прядь. Марта выглядит сосредоточенной, она поднимает машинку и снова ведет ею по голове, в этот раз от виска, над ухом, к затылку.

ЧОНК!

Марта вскрикивает, и в тот же миг меня обжигает острая боль – как раз над ухом. Как будто кто-то выдирает мне волосы.

Марта кричит:

– Она застряла!

– А-а-а-а-а-а!

Я пытаюсь забрать у Марты машинку, которая продолжает работать, но Марта рефлекторно отталкивает мою руку и кричит:

– Что делать?

– Выключи ее!

Гул прекращается, становится тихо. Жутко тихо. Марта нервно дышит, я чувствую, что она пробует вытащить машинку из волос, но та лишь больше запутывается. Очень больно!

– Саша, извини, извини, извини!

– Ты не виновата!

– Все равно! Извини!

Марта в отчаянии тянет за разные пряди, а мне кажется, будто она выдирает мои волосы с корнем. В конце концов Марта сдается:

– Не получается! Не знаю, как ее вытащить!

Я встаю:

– Дай посмотреть.

Машинка висит в волосах. Я морщусь от боли. Потом поворачиваюсь к зеркалу и кричу от ужаса. Посередине моей головы Марта выстригла широкую дорожку, что идет ото лба к затылку. Здесь волосы не длиннее двух-трех сантиметров. От виска к уху идет другая дорожка, короче, – до того места, где застряла красная металлическая машинка и теперь висит, как сарделька. Смотрю на это безумными глазами.

Марта в панике кричит:

– Только без паники!

Я реву:

– Ва-а-а-а!

– Спокойно, мы ее вытащим!

Марта старается придать голосу как можно больше убедительности, но не похоже, что она сама в это верит.

– Как? Как?

– Не знаю! Извини!

– Перестань извиняться!

– Извини! Не буду! Извини!

Вдруг я слышу удар в дверь и звук ключа в замке. Я смотрю на Марту. Ее глаза становятся круглыми, как у героя комикса. Она прикрывает рот рукой и шепчет:

– Ужас! Я сейчас умру.

– Привет! – кричит папа из прихожей, захлопывая входную дверь.

Марта и я смотрим друг на друга, онемев от страха. Слышно, как приближаются папины шаги. Не задумываясь я прыгаю в ванну и закрываюсь шторой.

Папина голова просовывается в дверь ванной:

– А, здравствуй, Мура!

– Здравствуйте, Аббе, – отвечает Марта.

– Что делаете? – с подозрением спрашивает папа. Наверно, он понял по ее виду – что-то не так. Марта не отвечает. Я стараюсь не дышать, одновременно придерживая машинку, которая больно оттягивает мои волосы.

Папа вдруг отодвигает штору:

– В прятки играете?

Я вздрагиваю.

Папа, увидев меня, почти кричит:

– САША!

На нем все еще дутая куртка, а щеки красные от мороза.

Я, как идиотка, машу ему рукой:

– Привет-привет!

Папа переводит взгляд с меня на Марту, потом на пряди волос на полу, потом на машинку для бритья, которая накрепко прицепилась к моей голове.

– Что ты тут делаешь? Зачем ты взяла… мою машинку? Что ты СДЕЛАЛА?

Я отвечаю недовольным голосом:

– Это я тебя спрашиваю, что ты тут делаешь, ты должен был прийти домой в пять часов!

Потом встаю и вылезаю из ванны. Выходит не очень-то грациозно, потому что одной рукой я стараюсь придержать машинку, но с размаху натыкаюсь на Марту. Машинка бьет ее по голове. Марта вскрикивает.

– Почему в пять, разве я такое говорил? Я написал эсэмэску, что вернусь в 15:00.

Я тоже вскрикиваю. Ох, в ПЯТНАДЦАТЬ! Вечно я путаю время на электронных часах!

– Но это не важно, – продолжает папа. – Что ты сделала со своими волосами?

– Я хотела постричься, но получилось не очень хорошо. Твоя машинка никуда не годится.

Папа снимает запотевшие очки. Потом закрывает глаза и зажимает переносицу большим и указательным пальцем.

– Саша. Эта машинка для коротких волос!

– Вот именно, у меня и будут короткие волосы!

– Но ею пользуются, когда волосы уже короткие!

– Значит, у человека должны быть короткие волосы, чтобы их коротко постричь? Ну уж извините, это самая большая глупость, которую я когда-либо слышала. Такая дурацкая выдумка. Все равно что… э-э…

Я оглядываюсь, замечаю зубные щетки в умывальнике, достаю свою, держу ее у папы перед носом и продолжаю:

– Это все равно что сказать – пользоваться этой зубной щеткой можно, только если у тебя зубы чистые. Или… или… можно пользоваться лаком для ногтей, только если ногти уже накрашены. Твоя машинка – отстой. Верни ее в магазин.

– Боюсь, теперь это не так просто сделать, – говорит папа устало. – Тем более она намертво застряла в твоих волосах.

Он забирает из моей руки зубную щетку, поднимает свою и стакан из умывальника. И меня вдруг разбирает смех. Марту тоже. Вот я вижу папину недовольную физиономию и начинаю громко хохотать. Марта тоже смеется, прикрывая рот рукой. Я вижу, что щеки у нее покраснели от смеха, который она пытается сдержать. Папа переводит взгляд с меня на Марту, качает головой и выходит. Тут мы одновременно прямо взрываемся от смеха. Я сажусь на унитаз и хохочу так, что трясусь всем телом, у меня перехватывает дыхание, а машинка прыгает на голове. Марта от смеха не может стоять, она наклоняется вперед и садится на корточки. Я хохочу, и время будто остановилось. Все куда-то уплыло, остались только мы, нам весело, и я хочу, чтобы это никогда не кончалось.

Но вдруг до меня доносится папин кашель. Марта продолжает хихикать, а я прекращаю в одну секунду. Словно кто-то нажал на кнопку. Я знаю, что папа иногда курит, когда меня нет рядом. И мне это не нравится. С меня довольно умерших родителей. Еще не хватало, чтобы папа заболел раком. Он снова открывает дверь ванной и, кашлянув пару раз, вымучивает из себя улыбку. Но я не улыбаюсь в ответ.

– Саша, что с тобой делать? Почему ты так себя ведешь? Почему не сказала мне, мы бы сходили в парикмахерскую?

Я пожимаю плечами.

– Ты бы не разрешил. Я знаю. И я подумала, что так будет лучше. И что получится хорошо.

Папа закатывает глаза. Марта виновато смотрит на него, у нее светлые вьющиеся волосы. К тому же ужасно длинные. И главное, все одинаковой длины.

– Но у тебя и было очень хорошо. Правда.

Папа приносит кухонные ножницы и отрезает прядь волос с машинкой – большое облегчение. Потом вздыхает и уходит в кухню. Я смотрю в зеркало. Короткий ежик стоит торчком. За ухом волосы такие короткие, что сквозь них просвечивает кожа. В этом месте она покраснела. С другой стороны волосы, как и прежде, падают на плечо.

– Зато уникальная прическа!

Марта старается говорить веселым голосом.

Я гляжу на себя.

– Ну да, похожа на сумасшедшую.

– Волосы отрастут!

– Ну да.

Марта смотрит на меня виновато.

– Это всего лишь волосы.

– Ну да.

Марта продолжает серьезным тоном:

– Волосяные луковички остаются до конца жизни, из них вырастут новые волоски. Только представь себе.

– М-м-м-м.

– Могло быть хуже.

– КАК? Как могло быть хуже?

– Ну… Как у Дональда Трампа.

Я задумываюсь на секунду и воображаю УЖАСАЮЩУЮ картину. Нет ничего хуже прически Трампа.

– И правда. Закончим?

– Ты с ума сошла? Этой машинкой только скальпы снимать.

– Но нельзя же так оставить! ПАПА! ПАПА-А-А!

Папа открывает дверь ванной. Он уже снял куртку и теперь откусывает большой кусок от зеленого яблока. Оно такое сочное, что брызги летят во все стороны. Папа спрашивает, причмокивая:

– Ты так хочешь оставить или сходим в парикмахерскую? Тут, рядом, у библиотеки?

Он явно пришел в себя.

– Слава богу! – восклицаю я.

– Можешь и меня заодно поблагодарить, – отвечает папа. По-моему, остроумно. Может, из этого получится хорошая шутка?

* * *

Потом мы с Мартой долго идем по Хегерстенсвеген[8] и лижем друг у друга леденец на палочке. Развлечение, конечно, для маленьких, но у меня ведь шок от скальпирования и я слышала, что при черепных травмах сахар полезен. Ветер обдувает мою стриженую голову, мы останавливаемся у фотоателье. Я смотрю на отражение в витрине. Парикмахер подстриг волосы у висков – выбора-то особого не было, – а сверху оставил чуть подлиннее. Выглядит вполне ничего. Вполне ничего. Во всяком случае, так я говорю самой себе. Может, мне тоже надеть бейсболку?

Марта протягивает руку к моей голове, не боясь, что пальцы запутаются в волосах:

– Тебе идут короткие волосы.

– Спасибо, а тебе длинные.

Марта улыбается, но вдруг становится серьезной и шепчет:

– Я должна извиниться перед тобой.

– ХВАТИТ извиняться за стрижку! Я тебе запрещаю!

– Нет, я не за это… я за то, что… что я сказала… сказала «я умираю», когда пришел твой папа.

Слова наскакивают друг на друга, говорит Марта так быстро, что трудно разобрать. Она вынимает изо рта красный леденец, нервно вертит его в пальцах. Вид у нее несчастный. Я морщу лоб. Не понимаю, что она имеет в виду.

– Извини, что я так сказала.

Наконец до меня доходит.

– О-о, Марта! Ничего страшного. Пойдем домой, очень есть хочется. Как говорится, голова болит, а желудок есть велит! Пошли?

Я сказала это жутко веселым голосом. Пункт 1. Остричь волосы. Сделано!

Особенная поневоле

Сегодня двадцатое марта, у меня день рождения! Мне исполнилось двенадцать. Число одиннадцать – порядковый номер химического элемента натрия – сменилось на двенадцать – порядковый номер химического элемента магния. Мы сейчас в школе проходим химические элементы. Или ХИМИЧЕСКИЕ ЭЛЕМЕНТЫ! – так, с ужасным нажимом, сказала бы Сесилия. Я люблю натрий, потому что это, типа, соль. А я люблю соленое. Если бы мне предложили выбрать есть только солености или только сладости, я бы выбрала первое. А в моем классе почти все выбрали бы сладости. Я в этом смысле особенная. И еще в одном, к сожалению. Поневоле.

Папе сорок семь, это порядковый номер серебра. Я думаю, это здорово. А про магний я понятия не имею, хорошо это или плохо, потому что я, типа, не знаю про него ничего.

Я лежу под одеялом и пытаюсь заснуть. На кухне сидят папа, бабушка и дядя Осси, они гремят посудой и перешептываются. У бабушки совсем старческий голос. Осси намного младше папы, ему, типа, двадцать девять или тридцать, точно не помню, так что не знаю, какой порядковый номер у его химического элемента.

В комнату через щелки между полосками жалюзи проникает рассеянный свет. Пока я спала, папа собрал все разбросанные на полу вещи. Меня это всегда немного смущает. Вечером перед сном – полный хаос, а проснешься – идеальный порядок.

Дарт Вейдер[9], мой будильник, показывает 06:47.

И продолжает показывать 06:47.

Все еще 06:47. Как это может быть, чтобы часы показывали 06:47 так долго? Уму непостижимо! Папа называет такие нескончаемые минуты минутами SL[10]. Бывает, стоишь на платформе, ждешь поезда, на электронном табло высвечивается красным «3 минуты». И вот три минуты уже прошли, а на табло по-прежнему «3 минуты». SL-минуты – самые долгие на свете.

У меня на часах по-прежнему 06:47. Может быть, там что-то заело? Я трясу Дарта, но это не помогает, и я ставлю его на место. Он смотрит на меня блестящими черными глазами.

Я шепчу:

– Ну, давай же, малыш Дарти!

И вот, наконец, 06:48.

Вдруг в моей голове стучит:

– Я хочу, чтобы она жила, я хочу, чтобы она жила, я хочу, чтобы она жила до ста лет!

Разве это нормально, когда некоторые вещи все время напоминают о себе, хотя ты стараешься о них не думать? Жить до ста лет. Конечно, здорово, если бы мама не умирала до этого возраста. Или, по крайней мере, лет до пятидесяти. Тогда бы я успела стать взрослой. И что, мне было бы легче? Я вспоминаю прошлый день рождения, когда мне исполнилось одиннадцать. Как мама вошла. Как пела. Вспоминаю ее запах. Я всегда его чувствовала, если мама недавно встала с постели. Вспоминаю, как она меня обнимала, а я прижималась к ней и нюхала ее волосы на затылке. Там они особенно пахли мамой. А она смеялась – думала, я ее щекочу. Я так боюсь забыть этот запах.

Маме было тридцать шесть. Я буду становиться старше и старше, а она нет. Ей всегда будет тридцать шесть. Тридцать шесть – порядковый номер криптона. Криптон – благородный газ, но газ – штука недолговечная. Мама тоже недолговечная. Сомневаюсь, что она могла дожить хотя бы до семидесяти девяти. Семьдесят девять – порядковый номер золота. А золото бессмертно.

Папа, бабушка и Осси стоят в дверях моей комнаты и поют так громко, что стекла в окнах звенят. Папа стоит впереди и держит поднос. Сегодня на завтрак то, что я люблю: горячий шоколад со сливками. Фруктовый салат и йогурт. Поджаренный хлеб с маслом и клубничным вареньем. Папа все красиво сервировал: зажег свечку, положил салфетку с леопардом, даже поставил маленький цветок в подставку для яйца. Цветок наверняка взят в пиццерии «Санкт-Паули». Я сажусь на кровати. Осси топчется рядом с папой. Рукава цветастой рубашки закатаны, так что видны татуировки.

Осси говорит:

– Ты ведь уже не спала!

Он обнимает меня. От Осси пахнет куревом, но сержусь на него не так сильно, как на папу. К тому же он всегда так пахнет – не могу же я сердиться все время. Во всяком случае, на Осси.

Я говорю:

– Поспишь тут, когда трезвонят в дверь, типа, в полседьмого утра.

– Вот оно что! Он безнадежен, – говорит папа. – Я же послал тебе эсэмэску: «Заходи тихо! Дверь открыта!» Иногда мне кажется, ты вообще не читаешь моих сообщений.

Папа смотрит на Осси. Осси теребит свои волосы. У него прическа как у Элвиса[11]. То есть, на самом деле, он не теребит, а, типа, приглаживает их. Очень осторожно, как гладят кроликов. Наверно, потому что у него на волосах пропасть воска, спрея и другой ерунды. Случись на улице ураган, в прическе Осси даже волосок не дрогнет.

– Нет, я читаю… ну иногда, может быть, забываю… Ты же знаешь… у меня СДВГ[12].

У Осси во всем виноват СДВГ. Опоздал – СДВГ. Забыл что-то купить – СДВГ. Не слышит, что ему говорят, – СДВГ. Это я не к тому, что он врет. Я знаю, людям с СДВГ какие-то вещи даются труднее, чем другим. Но иногда все же думаю, что это заболевание – очень удобная штука. Всегда можно на него что-нибудь свалить.

Осси ерошит мне волосы.

– Мне нравится твоя новая прическа.

– А мне твоя старая.

Я улыбаюсь.

Осси уступает место бабушке, которая терпеливо ждала своей очереди.

Она тяжело садится на край кровати. Та скрипит. Бабушка весит за сто кило. Хотя она утверждает – всего девяносто восемь. Папа говорит, трудно смириться с трехзначной цифрой, когда речь идет о твоем весе, поэтому бабушка немножко привирает. Она кладет мне на колени большой мягкий пакет. Он завернут в белую бумагу в голубой цветочек, как и все ее подарки. На самом деле это не подарочная бумага, это обои. Лет пятнадцать назад бабушка купила по случаю двадцать рулонов этих обоев, потом решила, что ей не нравится узор, но сдавать покупку в магазин было уже поздно.

Бабушка крепко держит мою руку. И долго смотрит мне в глаза – так долго, что мне уже неловко. Потом говорит:

– Ну, Саша, и как ты чувствуешь себя теперь? Когда тебе двенадцать?

Похоже, она ждет, что я отвечу как-то глубокомысленно. Изреку какую-нибудь мудрость в духе того, что жизнь – это дар судьбы, или whatever[13]. Но у меня в запасе ничего такого нет.

– Э-э… ну, это… это как переход от натрия к магнию.

Бабушка смотрит вопросительно.

Папа поясняет:

– Они сейчас проходят химические элементы. Двенадцать – это порядковый номер магния.

– А-а, понятно. Я принимаю магний от изжоги, – говорит бабушка.

Окей. Спасибо за информацию, бабушка. Теперь я знаю о магнии больше.

Папа ставит поднос на пол и крепко меня обнимает.

– Поздравляю, старушка!

Он кажется веселым. И выглядит очень по- домашнему в своих пижамных штанах и поношенной майке. На нем нет очков. А когда на папе нет очков, его лицо совсем другое – как будто раздетое. Или как будто он только что проснулся. Типа, так выглядела бы панда без черных кругов вокруг глаз.

– Осси, неси пакеты!

– Сейчас!

Осси выбегает из комнаты и через пять секунд возвращается с тремя пакетами, бросает их на кровать. Вываливаются маленькая коробка, перевязанная красной лентой с бантом, еще один пакет, мягкий (наверно, с какой-то одеждой), и коробка побольше, довольно твердая, завернутая в синюю бумагу. Это что, книга? (Надеюсь, что-то другое. Не забывай третий пункт списка: Не читать книг.)

Я перевожу взгляд с папы на Осси.

– Какой подарок от кого?

– Все от меня, – отвечает папа.

Осси смущен.

– Понимаешь, не успел вчера… магазины уже… как бы закрылись.

– Магазины, как известно, открываются в шесть утра, – говорит папа.

– Но я ТОЧНО знаю, что я тебе куплю, и скоро ты это получишь.

Папа закатывает глаза.

Я говорю:

– Ничего страшного.

Осси виновато пожимает плечами:

– СДВГ.

В бабушкином пакете я нахожу белый, пушистый, супермягкий плед и супермягкую подушку, на ощупь похожую на кролика (но, к счастью, это не кролик!). Мне очень нравится. От папы я получаю атлас (лучше книги не придумаешь – читать не надо, одни картинки) и пару симпатичных джегинсов (они темно-синие, но я обменяю их на красные или, может, желтые). Наконец я беру маленькую коробочку. Все трое внимательно, выжидающе смотрят на меня. Ясно – они знают, что внутри.

– Может, там часы? Или бусы?

Я трясу коробку, но там что-то очень легкое – не гремит. Тогда я о-очень ме-едленно, до ужаса медленно развязываю красную ленту. Открываю крышку и ничего не понимаю. Внутри лежит фотокарточка, и все. Собаки. Щенка. Кокер-спаниель, кажется. Шерсть у него светло-коричневая, цвета молочного шоколада. Он такой хорошенький, что дыхание перехватывает. Я переворачиваю карточку. На обороте написано: «Поздравляю! Через шесть недель я буду твоим!»

Я вопросительно смотрю на папу. Не понимаю. Ничего не понимаю.

Папа светится от радости.

– Она будет твоей! Собака! Я много думал и понял, это будет очень хорошо. Для тебя. Для нас. После… всего, что случилось.

Я начинаю понимать. Мне подарят щенка. Щенка! Внутри растекается что-то теплое и нежное. Как будто маленький кокер-спаниель с мягкой шерсткой цвета молочного шоколада уже лежит у меня на коленях.

Я смотрю на папу. Я выпрашивала собаку с тех пор, когда мне исполнился год. ОДИН год! «Ав-ав» было моим третьим словом. Первым «мама», потом «лампа», потом «ав-ав». «Папа» на четвертом месте. Бедный папа. Но теперь он на первом. Мой интерес к лампам поуменьшился.

Папа смотрит на меня. Он сияет. Краем глаза я вижу Осси, который нетерпеливо переминается с ноги на ногу – словно танцует. Ему трудно стоять спокойно. Бабушка сидит, где и сидела, – на краю моей кровати. Грузная и неподвижная, но с улыбкой на губах.

Щенок, который будет моим, только моим. Маленький щеночек, которого я буду целовать, обнимать, учить сидеть, крутиться вокруг себя и подавать лапу.

Нет.

Меня как будто окатили холодной водой из ведра. Щенок. Мне же нельзя его приручать. Ничего не выйдет. Я не могу. Это невозможно. Пункт 2. Не приручать никаких живых существ.

Нежное тепло в животе исчезло в одно мгновение. Как будто я прыгнула в снег после бани. Я с трудом закрываю коробку. Моя рука дрожит, но я не должна больше видеть фотокарточку с этим мягким пушистым щенком. Заматываю коробку лентой. Получается не сразу. Завязываю двойной узел. Даже четверной. И говорю:

– Папа, ничего не выйдет. Это невозможно.

Папа щурится, он растерян.

– Ты о чем?

– Я не могу заботиться о собаке. Это невозможно.

Папа смотрит на меня так, как будто я ударила его по лицу.

– Что… что? Ты о чем?

– Не могу. Говорю, не могу! Это невозможно. Спасибо, но нет.

Я чувствую, как на глазах у меня появляются слезы. Но я сопротивляюсь. Нельзя плакать. Я, как обычно, стараюсь сдержаться. В горле комок. Я не могу его проглотить. Не могу дышать. Вскакиваю с кровати и бросаюсь вон из комнаты, наскочив по дороге на Осси. Он теряет равновесие и рушит мою постройку из лего – она уже полгода спокойно пылилась в моей комнате. Закрываюсь в туалете. Смотрю в зеркало. Вот она я. Саша. Двенадцати лет. Порядковый номер магния. Закрылась в туалете. С коротко остриженными волосами, к чему никак не может привыкнуть. Глаза карие с золотистой оболочкой вокруг зрачков.

Мамины глаза.

Эти глаза наполняются слезами. Я осторожно, осторожно ложусь на пол, чтобы слезы не вылились. Смотрю на потолок, на котором начинает отслаиваться краска. Стараюсь не моргать, чтобы слезы все же не выкатились. Нельзя плакать. А если слезы стоят в глазах, но не катятся по щекам, то это не считается. Я вспоминаю свой список – чтобы отвлечься. 1. Остричь волосы. 2. Не приручать никаких живых существ. 3. Не читать книг. 4. Носить только яркую одежду. 5. Не думать слишком много (лучше вообще не думать). 6. Отменить прогулки в лесу. 7. Стать Comedy Queen!

Я спрашиваю себя: вот я лежу тут такая, а вдруг на самом деле пункт 2 – ужасная ошибка?

Нет. Все правильно. Так надо.

Обожаю Марту

Не хочу устраивать праздник в этом году. Я этого просто не вынесу. Не хочу, чтобы ко мне домой пришел народ, толпился в комнатах и глазел по сторонам. Тогда будет еще заметней, что мамы в этом году на празднике нет.

Конечно, можно отметить день рождения как-нибудь еще. Папа, например, предложил «приключенческое путешествие» в лесу в Хелласгорден[14]. Там есть такой специальный маршрут. Мысль, конечно, хорошая (хотя я в этом не вполне уверена). Но:

А. Мне нельзя в лес. (Пункт 6. Отменить прогулки в лесу.)

Б. Устраивать праздник на улице? В марте? В Швеции? Я же не факир, который разжигает костер внутри себя. Терпеть не могу холод.

В. «Приключенческий маршрут». Ну уж нет, мне приключений и в жизни хватает.

Г. В этот маршрут входит (назовем только самые дикие вещи) прогулка по верхушкам деревьев.

Да-да, вы правильно услышали. Я считаю, ходить по земле – и то нелегко, а тут по воздуху. Вот в Библии написано, что Иисус ходил по воде. То есть он понимал, что по воздуху ходить нельзя. (К тому же наверняка вода была покрыта льдом, когда он по ней ходил.) Да и зачем тогда нам дана суша?

А тут ведь совсем ничего твердого не будет под ногами. Хоть бы мостик построили, чтобы перебираться с дерева на дерево. Но не-ет. Тогда не будет никакого ВЫЗОВА. Там висят только шаткие досточки на высоте не менее десяти метров. А бывает, что даже их нет. Так и болтаешься на старом потертом канате. Или балансируешь на ветке дерева. Повторяю: в ДЕСЯТИ МЕТРАХ от земли. А в конце этого путешествия летишь по воздуху метров сорок на тарзанке, привязанный какой-то тоненькой веревкой, и приземляешься прямо в хлипкую деревянную хижину. Если, конечно, не наскочишь лбом на сосну. Внимание! Люди идут на это добровольно. И платят деньги. Вот так.

Д. У меня нет настроения устраивать праздник.

Е. Единственный, кого я хочу сегодня видеть, – это Марта.

Марта пригласила меня зайти к ней после школы. Не как обычно – сразу после уроков, – а на полчаса позже. У нее еще были какие-то дела. И вот я звоню в дверь, она открывает, и я даже не успеваю сказать «Привет!», как она кричит мне хриплым голосом «Подожди здесь!»

Я остаюсь в коридоре, а Марта убегает в кухню. Рассматриваю развешенные на стенах фотографии ее родственников – у всех ужасно серьезные лица. Фотографии черно-белые, но я думаю, эти родственники были такими же розовощекими, как сама Марта, или вроде того. Мне нравится ее кожа. Она почти прозрачная. Когда Марта закрывает глаза, видны тоненькие прожилки на веках. А ей больше нравится моя кожа. Марта говорит, она такого цвета, будто я загораю круглый год. У мамы была такая же. Может быть, всегда нравится то, чего у тебя нет?

Стены в коридоре буквально увешаны фотографиями. Между рамками не больше трех сантиметров. На одном снимке две женщины смотрят прямо в объектив, у обеих волосы собраны в пучок. На платьях какое-то абсурдное количество пуговиц – так много, что, наверно, уходило полдня, чтобы застегнуть их. А потом еще полдня, чтобы расстегнуть и снять одежду перед сном. Представляю, как они возмущались: «Когда наконец изобретут молнию?!» Но на фотографиях обе выглядят довольными. Положили руки на швейную машинку, которая стоит между ними на столе. Как будто это их любимый ребенок.

На другой фотографии мужчина в костюме и жилете, с блестящими волосами и огромными, торчащими усами. Он сидит, довольный, рядом с чучелом лисы. Чучело, на мой взгляд, довольно обшарпанное. И эти взрослые еще недовольны, что МЫ делаем селфи!

Тут раздается голос Марты:

– Заходи!

Я, наконец, захожу в кухню. Оказывается, Марта устроила вечеринку для нас двоих! А я-то думала, она просто так задержалась. На столе стоит большущий десерт – меренги с шоколадом. Такого огромного десерта я еще не видела. Марта называет меренги муренами. Так интересней.

Я говорю, всплеснув руками, – точно как моя бабушка:

– Вот это да! Когда ты успела? После школы?

– Я встала дико рано, типа в четверть седьмого, а продукты закупила еще вчера, так что как раз.

Марта произносит всю фразу на одном выдохе. На моем лице – широкая улыбка. Марта – лучшая во вселенной. Не знаю, что люблю больше – меренги или Марту. Или нет, знаю. Марту. Но и меренги обожаю.

– У меня ушла целая большая коробка мороженого, два пакета с меренгами, три банана и почти целая упаковка замороженной клубники. И конечно, шоколад. Очень много шоколада!

Она натягивает свою бейсболку так, что уши оттопыриваются сильнее обычного. Выжидающе смотрит на меня.

– Марта! Ты – супер!

У Марты краснеют щеки.

– Я не знала, любишь ли ты взбитые сливки, так что не добавила… но можно добавить… куда же я их поставила?

Марта оглядывается и выуживает из кухонной утвари спрей со взбитыми сливками.

– Сейчас я покажу тебе, как я их люблю!

Марта протягивает мне банку, а я широко открываю рот и до отказа наполняю его взбитыми сливками. Они холодные и воздушные. Марта громко смеется и кричит:

– Подожди!

И кладет мне в рот поверх сливок клубничину.

– Ка-о!

Это я хотела сказать «как торт», но у меня не получилось. Рот забит сливками, они, скользя, постепенно опускаются в горло. Тут мы начинаем хохотать, и сливки брызгают на пол.

Марта берет две бенгальские свечки и делает вид, что собирается воткнуть их в сливки у меня во рту, но потом вставляет в меренги на блюде и зажигает. Горячие желто-белые искры трещат и разлетаются, а Марта скороговоркой поет «С днем рожденья тебя». Такого исполнения этой песни еще никто и никогда не слышал!

Мы не стали доставать тарелки, едим прямо с блюда. Вкусно – просто ужас! Воздушное, прохладное, похрустывающее, сладкое блаженство. Мы ничего не говорим, только мычим «м-м-м», а Марта еще «м-м-ням-ням», но это она специально меня дразнит. Знает, что я «ням-ням» терпеть не могу. Мы съели почти весь десерт.

После такого Марте необходимо отдохнуть, она ложится на кровать. Ее постель идеально застелена, на теплом покрывале ворсистыми шерстяными нитками выткана панда, сверху лежат как минимум десять разноцветных подушек. Я ложусь рядом с Мартой. Мы лежим «валетом».

– Не могла бы ты убрать свои ноги от моего лица! – говорит Марта и толкает щекой мои ступни.

– А ты не могла бы убрать свое лицо от моих ног, please?

Тогда Марта щекочет мои пятки.

Я смотрю на свой раздутый живот, который, кажется, сейчас треснет.

– О, my god![15] НИКОГДА в жизни я так не объедалась!

Марта вторит мне, тяжело дыша:

– Я больше никогда не смогу ничего съесть, никогда!

Вдруг она садится, шарит рукой под кроватью, вытаскивает оттуда пакет и ставит его мне на бедро. Пакет соскальзывает на покрывало. В нем что-то твердое.

– Что это? Подарок? Мне?

– Почему ты так удивляешься? У тебя же день рождения.

Я тоже сажусь и начинаю разворачивать пакет. Похоже, книга. О нет! Пункт 3. Не читать книг. Но в пакете оказался блокнот! С розовым фламинго на обложке.

– Чтобы ты записывала сюда смешные шутки. Для твоего стендапа!

Вот это да! Марта и в самом деле супер!

– Марта… спасибо! Это здорово! Осталось только научиться шутить. Как в стендапе! Стендапить!

Я натужно смеюсь.

– Наверно, в гугле про это можно что-то найти.

Марта подскакивает к письменному столу и включает компьютер. Раньше я ужасно завидовала, что у Марты есть собственный компьютер. Но теперь мне достался старый мамин. Сначала я вообще не хотела к нему подходить, но потом все-таки стала им пользоваться. Все равно стоит в моей комнате без дела.

Марта набирает в «Поиске»: «как научиться делать стендап». Выпадает куча разных упоминаний. В основном на английском. Мы просматриваем их одно за другим.

Попадаются очень важные слова, я записываю их в свой новый блокнот:

SET UP: Первая часть шутки, завязка. Содержит информацию, необходимую для понимания шутки.

PUNCHLINE: Ударная строка, должна рассмешить публику. Кульминация шутки.

Марта снова ложится на кровать. Она говорит, что «мурены» ввели ее в кому. Я читаю ей вслух:

– Сетап должен создать у публики впечатление, что шутка будет развиваться в известном ей направлении, а неожиданная ударная строка делает шутку по-настоящему смешной.

Марта спрашивает:

– Как удар в боксе?

– Да, но не совсем. Это все-таки ударная СТРОКА.

Марта сонным голосом:

– Не понимаю.

– Ну, например, в анекдоте про «немца, русского и Бельмана[16]…»

– Почему всегда именно Бельман? – говорит Марта и тихонько рыгает.

– Просто так говорится. Помолчи. Так вот, немец, русский и Бельман поспорили, у кого папа меньше всех. Немец говорит: «Мой папа такой маленький, что помещается в коробке из-под обуви». А русский: «А мой папа такой маленький, что помещается в спичечный коробок».

– Действительно, крошка папа.

Мы смеемся.

– Окей, это был сетап. А теперь!.. Подготовься к ударной строке. Вот она: «А Бельман заплакал и сказал: „А мой папа завалился за плинтус и умер“».

Марта сидит с каменным лицом, потом широко зевает.

– Не самая смешная шутка из тех, что я слышала в этом году.

Вообще-то Марта очень милая и очень искренняя. В принципе, это хорошо, но я все же показываю ей язык, отворачиваюсь и пишу дальше:

RUTIN: несколько шуток про суровые будни.

SЕТ: Несколько шуток подряд. Сет может длиться от нескольких минут до нескольких часов, зависит от шоу.

ПРО БОМБЫ. К черту! Никто не смеется.

ПРО СМЕРТЬ. Идет на ура. Все смеются.

Это ж надо! Даже когда я учусь смешить людей, находится слово, напоминающее мне о маме. Но я гоню эти мысли. Пункт 5. Не думать слишком много. Не думать слишком много. Не думать слишком много.

Я украдкой взглянула на кровать. Похоже, Марта заснула на горе подушек. Светлые локоны разметались, бейсболка налезла на глаза. Мне надо придумать шутку. Смешную шутку, а не странный анекдот про Бельмана.

Я достаю мобильный телефон, где у меня записаны смешные случаи и штуки, которые действуют на нервы. Длинные бороды сеттеров, запутавшиеся наушники, всякая ерунда из соцсетей, люди, которые постоянно задают вопросы, когда смотрят фильм, папа, который не закрывает дверь, хотя его об этом попросили. Все это недостаточно смешно.

Слышу тихое посапывание. Марта, наверное, сильно устала. Вдруг мне вспомнилось, как на прошлой неделе я покупала пончик после школы. Кажется, тут затаилась шутка. Она как будто шевелится в глубине моего мозга. Я начинаю писать. Пишу, зачеркиваю, снова пишу. Минуты летят, а я продолжаю писать в своем блокноте с фламинго на обложке. И тихо проговариваю слова себе под нос. Пробую разные формулировки. Выбираю, какая лучше. Смешнее. Я забыла о времени и не знаю, сколько прошло – четверть часа, полчаса или час. И на этот раз дело не в электронных часах.

Наконец я откладываю ручку, шутка готова. Моя первая собственная шутка! С сетапом, ударной строкой и всем таким. Я встаю и трясу Марту. Сдвигаю бейсболку и поднимаю указательным пальцем одно ее веко. Синий глаз недовольно смотрит на меня.

– Марта, Марта, послушай!

– Что?

– Я придумала свою первую смешную шутку!

Марта проснулась, она зевает и потягивается, как кошка.

– Окей. Давай.

Я встаю перед ней. Делаю глубокий вдох. Потом выдох. На меня нападает странная нервозность. Но если я сейчас не смогу сделать это перед Мартой, перед кем тогда смогу?

В груди сильно бьется сердце, но я начинаю:

– Так. На днях я была в кафе и купила пончик.

– В каком кафе? В «Манем»?

– Это не важно. Помолчи, Марта! И мне дали чек. Зачем мне чек на пончик? Я плачу, мне дают пончик, вот и все. Зачем тратить бумагу и чернила на такую покупку?!

Я делаю короткую артистическую паузу и продолжаю:

– Трудно представить себе ситуацию, когда этот чек может понадобиться, чтобы сделать возврат товара.

Марта широко улыбается и фыркает носом.

– Смешно. Но вообще-то не знаю, может, мне просто нравится слово «пончик».

В эту секунду хлопает входная дверь и квартира сразу же наполняется громкими голосами. Это вернулись Мартины мама, папа и младший брат.

– Му’а, Му’а, ты дома? Ты дома? – кричит он.

– О-о, нет, – стонет Марта. – Банджолом has entered the building[17].

Самые хрустящие сухарики

– Она вообще не плачет! Я не знаю, что мне делать… Уже почти полгода прошло… Это ненормально.

Поздний вечер. Я слышу, как папа говорит по телефону. Он думает, что я заснула, а я не сплю. Я лежу и смотрю на ютубе стендап-комиков. У меня наушник в одном ухе, чтобы услышать, если папа приблизится к моей комнате. На самом деле я должна была выключить телефон полчаса назад. Когда папин голос приближается, я вынимаю наушник из уха и лежу тихо. В темноте различаю силуэт Дарта Вейдера.

– Да, но я беспокоюсь! Она никогда не ходит со мной на могилу. И от щенка отказалась. Я ничего не понимаю.

Молчание. Папа что-то бормочет. Мне не слышно слов. Интересно, с кем он говорит? Вряд ли с Осси. Может быть, с каким-то знакомым или с бабушкой. Я не люблю, когда он говорит обо мне за глаза. Как же он не понимает, что так для него лучше? Не понимает, что я не хочу, чтобы он страдал еще больше, когда горя и так хватает? Не хочу, чтобы ему приходилось меня утешать.

Как маму.

Каждый раз он садился на край ее кровати. Каждый раз говорил, что маме нужно просто немного отдохнуть. Каждый раз она не хотела пойти с ним к бабушке, или в парк, или в гости. Только плакала все время. Беззвучно. Ни всхлипов, ни крика, только молчаливые слезы, они текли и текли по щекам блестящими струйками. Потоки, потоки слез! Хватило бы на целую ванну.

А я не хочу плакать. Стараюсь изо всех сил, только чтобы не заплакать. Но иногда слезы все-таки выступают на глазах. Ненавижу. Я сглатываю слюну и заставляю их убраться восвояси. Я глотаю снова и снова. Это бывает непросто, но помогает. Нужно только справиться с комом в горле. Когда слезы подступают совсем близко, я поступаю так, как это было недавно в туалете. Ложусь на пол, чтобы они не вытекли из глаз, а если какая-нибудь слезинка все-таки вытечет, пальцем задвигаю ее назад. Подвожу к тому месту, откуда она взялась. Заталкиваю вглубь. А лучше всего в такие моменты отвлечься. Посмотреть какой-нибудь фильм. Громко похрустеть сухариком. Самые хрустящие – «Ваза-спорт». Я снова оттарабаниваю свой список: 1. Остричь волосы. 2. Не приручать никаких живых существ. 3. Не читать книг. 4. Носить только яркую одежду. 5. Не думать слишком много (лучше вообще не думать). 6. Отменить прогулки в лесу. 7. Стать Comedy Queen!

Я уже не разбираю слов. Произношу это как считалочку или молитву.

Папин голос стал тише, наверное, он ушел в гостиную. Больше не слышно, что он там говорит. Обдумываю, как проскользнуть на кухню и подслушать разговор, и вдруг слышу, как он почти кричит:

– ДПП?

Застываю как статуя. ДПП. Я знаю, что такое ДПП. Детская и подростковая психиатрия. Психиатрия! Как у мамы. Я отказываюсь в это верить. Я не больна. У меня с головой все в порядке.

Я слышу папин голос. Ухватываю отдельные слова.

– Может быть… хорошо… ДПП… да, тревожно.

Вдруг становится тихо, значит, папа лег. Потом слышу звуки телевизора: фортепианная музыка.

Я не могу заснуть несколько часов, я ужасно, ужасно злюсь. И ужасно, ужасно боюсь. И самые смешные в мире ролики на ютубе не помогают.

Люди меняются

Через несколько дней мы встречаемся после школы с Осси, чтобы вместе перекусить. А еще Осси хочет сделать мне подарок, он же не успел ничего купить к моему дню рождения. Мы встречаемся у метро «Сканстулль». Вдоль тротуара лежит собранный в горки потемневший снег.

Я всегда немного важничаю, когда иду рядом с Осси, потому что он похож на рок-звезду. Черная кожаная куртка с тысячью блестящих молний, узкие темно-синие джинсы и ботинки. А сегодня на нем еще и белая рубашка с принтом: все карточные масти – трефы, бубны, черви и пики. Рубашка выглядывает из-под толстого серого свитера. Но главное – прическа. Как у Элвиса.

Мы идем в клуб, который называется Twang[18]. Осси всех там знает. Точнее, не то чтобы знает, просто Осси с каждым на дружеской ноге, не важно, знаком он с ним или нет. Он может завязать разговор абсолютно с кем угодно и о чем угодно.

Вот три примера:

1. Однажды на автобусной остановке он разговорился о пеларгониях с одной тетушкой по имени Ингегерд. Осси ничего не знает о пеларгониях, но у него всегда есть свое мнение – практически обо всем. Кончилось тем, что Осси и эта тетушка стали, типа, лучшими друзьями. Теперь Осси раз в неделю навещает Ингегерд, она кормит его обедом (это очень кстати, потому что Осси может забыть поесть, у него же СДВГ!). А Осси меняет ей лампочки, выбрасывает мусор и подтягивает гирьку на часах с кукушкой. Хорошо и Ингегерд, и Осси!

2. В другой раз Осси заговорил в очереди в туалет с одним парнем. Говорили о рок-н-ролле и Элвисе (парень обратил внимание на прическу Осси). Оказалось, тот продает свою квартиру и отправляется в кругосветное путешествие. Осси так понравился этому парню, что он подарил ему пять электрогитар. ПЯТЬ! У Осси почти никогда не бывает денег, а теперь у него пять электрогитар, правда, он не умеет на них играть. Он хоть и похож на рок-звезду, но музыкального слуха нет. Эти гитары стоят, наверно, тысячи крон. Папа считает, что, чем постоянно занимать у него деньги, лучше бы Осси их продал. Но Осси говорит, что подарки не продают. К тому же они красиво смотрятся на стене, и я с этим совершенно согласна. Особенно темно-зеленая – обалденно красивая.

3. В третий раз Осси завел разговор с одним человеком в парке – тот выгуливал свою собачку. За спиной у него стояли два супервнушительных качка в черных костюмах и темных очках. Эти двое неподвижно стояли и только озирались вокруг. Неизвестно почему, но Осси и человек с собачкой стали обсуждать, как можно отодрать наклейки. Ребенок обклеил ими все двери в доме, и теперь наклейки не снимаются. Осси подсказал, что можно попробовать свести их бензином. Мужчина горячо поблагодарил Осси за совет и пожал ему руку. А через несколько дней Осси смотрел у нас дома новости по телеку и вдруг говорит: «Я знаю этого типа!» Оказалось, в парке он разговаривал с премьер-министром. Правда, папа никак не мог понять, как это Осси его не узнал, хотя разговаривал с ним не меньше четверти часа. Просто Осси не интересуется политикой. «Да и в основном-то я общался с собакой», – сказал он. Я тоже люблю животных, поэтому хорошо его понимаю, даже если подружиться с премьер-министром интересней, чем с собакой.

Осси разговаривает с самыми разными людьми, и это весело. Но иногда становится скучно от его нескончаемой болтовни с кем ни попадя – тетушками с их пеларгониями, парнями с гитарами и прочими премьер-министрами.

Сейчас разговор с блондинкой за кассой занял всего пять минут, это для Осси совсем немного. Он заказал себе пиво (пробило пять часов, так что уже можно), а мне кока-колу и большой кусок сладкого пирога. Мы садимся за стол, Осси вынимает из матерчатой сумки коробку. Завернута в бумагу с лошадками. Видно, что Осси сам ее заворачивал и что пролежала она в сумке пару дней – в одном месте бумага протерлась до дырки.

– О! Спасибо!

– Пожалуйста!

Осси отхлебывает пиво.

Он вешает кожаную куртку с тысячью молний на спинку стула и сидит, покачивая ногой. Я открываю коробку. В ней поводок из коричневой кожи. Я удивленно смотрю на Осси.

– Но…

– Что?

– У меня же не будет собаки.

– Не будет?

– Нет… я же сказала…

– Я думал, ты не всерьез!

– Почему?

– Ты клянчила собаку с рождения. КАЖДЫЙ день. Как только смогла, сказала «ав-ав». Это было твое первое слово.

– Третье вообще-то…

– Тебя интересовали породы собак и как их приручают, ты воображала себя заботливой хозяйкой и… я ничего не понимаю!

– Но люди меняются!

– Да, разумеется, но…

– Спасибо, Осси, это очень мило с твоей стороны, супермило. Но… у меня не будет собаки. Поэтому мне не нужен поводок. Но спасибо, правда.

Я кладу поводок на стол.

– А как тогда быть с собакой? Аббе ее уже заказал. И, наверно, уже заплатил несколько тысяч.

Об этом я и не подумала. Папа, может быть, уже потратил деньги. Я представила себе щенка кокер-спаниеля цвета молочного шоколада. Кто-то другой станет его хозяином. Меня обожгла боль. Острая боль прямо в сердце.

– Я не знаю! Она достанется кому-нибудь другому!

– Эй! Я понял! Не кричи!

Осси протянул руки, будто хочет остановить меня. Я сосредоточенно ем пирог, лишь бы не встретиться с ним взглядом. Осси опускает голову, отхлебывает пиво.

– Дело твое, раз ты так хочешь.

– Я так хочу.

В двух метрах от нас блондинка официантка убирает посуду и протирает стол. Я вижу, как она смотрит на Осси. Ясное дело, считает его красавчиком. Все считают его красавчиком. Но он ничего не замечает.

– Жаль, нельзя вернуть деньги за поводок. Но его можно обменять в зоомагазине на что хочешь. Кошачий корм. Опилки. Или на песок для аквариума. Выбирай.

Я смеюсь:

– Отлично. Всегда мечтала о песке для аквариума.

– Может, подойдет кость для собаки или механическая мышка для кошки?

– Я знаю! Когтеточка! Или несколько кило семян для птиц!

Осси очень громко смеется. Официантка и пара гостей смотрят в нашу сторону.

Осси говорит:

– Ты смешная.

– Правда? Ты правда так думаешь?

Может быть, у меня получится сочинить из этого шутку? Я достаю блокнот с фламинго и открываю его.

– Да! Ты самая смешная из всех девочек, кого я знаю!

Внутри разливается тепло. И пока я записываю «обмен вещей в зоомагазине», я думаю, что, может быть, у меня все-таки есть юмористическая жилка. И тут я соображаю:

– Погоди! А скольких девочек ты знаешь?

– Э-э… дай подумать… двух… нет, одну. Тебя.

Он смеется.

– О нет!

Я хлопаю его по ладони.

Осси отщипывает маленький кусочек от моего пирога, потом в задумчивости откусывает большой кусок.

– Тогда что ты хочешь взамен? Если не найдется когтеточки, которая тебе понравится.

– М-м…

Я на минуту задумываюсь. За окном чья-то мама везет детскую коляску. Рядом едет малыш на самокате. Официантка вышла на улицу и быстрыми привычными движениями сметает снег и мелкий гравий перед входом в кафе. И вдруг мне в голову приходит блестящая идея. Такое бывает не чаще трех раз в жизни.

– Я хочу… чтобы ты… помог мне стать стендапером!

– Стать кем?

– Stand up! Стендап-комиком! Ты поможешь мне стать стендап-комиком. Поможешь стать Comedy Queen!

Осси уставился на меня, как будто хочет загипнотизировать. Нога перестала качаться.

– Я, конечно, очень веселый парень, но не уверен, что у меня есть способности…

– Нет-нет, не то. ТЕБЕ не надо будет меня учить. Тебе надо, типа… не знаю. Завести знакомство со стендапером, который меня научит.

Осси как будто вернулся к жизни.

– Не уверен, что смогу тебе помочь, но, если ты хочешь, попробую.

– Я хочу!

Я протягиваю ему руку, он пожимает ее и так трясет, что его волосы, обычно намертво уложенные в прическу Элвиса, подпрыгивают в такт.

– Только ОБЕЩАЙ, что ничего не скажешь папе!

– Почему?

– Это будет сюрприз!

Папа снова станет веселым. Я сделаю это!

– Окей.

Осси встает и вставляет сигарету в уголок рта. Я не против. Если курят на улице.

Я говорю:

– Мне не разрешают курить, ты знаешь.

– Ха-ха, смешно, – сухо отвечает Осси. – Пойдем!

Осси не может без компании. Даже когда выходит на пять минут покурить. Я надеваю куртку.

– Ура! Весь день мечтала постоять на морозе посреди грязного снега и чтобы дым от сигареты в лицо!

– It’s your lucky day, honey![19]

Счастливая и нормальная

Мы сидим на ярко-синем диване в комнате ожидания ДПП. В углу на таком же синем кресле сидит парень с длинными черными волосами и раскачивается в такт – на голове у него большие красные наушники. Похоже, он включил музыку на полную громкость. Слышно даже мне, хоть я сижу далеко.

Я так злюсь, что почти не могу разговаривать. Но не хочу, чтобы это было заметно. У меня своя стратегия. Я должна выглядеть как самый счастливый человек на свете. Никто и никогда не встречал человека счастливей меня. На мне красные джинсы (выменяла их на те, что подарили на день рождения) и майка в бело-синюю полоску. Я считаю, совершенно нормальная одежда, разве что немножко яркая. Я широко улыбаюсь и проверяю при помощи камеры телефона, как это выглядит. Не совсем естественно. Глаза большие, как блюдца. Я стараюсь улыбнуться помягче, не так натянуто. И сделать глаза поменьше – с шарик для пинг-понга.

Вдруг раздается папин голос:

– Что ты делаешь?

А я-то думала, он ничего не видит. Только что папа, казалось, был полностью поглощен чтением ужасно скучной брошюры о ногтевом грибке.

– Снимаю селфи.

Я щелкаю камерой.

– Здесь? В ДПП?

– Э-э… ну да. Что тут странного?

Хотя я понимаю, что это выглядит немного странно.

Вдруг в проеме приоткрытой двери появляется девушка с короткими светлыми волосами. На ней большие, типа военных, брюки и майка, на которой нарисована веселая горячая сосиска, сочащаяся соком, сверху посыпанная тертым сыром, а рядом лежат кусочки помидора.

– Саша?

Она вопросительно смотрит на меня. Я вопросительно смотрю на нее. Типа, что ей от меня надо? Тогда она вопросительно смотрит на папу, а папа вопросительно смотрит на меня. Никто не понимает, что происходит. Парень в наушниках вопросительно смотрит на нас всех.

В конце концов папа бормочет:

– Это вы?.. это с вами?..

– Меня зовут Линн, – говорит девушка. – Я психолог.

– А-а!

Не то чтобы я представляла себе, что психолога обязательно зовут Гуниллой, ей лет сто и у нее седые волосы. Но все-таки, когда психолог оказывается такой молодой девушкой в веселенькой майке… Это вообще легально? Не оскорбительно для кого-нибудь, у кого депрессия? Но у меня нет никакой депрессии, так что без проблем, сойдет и эта майка.

Мы с папой одновременно вскакиваем с дивана. Нет, дело не в том, что кто-то из нас хочет протиснуться к Линн первым. Можно подумать, это не Линн, а Бейонсе[20] и мы оба до смерти хотим оказаться поближе к ней. Линн невдомек, что энтузиазма у меня как у переутомленного ленивца. Но я успеваю подойти к ней первой. Я пожимаю ее руку и говорю:

– Шаса, то есть Саша!

Господи, я неправильно произнесла свое имя?! Что происходит? Никогда в жизни со мной такого не случалось. Ну, может быть, когда я была маленькой. Я называла себя Бойбой. Неизвестно почему.

Чтобы исправить положение, я говорю радостным, как мне кажется, голосом, но, по бабушкиному выражению, в меру веселым.

– Приятно познакомиться!

Папа удивленно смотрит на меня и тоже протягивает Линн руку.

– Аббе, то есть Альберт.

– Пойдемте со мной.

Линн ведет нас по коридору.

Пока мы идем за ней, я делаю папе круглые глаза и развожу руками, словно хочу сказать «WTF?»[21], а он пожимает плечами и смотрит на меня, словно хочет сказать «Понятия не имею!». И в этот момент Линн поворачивается к нам:

– Сюда, пожалуйста!

Она показывает на приоткрытую дверь.

Внутри я замечаю четыре небольших кресла вокруг маленького стола. В углу письменный стол. В окно пробивается такой яркий луч солнца, что мне трудно смотреть. Линн подбегает к окну и опускает жалюзи:

– Слишком ярко!

Я говорю:

– Света не бывает много.

Потому что я счастливая и нормальная и люблю все яркое и теплое, например солнце. Счастливые дети любят солнце, так ведь? Надеюсь, меня попросят что-нибудь нарисовать. Тогда я нарисую солнце. И красный дом. И счастливых играющих детей.

Я выбираю кресло, стоящее в углу. Бабушка никогда не садится спиной к двери. Она утверждает, что ковбои так не делали, потому что в этом положении их могли застрелить. Бабушке, понятное дело, далековато до ковбоев, и немного найдется людей, менее подверженных риску быть застреленными, чем она. Но так и вправду безопасней.

Когда мы усаживаемся в кресла, Линн говорит:

– Что ж… Меня зовут Линн, я психолог. По телефону вы, Аббе, извините, Альберт, разговаривали не со мной, но я прочитала Сашину карту. Я знаю, что произошло с твоей мамой, Саша. Она покончила с собой.

Покончила с собой.

Эти слова как будто повисли между нами в воздухе. Как будто их написали огненными буквами. Вероятно, я должна быть недовольна, что она так сказала. Но против своей воли я чувствую, что мне это нравится. Что она сказала вот так прямо. Другие обходят эти слова. Шепчутся и думают, что я не слышу. Говорят, типа, «мама уснула вечным сном», или «ее больше нет с нами», или «она ушла». Если бы она ушла, то могла бы вернуться!

Линн встречается с папой взглядом.

– Насколько я понимаю, ваша дочь вызывает у вас беспокойство, потому что не показывает своих чувств… так?

Я широко улыбаюсь, чтобы показать, как много у меня чувств. Радостных. Потому что я счастливая и нормальная.

– Да, это так.

Потом она поворачивается ко мне.

– Саша, я совсем тебя не знаю, может быть, расскажешь немного о себе? О своей жизни? Чем ты любишь заниматься в свободное время?

– Э-э… я?

– Или, если тебе трудно, я могу начать первой и рассказать о себе.

Я говорю, широко улыбаясь:

– Нет, я сама могу начать, только мне ужасно хочется пи`сать.

Папа удивлен:

– Как… сейчас?

– Ага.

– Окей, – говорит Линн и встает.

Она открывает дверь и показывает на туалет в нескольких метрах от нас. Я вскакиваю и быстро направляюсь туда. В туалете я достаю телефон и гуглю: «Чем занимаются счастливые нормальные дети?» Ничего подходящего, кроме того что они любят яркие цвета. Я хмыкаю. Что за глупость! Как будто все дети любят одно и то же.

Снова набираю в «Поиске»: «Счастливый и нормальный ребенок. Что он делает?» Опять ничего полезного, только одна статья, где написано, что хорошо развитые люди чаще подвергаются депрессии. Да, в точку.

И только когда я набираю «обычный счастливый ребенок двенадцати лет», находится кое-что действительно полезное. Я отпираю дверь и спешу назад, чтобы не забыть, что я почерпнула в гугле. Я вхожу в комнату, папа и Линн смотрят на меня.

Я усаживаюсь в кресло и начинаю:

– Так вот. Расскажу немного о себе. Я совершенно нормальная. Счастливая и нормальная. Я люблю заниматься нормальными вещами, например петь в хоре. Мне это нравится.

Папа с удивлением смотрит на меня.

– Но… ты же не поешь в хоре?

– Нет, но хочу начать!

– Значит, – говорит Линн, – ты хочешь начать петь в хоре. А сейчас что ты делаешь в свободное время? После школы или на праздниках?

– Я люблю печь! Особенно пончики.

Это действительно так, и это совершенно нормальное занятие. Я думаю, может, рассказать шутку про пончик, но боюсь, это будет выглядеть не совсем нормально.

Линн улыбается:

– Я тоже люблю печь.

Я продолжаю:

– Еще я люблю работать в саду. Прекрасное занятие.

– Но, Саша, у нас же нет сада, – встревает папа.

– Нет, но мне бы хотелось его иметь! Я была бы счастлива! Я хочу сказать, стала бы еще счастливей. Что еще я люблю? Люблю проводить время с Мартой, это моя подруга.

Линн спрашивает:

– А что тебе нравится в Марте?

– Больше всего мне в Марте нравится то, что она счастливая! И нормальная!

Тишина в комнате. Папа выглядит смущенным.

Линн говорит:

– Окей, можешь описать себя? Что ты за человек, расскажи про себя.

– Я тоже совершенно счастливая и нормальная. Наверно, поэтому мы с Мартой дружим.

Папа опускает голову на руку и закрывает глаза. Он выглядит очень усталым.

Линн осторожно спрашивает:

– А ты можешь попробовать… найти другие слова, кроме «счастливая и нормальная»?

– Могу. Еще я хочу сказать, что очень люблю все яркое. Яркие цвета. И что я не слишком умная. Глупая как пробка, честно говоря.

* * *

Я очень довольна визитом в ДПП. Теперь, когда они увидели, что я прекрасно себя чувствую, в моей карте наверняка запишут, что я здоровая. И нормальная. Папа почему-то доволен меньше. Он молчит. Задумчиво смотрит на меня поверх очков.

– Так ты любишь работать в саду?

– Ага.

– Ну что ж…

Темно-серый прямоугольник

Я сижу на полу в своей комнате с блокнотом, который подарила Марта. Обвожу пальцем контур фламинго. Папа на кладбище. Огорчился, что я не поехала с ним. Но я не могу. НЕ МОГУ. Весь мой организм протестует.

Я хочу записать в блокнот что-нибудь смешное, но в голову лезут только грустные мысли. Щенок. У меня никогда не будет щенка. Прошло пять недель. Я открываю блокнот и читаю свои записи о сетапе, панчлайне и о смерти. Открываю новую страницу. Давлю на графит автоматического карандаша так, что стержень уходит внутрь. Щелкаю снова. Пишу: Я тебя ненавижу. Обвожу каждую букву, и еще раз, и в третий раз, и в четвертый, не знаю, в который раз. Получились жирные, почти черные буквы.

Читаю: Я тебя ненавижу.

Вздрагиваю. Пробую стереть надпись высохшей резинкой на карандаше, но она только размазывает графит. Вырываю страницу из блокнота. Комкаю и бросаю в мусорную корзину. Ложусь на кровать и пытаюсь прогнать тяжелые мысли. Пункт 5. Не думать слишком много (лучше совсем не думать). Но мысли теснятся в голове. Теснятся и не дают покоя.

Папа позвонил, когда я стояла на мосту Лильехолмен[22]. Было восемь часов утра, я ночевала у бабушки на «Зинкенсдамм»[23]. Папа всю ночь искал тебя. И папа, и Осси, и полиция. Тебя не было двадцать семь часов и восемнадцать минут. Я шла в школу. Бабушка колебалась, нужно ли мне идти в школу, но я пошла. Я хотела оказаться в таком месте, где все было как обычно. На мне была легкая куртка, ее насквозь продувало. Папин голос звучал очень слабо. Я почти его не слышала. Максимально увеличила громкость. Я все поняла, хотя прямо он этого не сказал. Поняла по голосу. Меня как будто что-то пронзило. Как удар молнии точно в сердце. Мне пришлось схватиться за перила моста. Внизу темная вода. За моей спиной пролетали мимо машины. Одна за другой. Зловещие, сверкающие серебристыми бликами, серые машины. Из-под колес летели брызги. Дождь лил как из ведра. Мне никогда еще не было так холодно. «Осси заберет тебя, – сказал папа. – Стой, где стоишь». И я стояла. И знаешь, мама, иногда мне кажется, что я до сих пор там стою.

Я достаю мобильный телефон. Нажимаю на приложение ютуб. Нахожу выступление любимого комика. Но глаза то и дело косятся на мусорную корзину. Я тебя ненавижу.

Я вскакиваю. В три коротких прыжка оказываюсь у корзины и хватаю скомканный лист. Разглаживаю его. Нельзя так оставить. Потому что это неправда. Я беру карандаш и зачеркиваю слово «ненавижу», нажимаю на карандаш изо всех сил. Закрашиваю широкой полосой. Получается темно-серый прямоугольник. Теперь не видно, что там было написано. Я тебя и прямоугольник. Под прямоугольником пишу маленькие буковки: «л», «ю», «б», «л», «ю».

Потом складываю бумажку в самолетик. Это непросто, когда бумага такая измятая. Осси научил меня делать лучшие в мире бумажные самолетики. Чтобы далеко летели. Я открываю окно. Меня обдает холодным воздухом. В темно-синем, почти фиолетовом небе низко висит солнце. Я завожу руку за плечо. Важно правильно рассчитать силу. Толкнуть не слишком слабо и не слишком сильно. Я держу самолетик большим и указательным пальцами, прицеливаюсь и запускаю точным движением руки. Попутный ветер подхватывает самолетик и несет ввысь. Он красиво планирует между верхушками деревьев. Где он приземлится, не видно. Я долго смотрю туда, где он исчез.

Родительское собрание

Мы с папой идем на родительское собрание. На улице такой сильный ветер, что кажется, кто-то тычет в лицо сосульками. Не очень-то приятно. А папе, наоборот, жарко, ведь он примчался на велосипеде с другого конца города. На голове у него огромный дурацкий шлем, зеленый пуховик расстегнут, а лицо раскраснелось – ярче только малиновый маркер. Я дрожу. С тех пор как я остригла волосы, затылок стал сильно мерзнуть. Мороз минус семь, второй день идет снег. Апрель меня пока не радует.

Папа в нетерпении. Он говорит веселым голосом:

– Интересно, что будет.

Я хочу его немного утихомирить:

– Ничего особенного.

Я снимаю варежки и леплю снежок из горстки снега. На бледном дневном свету поблескивают кристаллики льда. Снежный шарик тает по краям у меня в ладонях и покрывается твердой ледяной корочкой. Он почти идеально круглый.

– Почему ничего особенного? Может быть что-то интересное! Сесилия у вас первый год. Вот родительские собрания с Боссе были просто ерундой.

Я засмеялась:

– Не уверена, что он вообще понимал, кто я.

Папа кивает и улыбается.

– Да уж, кошмар. Как он тебя назвал? Ханна? Йоханна?

Я передразниваю Боссе, показываю, как он чесал свою бороду. Боссе чесал бороду, когда смущался, а поскольку он всегда был чем-то смущен, то и бороду чесал постоянно. Тира предположила, что у него чесотка, но, кажется, чесоткой болеют только лисы. Марта как-то шепнула мне, что у Боссе, наверное, псориаз. Так что можно посочувствовать, а не смеяться над ним.

Я показываю Боссе: он, такой, скребет свою бороду и говорит «Хм-м-м… Ханна делает успехи в математике и в шведском». А мама, такая, грустным голосом: «Рада за Ханну, но, может быть, поговорим о Саше?»

Мы с папой громко смеемся, вспомнив этот эпизод. Смотрим друг на друга и одновременно замолкаем, будто кто-то нажал на кнопку.

Мама. Перед глазами картина: вот она спешит в школу, звук ее каблучков отдается эхом на лестничной площадке, блестящие темные волосы собраны в хвост. Что на ней было в тот день? Черное пальто, разумеется, а еще что? Точно не помню. Может быть, белая блузка? И серые брюки? Это были ее любимые цвета. Белый. Серый. Красная губная помада, когда она еще пользовалась ею. Она всегда хорошо выглядела. Мне это нравилось. Она была самой красивой мамой в мире.

Папа отвел взгляд, кашлянул, прислонил велосипед к обледеневшему фонарному столбу и повторил преувеличенно бодрым голосом, наверно, чтобы отогнать мысли о маме:

– А мне страшно интересно, что скажет Сесилия.

Точно: он сейчас тоже вспомнил о маме.

Папа возится с велосипедным замком. Это обычный навесной замок на длинной, запутанной проволоке ядовито-зеленого цвета, не очень подходящий для такой цели.

– Ничего особенного не скажет. Родительское собрание буду вести я.

– Что? Как это?

Папа смотрит недоверчиво.

– Вот так. У нас так заведено. Мы все так делаем.

– Кто это все?

– Все в классе, все в Стокгольме, возможно, все в Швеции. Не знаю.

– Но почему, черт возьми! Я думал, есть определенный порядок…

Снежок в моих ладонях стал идеальной круглой формы и твердым, как камень. Пальцы покраснели и очень замерзли от снега и ледяного ветра.

– Наверно, это полезно для меня. Для нас. Типа, воспитывает ответственность. I don’t know[24].

– Разве она это не объяснила?

У меня вырывается стон:

– Ну разумеется, объяснила, но, наверно, я как раз вышла в туалет, не знаю… Пойдем уже?

– Не могу пристегнуть велосипед.

Папа возится с замком. Он в полном отчаянии. Папу невозможно воспринимать серьезно, когда на нем этот сферический шлем. Осси говорит, что раньше такие были у клоунов в цирке, когда те вылетали из пушки (если везло, они приземлялись на сетку). Еще папин шлем похож на шар в боулинге. Типа того. Это старый, почти антикварный шлем, папа купил его в секонд-хенде.

– Как думаешь, можно взять велосипед с собой?

– В класс? Ты с ума сошел? Просто привяжи его покрепче к столбу.

– Вообще-то воры тоже умеют завязывать и развязывать узлы.

– А ты завяжи сложным узлом! Во всяком случае, такой быстро не развяжут.

– Окей.

Папа крутит непослушную проволоку. Крутит и крутит, в конце концов получается двойной узел. Концы проволоки папа сложил петлями, вышел бантик. Но вполне аккуратный. Вот папа закончил возиться с замком, цвет его лица из вишневого стал розовым. Очки запотели.

Мы направляемся к входной двери. Метрах в десяти я краем глаза замечаю мальчика из нашей школы. Он младше меня на год или два, точно не знаю. Выгуливает собаку – черного лабрадора. Это еще не вполне взрослая собака. Она носится вокруг, тычет носом в снег, фыркает, снова бегает кругами, лает и с нетерпением смотрит на маленького хозяина, который бросает ей палочку и радостно смеется.

– Возьми ее, Чиф, возьми!

Чиф несется за палочкой с высунутым языком.

У меня кольнуло в сердце. Пункт 2. Не приручать никаких живых существ. Я кладу свой идеальный снежок на заледеневший пень у входа в школу и загадываю: если он по-прежнему будет тут лежать, когда я вернусь, значит, я на верном пути и все делаю правильно.

Когда мы входим в класс, Тира уже сидит в углу и разговаривает с родителями. В другом углу сидит Ниссе, с мамой и Сесилией. Тира вертит на пальце свой каштановый локон и смотрит на меня, как солдат на вошь (так обычно говорит бабушка).

Я показываю папе, куда нам сесть: четыре скамьи составлены вместе, чтобы было удобно разговаривать. Я достаю из ящика своего стола папку с подготовленными записями. У нас повестка дня, мы должны докладывать по ее пунктам. Ненавижу выражение «повестка дня», даже не могу объяснить почему. Так иногда бывает. Просто терпеть не можешь некоторые слова. Вот еще слова, которые я ненавижу:

1. НЯМ-НЯМ – как уже упоминалось.

2. ПЛЕД – только послушайте: пле-е-ед. Блеянье какое-то! Чем не угодило слово «одеяло»?

3. НОЗДРЯ – худшее словечко для обозначения части лица еще надо поискать.

Так вот. ПОВЕСТКА ДНЯ – дурацкое выражение.

Когда я сказала об этом Сесилии, она предложила заменить его на «программу».

Сесилия говорит на эльвдальском[25] диалекте, поэтому у нее получилось «прахрамма». Я сказала ей, что лучше уж буду говорить «повестка дня». Без обид.

Я снимаю куртку и читаю первый пункт: «Поприветствуй своих родителей».

Своих родителей.

Не думала, что повестка дня этого дурацкого собрания причинит мне боль.

Я сделала приветственный жест рукой (кажется, немного перестаралась).

– Добро пожаловать на родительское собрание, папа.

Папа отвечает:

– Спасибо.

Так. Я зачеркиваю первый пункт жирной чертой.

Папа только что звучно высморкался в раковину и, громко подвинув стул, сел. Я смотрю на него. Господи! Лицо раскраснелось, стекла очков затуманились, шлем как у клоуна перед вылетом из пушки. Вполне мог бы работать в цирке.

Папа спрашивает:

– А почему без Сесилии?

Я хочу показать, чтобы он снял шлем, и стучу по своей голове.

– В смысле? Она ненормальная? – шепотом спрашивает папа. Он огорошен.

– Не-ет! Сними шлем! Please!

– А-а! Ой, забыл.

Наконец он снимает с себя шлем.

– Сесилия не будет участвовать в разговоре.

Папа всем телом откидывается назад. Это уж точно преувеличенная реакция.

– Ты шутишь?

– Это совсем не смешно, так что нет, не шучу.

Папа смотрит на меня, он шокирован. Поясняю:

– Вернее, она придет. На некоторое время. Но не на весь разговор.

– Но почему?

Он так громко это произносит, что вся семья Тиры оборачивается на нас. Тира смотрит на меня с такой миной на лице, будто меня только что стошнило.

Я еле сдерживаю стон.

– Просто так принято. Помолчи сейчас.

Дальше я читаю про себя: «Пункт 2. Расскажи, как ты собираешься построить разговор».

– Я собираюсь построить разговор по пунктам повестки дня.

Папа удивляется:

– Вы в самом деле так говорите?

– Я так говорю.

– А можно узнать подробнее, как именно ты собираешься его построить? Какие у тебя на этот счет соображения?

Тут я совсем выхожу из себя.

– Ты замолчишь или нет?! Разговор здесь строю я! Прекрати задавать вопросы!

– Хорошо, извини, больше не буду.

Я рассказываю о моих оценках по предметам, а папа внимательно, почти не перебивая, слушает, только все время поглядывает на Сесилию. Наконец Сесилия встает и подходит к нашему столу. Сегодня она оделась нарядней, чем обычно. На ней темно-синие джинсы и белая блузка. Она садится рядом с папой. У папы довольное лицо.

Сесилия спрашивает его:

– Все хорошо?

– Вполне.

Она обращается ко мне:

– Как далеко вы продвинулись?

– Мы дошли до пункта, в котором надо рассказать о своих сильных и слабых сторонах и когда мне требуется помощь.

Закусив нижнюю губу, я соображаю, насколько честно я должна отвечать.

– Значит, моя сильная сторона в том, что хорошо учусь по шведскому языку. Хорошо понимаю текст, хорошо читаю вслух и так далее. Еще я люблю обсуждения. И еще у меня наследственное чувство юмора. Я умею хорошо шутить.

Папа, откашливаясь:

– Э-э… это, наверно, не относится к школе?

– Относится! Ты сам говоришь, что в школе мы готовимся к жизни. Юмор – одна из самых важных в жизни вещей. Невозможно представить себе мир без юмора.

Папа говорит:

– Боюсь, на моей работе юмора маловато.

Но я не обращаю внимания и продолжаю:

– Физкультура тоже моя сильная сторона, кроме игры в вышибалы, тут я хуже всех, мне не нравится кидаться в других мячом. Еще у меня хороший английский, но не из-за уроков. Извините, Сесилия, не хочу никого обидеть, но я правда думаю, что это потому, что я много смотрю ютуб. Также у меня все хорошо по обществоведению, я считаю, это очень интересный предмет, политика и все такое. Еще по природоведению и по химии, конечно! Я люблю про химические элементы, мне это интересно. Натрий, магний… я знаю много порядковых номеров наизусть. На самом деле у меня почти по всем предметам хорошие успехи. И еще я скромная, – добавляю я и смеюсь собственной шутке.

– А ты знаешь, что означает быть скромной? – спрашивает Сесилия. Она, видимо, не чувствует иронии.

– Ну да! Это, типа, когда не хвалишь самого себя. Не говоришь, что ты лучший, а только: «Нет-нет, что вы, я не умею хорошо рисовать лошадей». Хотя на самом деле прекрасно умеешь.

– Да, вот именно.

– Я пошутила про скромность. Потому что я сказала, что у меня хорошие успехи по всем предметам.

Сесилия громко смеется:

– Вот оно что! Смешно!

Я же говорю: у Сесилии, похоже, нет юмористической жилки.

Папа не смеется, он обращается к ней:

– Это так? Вы тоже думаете, что у Саши все хорошо?

– Да, я так думаю. У Саши в школе все хорошо, да. Но должна сказать, это было трудное полугодие. К тому же ее мама ушла….

Ушла. Опять это слово.

Сесилия смотрит на меня. Я вдруг замечаю, что моя нога прыгает вверх-вниз, как у Осси. Я чувствую себя неловко. Мне неприятно, что она затронула эту тему. Но я изо всех сил стараюсь этого не показать.

Папа кивает и опускает взгляд на скамью. Она цвета светлого дерева. Только не плачь. Нельзя. Я сердито смотрю на папу. Впериваюсь в него глазами. Как будто взглядом могу остановить его слезы.

Папа спрашивает Сесилию:

– В чем это выражается?

– Ну, ей немного труднее сосредоточиться. Так ведь, Саша? Внимательно слушать на уроках. Ты часто сидишь на уроке и думаешь о чем-то другом. Я понимаю. Это нормально. Вы знаете, что у нас в школе есть куратор? Я упоминала об этом, Альберт, когда мы разговаривали осенью. Как ты к этому относишься, Саша? У тебя… есть с кем поговорить?

Сесилия ласково смотрит на меня, склонив голову набок. Это очень опасно. Внутри меня все размягчается, и мне трудно сдержаться. В горле комок. Я стараюсь проглотить его, продавить вниз, вытеснить его из горла.

Папа говорит:

– Мы ходим в ДПП.

Я злобно смотрю на него, а потом в сторону, на Тиру. Если она услышала, что он сказал, я реально порушу всю дурацкую мебель в этой комнате. Тира таращится на меня, а ее мама раздраженно смотрит на часы. Наверно, они считают, что Сесилия должна уже подойти к ним. Я не против. Хоть сию секунду.

Я хмыкаю:

– Ходим… Мы там были всего один раз. И все. Мне не нужно ни с кем разговаривать. Потому что со мной все в порядке.

– Это, конечно, вам решать, но я заметила, что Саше сейчас немного трудно сосредоточиться и учить уроки. Вообще ей сейчас трудно читать книги. Может быть… мешают какие-то мысли? Она читает что-нибудь дома?

Сесилия обращается к папе, а папа смотрит в окно. Там, за окном, снова идет снег. Папа в задумчивости что-то мычит в ответ:

– Я не знаю. Ты читаешь? Тебе трудно читать?

Я откашливаюсь. Сказать им? Отвечу честно. И на одном выдохе:

– Не то чтобы трудно. Просто… я решила покончить с книгами, вот и все.

Папа переспрашивает:

– Что ты решила?

– Я больше книг не читаю.

Папа и Сесилия смотрят на меня, потом друг на друга, потом снова на меня.

– Но почему? Когда ты так решила?

– Некоторое время назад.

– Ты, наверно, шутишь? – с надеждой в голосе говорит Сесилия.

– Нет, не шучу.

– Очень жаль, – говорит папа. – Но я не понимаю. Что значит «покончила»?

– Что тут непонятного? Я больше не читаю, вот и все. Никаких. Учебники, обычные книги, научно-популярные – никаких не читаю.

– А когда ты собираешься снова начать читать?

– Никогда.

– Но, Саша, – Сесилия говорит ласковым педагогическим тоном, какой у нее обычно бывает, когда народ (чаще всего Ниссе) тупит. – Ты не можешь перестать читать. В школе все читают книги. Почти по всем предметам необходимо читать учебники. Да и в жизни тоже. Ты сама сказала, что школа готовит к жизни. Подумай, сколько радости вносит в жизнь чтение!

– А сколько горестей оно может принести! Зависит от того, какую книгу читаешь. От некоторых можно впасть в депрессию.

– Но можно их не читать. По крайней мере, пока.

– Я решила для надежности не читать никаких. Всю оставшуюся жизнь.

Папин голос срывается на фальцет:

– Всю оставшуюся жизнь?

– Да.

– Это невозможно. Ты должна читать. Я тебя заставлю.

– Извини, ты что, силой собираешься заставлять? Армию призовешь?

Сесилия нервничает, медленно произносит каждое слово:

– Давайте сейчас сделаем паузу в нашей дискуссии. Может быть, потом ты, Саша, передумаешь. Тебе придется читать, чтобы окончить школу, сдать экзамены, так ведь?

– Посмотрим. Есть и другие способы получать знания. Ютуб, например.

Я вижу, что папа сердится, но сдерживает себя.

Я иду дальше по пунктам, Сесилия все сидит рядом с папой. Говорим о моих трудностях. Это в основном касается математики и умения понимать, какое время на часах.

Цифры мне не даются. Больше всего у меня проблем именно с ними. Время я распознаю не всегда хорошо. Особенно если часы электронные. Я спрашиваю папу, к какой цели мне стремиться, в надежде, что он скажет что-нибудь про часы. Но он, разумеется, говорит:

– Забудь свою дурацкую идею не читать книг.

А когда я спрашиваю, есть ли у него ко мне вопросы, он отвечает:

– Когда ты снова начнешь читать книги?

Совершенно очевидно, папа зациклился на теме чтения.

Мы заканчиваем разговор в так называемом «примирительном тоне», хотя все, у кого есть уши, понимают, что это не настоящее примирение. Уходя, я слышу, как Сесилия шепотом говорит папе, чтобы он не принимал все близко к сердцу, что я скоро передумаю и у меня появится более удачная идея. А мне хочется закричать:

НЕТ! НЕ ПЕРЕДУМАЮ! ПОТОМУ ЧТО ЭТО ЛУЧШАЯ ИДЕЯ, КОТОРАЯ КОГДА-ЛИБО ПРИХОДИЛА МНЕ В ГОЛОВУ!

Мы выходим из школы во двор, папа дико озирается вокруг и говорит:

– А теперь еще и велосипед украли! Черт возьми!

Я закатываю глаза и показываю на фонарный столб за углом, к которому он привязал велосипед. Мой снежок по-прежнему лежит на пне – там, где я его оставила.

В эту минуту звонит Осси, папа отвечает:

– Да, спасибо, хорошо, если не считать того, что Саша решила больше не читать до конца жизни. И таким образом испортить все свое обучение в школе.

Осси всегда говорит по телефону очень громко, так что я слышу его голос:

– Читать? Я никогда этого не делал! Как видишь, мне пошло на пользу!

Папа стонет, он в отчаянии.

– У тебя даже работы нет!

Осси почти кричит в трубку:

– Это устаревшее представление о работе. Конечно, у меня есть работа! Просто она не всегда оплачивается.

У меня будет работа. Я стану стендапером. Для этого не обязательно читать книги.

На переходе я запускаю снежком, твердым как камень, в нарисованного на табличке пешехода. И попадаю ему прямо в лицо. Он получил свое.

Гарри Поттер не жаловался

Я сижу в классе и пытаюсь написать хоть что-то в защиту школьной формы. Мы все получили такое задание: аргументированно высказаться на разные темы – за или против. Марте нужно привести аргументы против незаконного скачивания фильмов. Это когда смотрят бесплатно. Ниссе – против опытов над животными. Сесилия сидит за учительским столом и что-то пишет на компьютере. Она так быстро стучит по клавиатуре, что трудно поверить, что она действительно пишет, а не просто нажимает на разные буквы и цифры куда придется. Типа: рнвиснкрчьвнтрмлнувмсогми877943ь8зытанекивпавывмётспвмсомпсвмтмивсмсвтвьмиммистисмврвасмьчлчмсч.

Марта сидит рядом со мной и тоже строчит, как заяц-энерджайзер. Я смотрю вокруг. Все погружены в работу. Едва сдерживаюсь, чтобы не застонать. Сама я пока придумала только один, но железный аргумент:

Гарри Поттер не жаловался.

Я понимаю, что Сесилия ждет рассуждений о том, как форма предотвращает травлю одноклассников на почве одежды или что-то в этом роде. Типа: когда у всех одинаковая одежда, некого дразнить за стиль. Или за его отсутствие. Или за плохую, немодную, поношенную одежду.

Но я знаю, что все не так просто. Неужели те, кто травит, не найдут причины поиздеваться? Прическа, например? Обувь? Прыщи? Чтобы тебя начали травить, не нужно выглядеть как-то особенно. Однажды Тира начала было дразнить меня за то, что я, когда отвечала у доски, назвала коренных жителей Америки женского пола «индейками». Я сказала:

– Индейцы и индейки известны тем, что используют для нападения бумеранги.

А Тира закричала:

– Ха-ха-ха! Ну да, а курицы? Они что используют? Может быть, кастрюли?

Я разозлилась, подскочила к ее парте и как заору:

– Да, именно так, а если тебе не нравится, лучше заткнись, или я засуну курицу тебе в глотку!

Сесилия очень рассердилась, и на перемене у меня и Тиры был с ней серьезный разговор о том, чтобы впредь мы выбирали выражения и следили за своим тоном. Я пообещала, что буду. Тира тоже пообещала, но соврала, потому что, когда мы вышли на перемену, я слышала, как она сказала Ниссе: «Эй ты, жопа! Убери свою задницу!» Значит, она не очень-то серьезно отнеслась к своему обещанию. (К тому же слова «жопа» и «задница» означают одно и то же, так что если употреблять их вместе, то получается масло масляное. А точнее «жопа жопистая».)

После этого случая стали говорить, что у меня «подростковая агрессия».

ЗАТКНИТЕСЬ! Поняли? Это была шутка! Надо записать ее в мой блокнот с фламинго.

Вдруг у меня в кармане завибрировал мобильный телефон. Нам не разрешают пользоваться телефонами на уроках, но я все-таки краешком глаза прочитала сообщение от Осси:

«Привет Саша! Я тут разговорился в стендап-клубе, который называется “Южный”. Мы должны встретиться с одним парнем, которого зовут Хенрик, который занимается стендапом кучу лет! Обещал с тобой поговорить. Когда у твоего папы вечерняя смена? Привет от Осса-босса!»

(Осси не очень-то складно пишет. Надеюсь, это не связано с тем, что он не читает книг.)

Я просто ликую! От радостного предвкушения не могу спокойно сидеть, тем более придумывать какие-то аргументы в защиту школьной формы. Но все-таки успеваю до конца урока записать еще несколько:

Гермиона Грэнджер тоже не жаловалась.

Ни слова против от Рона Уизли.

Школьные галстуки можно использовать как силки при ловле зайцев.

Нужно еще немного поработать над текстом.

Тарелка хрустящих земляных корочек

Сесилия смотрит в журнал, потом говорит:

– Так, посмотрим… Саша! Твоя очередь. Пожалуйста!

Я поспешно собираю листки, которые лежат рядом со мной на скамье, и встаю. Делаю четыре шага, поворачиваюсь к классу. Мои школьные друзья и школьный персонаж Тира смотрят на меня. В глазах у них скука. Я их не осуждаю. Нельзя сказать, что анализ строения земного шара – захватывающая штука. Ниссе даже умудрился заснуть. Но сейчас я их взбодрю!

Мое сердце колотится в груди. У меня вдруг пересыхает в горле. Я сглатываю слюну. Мне бы сейчас глоток воды, но Сесилия, боюсь, не разрешит выйти из класса. Нельзя посреди урока.

Последний шанс передумать и сделать нормальный доклад.

Это мой мозг в истерике кричит, чтобы я одумалась. Но я его не слышу. Нет. Я ему не верю. Истерика не вызывает доверия. Я откашливаюсь. Сесилия отошла в сторону и оперлась на подоконник. Она кивает мне, чтобы я начинала.

Я выпаливаю:

– Пятый «В»!

И удивляюсь, какой у меня громкий голос. Даже Ниссе открыл глаза и сонно оглядывается вокруг.

Я продолжаю:

– Мне невероятно приятно быть сегодня с вами. Я не променяю урок обществоведения ни на что в мире. Я даже отказалась от жутко крутой работы, только чтобы быть здесь. Чтобы вот так стоять перед вами и делать доклад.

Несколько моих одноклассников обменялись удивленными взглядами. Кто-то хмыкнул. Это, конечно, Ниссе. Остальные в изумлении уставились на меня. Обычно доклады начинаются по-другому.

– Да. Жутко крутая работа. Знаете шоу «Скальван. Дети»[26]?

Я подождала, пока несколько человек кивнули, и продолжила:

– Так вот, я могла стать бебиситтером двух малышей, которые просто ОБОЖАЮТ это шоу.

Я останавливаюсь, чтобы переждать смех. Это было необязательно делать, потому что никто не засмеялся. Мой замысел был в том, чтобы народ сначала решил, что речь идет о работе в шоу, а потом выяснилось, что мне предложили стать бебиситтером. По-моему, отличные сетап и панчлайн. Но класс смотрит на меня и не знает, как реагировать. Ничего не поняли? Чертовы тупицы!

Тут я замечаю, что Мартина и Кевин хихикают, а Ниссе весь трясется от смеха. Но непонятно, они смеются моей шутке или тому, что обстановка такая… необычная. Марта застыла в ужасе. Глаза широко распахнуты, рот приоткрыт. Тира завязывает на макушке хвост из своих дурацких длинных каштановых волос и улыбается. Нехорошей улыбкой. Она сейчас похожа на бабушкиного кота Тулуза, поймавшего мышь. В предвкушении, что сейчас ее прикончит. Только сначала поиграет с ней немножко. Мышка, конечно, только об этом и мечтает. Или же коту просто нравится смотреть на мышкины страдания.

Но я не несчастная мышь и страдать не собираюсь! Я делаю глубокий вдох и продолжаю:

– Давайте немного поговорим об этом. О бебиситтерстве.

Вдруг я чувствую, как кто-то трогает меня за плечо. Это Сесилия.

– Саша… ты скоро начнешь свой доклад?

Мое выступление под угрозой срыва. Я говорю:

– Да-да, уже начинаю.

Я судорожно придумываю переход от бебиситтерства к земляным корочкам.

Жду, пока Сесилия сядет.

– Так вот, про бебиситтерство. Дикая история, да? Я же ничего не умею! Не умею готовить, менять памперсы, не вожу машину, если вдруг понадобится, и даже не уверена, что мне разрешается ездить на переднем сиденье! Единственное, что меня связывает с бебиситтерством, – это то, что я сама еще ребенок! Ребенок. Это все равно что сказать: «Алё! Ты часто болеешь? Значит, будешь врачом!»

Никто не засмеялся. Даже Ниссе. Я кучу времени потратила на придумывание этой шутки, а никто не смеется! Только таращатся на меня, будто не верят своим глазам. Марта прикрыла рот рукой. Сесилия обеспокоенно смотрит на меня со своего места у окна. Все равно что метать бисер перед свиньями – так папа говорит, когда мне не нравится приготовленная им еда.

– Представьте себе такую картину: большой стакан ледяного сока и тарелка хрустящих земляных корочек! Круто, да?

Ниссе засмеялся так, что чуть не упал со стула. Сесилия осторожно спрашивает, может быть, я хочу сделать доклад в другой день, когда лучше подготовлюсь? Какая ерунда! Еще никогда в жизни я не готовилась так тщательно. Разве только доклад о земном шаре можно было лучше подготовить. Я громко, монотонным голосом начинаю читать его по бумажке. В этом дерьмовом классе никто не может по-настоящему оценить творчество комика. Я заканчиваю и сажусь на место. Мне аплодируют ровно ноль человек. Марта ударяет меня по ладони и старается поймать мой взгляд, но я занята важным делом – я сосредоточенно складываю бумаги в ровную стопку.

Надпись на стекле

Иногда, когда я моюсь в душе, я забываю, что у меня теперь короткие волосы. Я выдавливаю хорошую порцию шампуня, на голове образуется дико много белой воздушной пены, которую потом смываешь целую вечность. В принципе, я ничего не имею против. Я люблю стоять под теплым душем. Это раньше мне казалось, что мыться жутко скучно. Но папа меня заставлял. И правильно делал. Хотя я ему в этом не признаюсь.

Я должна придумать шутку. Хорошую шутку. Должна! Я пишу на запотевшем стекле душевой кабины:

Мама, у меня когда-нибудь появится юмористическая жилка?

Потом я набираю целую горсть пены с головы и смываю надпись. Смываю, пока совсем не исчезнет.

Никогда не летайте в клоунском колпаке и плавках

Я открыла Осси дверь в ту же секунду, как он позвонил. И была одета.

Он удивился:

– Вау, ты уже готова.

На нем свитер в красно-синюю полоску, синяя шляпа с приколотой к ней розой и черные обтягивающие джинсы, настолько узкие, что, кажется, нарисованы на теле. И, конечно, кожаная куртка. Осси всегда носит кожаную куртку.

Я говорю:

– Yes![27]

Он протягивает мне cверток, который держал за спиной. Что-то завернутое в газету. Типичный Осси.

– Поздравляю!

– Осси! Тебе совсем необязательно делать мне подарок. Ведь ты помогаешь мне стать Comedy Queen.

– Но я должен тебе подарок со дня рождения! Ты же не нашла подходящую дырку от бублика.

– Да, подходящую не нашла.

Я смеюсь и беру сверток. В нем что-то твердое и прямоугольное, очень похоже на книгу, но я все же надеюсь, это что-то другое.

Осси выжидающе смотрит на меня, пока я разворачиваю сверток.

Книга. Само собой. «Сказочные герои Севера». На обложке нарисован маленький тролль. Я с грустью смотрю на Осси. Его лицо из довольного превращается в растерянное.

– Что такое? Тебе не нравится? У тебя уже есть такая?

– Дело не в этом. Я покончила с чтением.

– Твой папа говорил. Но я думал, он пошутил. Ты же всегда ЛЮБИЛА читать.

– Больше не люблю.

Осси разводит руками. Он расстроен.

– Почему?

– Человек меняется…

– Господи, почему ты все время меняешься? Может, уже хватит?

– Ты же тоже не всегда был таким.

– Типа того.

– Вот видишь. Разве ты был таким в… сколько тебе сейчас лет?

– Господи… так сразу не ответишь. Двадцать девять, кажется. Да, двадцать девять.

Двадцать девять. Это порядковый номер меди. Я роюсь в памяти.

Медь – полезное ископаемое, красноватый полудрагоценный металл. Имеет отчетливый блеск, ковкий и пластичный, быстро нагревается, второй после серебра по электропроводимости. На влажном воздухе, особенно загрязненном, на меди появляется оксидная пленка, которая потом превращается в так называемую патину зеленого цвета.

– Ты всегда был таким, как сейчас, все двадцать девять лет? Только честно.

– Раньше у меня была другая прическа. Это самая большая перемена во мне. Мне кажется, это люди вокруг меня меняются. Становятся серьезными и ужасно скучными, честно. А я более- менее такой, как всегда. Неутомимый. Вполне довольный жизнью. Люблю движуху.

Я надеваю ботинки и куртку, и мы выходим на лестничную площадку, потом я с силой ударяю бедром по входной двери и одновременно поворачиваю ключ в замке. Осси вынимает из пачки сигарету и вставляет ее в уголок рта. Он всегда так делает перед выходом на улицу.

Я вынимаю сигарету из его рта и говорю серьезным тоном:

– Осси! Ты ведь не остановишься на меди, порядковый номер двадцать девять? Доживешь по крайней мере до серебра, или, еще лучше, золота, или даже до оганесона? У него номер сто восемнадцать.

Осси смотрит на меня и качает головой:

– Саша, я не понял половины из того, что ты сказала.

Но забирает сигарету из моих рук и послушно засовывает ее назад в пачку.

Клуб находится в темном подвале без окон. В одном углу сцена, не особенно большая, может, чуть больше моей комнаты. Перед сценой семь-восемь рядов стульев. В отдаленном углу у барной стойки стоит Хенрик в куртке и джинсах. Я его знаю, он довольно известный комик, и я видела кучу его клипов на ютубе. Мне он не кажется суперсмешным, но это, наверное, потому, что у него взрослые шутки. Хенрик пьет воду, читает какую-то мятую бумажку и не замечает нас, хотя не скажешь, что Осси умеет незаметно подкрадываться к людям. Он всегда громко говорит, топочет и стучит ладонью по поручню.

Осси хлопает Хенрика по плечу.

– Привет!

Хенрик вздрагивает и смотрит сначала на Осси, потом на меня, будто не понимает, что мы тут делаем. Потом широко улыбается, так что виден весь ряд белых зубов.

– Привет! Как вы вошли? Или уже открыто?

Он смотрит на нас немного настороженно.

– Нет, нас впустила официантка.

– А-а, хорошо, что их еще нет.

– Кого?

Я представляю, что Хенрика выслеживает команда буйных футбольных фанатов.

– Публики.

Мы выбираем столик почище, но и он оказывается липким на ощупь. Хенрик спрашивает, что мы будем пить. Осси заказывает воду, а я выбираю кока-колу. Хенрик ныряет за стойку и, не пробивая чек, достает из холодильника воду и колу.

Я шепчу Осси:

– Тут странно пахнет. Чем это?

Он вытягивает шею и принюхивается.

– Рискну предположить, плесенью, потом и несвежим пивом.

– Уютненько.

Хенрик со стуком ставит колу на стол, потом садится и внимательно смотрит на меня.

– Так это ты хочешь стать стендапером?

– Да, хотела бы.

Я слышу, как громко стучит мое сердце. Мне сейчас очень нужна, просто необходима помощь. Особенно после тотального провала на уроке обществоведения. Теплая волна стыда прокатилась по моему телу. Стакан ледяного сока и тарелка хрустящих земляных корочек! Господи Иисусе, о чем я думала? Что, если Хенрик скажет, что это никуда не годится? Что юмору нельзя научиться? Но ничего такого он не говорит. Наоборот.

– Круто. На самом деле никогда не думал, что встречу кого-нибудь, такого юного, кто хочет стать стендапером. Ну так… что ты хочешь узнать?

Я достаю из кармана куртки блокнот с фламинго. Там записаны мои вопросы.

– Э-э… может быть, несколько подсказок. Для начинающего стендапера. Типа, правила какие- нибудь?..

– Есть только одно правило: первый раз – самый трудный. Нет ничего хуже первого выступления. Полный отврат. Кажется, что сейчас умрешь.

Я записываю в блокнот: Кажется, что умрешь.

– У меня уже было первое выступление. В школе. На уроке обществоведения.

– Да? Фантастика! И как прошло?

– Ужасно. Так что я все понимаю.

Он смеется. Потом добавляет:

– Но опыт побеждает страх. Это единственный возможный способ его побороть. На сцену и вперед! Один раз, другой, десятый. Два из этих десяти будут, возможно, ОЧЕНЬ удачными. Остальные – отстой.

Он, конечно, прав. Это не самое страшное. Такой страх проходит через несколько минут. С ним я справлюсь. Должна справиться.

Осси нервно качает ногой, от ее ударов подпрыгивает стол, но Осси этого не замечает. Он с любопытством оглядывается, шумно отхлебывает из бутылки воду и как будто не слушает наш разговор.

Я снова спрашиваю:

– Наверно, это глупый вопрос, но… как… как придумываются шутки?

Хенрик кивает на мой блокнот с фламинго.

– Очень хорошо, что у тебя записная книжка. ВСЕГДА носи ее с собой. Если ты сказала что- нибудь и народ рассмеялся, запиши это. Или если увидела что-то странное или смешное. Потом ты из этого сочинишь шутку. Самое важное – не бояться быть ОЧЕНЬ самокритичным. Дико самокритичным. Что в тебе такого особенного? Например, ты дылда, или коротышка, или толстяк? У тебя волосы вьются бараном, очки на носу? Может, ты сильно потеешь и у тебя вечно большие влажные пятна под мышками? Или ты дальтоник? Или хромой? Любой физический изъян. Все плохое, что было в твоей жизни. Говори об этом. Публика не хочет слушать про счастливых людей. Ей интересно про то, как все летит к черту. Напиши список всего плохого, что случилось в твоей жизни.

Я записываю: Все плохое, что случилось в моей жизни.

Хенрик поворачивается к Осси, оглядывает его. Осси рассеянно смотрит на Хенрика.

– Вот ты, например. Ты мог бы пошутить про свою прическу как у Элвиса, про свою манеру одеваться. По крайней мере, это то, что сразу бросается в глаза. Ты выходишь на сцену и говоришь…

Хенрик щурится и задумывается. Потом вдруг оживляется:

– Например, так. Разводишь руками и говоришь: «Я знаю, о чем вы сейчас подумали. Что я – плод любви Элвиса и клоуна Манне[28]».

– Черт! Клоуна Манне!

Вид у Осси оскорбленный, но он громко смеется. И я тоже.

– Sorry[29], или вот еще. – Хенрик показывает рукой на Осси. – Полосатая рубашка! Подтяжки! Цветок на шляпе!

– Хорошо-хорошо, окей, достаточно.

Осси понуро опускает голову.

Я ободрительно похлопываю его по руке.

– Ты очень красивый.

– Спасибо, Саша. Ты добрая.

– Пожалуйста. Твоя мать приплачивала мне, чтобы я тебе это говорила, но я и правда так думаю.

Я подмигиваю Осси, он делает вид, что обиделся, но на самом деле улыбается. Он знает эту шутку. Они с папой часто так друг над другом подшучивают. Каждый раз, когда говорят друг другу, типа, комплимент. Шутка смешная еще потому, что мама у них одна – это бабушка. (Не их, конечно, а моя. Ужасно странно, да?)

Но Хенрик раньше не слышал этой шутки. Он немного удивлен. И улыбается.

– Хорошо! Как тебя? Саша? Быстрая реакция! Это чертовски важно.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу, но в подвале так темно, что, даже если бы я покраснела, как помидор, никто бы не заметил.

– Штука в том, что нужно обезоружить публику сразу, как только вышел на сцену. Например, так: «Я знаю, о чем вы сейчас подумали! Что я – плод любви Элвиса и клоуна Манне». Но тебе такое начало не подходит, ты понимаешь.

Я переспрашиваю:

– Как это – обезоружить? Что это значит?

– Когда выходишь на сцену, публика насторожена, она волнуется за тебя. Но если ты сразу выдаешь шутку, типа такой, в свой адрес, публика расслабляется, понимает, что с тобой полный порядок. Ты как капитан воздушного лайнера. Казалось бы, какая разница, что на нем надето, когда он управляет самолетом, – униформа или клоунский колпак и плавки? Вроде бы униформа совсем неважна. Но, черт возьми, капитан ведет самолет в униформе! Почему? Потому что тем самым он посылает сигнал: у меня все под контролем. Если бы пассажиры сомневались в капитане, на борту был бы хаос, а в полете это недопустимо. Так же и здесь. Выходишь на сцену в полном обмундировании.

Я киваю и быстро записываю неразборчивым почерком. Слово «униформа» у меня похоже на слово «унитаз». Надеюсь, потом разберу, что написала, и унитаз напяливать не придется.

– Ты, например, можешь использовать тот факт, что ты ребенок. Это твоя особенность, глупо ей пренебрегать. А еще твоя прическа… типа, бритая Барби.

Он замолкает. Я провожу рукой по своим коротким волосам и внезапно перестаю стесняться своей прически.

– Не жалко было?

– Не жалко. – И это почти правда. – Можно я украду у вас эту шутку?

– Пожалуйста, буду только рад. Но вообще чужие шутки красть нельзя. За это, типа, смертная казнь.

Смертная казнь.

– Как ты сама считаешь, что в тебе есть особенного, что можно использовать? Что-нибудь неприятное из твоей жизни.

Он наклоняется вперед и, не отрываясь, смотрит на меня. Я думаю. Что мне ему сказать? Рассказать про маму?

– Возьми первое, что приходит в голову.

– У меня умерла мама.

Хенрик откидывается назад.

– О, shit[30]. Прости.

– За что? Вы, что ли, ее убили?

Мой голос звучит почти жестко.

Он смеется и делает жест указательным пальцем, как будто направляет на меня пистолет.

– Хорошо. Хм. Может, из этого тоже что-то получится? Как думаешь? Наверно, тебя жалеют? Как люди ведут себя, когда у кого-то умерла мама? Говорят всякие глупости?

– Есть такое.

– Ага! Отлично! И что говорят?

– «Ах, ты такая сильная!» А у меня что, есть выбор? Или: «Если б моя мама умерла, я бы этого не вынесла! Она для меня ВСЁ!» А я, такая: «Окей! Ты бы этого не вынесла или по крайней мере делала вид, что не можешь этого вынести. Получается, что мне все равно? Я должна с этим как-то справиться или что мне остается? Тоже умереть?»

Осси сдвигает шляпу на затылок и говорит:

– Люди – настоящие идиоты.

Вид у него рассерженный.

– Она болела или… как она умерла? Можно спросить?

Я неуверенно смотрю на Осси. Он пожимает плечами.

– Она… покончила с собой.

– О господи! Господи, боже мой! Извини. Прошу прощения. Не знаю, что сказать.

– Да, редко кто знает, что сказать.

Некоторое время мы сидим молча. Хенрик растерянно смотрит на меня.

Я осторожно спрашиваю:

– Я могу шутить на эту тему?

– Нет. Нет, черт побери! Ничего не получится. Слишком печально. Может быть, когда вырастешь, тогда… но не уверен. Точно не сейчас.

По лестнице спускается девушка в легинсах и спортивном топе для йоги. На голове бейсболка.

– Привет-привет!

– Привет, – отвечает Хенрик.

Девушка говорит:

– Буду здесь понемногу готовиться. Нужно проверить микрофоны. Не помешаю?

Я спрашиваю:

– Скоро начнете? Нам пора заканчивать?

Хенрик встает:

– Да, мне пора.

Он все еще под впечатлением. Любой бы на его месте впечатлился.

Я говорю:

– Можно еще вопрос?

– Конечно.

– Юмористическая жилка. Вы знаете, что это такое? Она бывает только врожденной или… ее можно приобрести?

Я боюсь взглянуть на Хенрика. Боюсь услышать его ответ. Сижу и отковыриваю этикетку на бутылке колы.

– Уверен, ее можно наработать. Некоторым людям это удается легче, чем другим. У таких комиков даже тело двигается так, что текст, который они написали, кажется смешным. У них это получается автоматически. Примечай, какие приемы работают, перенимай их. В юморе очень важен язык тела… и голос. А не только текст. Можешь двигаться смешно? Стоять в какой-нибудь уморительной позе? Или спеть песенку так, что все попадают со стульев от смеха? Или пищать высоким голосом? Пробуй! Пробуй все что угодно! Whatever works[31].

* * *

Я выхожу из туалета и слышу, как Осси и Хенрик разговаривают тихими голосами. Пячусь назад, к туалету.

– Я думал, она ответит что-нибудь вроде «мне не разрешили пойти на вечеринку». Нехорошо получилось, я расстроился, правда. Надеюсь, она не обиделась.

А Осси:

– Откуда тебе было знать.

– Все равно чувствую себя идиотом.

– Я так чувствую себя практически всегда.

Я громко хлопаю дверью туалета, чтобы они услышали, что я иду.

Осси говорит:

– Привет, детка. Все хорошо?

И кладет руку мне на плечо.

– Хорошо ли я пописала? Да, спасибо. Можно сказать, лучше не бывает.

Хенрик кашлянул и провел рукой по своим черным с проседью волосам.

– Я вот что подумал. Знаешь, через пару недель, во вторник, я буду работать в клубе, который называется Komikaze Comedy. У меня там пятнадцать минут, программа очень насыщенная, так что на мое выступление выделено ровно пятнадцать минут. Из них я могу отдать тебе три. Если хочешь. Чтобы ты попробовала себя… я в тебя верю.

Я замерла. Не могу поверить своим ушам.

– Правда?

Хенрик широко улыбается:

– Правда.

Возможно, он сделал это из жалости, но мне все равно. Я так рада, что, кажется, сейчас взлечу. Как будто пузырьки счастья, словно маленькие шарики, надутые гелием, поднимают меня в воздух!

– Конечно! Конечно, хочу!

Вот это да! У меня будет первое настоящее выступление!

Я покажу тебе «чокнутая»!

Теперь, когда у меня будет настоящее выступление перед настоящей публикой, а не только перед моими школьными персонажами, лишенными чувства юмора начисто, НЕОБХОДИМО попрактиковаться! Я написала несколько новых шуток и хочу их опробовать. Но после провала на уроке обществоведения (да, именно так это и называется) я не горю желанием вновь выступать в классе. Я обдумываю альтернативные варианты.

1. Бабушка

Решительное НЕТ. У нас с бабушкой разное чувство юмора. Она, типа, смеется над старичками, которые падают, поскользнувшись на банановой шкурке, боятся пристава (то есть полицейского), потому что охотятся на лося, хотя это запрещено, пьют бренди и бездельничают, а жены за это избивают их скалками, ну и все в таком духе. Кроме того, они должны разговаривать на каком-нибудь сельском диалекте, иначе бабушка даже не улыбнется.

2. Осси

Осси смеется постоянно. Он смеется каждой моей шутке. Просто каждой. Поэтому непонятно, смешно это на самом деле или нет. Недавно я рассказывала ему шутку и вдруг вспомнила – и сказала вслух: shit – мне же нужно сделать домашнее задание по английскому! Осси долго хохотал, хотя последнее слово не имело к шутке никакого отношения.

3. Марта

Марта подходит, но я уже опробовала на ней такое количество своих шуток, что боюсь надоесть. К тому же в последнее время ее смех стал каким-то неестественным. И вообще она теперь сидит дома и репетирует, играя на своем любимом банджо. Собирается открыть канал на ютубе. Канал будет называться Banjo Baby! Очень подходящее название.

Мне нужен внимательный слушатель. И чтобы не давал оценок.

Вдруг я придумала! Вафелька и ее друзья! Вот кто будет моей публикой.

День выдался серый и пасмурный. Я сворачиваю на извилистую тропинку, которая пересекает Аспуддспаркен. Трудно поверить, что сейчас апрель. Вспоминается песенка про месяцы: «Январь – начало года, за ним идет февраль». С этим не поспоришь, но дальше-то: «Март и апрель – плети венки!» Какие уж тут венки! Деревья и кусты стоят голые. Но это как раз хорошо. Народу в парке меньше, и я могу порепетировать без помех.

Какой-то папа и два малыша в красных комбинезонах сидят за деревянным столиком у входа в кафе и грызут сухое печенье, запивая соком. Рядом стоит огромный ротвейлер и внимательно следит за детьми: он бросается за каждой крошкой, что падает на землю. Я задумываюсь: как бы я воспитывала собаку? Была бы строгой хозяйкой? Разрешала бы подбирать крошки с земли? Если разрешить, то собака может стать попрошайкой, а это нехорошо. С другой стороны, некрасиво самому сидеть и есть, а собаке не давать. Особенно если это щенок, который пока мало что понимает. Он, склонив голову набок, смотрит на тебя своими грустными щенячьими глазами и жалобно поскуливает.

Вдруг меня пронзила мысль. О ЧЕМ я думаю? У меня же никогда не будет собаки! Пункт 2. Не приручать никаких живых существ. Ветер заметно усиливается. Он как будто колет мои щеки ледяными иголками.

Вафельки и ее друзей не видно. Подхожу ближе и замечаю, что они спрятались в деревянном домике. Оно и понятно – в такую-то погоду. Я одета как надо. На мне теплый, лимонного цвета, пуховик, вязаная шапка и варежки. Я взбираюсь по деревянной лестнице, ведущей в загон, и спускаюсь с другой стороны. Осторожно ставлю ноги на землю. Приманиваю кроликов. Они жмутся друг к другу. Орешек прижался попой к морде Вафельки, но она не обращает на это внимания. Может, ей нравится в холодную погоду зарыться носом в пушистый хвост?

Я радостно здороваюсь:

– Привет, малышка Вафелька! Привет, Орешек! Привет, Пини! Привет, Кешью!

Я знаю, что кормить кроликов не разрешается, но сегодня мне это АБСОЛЮТНО необходимо. Поэтому я взяла с собой горшок петрушки. Отламываю четыре веточки и кладу их перед домиком на холодную землю. Вафелька поворачивается ко мне и нюхает воздух. Потом делает несколько осторожных прыжков к веточкам. Другие кролики остаются на месте, прижимаются к стене домика и сопят своими маленькими носами.

– Это петрушка! Она очень вкусная! И полезная. В ней много железа. Вы же хотите стать сильными? Со здоровым сердцем? Чтобы не умереть от страха. Идите сюда!

Я говорю нетерпеливым голосом и сама слышу, что так не годится. Вафелька скачет назад, к другим кроликам. Нужна пропасть терпения, когда общаешься с кроликами. Я решаю, что не так уж нужно, чтобы они выходили из домика. Пусть сидят внутри, но хотя бы из вежливости смотрят на меня, а не тыкаются друг другу в попы, thank you very much[32].

После некоторых ухищрений и подталкиваний под толстые попы я усаживаю всех в ряд, мордой в одну сторону. Кролики жадно жуют веточки. Петрушка быстро исчезает. Тут кролики не мешкают! Я снимаю варежки и достаю из кармана листок.

– Друзья, спутники жизни и, главное, кролики! Я знаю, о чем вы сейчас подумали… С этой прической я похожа на бритую Барби.

Начало явно не возымело успеха. Вообще-то я и сама чувствовала, что оно неудачное. К тому же у меня на голове шапка, так что моих коротко стриженых волос не видно. Хотя все равно кролики смотрят не на меня, а только перед собой. И сосредоточенно жуют петрушку.

Я несколько раз топаю ногой. Смотрю свои записи. Ищу вторую шутку.

– Не знаю, известно ли вам, кроликам, что квартира, в которой мы с папой живем, находится рядом, за углом. Я люблю слушать громкую музыку. Но есть одна проблема. У меня ужасно скучный сосед. Каждый раз, когда я включаю музыку, он стучит мне в стену, вот так!

Я стучу кулаком по воздуху, как будто кто-то сильно колотит по стене. Вафелька поднимает на меня взгляд. Орешек тянется к горшку за новой веточкой петрушки.

– Меня это жутко сердит, потому что я люблю громкую музыку! И вот я решила сбить соседа с толку. Вчера, когда он снова стал стучать в стену, я крикнула в ответ:

«Придется обойти! Не могу открыть стену. Не знаю, может быть, с вашей стороны на ней ручка, а с нашей ничего нет. Только ровная стена!»

Я жду реакции. Но ее нет. Кешью и вовсе отвернулась, она смотрит на коз, что блеют вдали на лужайке. Я прочищаю горло, смотрю в упор на Вафельку и обращаюсь к ней:

– Вчера папа показал мне свою фотографию и сказал: «Это я снялся, когда был моложе». А я, такая, уставилась на него: Что он имеет в виду? Возьми любую фотку – на ней папа будет моложе. Даже если я сейчас сфотографирую его, все равно на этом снимке он получится моложе, пусть на одну секунду, но моложе.

Кролики догрызают последние веточки петрушки в горшке.

Я пробую еще один, последний раз. Расстегиваю молнию на куртке и показываю мою водолазку:

– Посмотрите на мою водолазку. Я их терпеть не могу. Когда на тебе водолазка, то кажется, что тебя душит какой-то слабак, ме-едленно, целый день.

Похоже, кролики совсем не обращают на меня внимания. Они прыгают вокруг, принюхиваются к земле. Горшок пуст. Я выхожу из себя.

– Та-ак, я вижу, что ваше мнение обо мне сильно зависит от того, сколько петрушки я вам принесла!

В эту секунду я поднимаю голову и вижу Тиру и Мартину, которые стоят у ограды. Они уставились на меня. У Тиры только что лопнул пузырь из жвачки и теперь толстыми розовыми нитями свисает с губ.

– Вот это да! – говорит Мартина.

Тира, оправившись от шока, снова жует резинку и спрашивает:

– ЧТО ты делаешь?

– Разговариваю с кроликами. А вы?

– Разговариваешь… с кроликами?

Тира смотрит на Мартину, как будто не верит своим ушам, а потом обе начинают хохотать. Неприятным таким, громким хохотом.

– Да, иногда в разговорах с кроликами больше смысла, чем с некоторыми людьми.

Тира спрашивает:

– Саша, ты совсем с ума сошла?

Я рада, что задела ее.

– Что ты имеешь в виду?

– Понятно, что у тебя проблема.

– Наблюдаешься в ДПП и все такое, – вставляет Мартина.

– У тебя с психикой не в порядке. Это наследственное. Тебе нужно следить за собой, чтобы не стать чокнутой, как твоя мать.

Тут я пришла в ярость и, не задумываясь ни на секунду, с ревом бросилась к ограде. Мартина и Тира на секунду застыли, а потом резко развернулись и кинулись бежать. Их громкий крик разносится по всему парку. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я схватилась обеими руками за лестницу и перепрыгнула через ограду одним прыжком. Как будто у меня в ногах стальные пружины. И ринулась за ними. Я не знала, что буду делать, когда их поймаю, но я ДОЛЖНА была их догнать.

Мартина рванула на горку по направлению к Блумменсбергсвеген[33], Тира отстала. Она оглянулась, и по ее глазам я поняла – она в панике. Мне все равно. Ее слова стучат в моей голове:

Это у тебя наследственное. Тебе нужно следить за собой, чтобы не стать чокнутой, как твоя мать.

Я гонюсь за Тирой, теперь между нами всего несколько метров. Я поднажала. Подошвы стучат об асфальт. Я слышу свое дыхание, оно громким эхом отдается в голове. Тира уже не кричит, только несется со всех ног.

Наконец я хватаю ее за темно-синюю куртку и держу изо всех сил.

– Пусти меня! Мартина, на помощь!

Но Мартина бежит дальше, не останавливаясь. Тира пытается высвободиться, но я вцепилась в ее куртку обеими руками и прижала Тиру к дереву. Мое лицо всего в нескольких сантиметрах от ее лица. Мы обе тяжело дышим. Ее дыхание пахнет земляничной жвачкой, в глазах застыл ужас. Я говорю сквозь зубы:

– Ты. Больше. НИКОГДА! Не скажешь мне такого. ПОНЯЛА?! А то я покажу тебе «чокнутая»!

Я сильнее придавливаю ее к дереву, потом отпускаю и делаю шаг назад.

Тира кричит:

– Ты больная на всю голову!

Ее голос дрожит, в глазах стоят слезы, ну и пусть, так ей и надо! Может быть, я хватила через край, но так ей и надо! Меня за это накажут, но мне пофиг! Пофиг! Пофиг!

Оставить, раздать, выбросить

Когда мама умерла, я не ходила в школу три дня. Папа сказал, что я могу побыть дома еще, но я не захотела. Папа только и делал, что занимался уборкой. Как робот. Шагал туда-сюда по квартире, выгребал вещи изо всех шкафов, гардеробов, ящиков, очищал полки. Там были не только мамины вещи, но маминых было много. Косметика, сумки, шляпы, обувь, очки, спреи для волос, шампуни, книги.

В каждой комнате папа сортировал вещи по разным кучам. Оставить, раздать, выбросить. Я захотела оставить себе мамину косметику. Еще я спасла мамины духи из кучи на выброс. Теперь они стоят у меня в комнате, но я не решаюсь их понюхать. Боюсь, что начну плакать и тогда уже никогда не остановлюсь.

Вечером накануне дня, когда я собиралась снова пойти в школу, папа сказал, что поставит Сесилию в известность о том, что произошло. А она расскажет об этом в классе. Меня охватила паника. Зачем им об этом знать? И что он скажет? Я кричала, что не разрешаю ему этого делать. Запрещаю. Тогда папа сказал, что он, как мой папа, лучше знает, что для меня хорошо. Я сказала, что, если он это сделает, я покончу с собой. Я, конечно, не собиралась этого делать. Просто слова вылетели сами собой. Папа вдруг замер, потом медленно повернулся ко мне и сказал, отчетливо произнося каждое слово:

– Не говори так.

А потом закричал:

– НИКОГДА не говори так!

Он стоял посреди куч из вещей. Оставить, отдать, выбросить. Мне хотелось зарыться в куче вещей на выброс. Пусть он и меня выбросит, и все кончится.

Но все кончиться не может, так не бывает. Вместо этого из моего горла вырвался пронзительный клокочущий звук без слов. Потом я убежала в свою комнату и захлопнула дверь. Накрыла лицо подушкой.

Эту подушку я однажды сделала и вышила сама. Крестиком, гладью и цепочкой. Это было очень давно. Марта на своей подушке вышила «Лучшая мама во вселенной», а мне так понравилась моя подушка, что я не захотела с нею расстаться и вышила на ней свое имя. Я знаю, это жутко эгоистично. Я крепче прижала подушку к лицу. Не хочу больше ничего видеть. Не хочу ничего слышать, чувствовать. Через некоторое время к двери подошел папа и постучал. В его голосе были слезы.

Он сел на край кровати и попробовал убрать подушку с моего лица, но ничего не вышло. Я крепко прижимала ее к лицу, как кислородную маску, хотя было трудно дышать. Папа осторожно похлопал меня по ноге.

– Прости, дорогая, прости. Я не на тебя сержусь, на маму.

Я спросила из-под подушки глухим голосом:

– Как ты можешь на нее сердиться? Она же была больна! Ты сам говорил, что она болела. Разве можно сердиться на больного человека?

И добавила почти шепотом:

– Который… умер.

– Не знаю… Саша, дорогая, я не знаю… Наверно, нельзя. Но я все равно сержусь.

* * *

Папа рассказал Сесилии. Сесилия рассказала остальным. Меня в классе не было. Я не хотела при этом присутствовать. Не хотела видеть их ошеломленных лиц. Слышать, как они будут спрашивать, сгорая от любопытства: «Когда это случилось? Почему? Как?» И при этом думать: «Слава богу, это случилось не со мной, слава богу, моя мама жива». И через секунду, как ни в чем не бывало: «На ланч опять кровяная колбаса? Фу, какая гадость!»

Когда я вернулась, в классе была странная атмосфера. Странная тишина в коридоре. Меня провожали взглядами. Шептались и делали удивленные глаза.

Только Марта вела себя правильно. Мы и раньше были друзьями, но не близкими, виделись только в школе. А тут она сама пришла ко мне. Постучала. В первый раз я не открыла. Тогда она оставила шоколадку и записку: «Когда дементор чуть не высосал из Гарри Поттера душу, ему помогла шоколадка. Не знаю, поможет ли эта, но давай мы попробуем».

Хорошо, что она написала «МЫ попробуем». Мы. Потому что я почувствовала себя не такой одинокой. Во второй раз я открыла Марте дверь. И в третий, и в четвертый. И потом каждый раз. И у нее всегда была с собой шоколадка. Я думаю, мы перепробовали весь шоколадный ассортимент. С цельным орехом. С помадкой. С солью. С дробленым лесным орехом. С апельсиновыми цукатами. С миндалем. Батончики «Марс» и «Сникерс». И шоколадки помогали, я стала чувствовать себя лучше.

Спасибо Марте. На какое-то время я могла забыть о том, что случилось. Мы почти не разговаривали. В основном смотрели фильмы и ютуб. Но Марта была рядом. Рядом со мной. У нее светлые вьющиеся волосы. И бейсболка с надписью OBEY. И быстрая, темпераментная речь, как у комментатора футбольного матча. Так Марта стала моей лучшей подругой.

Идиотские вещи, которые говорят люди:

1. «Я понимаю, как ты себя чувствуешь». Нет, не понимаешь! И никогда, никогда, никогда, за миллион лет не поймешь.

2. «Ты такая сильная! Я бы так не смогла!» Сильная? С чего ты взяла? Как будто у меня есть выбор.

3. «Боже, как это малодушно – покончить с собой!» Это такая глупость. Если кто-то умер от рака, мы же не говорим, что он смалодушничал. Или от сердечного приступа. Мама умерла от депрессии. Да, я ужасно злюсь на нее, что она оставила меня. И сильно скучаю по ней. Иногда мне кажется, что моя голова сейчас взорвется. Но я не считаю ее малодушной.

4. «Это так эгоистично – лишить себя жизни!» Неправда! Мама считала, что мир плохо устроен и что из-за нее он становится еще хуже. Считала, что она нам в тягость. Думала, что без нее станет легче. Мне и папе. Это дико ужасно, что она так думала, но она верила в это. Я знаю, потому что однажды она сама мне это сказала. Я говорила ей, что это не так, много раз говорила, но она как будто не слышала.

5. «Как она это сделала?» Ненавижу, когда люди об этом спрашивают. Они задают этот вопрос не потому, что беспокоятся за меня, а просто чтобы посплетничать, когда меня нет рядом. А я не знаю, как она это сделала! И не хочу знать!

6. «Но ты выглядишь вполне бодро!» А как я должна выглядеть? Они не понимают, что я просто не подаю вида? И не собираюсь ни перед кем раскрываю душу. Это мое горе. Моя мама. Отстаньте от меня!

7. «Все имеет свой смысл». Неправда. Глупости! Нет никакого смысла в том, что мама умерла, совершенно никакого!

8. Когда вообще ничего не говорят.

Свинья грязь найдет

Папе звонит мама Тиры, она очень, очень возмущена. Я слышу каждое слово, которое она кричит в трубку. Она, конечно, понимает, что нам сейчас нелегко, но мое поведение переходит ВСЕ ГРАНИЦЫ. Я не только до смерти напугала Тиру, но еще испортила ее куртку, которая стоит четыре тысячи крон. Эту куртку недавно купили. Моя первая реакция: как, черт возьми, можно покупать куртку за четыре тысячи крон? А под «испортила», наверно, имеется в виду, что в одном месте немного порвалось по шву?

Папа спрашивает меня после того, как по крайней мере семь раз попросил прощения у мамы Тиры и положил трубку:

– Что на самом деле произошло?

Мы сидим за кухонным столом, картофельный суп остыл, потому что разговор затянулся.

– Просто она задавалась. Говорила неприятные вещи.

Папа зажег свечи, я окунаю кончик указательного пальца в расплавленный стеарин. Немного жжется. Я опускаю средний палец до самого донышка. Кривлюсь от боли.

– Какие неприятные вещи? И прекрати играть со свечкой!

Я молчу. Не хочу рассказывать, что она назвала маму «чокнутой». И что мне нужно следить за собой, чтобы не стать такой, как она. Я не хочу огорчать папу. Не хочу его расстраивать.

– Может, расскажешь?

Папа смотрит на меня поверх очков. Он переоделся: снял рабочую рубашку, надел серую застиранную майку.

– Что ты там делала? В загоне для кроликов?

Что мне сказать? «Репетировала стендап»? Я пожимаю плечами. Отковыриваю застывший стеарин с пальцев. Получаются маленькие белые шляпки.

– Саша… я не понимаю, чего ты добиваешься. Что ты недавно сделала со своими волосами?.. ты решила покончить с книгами… злишься. Нельзя так злиться! Это нехорошо.

– Извини, но при чем тут мои волосы?

– Я просто боюсь… мне кажется… что тебе нужна помощь, чтобы выйти из этого состояния.

Я закатываю глаза.

– И не делай так! Ты должна разговаривать со мной. Рассказывать, что у тебя происходит. Ты слышишь, что я говорю? Я не могу платить четыре тысячи фунтов за какую-то куртку. У меня нет таких денег. Тебе придется ее зашить.

Я вытаращила на папу глаза.

– Я скорее ногу себе ножом порежу!

Хватаю нож, который лежит возле меня, но это всего лишь деревянный ножичек для масла, так что впечатление смазано.

Папа проводит рукой по волосам, вздыхает и откусывает от бутерброда. Какое-то время мы сидим молча. Я с сердитым видом черпаю ложкой холодный суп.

– Я понимаю, что тебе… тебе трудно. И могу понять, почему ты злишься… вместо того, чтобы… чтобы…

Он ищет подходящее слово.

– …чтобы грустить.

– Да, я злюсь, когда задаются и мерзко себя ведут. Было бы лучше, если бы я ревела?

– Нет, конечно, нет. Но… что такого она сказала?

– Это неважно. Как говорится, свинья грязь найдет. Но если ты заставишь меня чинить ее куртку, я убегу из дома.

– Окей, окей, я понял. Я верю. Тебе необязательно самой чинить ее куртку. Можно отдать в ремонт, там, в центре, в мастерскую Габриеля. Они не могут требовать, чтобы мы купили новую.

Я с облегчением вздыхаю. Если бы мне пришлось зашивать куртку Тиры, я не пережила бы такого унижения.

Папа строго добавляет:

– Но! Взамен мы снова сходим на прием в ДПП.

– О нет!

– О да! Встретишься с Линн. Расскажешь ей обо всем… о том, что злишься.

Я тяжело вздыхаю.

– Хорошо, хорошо, сходим к этой Линн. По-моему, это называется шантажом, но окей.

– Еще слово – и будешь чинить куртку сама.

Тогда я говорю, почти правдоподобно изображая радость:

– Здорово, кстати, что мы пойдем к Линн.

Несчастная и ненормальная

Мы с папой сидим в зале ожидания ДПП. Папа втолковывает мне, что я должна рассказать Линн о том, как я себя чувствую НА САМОМ ДЕЛЕ. И не надо так часто употреблять слова «счастливая» и «нормальная». Я не смотрю на папу, внутри меня бушует лава. С какой стати он решает, что мне говорить, а что нет?

Сегодня на Линн серая майка, на ней нарисована акула. У акулы страшный вид, пасть раскрыта, видны суперострые зубы. В самом центре пасти надпись: «Wish you were here»[34].

Мы заходим в кабинет Линн. Я сажусь в то же кресло, что и в прошлый раз. Папа и Линн тоже садятся на те же места. На столе лежит коробка с бумажными платками. Как будто она заранее знает, что я заплачу.

Линн спрашивает:

– Как ты себя чувствуешь?

Я в упор смотрю на папу и говорю:

– Я чувствую себя несчастной и ненормальной.

Папа, кашлянув, поясняет:

– Просто я сказал Саше, что было бы хорошо поговорить о трудностях и… что не надо никому доказывать, что она нормальная. Дело не в этом.

Внутри меня вскипает лава. Сейчас выплеснется и зальет всю комнату.

Я кричу Линн:

– Знаете, почему папа притащил меня сюда?

Папа в ужасе. Линн сохраняет спокойствие. Она ко всему привыкла. Ей приходится слышать здесь крики детей каждый день.

Папа одергивает меня:

– Саша!

Но Линн спокойно говорит:

– Расскажи.

– Он считает ОГРОМНОЙ проблемой, что я иногда злюсь. Вместо этого я должна плакать, потому что мама покончила с собой. Только знаешь что, папа? Люди все разные! И не все плачут! Если бы я была мальчиком, ты, наверное, не считал бы это проблемой? Не-ет, тогда это было бы абсолю-ютно НОРМАЛЬНО! О, прошу прощения, я сказала запретное слово!

И я закрыла рот рукой, как будто заткнула кляпом.

– Но, Саша, дорогая, я просто беспокоюсь, что ты держишь горе в себе. Я хоть и мужчина, но плачу.

– Ты плачешь по каждому поводу. Даже когда смотришь детскую программу «Сделай свою комнату сам». Мы с тобой из разного теста! Тебе никогда не приходило в голову, что, может быть, это ты ненормальный?

Папа стиснул челюсти. Как будто хочет что-то сказать, но сдерживается.

Некоторое время мы сидим молча. Линн задумалась. Потом она говорит:

– Аббе, я думаю, что мне нужно поговорить с Сашей наедине. Если вы не против, пожалуйста, выйдите и посидите пока в зале ожидания.

Папа удивлен, но соглашается.

Линн обращается ко мне:

– Ты не против?

– Пусть сидит где хочет.

Папа встает и отворяет дверь. Быстро взглянув на меня поверх очков, выходит и осторожно закрывает за собой дверь. Тишина. Линн заправляет длинную светлую челку за ухо, потом говорит:

– Иногда полезно поговорить наедине.

Я молчу. Я не знаю, что сказать, раз мне не разрешается быть:

1. Счастливой.

2. Нормальной.

3. Сердитой.

Так что я молчу.

Линн спрашивает:

– Хочешь, поиграем во что-нибудь?

Заметив мой удивленный взгляд, она поясняет:

– Иногда бывает легче разговаривать во время игры. Многие считают, что трудно говорить, уставившись друг на друга.

Она подходит к полке и снимает несколько коробок.

– Тут есть «Реверси», «Фиаско», колода карт, «Волки и овцы» и еще игра, которая называется «Охота на вампиров». Игроки заперты в замке с вампирами, им нужно найти факел и ключ, чтобы выйти из замка, при этом необходимо следить, чтобы тебя не укусил вампир. Если укусит, ты умрешь и сам превратишься в вампира. Будешь охотиться за другими игроками. Очень интересная игра!

…ты умрешь… Очень интересная игра!

– Хочешь в нее поиграть?

Я холодно и твердо отвечаю:

– Нет, спасибо.

– Ладно.

Линн возвращается в кресло.

Мы молча сидим. Проходит минута, другая, третья, седьмая. На столике стоит будильник, и я наблюдаю за секундной стрелкой, которая маленькими скачками движется от одной цифры к другой. Мои мысли уносят меня, я сопротивляюсь, потому что это опасно. Они всегда норовят унести меня в такую область, о которой не желаю думать. Мама. Вдруг всплывает картина. Мама сидит на кухне. Я гоню эту картину. Заставляю себя вспоминать свой список. Что необходимо сделать, чтобы выжить. Остричь волосы. Сделано. Не приручать никаких живых существ. Сделано. Не читать книг. Сделано. Носить только яркую одежду. Сделано. Отменить прогулки в лесу. Сделано.

Я вдруг понимаю, что выполнила почти весь список. Невыполненными остались только два пункта. Не думать слишком много и Стать Comedy Queen! Но до выполнения последнего пункта недолго ждать.

Линн дружелюбно наблюдает за мной. Она поправляет челку, которая снова упала ей на глаза. Едва заметно покачивает ногой. На ней темно-бордовые ботинки, длинные шнурки не завязаны. Они болтаются вперед и назад. Мне захотелось вскочить и завязать их. Крепко- накрепко.

Линн спрашивает:

– О чем ты думаешь?

Вопрос такой общий, такой огромный, что я не знаю, как ответить. Только что я повторяла свой список. А теперь снова пришло воспоминание. Хочу отогнать его, но не получается.

Я помню, как она сидела за кухонным столом и смотрела в одну точку. Мама. Как она могла вдруг застыть на середине движения и так сидеть. Однажды она начала чистить яйцо и вдруг замерла с яйцом в одной руке и кусочком белой скорлупы в другой. Как на стоп-кадре. Сидела, не замечая меня, хотя я была прямо перед ней. Глаза пустые, ничего не видящие, как будто смотрели в обратном направлении, внутрь.

Я отвечаю:

– Не знаю.

Что еще я могу сказать? «Я вспоминаю, как мама чистила яйцо»?

– Наверно, ты знаешь, но не умеешь это выразить?

Тогда я говорю сердитым голосом:

– Я думаю о том, что у вас не завязаны шнурки на ботинках.

Линн смотрит на свои ботинки.

– И что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что вы можете споткнуться и упасть. Что шнурки могут застрять в эскалаторе.

– Хочешь, чтобы я их завязала?

– Делайте что хотите. Может, вы хотите свалиться с лестницы.

Линн спокойным голосом:

– Нет, не хочу.

Она наклоняется и завязывает шнурки сначала на одном ботинке, потом на другом. Крепко завязывает. Двойным узлом.

– Вот так.

Мы сидим молча еще минуту. До конца сорокапятиминутного приема остается двадцать минут. Кажется, ему не будет конца.

Вдруг Линн спрашивает:

– Ты часто боишься за чье-нибудь здоровье?

Странный вопрос. Еще больше я удивляюсь, когда вдруг слышу, что отвечаю на него:

– Да, наверное. Особенно за папино. Мне не нравится, что он курит. Он иногда курит. Думает, что я этого не замечаю. Так глупо, от него же пахнет табаком. Еще я не люблю, когда он выезжает на велосипеде в гололед. И когда выходит на пробежку по вечерам.

Линн кивает.

– Это неудивительно. Ты по опыту знаешь, как это бывает. Что люди могут повредить свое здоровье и… исчезнуть. Навсегда.

Когда она это сказала, у меня встал ком в горле. Противный, большущий, плотный ком, который невозможно проглотить. Он давит на грудь. Я чувствую, как начинает жечь в глазах, и вот-вот польются слезы. Я глотаю, глотаю. Раз за разом. И на всякий случай запрокидываю голову. Чтобы слезы не вытекли из глаз. Обойдусь без ее дурацких платков. Снова повторяю про себя свой список. Остричь волосы. Сделано. Не приручать никаких живых существ. Сделано. Не читать книг. Сделано…

– Я вижу, ты стала грустной, когда мы об этом заговорили.

Я быстро перебиваю ее, потому что хочу уйти от этой темы:

– Послушайте…

– Да?

– Мне интересно, есть какой-нибудь способ, чтобы не чувствовать некоторые вещи? Типа какой-нибудь уловки.

Я все еще сижу с запрокинутой головой. Наверно, это выглядит странно, но мне все равно.

– Что это за вещи?

– Нет, это я так просто спросила. Вообще.

Линн понимающе смотрит на меня и задумывается.

– Если бы меня спросили, можно ли избавиться, например, от злости, страха, чувства вины или… скорби, я бы сказала, нет.

Я выпрямилась.

– Как это? Вообще? Какой тогда смысл в терапии?

Линн смеется.

– Возможно, смысл в том, чтобы помочь жить с этими чувствами. Управлять ими. Тогда становится легче.

– Неужели нет никакого способа совсем их убрать? Избавиться от них?

– Можно приглушить. Все время быть чем-то занятым, например сутками играть в компьютерные игры или ходить на шопинг… некоторые взрослые заглушают свои чувства алкоголем. Но это нехорошо. Потому что тогда притупляются не только плохие чувства, но и хорошие. Невозможно заглушить алкоголем мрачное настроение и в то же время сохранить радость, креативность, интерес, надежду. Понимаешь?

– Но все-таки, если кому-то вообще не нужны никакие чувства? Потому что он не может с ними справиться? Что тогда?

– Тогда я предлагаю поговорить об этих чувствах и о том, почему с ними трудно справиться.

– И что… помогает?

Я слышу, с каким недоверием задаю этот вопрос.

– Да. На самом деле помогает.

Мы смотрим друг на друга. У Линн светло- голубые глаза, а ресницы черные. Раньше я этого не замечала. Да еще эти майки отвлекали внимание. На одной щеке у Линн четыре родимых пятнышка. Они похожи на след зайца на снегу. Два рядом и два впереди. Одно ухо проколото, в нем серебряная сережка.

Я представляю, как мои слова влетают в это ухо, и вдруг понимаю, что Линн говорит про меня.

– Так. Вы, наверно, думаете, что я спрашиваю для себя. Что это я хочу освободиться от чувств из-за мамы и все такое. Наверно, это действительно так выглядит, но только я хочу сказать, что спрашиваю не для себя, а для моей подруги. Она попросила меня, чтобы… ну, не знаю. Я просто подумала, что могу прийти сюда и спросить.

– Я понимаю. Тогда передай своей подруге все, что я сказала.

– Передам, конечно. Обязательно передам.

Мы улыбаемся. Хорошо, что не осталось недомолвок. Линн сидит и качает ногой. Шнурки на ее ботинках крепко завязаны.

Не то, не то, не то!

Иногда мне кажется, что я вижу тебя в городе. На прошлой неделе я шла за женщиной несколько кварталов, просто потому что она была похожа на тебя. У нее было такое же бежевое пальто, такие же темные волосы, она так же стучала каблучками по асфальту, но, разумеется, была только похожа на тебя. Это была не ты. Когда она обернулась и мы встретились взглядами, обнаружилось, что глаза у нее не те, потому что это не твои глаза, и губы не те, потому что это не твои губы, и вся она не та, потому что это была не ты. Женщина мне что-то сказала, наверно, спросила, что мне надо, я не ответила, потому что голос у нее был не тот. Я хотела уйти, но как будто приросла к асфальту. Тогда она улыбнулась, у нее была красивая улыбка, но тоже не та, потому что это была не твоя улыбка.

Все было не то, не то, не то!

Я разозлилась. Не на нее, не на тебя, на саму себя. Что я за дура! Какой идиоткой надо быть, чтобы подумать, что это была ты?! Ты же умерла!

Я попятилась, сделала несколько шагов назад, а потом побежала. Я бежала, бежала и бежала. Всю дорогу, не останавливаясь.

На мне сидит чертенок

– Подожди, я правильно тебя поняла?

Марта неуверенно смотрит на меня.

Я пожимаю плечами. Я понимаю, что мой рассказ кажется немного странным.

Мы идем по Хегерстенвеген[35]. Впервые за не знаю какое время выдался теплый солнечный день. Солнце на голубом небе похоже на желток. Наконец-то наступил настоящий апрель! Самое время, май на носу.

В одной руке у меня сумка с абсурдно дорогой курткой Тиры, другой рукой я держу Банджолома, младшего брата Марты. Он идет между Мартой и мной. Его лицо перепачкано чем-то красным, на голове синяя шапка с изображением кота. Из-под нее выбиваются завитки светлых волос. Они все-таки очень похожи – Марта и ее младший брат, правда, когда я однажды сказала об этом Марте, она обиделась. Марта не хочет взять брата за руку, потому что она липкая от варенья, но Банджолом не обращает на это внимания. Он хочет, чтобы мы поднимали его за руки через каждые пять метров, а он бы радостно кричал:

– Оп!

Марте недовольна, что ей придется взять его за липкую ладошку, а мне ничего, мне ее братик нравится. Было бы здорово иметь брата или сестру, кого-нибудь, кто тоже знает твоих родителей.

Знал…

С кем можно было бы о них поговорить.

Когда мне исполнилось шесть лет, я написала, что хочу получить в подарок

1. Собаку

2. Собаку

3. Собаку

4. Собаку

5. Собаку

6. Собаку

7. Старшего брата

8. Младшего брата

О том, что родители никак не могут подарить мне старшего брата, я еще не догадывалась.

Родители Марты делают покупки в ИКЕА. Банджолома с собой не взяли. Наверно, потому что каждый раз, когда его брали в ИКЕА, он думал, что все посетители живут в этом большущем доме и что с каждым надо поздороваться. В прошлый раз он решил поиграть в прятки и спрятался в шкафу. К сожалению, он ничего не сказал родителям. Они искали его полтора часа. Папа, мама, Марта и, типа, пять или шесть сотрудников.

Наконец решили, что ребенка похитили, и вызвали полицию или охрану, не помню. Папа Марты так расстроился, что не мог стоять на ногах. Он лег на кровать и зарыдал в подушку. На подушке было написано «Кнавель». То, что подушка так называлась, заметили не сразу, и, как объяснил служащий ИКЕА, они, к их большому сожалению, не смогут продать подушку с пятнами от слез и слюней, поэтому родителям Марты пришлось ее купить. Подушка стоила четыреста девяносто девять крон. Мама Марты недоумевала, неужели нельзя было испачкать другую подушку, подешевле, например с именем «Слен» – всего за пятнадцать крон? На что папа Марты сказал:

– Что же делать, если у меня хороший вкус!

В конце концов Банджолом нашелся, когда одной пожилой даме понравился этот симпатичный шкафчик. Она раздумывала, не купить ли его, и открыла дверцу. На ковер выкатился Банджолом. Дама закричала так пронзительно, что все люди в радиусе ста метров замерли от ужаса, типа, застыли на месте. Как потом рассказывала мама Марты, это был ДУШЕРАЗДИРАЮЩИЙ крик, она сама слышала. Дама приняла заснувшего Банджолома за мертвого ребенка. А Банджолом открыл глаза и спросил как ни в чем не бывало:

– По’а обедать?

Банджолом всегда готов поесть.

В другой раз он выстроил в ряд три горшка и накакал понемножку в каждый. И попросил какого-то посетителя вытереть ему попу. Посетитель вежливо отказался. Родители Марты были вынуждены купить все три горшка. Они считали, это была ненужная покупка. А Банджолом обрадовался: «Тли го’шочка! Какой севоня хо’осый день!» Похоже, у Банджолома и его родителей разные представления, что считать хорошим днем.

Марта продолжает:

– Окей, значит, ты стоишь и рассказываешь шутки… кроликам?

– Оп! – кричит Банджолом, он раскраснелся от удовольствия.

– Да. Я пробовала на них свою новую программу.

– И тут пришли Тира с Мартиной?

– Да.

– Оп!

– И сказали, типа, что-то неприятное?

– Именно, как обычно.

– Оп!

– И тогда ты, как сумасшедшая, помчалась за Тирой и разодрала ее куртку? Ее дорогущую куртку за четыре тысячи крон?

– Оп!

– Типа того. Но не нарочно.

– Оп!

– А нормально поговорить нельзя было?

Марта останавливается и обращается к брату:

– Больше не прыгай, окей? У меня с Сашей важный разговор.

Она говорит даже быстрее обычного, Банджолом переспрашивает:

– Не п’ыгай? Му’а, не п’ыгай?

– Именно. Пока не прыгай.

– Сасса? Не п’ыгай?

Он смотрит на меня большими голубыми глазами. В моей руке его маленькая, теплая ладошка.

– Не сейчас.

Мы идем дальше. Я вдруг замечаю, что снега почти нет, только кое-где еще осталось несколько грязных сугробов, не успевших до конца растаять.

– Не п’ыгай? Му’а, не п’ыгай?

– Да, не прыгай.

– Не п’ыгай.

Марта продолжает:

– Я все-таки не понимаю, что значит, «не нарочно»? Ты от ярости не понимала, что делаешь?

– Ну да, трудно было не разозлиться. Но я не собиралась рвать ее куртку, которая стоит, типа, столько же, сколько… сколько собака.

Собака.

Не знаю, почему я выбрала именно это сравнение.

– Не п’ыгай? – снова переспрашивает Банджолом.

– Все-таки, что такого сказала Тира, от чего ты пришла в ярость?

Мне не хочется отвечать. Слишком больно вспоминать эти слова.

Это у тебя наследственное. Тебе нужно следить за собой, чтобы не стать чокнутой, как твоя мать.

Я вздыхаю.

– Ладно, неважно. Она просто вредина.

– Не п’ыгай?

Марта сдвигает бейсболку на лоб и внимательно смотрит на меня. Мы сворачиваем к небольшому торговому центру и идем в мастерскую по ремонту обуви. Марта выпускает из своей руки ладошку Банджолома и толкает дверь. Я спускаюсь по узким ступенькам, а когда оборачиваюсь, то вижу, как Банджолом летит с лестницы с криком «О-о-оп!» Я успеваю поймать его, прежде чем он грохнется на пол, и сама чуть не падаю под его тяжестью.

– Матерь божья! – говорит Марта и закатывает глаза.

– Мате’ь бозья! – повторяет Банджолом.

Я осторожно ставлю его на пол. Он с любопытством осматривается. На большой доске за кассой висит множество ключей, а в глубине мастерской штабелями сложены сумки и обувь. Габриэль подходит к прилавку. У него седые, чуть взлохмаченные на висках волосы. Он в кожаном фартуке.

Габриель здоровается:

– Привет, Саша!

Он меня узнал. Папа отдает ему укоротить брюки, новые брюки всегда ему чересчур длинны. Нашу обувь мы тоже отдаем в починку Габриелю. Он приехал в Швецию из Сирии, чтобы играть в футбол. Папа говорит, что в молодости Габриель, наверно, был хорошим футболистом.

– Привет, Габриель.

Я достаю из сумки куртку и кладу ее на прилавок.

– Чем могу помочь, Саша?

Я показываю на разрыв около воротника:

– Можно зашить?

Габриель надевает очки, которые висят на шнурке у него на шее, и внимательно осматривает разрыв на ткани.

Наконец он говорит:

– Можно.

– Сколько это будет стоить?

– Крон двести – двести пятьдесят.

Двести – двести пятьдесят крон?! Я закипаю от злости. Папа сказал, что половину заплачу я. «Нужно нести ответственность за то, что портишь людям одежду». Значит, я обеднею на сто или сто двадцать пять крон! Проклятая Тира! Ненавижу ее.

Марта полностью поглощена спасением вещей, которые Банджолом решил «только посмотреть». Она разжимает его пальцы и высвобождает брелок в виде какашки, облюбованный братом.

– Ты тут зивёс? – спрашивает Банджолом Габриеля и направляется за прилавок.

Марта бежит за Банджоломом, чтобы оттащить его от прилавка.

Габриель смеется:

– Нет, я здесь работаю.

– Ты здесь лаботаес?

– Да! Тебе же сказали!

Марта устала. Она пытается удержать брата, но его ладошка выскальзывает из ее руки. Вдруг зазвонил телефон, Габриель извиняется и уходит в другую комнату. Я ужасно злюсь из-за денег. И тут мне в голову приходит одна идея. Надо устроить что-то вроде шаманства.

– Послушай, Марта. Давай пошаманим!

– Как это, пошаманим? Что это значит?

– Это вроде черной магии, когда призывают темных духов для заклинаний. Например, я засуну под подкладку куртки записку, типа «Я, Тира, буду гореть в аду!» или «Я, Тира, каждый день, до конца своей жизни, буду какать в штаны!»

Банджолом радостно повторяет:

– Буду какать в станы!

Марта говорит ему очень строго:

– Нет, ты не будешь!

Банджолом еще ходит в памперсах, и Марта говорит, что она лучше съест кило кориандра, чем поменяет у брата памперс. (Марта ненавидит кориандр.) Тем временем Банджолом нашел большую ковбойскую шляпу и надел ее поверх своей шапки. Марта попыталась снять с него шляпу, но с юрким Банджоломом не так просто справиться.

Я спрашиваю Марту:

– Правда блестящая идея?

– М-м… не знаю. Чего ты этим добьешься? Разве твоя жизнь станет лучше, если Тира будет какать в штаны?

– Думаю, что моя жизнь станет чуточку лучше.

Марта смотрит на меня с большим сомнением.

Я не уверена, но вдруг это сработает? Вот будет круто!

– Я буду какать в станы! Буду какать в станы! БУДУ КАКАТЬ В СТАНЫ!

Это Банджолом марширует в шляпе от одной стены к другой и повторяет одно и то же.

Марта шикает на него:

– Тс-с-с! Не так громко!

Банджолом продолжает маршировать и говорит шепотом:

– Тс-с-с! Я буду какать в станы, буду какать в станы, буду какать в станы!

Марта садится на нижнюю ступеньку лестницы. Она выбилась из сил.

Потом спрашивает меня, глядя на брата:

– Как думаешь, может, в нем сидит чертенок?

Я смеюсь. Шляпа наехала Банджолому на глаза, так что он не видит, куда идет.

Он шагает к стене и объявляет:

– Наступила ночь!

Но прямо перед стеной резко останавливается, как фигура в компьютерной игре, меняет направление и шагает дальше, руки вытянуты вперед.

Марта отодвигает бейсболку и вытирает пот на лбу.

– Нет, правда, может быть, лучше написать в записке что-нибудь типа «Я стану хорошим человеком»?

– Это скучно. Но, наверно, лучше.

Я ищу взглядом, на чем можно написать, и нахожу на прилавке блок маленьких самоклеящихся листков зеленого цвета. Рядом лежит ручка. Я пододвигаю блок к себе и записываю малюсенькими буквами: «Я, Тира, стану хорошим человеком». Габриель заканчивает свой разговор по телефону. Я откладываю ручку, но передумываю и записываю еще одно предложение: «В следующий раз, когда буду делать доклад, я громко пукну».

Должна же я порадовать себя небольшой местью? Я складываю записку в маленький квадрат и засовываю ее глубоко за подкладку. Тут снова появляется Габриель.

– Саша, куртка будет готова к среде, окей?

– Хорошо.

Марта возвращает шляпу Габриелю, и мы выходим из мастерской.

Когда мы оказываемся на улице, Банджолом спрашивает с надеждой в голосе:

– Оп?

– Давай, теперь можно.

Банджолом радостно улыбается. Такой широкой улыбки я еще никогда не видела. Он кричит:

– Оп! Оп! Оп! У’а-а!

Перед расставанием, когда Марта уже открывает дверь своего подъезда, я говорю ей в спину:

– Осталось всего пять дней. Ты придешь?

Марта поворачивается и пристально смотрит мне в глаза. Потом спрашивает очень серьезным тоном:

– Сколько будет дважды два?

– Что?

– Сколько будет дважды два?

– Ты что, сама не помнишь?

– Мама обычно так говорит, когда ответ очевиден. ДА! Конечно, приду!

Я с облегчением говорю:

– Окей.

Банджолом на прощание «обнимает» меня, то есть обхватывает руками мою шею, поджимает ноги и висит тяжелым якорем. Марта снимает его. Мы говорим друг другу «пока», и они исчезают в подъезде. Прежде чем дверь захлопывается, я слышу, как Банджолом спрашивает:

– Му’а, на мне сидит че’тёнок?

– Что ты имеешь в виду?

– На мне сидит че’тёнок?

– А-а! Не «на тебе», а «в тебе». Иногда так кажется.

– На мне сидит че’тёнок?

– «В тебе».

– На мне сидит че’тёнок?

– Нет, на тебе нет.

– А на ком сидит че’тёнок?

– Уж во всяком случае не на мне.

* * *

Вечером я получаю эсэмэску от Марты:

«Ты бы видела лицо мамы, когда она укладывала Банджолома, а он вдруг шепотом: „Во мне сидит че’тёнок“».

Я громко рассмеялась. Если когда-нибудь Марте надоест ее брат, я с радостью заберу его. Хотя нет. Нельзя.

Пункт 2. Не приручать никаких живых существ.

А я, пожалуй, не знаю никого живее Банджолома.

Лайм, хитроумно припрятанный в купальнике

Мне сказали, что мой номер третий. Я сильно нервничаю, чувствую себя как будто заболевшей. Смотрю на папу и Осси. Я их вижу, а они меня нет. Я сижу наискосок от них, в темном дальнем углу. Они сидят в первом ряду, повесили куртки на спинки стульев. Папин зеленый пуховик и черная кожаная куртка Осси. Лица повернуты к сцене, где комик номер два только что начал свою программу.

Прожекторы ярко освещают сцену. Осси, как обычно, очень громко смеется, пьет пиво и качает ногой. У папы непринужденный вид, вполне довольный. По такому случаю папа вставил себе линзы. Интересно, он снова стал похож на панду без черных кругов вокруг глаз? С моего места трудно разглядеть.

Папа понятия не имеет, что я здесь, он думает, я у бабушки. И хотя бабушка очень плохо умеет врать, им с Осси как-то удалось обмануть папу. Осси сказал, что папе надо пойти развеяться. Так и есть, ведь тот почти всегда сидит дома. Мне немножко совестно. И не нравится, что он пошел развеяться без меня, хотя я понимаю, что мы не могли прийти сюда вместе. Но все равно я беспокоюсь за него.

Мы с Мартой приехали за час до начала. Но сейчас я одна. Марта зачем-то вышла, не знаю зачем. Пора бы ей уже вернуться! Я опять вынимаю мобильный. Осталось меньше трех минут.

На мне мой лучший наряд. В нем я чувствую себя лучше всего. Короткие светло-голубые джинсы, куртка «Адидас», а под ней новая сиреневая майка с изображением ужасно веселого котенка. По моему грандиозному плану, широкая улыбка котенка должна как бы заразить публику весельем.

Я смотрю на других комиков, которые сидят у края сцены. Кроме меня еще, типа, восемь человек. Хенрик тоже тут. От его присутствия мне немножко спокойнее. Немножко. Хенрик пару раз ободряюще хлопнул меня по спине, дал колу и один хороший совет: «Смотри на публику, делай паузы и сконцентрируйся на том, что рассказываешь. Не думай о себе».

Кажется, мой пульс подскочил до двухсот. Интересно, другие так же себя чувствуют? Девушка лет двадцати, одетая в черное, ходит взад-вперед и что-то бормочет под нос, поглядывая на ладонь. Там у нее записаны подсказки.

Парень с сильным гетеборгским акцентом сидит совершенно спокойно, все время отхлебывает пиво из бутылки и вполголоса говорит что-то другому комику, который уставился на сцену большими, как блюдца, глазами, полными ужаса. Наверно, я выгляжу так же.

У комика номер два копна светлых волос, его зовут Рико. Он все время шутит про свой маленький рост, типа «нас, коротышек, унижают, ведь мы всегда находимся в самом низу общества. Думаете, я преувеличиваю? Нисколько! На нас всегда смотрят сверху вниз!»

Кто-то смеется. Один человек мычит, как недоеная корова. При других обстоятельствах я посмеялась бы над его смехом. Но сейчас не до этого. Рико приглаживает рукой копну волос и продолжает:

– Больше того! Когда я был в городе на прошлой неделе, меня обокрали! Прямо в торговом центре H&M. Карманник нагло вытащил кошелек из моего заднего кармана. Не понимаю, как он мог опуститься так низко! Я имею в виду буквально, как он мог так низко наклониться?!

Человек-корова смеется – кажется, сейчас лопнет. Я смотрю на часы, осталась минута. Шестьдесят секунд. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь. Где же Марта? Она так нужна мне. Сердце громко стучит в груди. Смотрю на свой листок с записями. Он дрожит, потому что дрожит моя рука, я вся дрожу. На всякий случай надо положить его в задний карман. Если я вдруг отключусь и все позабуду.

Коротышка закончил выступать, все аплодируют. Звучит музыка, динамики громко отбивают ритм. Я дрожащими руками складываю свой листок и засовываю его в карман. Глубоко дышу. Вдох через нос, выдох через рот. Вдох через нос, выдох через рот.

Внезапно музыка замолкает, и конферансье, та самая девушка в бейсболке и костюме для йоги, выбегает на сцену. Тут по лестнице сбегает Марта. Осси поворачивает голову и замечает ее, я вижу, почти как в замедленной съемке, что и папа поворачивает голову туда, но Осси быстро отвлекает его, указывая на что-то внизу. Конферансье благодарит Рико, поворачивается к публике и почти кричит:

– Вы, наверное, думаете, что Рико невысок, но сейчас на сцену выйдет комик еще ниже ростом. Нет, это не один из тех самых семи гномов! К сожалению, ни Ворчун, ни Чихун не смогли приехать.

В публике раздается смех. Конферансье поправляет бейсболку.

– Окей, забудем эту шутку. Но. Должна признаться, я на самом деле завидую нашей следующей артистке. И не только потому, что она еще получает пособие. Вдобавок к этому ей не нужно самой стирать свою одежду! Потому что наш следующий комик – это… ребенок! Я рада от всего сердца пригласить на сцену самого юного комика, который когда-либо выступал у нас в «Комикадзе комеди»! И это ее первое выступление! Ваши громкие аплодисменты САШЕ РЕ-Е-ЕЙН!

Я поднимаю уголки рта, делаю широкую улыбку, как у котенка на моей майке, и бегу к сцене мимо рядов стульев. По дороге ловлю папин взгляд. Папа в шоке. Он сидит с открытым ртом и выпученными глазами. Осси громко смеется и толкает его в бок. Я вскакиваю на сцену, разгоряченная конферансье обнимает меня и поправляет микрофон.

– Всем привет!

Удивительно, как громко звучит мой голос из динамиков.

Тишина, слышно только тихое мычание человека-коровы. Мысли беспорядочно толкутся в моей голове. Поддержать, как советовал Хенрик, тему конферансье о том, что я ребенок? Или начать с моего внешнего вида? Но я не опробовала шутку про бритую Барби на кроликах. Я стараюсь выиграть время.

– Как дела?

Мой голос дрожит в микрофоне и отдается эхом по всему помещению.

– Хорошо!

Это в ответ кричат несколько голосов, и я узнаю среди них голос Осси. Я не различаю людей – яркие прожекторы слепят глаза, вижу только неясные очертания голов. Сколько тут человек? Пятьдесят? Сто? Не знаю.

Я замираю. Мысли, как серебряные стрелы, проносятся в голове. Сердце стучит. Его удары отзываются в ушах. Ладони вспотели. Похоже, кровь в жилах потекла вспять.

Я вспоминаю, как однажды мы ехали на машине в кромешной тьме. Дело было вечером. Никаких фонарей вдоль дороги. Вдруг из темного леса на середину автотрассы вышел олень. Папа ударил по тормозам, мама закричала. Олень не двинулся с места.

Машина летит на него на большой скорости. Я ору: «Уходи с дороги!» Нам удалось остановиться в паре дециметров от этого изваяния, и я увидела его большие испуганные глаза. Свет фар его будто загипнотизировал. Сейчас я чувствую себя как тот испуганный олень, загипнотизированная светом прожекторов. Кровь пульсирует в висках. Может, я умираю?

Вдруг до меня доносится какой-то звук. Кто-то свистит. Это Марта! Она засунула два пальца в рот и громко свистит. Я никогда не слышала такого пронзительного свиста.

Потом я слышу, как она кричит:

– Давай, Саша!

Я будто проснулась. Как в конце концов встрепенулся и тот олень. Я смотрю в зал. К черту шутку про прическу. Тем более что сейчас она выглядит почти нормальной. Почти. Я улыбаюсь.

– Ну вот. Я пришла сюда на своих двоих. Издалека, из Гетеборга.

Я делаю короткую паузу и продолжаю:

– Если б вы знали, как у меня устали руки!

Кое-где раздается смех. Осси смеется громче всех.

– Вчера я ела мое любимое блюдо. Большинство детей любят блинчики, но только не я! Мое любимое блюдо – это рис с кетчупом. Очень рекомендую. Нет ничего вкуснее риса с кетчупом, когда с голодухи можешь съесть целый пуд любой дряни!

Снова раздается смех, громкий смех! Человек-корова довольно мычит.

– Я только что вам немножко соврала, sorry, я сюда не пришла, а приехала на метро. И на станции Медбургарплатсен, ну знаете, у парка Бьернс Трэдгорд, на эскалаторе висит такое оранжевое объявление: «Эскалатор не работает, ремонт». Но штука в том, что эскалатор не может «не работать», вам это никогда не приходило в голову? Он может просто превратиться… в обычную лестницу! Написали бы лучше «Эскалатор временно работает лестницей».

Смеются больше и громче! Я приободряюсь и решаюсь сделать пару шагов по сцене.

– Как раз перед тем как выйти на сцену, я выпила стакан кока-колы.

Тут я вспоминаю совет Хенрика и для большего эффекта держу паузу.

– Дело в том, что кто-то положил в него ломтик лайма. Смотрю, он не тонет в стакане. Это ОЧЕНЬ важно. Согласны? Если я окажусь на тонущем корабле, то сразу схвачусь за лайм.

Публика взрывается жутко громким хохотом, который не затихает несколько секунд. На самом деле это долго, особенно если мычишь, как корова.

– Представьте, если бы об этом знали на «Титанике».

Хохочут еще громче! И я слышу, слышу, как смеется папа! Да, я различаю папин смех, я так его люблю! Я смотрю на папу. Мои глаза уже привыкли к яркому свету, и я хорошо вижу папино лицо. На нем широкая улыбка, и нет никаких скорбных морщинок, только морщинки от смеха.

– Представьте себе: я собираюсь покататься на водных лыжах без спасательного жилета, ко мне подходит папа… да, мой папа, он, кстати, здесь…

Я показываю на папу в зале. Все головы поворачиваются к нему. Кто-то похлопывает его по плечу. Осси теребит по щеке. А папа сидит гордый и довольный, его лицо сияет ярче прожекторов. А я продолжаю:

– Так вот, он подходит ко мне и кричит: «Саша, что ты делаешь?» А я, такая, улыбаюсь и спокойненько достаю хитроумно припрятанный в купальнике лайм!

Потом я рассказываю шутки про пончик, про водолазку и про соседа, который стучит в стену.

Народ громко и долго хохочет, и так заразительно, что я тоже начинаю смеяться и никак не могу остановиться, и от этого публика хохочет еще сильнее. Я знаю, что нельзя смеяться собственным шуткам, но ничего не могу с собой поделать. Веселые пузырьки кружат внутри меня и вырываются наружу. Я чувствую себя непобедимой, мне хорошо как никогда.

Я как будто во сне. Публика аплодирует. Громко, так что, кажется, сейчас обвалится потолок. Потом все встают, один за другим. Я улыбаюсь, я смеюсь и низко кланяюсь до пола. Кто-то пронзительно свистит от восторга, кто-то просто кричит. Я слышу, как Марта выкрикивает «Саша! Саша! Саша!» и подпрыгивает так, что ее светлые локоны подскакивают на плечах, вижу глаза папы без очков и Осси с его прической как у Элвиса. Они хлопают так сильно, что, наверно, отобьют себе ладони. Конферансье выходит на сцену, снимает бейсболку и говорит, нет, кричит:

– Снимаю шляпу перед Сашей Рейн! Сегодня вечером мы присутствуем при рождении ЗВЕЗДЫ!

А я не иду, я лечу по сцене и прыгаю вниз прямо в папины объятия, точно так, как делала это в бассейне, когда была маленькой. А папа ловит меня и кружит, точно так, как раньше. И Хенрик, вдруг оказавшийся около нас, ободряюще похлопывает меня по спине и говорит: «Well done[36], правда, well done!», а Марта говорит, что я, типа, самый смешной комик в Швеции. Я, конечно, понимаю, что она необъективна, но обожаю ее за то, что она так сказала. Марта дарит мне мягкую игрушку, белую собачку, которую можно прицепить к связке ключей. Игрушка ужасно пушистая, даже пушистее Вафельки. Осси не может спокойно стоять на месте, он прыгает с одной ноги на другую и говорит, что ему чуть голову не снесло от восторга, что он чуть не УМЕР от смеха, чуть не свалился со стула, так его распирала гордость за меня, и вообще, сегодня он забыл кое-что принести, но теперь окончательно решил подарить мне одну из своих электрогитар – у него же их целых пять. Не знаю, он действительно собирается подарить мне гитару или просто вошел в раж, но какая разница, сейчас это не имеет значения.

Наконец папа опускает меня на пол и качает головой:

– Не понимаю! Как?.. Когда? Вот ты, оказывается, какая!

Я ничего не говорю. Только улыбаюсь. Пункт 7. Стать Comedy Queen. Сделано!

Слезы

Я выхожу на улицу. В лицо ударяет порывистый ледяной ветер. Как пощечина. Проходит несколько секунд, проходит полминуты, я делаю глубокий вдох и выдох, вдох и выдох, и чувствую, как исчезает радостное состояние. В одно мгновение. Вот и все. Как будто меня поцеловал дементор и высосал душу. И никакой лучший в мире шоколад не поможет.

Я достигла чего хотела. И что теперь? Я три минуты смешила публику. Мне удалось рассмешить папу, Марту, Осси, Хенрика. И я выполнила все пункты из моего списка. Все семь. Или, может быть, все, кроме одного – не думать слишком много. Но это ничего не меняет. Мама не вернется.

Неожиданно по щекам потекли слезы. Глаза затуманились. Я упала навзничь – то ли от горя, то ли просто споткнулась, не знаю. Но только вдруг оказалось, что я лежу плашмя на каменных плитах и рыдаю. Так что все мое тело трясется. Эти слезы невозможно задвинуть назад, потому что они текут ручьем. Тут открывается дверь и на улицу выходят папа, Осси и Марта. Они громко говорят о том, каким смешным был Хенрик и еще эта девушка по имени Равен, но все согласны, что я была лучше всех. Я с жутким грохотом упала и лежу на земле, но они думают, что это я продолжаю так шутить. Папа, смеясь, говорит, что я измажусь в грязи, Осси пытается помочь мне подняться, но я не хочу вставать, мое тело как будто целиком из бетона, тяжелого серого бетона, и никто никогда не сможет меня поднять.

Забытый шип

Я сказала: «Нет, я хочу сесть рядом с Осси, а не с тобой».

Папа. На нем черный костюм. Белая рубашка. Белый галстук. Белые галстуки. Их надевают, когда умер родственник. Папин взгляд. Совершенно отсутствующий. Как будто он где-то заблудился и никогда не найдет дорогу домой. И я сама. В новой, ни разу не стираной, колом стоящей одежде. Черная блузка. Кто сейчас носит блузки? Точно не я. А сейчас на мне блузка. Я надела ее на мамины похороны. Я в этой черной блузке, а мамино холодное тело лежит в белом гробу, украшенном цветами. Украшенном цветами. Так сказала пасторша. Наверное, это хорошо сказано. Но эти цветы на крышке гроба через несколько часов или, может, пару дней тоже станут мертвыми, как мама. Такими же безжизненными. Лепестки, один за другим, пожелтеют, сморщатся и опадут. И неважно, что сейчас они красивые. Эти розы. Неважно, что мама была красивой. С длинными темными волосами. С длинными тонкими пальцами. С глазами, зелеными как море. Считается, что море синее. Не согласна. Море, на котором я однажды была, зеленого цвета. Она лежит там внутри. Моя мама. Запертая в узком деревянном ящике. А я здесь, снаружи. В церкви.

Потолок в церкви высокий. Несколько метров. Нескончаемый ряд окон – одно за другим. Попробовала посчитать, но все время сбивалась. Семнадцать, нет, двадцать, нет, двадцать три. За окнами с деревьев осыпается листва. На дорожке за церковью деревянный крест. Церковь такая большая. Широкая, длинная, высокая. А я все равно чувствую, как будто меня заперли, словно маму в ее гробу. Трудно дышать. Столько людей. Я не могу на них смотреть. Не хочу. Многих я раньше никогда не видела. Они что, знали маму? Знают, какой она была? Они знают, что она загибала уголки страниц, когда читала книги? Делала пометки остро заточенным карандашом? Ставила восклицательные знаки и подчеркивала незнакомые мне слова. Они знают, что она пила только особенный сорт чая, мы ездили за ним в Эстермальм[37]? Сорт называется «Сэр Вильямс». Они знают, что каждый день, застилая мою постель, она как-нибудь забавно расставляла мои мягкие игрушки? Заяц по имени Зайка сидел в усталой позе с мини-книжкой на коленях, прикрыв глаза своими длинными ушами. Медвежонок Бари целовал лемура Лемми, у которого от удовольствия хвост сворачивался калачиком. Собачка по имени Саиду Кейдон (да, так ее звали) лежала на спине рядом с тремя своими милыми щеночками. Им это известно, этим людям? Что вообще они про нее знают? Что они тут делают? По какому праву они здесь?

Бабушка и дедушка сидят за нами. Они приехали из Германии, из Ганновера. У бабушки деменция, она вообще не понимает, кто умер. Дедушка сидит молча, у него сосредоточенный вид. Я их не знаю. Даже не могу с ними поговорить. Мама с ними не разговаривала, так зачем мне? Я завидую бабушке. Я бы тоже хотела ничего не помнить. Утонуть в забвении. Пусть вода затечет в сердце и смоет все воспоминания, боль и тоску.

Я села рядом с Осси, потому что подумала, что он не будет плакать. Папа не пытался меня утешать, только положил свою руку на мою, а моя лежала на колене Осси. А Осси прикрыл своей огромной, в татуировках, рукой обе наши. На нем костюм и белая рубашка, вообще-то он не носит такое. Я бы хотела, чтобы такая одежда ему никогда больше не понадобилась.

Поет хор. Высокие голоса сливаются друг с другом. Отражаются эхом от стен. Гудит орган. Люди плачут. Всхлипывают и сморкаются. Неужели нельзя плакать потише? Как будто им необходимо выплакать все слезы в мире, забрать весь воздух. Чтобы мне ничего не осталось.

Пасторша говорит о маме. Произносит ее имя. Снова и снова. Сабина. Сабина. Сабина. Рассказывает, какой она была. Как любила книги. Природу. Папу и меня. Но она же ничего о маме не знает, эта пасторша. Только то, что рассказали ей мы, точнее папа. Я слышу, как люди шепчутся и хвалят ее речь. Будто она хорошо говорила, эта пасторша. Я не понимаю. Мамы больше нет. Она покончила с собой. Говорить все эти красивые слова – все равно что пытаться приклеить блестящие жемчужины на сломанный зонт. Чтобы они блестели на нем, как дождевые капли. Это глупо. Сколько жемчужин надо потратить, чтобы все поняли, что зонт сломан, сломан, сломан! Что его уже никто и никогда не починит.

Надо подойти к гробу. Я ужасно боюсь. Мы встаем. Я и папа должны подойти первыми. Мне дали красную розу, чтобы я положила ее на крышку. В цветочном магазине с нее срезали шипы. Но один пропустили. Острый шип спрятался под зеленым листком. Я нажала на него средним пальцем. Давила, пока не проткнула кожу на пальце и не потекла кровь. Папа взял меня за руку. Он едва может идти. Его покачивает. Он запнулся и чуть не упал. Осси успел подхватить папу с другой стороны. Держал его, как подпорка, к которой привязывают длинный тонкий стебелек. Из папиного горла вырвался нечеловеческий звук. Страшно вспомнить. В нем было что-то звериное.

Когда я подошла к гробу, плач усилился, будто кто-то прибавил звук. Мой взгляд скользнул по скорбным лицам людей. Я протянула руку к гробу. И замерла. Рука застыла. Просто застыла. Окаменела. Я не хочу класть цветок на гроб. Не хочу отдавать его ей. Ей, которая навсегда оставила меня. Или… или, может быть, не хочу с ней прощаться. Я сделала шаг назад. Попятилась. Все уставились на меня. Гробовая тишина. Слышен только один звук – папин звериный вой. Я взглянула на людей. На их лица. Множество удивленных глаз смотрели на меня. Я почувствовала, как в животе набухает и растет противный, тяжелый ком. Как перед грозой. Я сделала еще один шаг назад, потом еще и еще. Мне хотелось повернуться, пройти сквозь стену, исчезнуть. Меня затрясло, как при землетрясении. Слышны звуки органа, но странно, они слабые, как будто доносятся издалека. Со дна океана.

Вдруг кто-то оказался рядом со мной. Кто-то с прической как у Элвиса и множеством татуировок. Он осторожно взял меня за руку. За мою окаменевшую руку. Похлопал по ней, и рука обмякла. Стала мягкой, как спагетти или как желе. Он приобнял меня и одновременно слегка подтолкнул. Мы подошли к гробу вместе. И я снова протянула руку. В руке красивая роза, это папа купил ее. Выбрал ее для меня, чтобы я отдала ее маме. Я снова застыла в нерешительности.

– Ты знаешь, что означает красная роза? – прошептал мне в ухо Осси.

Я отрицательно покачала головой, хотя, кажется, знала ответ.

– Она означает «Я тебя люблю». Ты же ее любишь. Ты любишь ее.

– А знаешь, – его дыхание щекочет мою щеку, – что означают три розы?

Он показал на три кроваво-красные розы на высоких стеблях, которые стояли у гроба, как микрофоны.

– «Я люблю тебя» три раза?

Я спросила совсем тихо, чтобы никто больше не услышал.

– Да, это означает, «Я люблю тебя бесконечно». А еще это означает «Мы увидимся». Ты же знаешь… вы увидитесь.

И хотя я не верю в рай и розы поставила тут не мама, хотя я чувствую, что мое сердце разбилось на мелкие осколки, эти слова показались мне лучиком света. Как будто на черном грозовом небе неожиданно появился просвет и в нем показалась тоненькая, как игла, голубая полоска. Как будто мама сказала мне что-то из своего рая.

Осси шепнул:

– Положи розу.

И я положила. А потом упала ему на руки и больше ничего не помню.

Темное нутро Дарта Вейдера

После моего оглушительного успеха мы неделю провели дома, папа и я. Папа не ходил на работу, я не ходила в школу. На самом деле папе больше не положены выходные по уходу за ребенком, потому что мне исполнилось двенадцать. Но он позвонил своему начальнику и описал ситуацию. Сказал, что ему необходимы отгулы. Я даже слышала, как он сказал: «Моя жена покончила с собой». Раньше я от него таких слов не слышала.

Когда я заплакала, слезы хлынули, как вода в водопаде, нет, не в водопаде, точнее, как из двух кранов, из которых вода может политься в любой момент. Однажды утром я проснулась от собственных слез. Раньше я не знала, что можно плакать во сне. Не то чтобы мне нравилось плакать, но я почувствовала облегчение. Ком в горле уменьшился, и постепенно, постепенно становилось легче глотать и легче дышать. И пропасть в животе стала не такой большой и черной, как раньше.

Мы пробовали разговаривать о маме, обо всем, что случилось, но у нас не очень получалось. Может быть, потому что мы еще к этому не привыкли. Но мне нравилось, как папа обнимал меня и вытирал мои слезы. Он сейчас читает книгу под названием «Дети и скорбь», но делает это тайком и думает, что я не замечаю, как он прячет ее на тумбочке под газетой о мотоциклах. Иногда мне кажется, что он повторяет целые фразы оттуда. Например:

– Я считаю важным говорить о наших чувствах.

Или:

– У тебя есть вопросы относительно мамы, ее депрессии или самоубийства, на которые я мог бы ответить?

Или:

– Может быть, ты напишешь маме письмо, расскажешь о своих чувствах и мыслях в письменном виде?

Я ценю его попытки, только в таких случаях папа не похож на себя. Получается как-то… неестественно. Однажды вечером мы сидели на диване и смотрели фильм про морских выдр. Я прислонилась к нему. Мы даже громко смеялись, когда показывали, как эти забавные зверьки, когда спят, держатся лапками друг за друга, чтобы их не унесло морским течением. Вдруг папа сказал:

– Ты прошлой ночью разговаривала во сне.

– Да?

Удивительно. Когда я была маленькой, мне говорили, что я разговариваю во сне, но с тех пор прошло несколько лет.

– Да… ты сказала одну вещь, которая меня удивила. Про какой-то список. Несколько раз произнесла это слово – «список». Саша… что это за список?

Я замерла. Список.

– Что еще я сказала?

Я старалась, чтобы мой голос звучал как обычно, но было заметно, что он напрягся.

– Я не разобрал, что-то про книги и еще про лес, или не про лес?

– Отменить прогулки в лесу, – сказала я на автомате.

– Да! Точно! Отменить прогулки в лесу. Что это значит?

Я слышу звуки, доносящиеся из телевизора. Голос рассказывает о морских выдрах. О том, что они питаются мидиями, моллюсками и морскими ежами. Чтобы достать свою добычу из раковины, выдра кладет ее себе на грудь и расщепляет камнем.

Я встаю. Захожу в мою комнату, беру Дарта Вейдера и ставлю его на тумбочку перед папой.

Папа удивленно смотрит на меня.

– Открой отделение для батарейки!

– Окей.

Он морщит лоб. Несколько секунд возится с черной пластиковой крышкой на спине Дарта Вейдера, наконец открывает ее и вопросительно смотрит на меня.

– Вынь записку.

Папа достает записку, несколько недель томившуюся в темном нутре Дарта Вейдера.

– Разверни. Читай.

Папа разворачивает листок и некоторое время смотрит на него. Я вижу, как его глаза скользят по листку. Мое сердце громко стучит, я тяжело дышу, а ноги нервно дергаются, как у Осси. Наконец папа переводит взгляд на меня. Время остановилось. Что он сейчас скажет? Он кашлянул и говорит:

– Я пробовал прочитать, но там такие мелкие буквы. Ничего не могу разглядеть!

На мгновение меня охватывает гнев, но потом я начинаю хохотать. Я так нервничала, а он ничего не разглядел! Папа неуверенно улыбается.

Я сажусь на диван и забираю у него листок. И читаю вслух пункт за пунктом, что я должна сделать, чтобы выжить и не стать такой, как она. 1. Остричь волосы. 2. Не приручать никаких живых существ. 3. Не читать книг. 4. Носить только яркую одежду. 5. Не думать слишком много (лучше вообще не думать). 6. Отменить прогулки в лесу. 7. Стать Comedy Queen!

Я закончила читать и посмотрела на папу. У него совершенно несчастный вид, глаза ничего не выражают, а брови нахмурены.

– Саша, любимая. Ты выживешь, нет, не просто выживешь, ты будешь жить! Я знаю. У мамы было много особенностей, которые… отягощали ее жизнь… но было много и замечательных, удивительных черт. И я вижу их в тебе. Я вижу эти черты в тебе!

– Но я НЕ ХОЧУ! Не хочу быть похожей на нее.

– А ты и не похожа на нее, ты сама по себе. Но у тебя же есть мои черты, правда? И ее черты тоже есть.

– Я этого не хочу. Она была больной. Депрессивной.

– Это так. Но не всегда. И не постоянно. Нельзя перечеркнуть все.

Папа встает с дивана. Он подходит к тумбе под телевизором и садится на корточки. И пока две выдры, лежа на спине, скользят рядышком по воде к горизонту, папа открывает тумбу и что-то оттуда достает. Большую книгу в красной обложке. Я знаю, что это. Это альбом с моими фотографиями, когда я была маленькой. Папа кладет его на стол, садится рядом со мной и открывает альбом на первой странице. На ней черно-белое ультразвуковое изображение меня в мамином животе.

– Ты знаешь о том, что мама и ребенок, находящийся у нее в животе, обмениваются клетками? Никто не знает, почему это происходит. Но разве это не здорово?

Под снимком написано папиной рукой: «Наша любимая малышка в восемнадцать недель!»

На следующей странице я лежу в маминых объятиях, у меня короткие темные волосы и бело-синие ползунки со слоном. Мне всего три дня. Мама улыбается и кормит меня молоком из бутылочки. Мы смотрим друг на друга. Внизу мама написала: «Ich liebe dich zum Mond und zurück». Это значит: «Моей любви к тебе хватит на всю дорогу до луны и обратно». Она всегда мне так говорила. До луны и обратно. У меня резануло в сердце. Ведь я это почти забыла.

Мы листаем альбом. Рассматриваем наши фотографии. Вот мы лежим вместе на кровати, и мама читает мне детскую книжку с картинками. Тут мне еще нет года, и я необыкновенно упитанная. Наши головы склонились друг к другу, и видно, что у нас одинаковые волосы шоколадного цвета. Вот папа учит меня кататься на велосипеде, бежит позади меня. Тут мне, кажется, пять лет. Выражение у нас на лицах почти одинаковое – страх и восторг. Вот мама в своем желтом дождевике, она всегда надевала его, когда шла в лес, а я в переносном кресле у нее за спиной. На голове у меня красная шапка-клубничка. У обеих розовые щеки, мама выглядит счастливой. Внизу она написала: «Я и Саша (2,5 года) собираем грибы». Приглядевшись, я вижу, что в моей руке зажата маленькая лисичка.

Папа говорит:

– Ты любила лес. Тебе нравился этот стульчик, ты подолгу спокойно сидела в нем.

– Правда?

Я смотрю на папу. Он не брился несколько дней, и теперь у него что-то вроде короткой бородки. Мне нравится.

– А вообще, ты была очень непоседливой. Еще ты любила, чтобы сначала тебе прочитали книгу вслух, а потом читала ее сама. Тогда ты тоже затихала. Ты такая же любопытная, как она, умная, как она, упрямая и решительная, как она. И… задатки комика, они у тебя точно не от меня, как бы мне этого ни хотелось.

Он засмеялся.

– А помнишь, как она говорила, что у некоторых людей есть юмористическая жилка? Что некоторые люди с нею рождаются? Это легко забыть, потому что у нее была депрессия в последний год, но знаешь, твоя мама была самым веселым человеком, которого я когда-либо встречал в жизни. Я полюбил ее в том числе за это. Вот у кого была юмористическая жилка! Точно как у тебя.

Я почти не вижу морских выдр. Потому что в моих глазах туман от горячих, соленых слез.

Don’t tell me to smile

Есть вещи, о которых трудно говорить, просто невозможно выдавить из себя. В горле застревает ком. Я пытаюсь его проглотить, снова и снова. Смотрю на Линн. Она сидит в синем кресле, откинувшись на спинку. Сегодня на ней серая футболка с разъяренным медведем на задних лапах. У пасти окошко, в нем написано: «Don’t tell me to smile!»[38]

Линн говорит, как будто прочитала мои мысли:

– Иногда бывает легче написать, чем сказать.

Она пододвигает блокнот к моей стороне стола. Я медленно беру его. Сглатываю слюну. Линн передает мне оранжевый фломастер.

Я снимаю колпачок и пишу: «Иногда мне кажется, что я виновата в том, что мама покончила с собой». Секунду я колеблюсь, но потом пододвигаю блокнот и фломастер к Линн. Она читает, смотрит на меня. Морщит лоб. Потом что-то пишет в блокноте и пододвигает его ко мне. Я читаю: «Почему ты так думаешь?»

Я пишу: «Не знаю».

И протягиваю блокнот Линн. Фломастер падает и закатывается под стол.

Линн спрашивает:

– Можно сказать?

Я киваю. Я знаю, что Линн смотрит на меня, но боюсь встретиться с ней взглядом. Я гляжу вниз, на фломастер под столом.

– Саша, почему ты считаешь, что это твоя вина?

Она пододвигает ко мне блокнот, я беру его и кладу на колени, там он и остается. Я говорю почти шепотом:

– Не знаю, но… однажды я подумала, что будет лучше, если она умрет. Это было, когда… когда она очень долго грустила. Плакала каждый день. Я больше не могла вынести ее слез. Злилась. Не могла больше видеть, как она все время лежит под одеялом. Ее немытые волосы на подушке. Я не хотела приводить друзей домой, потому что ужасно стыдилась. Вот тогда я так и подумала, а потом… потом это случилось…

Огромный ком подкатил к горлу. Я пытаюсь его сглотнуть, еще и еще раз. Не могу произнести ни слова. Только смотрю на фломастер. Он такой яркий. Оранжевый, оранжевый, оранжевый.

– Мне кажется, что я… типа, сделала так, что это произошло.

Я взглянула на Линн. Ее большие глаза ласково смотрят на меня.

– Саша. Поверь мне. НЕТ твоей вины в том, что мама покончила с собой. Это точно. На сто процентов. Ради тебя она хотела жить, понимаешь? Мама любила тебя. Ты же это знаешь?

– Откуда вам это известно? Вы же ее не знали.

Мой голос дрожит, но я справляюсь с собой и стараюсь говорить твердо. Не хочу, чтобы наружу вырвался тот, другой, испуганный и растерянный.

– Просто знаю. И кроме того, я говорила с твоим папой. Он ведь знал твою маму. Она очень сильно тебя любила, Саша, слышишь меня?

– К сожалению, недостаточно. Недостаточно сильно, раз оставила меня.

Мой голос переходит на шепот. Еле слышный. Линн выглядит несчастной. Она делает глубокий вдох и длинный выдох.

– Саша, милая Саша. Она жила ради тебя. Но у нее не хватило сил. Ведь она была больна. Иногда люди с депрессией не справляются с жизнью. Твоя мама не справилась. Это ужасно горько.

Я смотрю в окно. На белое небо. Не серое, не синее, а совершенно белое от облаков. Мои губы плотно сжаты, я жую гладкую внутреннюю поверхность щеки, пока не прокусываю ее. Во рту вкус крови. Тело становится тяжелым, как будто свинцовым.

– Я думаю… может быть… я могла что-то сделать.

Минуту Линн сидит молча. Красная стрелка будильника на столе двигается порывистыми шажками. Секунда за секундой. Сидя на стуле, Линн наклоняется вперед и внимательно смотрит на меня. Потом говорит:

– Недавно мне в интернете попалась одна вещь. Я, конечно, не знаю, как это было у твоей мамы, но сразу подумала о ней. Там один парень описал свое состояние, когда ему было ужасно плохо, у него была тяжелая депрессия. Жить не хотелось. Он написал, что чувствуешь себя, как будто попал в автокатастрофу и находишься на грани гибели. И не можешь из этого состояния выйти. В том смысле что, когда ты попал в автокатастрофу, то не думаешь ни о чем другом, понимаешь? Не вспоминаешь о прекрасном, что было в твоей жизни, не замечаешь хороших людей вокруг себя, не строишь планов на будущее. Нет ничего, кроме катастрофы. Больше не чувствуешь вообще ничего. Ты пытаешься бороться, но не получается. Трудно управлять своими чувствами, когда постоянно находишься в центре крушения, правда? Тебе больно, как будто получил сильный удар при столкновении. Хотя это не физическая боль, она находится в твоем мозгу. В голове и в сердце. В мыслях и чувствах. В таких случаях нужна профессиональная помощь. Психологов, врачей, психиатров, нужны лекарства, необходимо лечь в больницу. Нужно снять это состояние кризиса, понимаешь? Саша, что ты могла сделать, чтобы помочь маме, если с этим не справилась психиатрия? Ты просто ее ребенок, а не господь бог.

– БЫЛА ее ребенком.

– Ты и сейчас ее ребенок. А она по-прежнему твоя мама.

– Нет. Ее нет.

Слезы подступают к глазам. Я чувствую, какие они жгучие.

– Она существует внутри тебя.

Линн встает и садится на корточки передо мной. Берет меня за руку. Кладет ее на мою грудь. Туда, где находится сердце.

– Она у тебя здесь. И все моменты, когда вы были вместе. Все воспоминания. Все ее объятия. Твое тело их помнит. Твой мозг их помнит. Они хранятся внутри тебя. В сердце.

Я встаю, одним рывком, так что Линн падает назад и садится на пол. Я тороплюсь, очень тороплюсь лечь на пол, чтобы слезы не вытекли из глаз. Я понимаю, что это выглядит очень странно, но мне все равно. Одно дело плакать перед папой, и совсем другое – в ДПП, перед психологом.

Линн удивляется:

– Ой, что случилось?

Мои глаза смотрят перед собой, на потолок. Если моргну, слезы выкатятся. Моргать нельзя.

– Саша, почему ты легла на пол?

Линн пододвигается ко мне и садится рядом. Осторожно гладит по волосам. Я всхлипываю.

– Не хочу плакать. Не хочу постоянно плакать, как мама.

– Послушай. Это не опасно – плакать или грустить. Это бывает опасно, только когда человек остается один на один с грустными мыслями и чувствами. Потому что тогда ему кажется, что проблема неразрешима и что ему всегда будет плохо, что он один во всем мире.

– Я не хочу, чтобы вы думали, что у меня депрессия или что у меня психическое расстройство. Я совершенно нормальная!

– Ну ты даешь, старушка! Нет у тебя никакого психического расстройства! Ты что, боялась, что я так подумаю? Нет ничего странного в том, что ты плачешь. У тебя горе. Ты скучаешь по ней, скучаешь по своей маме.

Тут слезы переполняют мои глаза и выливаются на щеки, они текут по ушам, льются на пыльный пол, оставляя мокрые следы. Я поворачиваюсь на бок, сворачиваюсь калачиком и, рыдая, говорю:

– Я… я больше никогда и никому не скажу «мама».

Из моего горла вырывается странный звук, похожий на вой маленькой собаки, меня начинает колотить. Линн кладет руку на мое плечо, притягивает к себе по слегка запыленному полу и обнимает. Я дрожу всем телом, как будто меня кто-то трясет. Прижимаюсь лицом к плечу Линн, теснее, еще теснее, наверно, Линн от этого больно, мне самой больно, снаружи и внутри, и я не знаю, что делать. Мы сидим так сколько-то минут, мое тело продолжает дрожать, слезы льются ручьем, а Линн говорит:

– Поплачь, моя хорошая, поплачь, малышка Саша, вот так.

И через некоторое время вой прекращается. Потом тело перестает сильно дрожать. Я, всхлипывая, прерывисто дышу. А потом слезы как будто заканчиваются.

Внутри меня пусто и тихо. И нет комка в горле. Он исчез вместе со слезами. Просто исчез. Линн гладит меня по волосам, вокруг тихо и спокойно. Я сажусь. Вижу, как Линн тоже поднимается и садится. Не уверена, но похоже, она тоже плакала. Ее футболка потемнела на плече от моих слез. Образовалось большое пятно. Похожее на дерево. Ствол и пышное облако кроны. Мама любила лес.

Я киваю на пятно:

– Извините.

– Да господи, ничего страшного!

Она протягивает мне носовой платок, я вытираю слезы и сморкаюсь. Линн тоже берет бумажную салфетку и вытирает под глазами. Потом говорит:

– Слезы – это самая чистая жидкость из всех, которые есть в человеческом организме.

– Да?

– Сама подумай: пот, кровь, моча, сопли – что чище?

– В таком случае вам повезло, что я не стала пи`сать, как сначала собиралась.

Линн фыркает. Тихонько. Носом. Я тоже фыркаю. Она еще раз. Я вижу по ее глазам, что ей хочется засмеяться, но она сдерживается. Глаза сощурены, голова втянута в плечи. Я чувствую, как меня разбирает смех. И тут мы одновременно начинаем хохотать. Громко. Хохочем и не можем остановиться. И когда уже кажется, что вот сейчас остановимся, мы встречаемся друг с другом взглядами и снова начинаем хохотать. Проходит несколько минут, прежде чем мы успокаиваемся.

– Ты такая смешная, Саша!

– Правда? Вы так думаете?

Мои щеки зарделись от этих слов.

– Да! У тебя быстрая реакция и острый ум.

– Я буду стендапером! Я говорила?

– Нет, никогда. Ты говорила только о том, как тебе нравится хоровое пение…

Я смущенно улыбаюсь.

– Это я просто так сказала…

– Я так и думала.

Линн тихонько толкает меня в бок.

– Если хотите, я могу показать вам свою программу в следующий раз. Это только так говорится «программа», а на самом деле она занимает всего три минуты.

– Еще бы! Конечно, хочу!

Линн провожает меня до комнаты ожидания и обнимает на прощание. Уже в дверях я вдруг останавливаюсь. Чтобы спросить кое о чем.

– Линн?

– Да?

– Ты тоже плакала?

– Да.

– Ты всегда плачешь со своими пациентами?

– Я бы не сказала, что всегда, но, когда меня что-то особенно трогает, случается, что к глазам подступают слезы. Но при этом я редко ложусь на пол.

Линн улыбается. Я тоже.

Линн осторожно спрашивает:

– Тебя это встревожило?

– Да нет, все в порядке.

– Слава богу.

Я говорю:

– Давайте в следующий раз смеяться, когда будем лежать на полу. Для разнообразия.

– Или и то и другое. Понемножку, – отвечает Линн, и я киваю.

Take me home

Майским субботним утром я просыпаюсь от того, что папа одним рывком поднимает штору. Солнечный свет режет мне глаза, как лазерный меч.

Я кричу:

– Нет! Опусти штору!

Я отворачиваюсь и натягиваю одеяло на голову. Я чувствую себя ужасно уставшей.

– Саша, дорогая, мы отправляемся в поездку. За город.

– Спасибо, нет.

– Спасибо, да. Я взял напрокат машину!

Он садится на кровать и приподнимает одеяло. Щекочет мою шею.

– Зачем? Мне нравится в городе.

– Я решил устроить пикник. Тебя не соблазнят свежее сладкое манго? домашние булочки с корицей? бутерброды с ореховым маслом и джемом? Разве плохо? А? А? А?

Он щекочет меня подмышками, и я натужно смеюсь.

– Давай съедим все это дома. На балконе.

– Но Саша! Встряхнись! Ведь хорошо выехать на природу. Погулять в лесу. Устроить пикник на уютной поляне.

Пункт 6. Отменить прогулки в лесу.

Я могу больше не держать в голове свой список, потому что Линн сказала, чтобы я забыла о нем и думала о том, чем я хочу заниматься в жизни, независимо от того, любила это делать мама или нет.

Я сажусь на кровати и широко зеваю. Смотрю на часы.

– Но папа! Дарт Вейдер показывает всего лишь восемь часов! И сегодня суббота!

– О, господи! Ну позвони в «Права детей». Быстро одевайся!

* * *

Спустя час я сижу с недовольным видом на пассажирском сиденье рядом с папой, а папа поет, нет, простите, кричит, вместе с группой «Рамштайн»[39]:

– DU HAST! DU HAST MICH![40]

Мы всегда выбирали по очереди, что будем слушать в машине, и раньше, когда нас было трое, получалось, что каждую третью песню ставили по твоему выбору. Теперь каждую вторую.

Мы едем по мосту. На указателе написано «Дроттнингхольм»[41], и через мгновение я вижу, как с левой стороны выплывает огромный светло-желтый замок. Он отражается в воде. Белый пароход жутко медленно пыхтит в сторону причала. Из трубы валят серые клубы дыма. Когда Рамштайн заканчивается, я выбираю «Take me home, country roads»[42]. Мама любила эту песню и часто ее выбирала. Папа бросает на меня взгляд. Я не подпеваю, как это только что делал папа, но про себя слышу мамин голос:

Almost heaven, West Virginia

Blue Ridge Mountains, Shenandoah river

Life is old there, older than the trees

Younger than the mountains, blowing like the breeze

Country roads, take me home

To the place I belo-o-ong[43].

Мы проезжаем замок, рощицы, конюшни, пересекаем сельские дороги, а папа все едет и едет. На самом деле я люблю кататься на машине и могу бесконечно сидеть рядом с папой и просто ехать. Просто ехать вперед. Дальше и дальше. Но папа вдруг сворачивает на узкую дорогу. Я успеваю прочесть на указателе: «Черное озеро». Сначала дорога асфальтированная, потом становится гравийной. Машину трясет, она подпрыгивает. Наконец мы останавливаемся у белых ворот перед большим красным домом.

– Зачем мы сюда приехали?

Папа отвечает загадочно:

– Познакомиться… кое с кем.

Я хмурюсь. Не люблю сюрпризов.

Щенячий приступ

На газоне, чуть в стороне от красного дома, большая площадка для выгула собак, огражденная проволочной сеткой. Там с лаем бегают маленькие угольно-черные, коричневые и пятнистые щенки кокер-спаниеля. Их лай больше похож на тявканье.

Щенки сопят, из их полуоткрытых ртов, в которых видны белоснежные зубки, вырываются «ваф-ваф!» и «виф-виф!». Они весело носятся, кусают друг друга за уши и протискиваются к набухшим соскам своей мамы, которая устало лежит на траве. Вот образовалась маленькая горка из двух щенков: один, черный, разлегся прямо на другом – маленьком, пушистом, шоколадного цвета. Я пробую сосчитать их, но щенков так много, и все они беспрестанно крутятся. Невозможно за ними уследить, но думаю, что всего их семь или даже восемь.

Сама не знаю, как это произошло, но я вдруг оказалась у заграждения. Наверное, делала шаг за шагом, но точно не знаю, как очутилась у сетки. Щенки невозможно милые! Меня как будто ударили футбольным мячом прямо в грудь, или случился сердечный приступ, но приятный. Щенячий сердечный приступ.

Я опускаюсь на колени перед сеткой и просто смотрю на них, а сердце наполняется нежным теплом, мягким, как вата. Мне становится хорошо и спокойно. Щенок шоколадного цвета пытается высвободиться из-под черного, но тот продолжает лежать у него на спине, похожий на детский рюкзак в виде щенка. В конце концов шоколадный кусает черного за ухо, тот взвизгивает и спрыгивает с брата.

Высвободившись, шоколадный подбегает ко мне, из пасти высовывается маленький розовый язык. Щенок просовывает свой круглый нос в дырку в сетчатом заграждении и утыкается им в мою ладонь. Нос влажный и прохладный. И вдруг кусает меня за большой палец своими маленькими острыми зубами.

– Ай! Разве хорошо кусать человека, которого впервые видишь? А? Разве это хорошо?

Я говорю это таким умильным голосом, каким обычно не разговариваю. Щенок отпускает мой палец и смотрит на меня круглыми карими глазами. Наклоняет голову набок. Потом пытается вытащить нос, но тот застрял в сетке! Щенок растерян, он не знает, что делать. Никогда не случалось наблюдать ничего уморительнее!

Я смеюсь:

– Ну же, дружок, просто отойди назад.

Наконец щенок высвобождает свой нос и от радости фыркает и кружится на газоне так быстро, что его обычно висящие уши поднимаются вверх. А хвост все время виляет туда-сюда. Потом щенок останавливается и смотрит на меня. И тихонько поскуливает, как будто хочет что-то сказать.

Папа садится рядом со мной на корточки.

Я спрашиваю:

– Интересно, чего он хочет? Может, проголодался?

– Наверное, просто приветствует тебя.

Из дверей красного дома выходит женщина. На ней светло-голубые поношенные джинсы с большими дырами над коленями, черные волосы забраны в пучок на макушке. На ногах большие резиновые сапоги, хотя дождя нет. Она кричит нам:

– Привет! Я гляжу, вы уже познакомились.

Папа встает с корточек:

– Да, извините, мы зашли на собачью площадку… надо было, конечно, сначала постучаться…

Женщина машет рукой, показывая жестом, что это неважно.

– Только ненормальный пройдет мимо щенков!

Она подходит и пожимает папе руку.

– Анита.

– Аббе. То есть Альберт.

Я смотрю на Аниту, но не могу заставить себя встать, потому что щенок лижет мою руку маленьким розовым языком и мне не хочется его прерывать. Я говорю Аните только короткое «Привет!». Анита кладет руку мне на плечо:

– Нет, только посмотрите! Уже нашли друг друга!

Я удивленно смотрю на нее.

– Ну да, ведь вы заказали как раз этого щенка. На следующих выходных можно его забрать. Мы назвали его Фадж, потому что у него шерсть как шоколадная помадка. Похоже? Я имею в виду окрас.

– Но, папа, я же говорила, что мы не можем…

Я замолкаю. Бормочу что-то невнятное. Я могла бы догадаться, когда увидела собачий питомник. И все-таки не сообразила. Значит, это Фадж? И он мог бы стать моим щенком? Это тот самый щенок с фотографии, которая лежит в коробке, задвинутой глубоко под мою кровать? Папа, похоже, ничего не слышит. Он занят тем, что просовывает палочку в ячейку сетки, чтобы черный щенок уцепился за нее.

– У всех щенков имена по названиям шоколадок. Вот это его сестра Тупла…

Анита показывает на черного щенка, который только что лежал на Фадже, а теперь усердно грызет папину палку.

– А там, у миски с водой, Нуга, у нее шерсть чуть темнее, чем у Сникерса. Еще у нас есть Баунти, Марс, Крокант и… где же она? Любит куда-нибудь спрятаться…

Вдруг из-под мамы выползает маленький щенок, у него черное брюшко и спина, а ноги и нос коричневые. Мама сонно смотрит на него, а потом приветливо фыркает носом.

– А вот и она! Мелисса!

Мы с папой смеемся.

Анита говорит:

– Нам не хватило названий шоколадных батончиков. Подождите, я принесу Фаджа, чтобы вы познакомились с ним как следует.

Она обходит заграждение и открывает калитку. Щенки неуклюже бегут к ней, натыкаясь друг на друга. Анита осторожно опускает ноги в резиновых сапогах между маленькими щенячьими тельцами.

Она гладит маму щенков.

– Наша бедняжка Тильда так устает! Восемь щенков! Только представьте! Заботиться о восьми детях! И нет никого, с кем можно было бы разделить хлопоты.

Она подмигивает папе, не подозревая, что между папой и Тильдой намного больше общего, чем можно подумать. У меня, конечно, нет семерых братьев и сестер, и тем не менее…

Я спрашиваю:

– А где их папа?

– Укатил к себе в Смоланд[44], он родом оттуда.

Я с облегчением выдыхаю, значит, он жив. Что за странная мысль! С какой стати ему умирать?

Анита поднимает Фаджа и протягивает его мне через сетку. Щенок удивлен. Я подхожу и беру его. Он дрожит, карабкается и вертится у меня на руках, мои пальцы утопают в его мягкой, густой шерсти. Щенок утыкается носом мне в подмышку и чихает, один раз, два, три! Потом трясет головой так, что уши развеваются. Я смеюсь и встречаюсь взглядом с папой. Он улыбается.

Вдруг Фадж затихает. Его маленькое тельце греет мою грудь. Он смотрит на меня своими красивыми, золотисто-карими глазами, потом лижет меня в губы и кончик носа.

Я чувствую, как во мне кружатся пузырьки всех цветов радуги. Они поднимаются к сердцу и голове, а там, один за другим, лопаются с легким щелчком. Из них проливается что-то чистое и горячее. Наверно, это любовь.

Фадж

В машине по дороге домой я молчу. За окном пролетают мимо деревья, водоемы, дома, но я ничего не вижу, хотя смотрю в окно широко открытыми глазами.

Могу я и правда не обращать внимания на свой список? Могу проигнорировать пункт номер два? Может быть, самый главный из всех?

Пункт 2. Не приручать никаких живых существ.

Дело не в том, что я НЕ ХОЧУ заботиться о Фадже. Нет никого в целой вселенной, о ком мне хотелось бы заботиться больше. Но я ужасно боюсь не справиться. Вдруг я НЕ СМОГУ? Вдруг окажется, что я не умею этого делать? Вдруг я… вдруг ему из-за меня будет плохо? И он будет страдать? В таком случае мне придется отдать его. И тогда он будет страдать от разлуки. Оставленный.

С другой стороны, я представляю, как просыпаюсь по утрам, а в ногах у меня лежит маленький теплый щенок. С головы свисают пушистые уши. Он машет хвостом. Разве жизнь не станет от этого веселее? Разве я не буду его сильно любить?

Когда мы ушли из собачьего питомника, папа сказал, что примет любое мое решение. Но было видно, что ему хотелось взять собаку. Он сделал, наверно, пятьдесят снимков Фаджа и других щенков.

Папа сказал: «Будет интересно рассматривать фотографии, каким он был маленьким. Если мы заведем альбом». Я не ответила, но тоже сделала несколько снимков.

В моей голове хаос. Надо понять, как быть. Прий- ти к правильному решению логически. Я вынимаю из кармана мобильный телефон. Позвонить Марте, спросить ее совета? Не знаю. А что еще я могу сделать? Я начинаю писать сообщение.

Не понимаю, как это произошло, но вдруг выплыла старая эсэмэска, у меня замерло сердце. В одно мгновение. Это было сообщение от мамы. Я тупо смотрю на экран. Как оно выплыло? Откуда взялось? Не понимаю. Перевожу взгляд на папу, но он следит за асфальтовой дорогой, которая поворачивает туда-сюда, скребет свою отросшую щетину и гундосит под нос, кажется, Country roads.

Я снова смотрю на экран мобильного. Вместо того чтобы написать Марте, я набираю в поиске «Фадж». Потому что мои мысли крутятся, путаясь, вокруг Фаджа. Появляется мамино сообщение:

«Привет, mein liebling![45] Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше и справилась с тестом по математике. Я после работы буду проезжать мимо твоего любимого магазина. Какой фадж лучше купить? а) английский ванильный, b) бананово-ореховый или с) из темного шоколада со смартис? Неважно, для праздника или в утешение! В любом случае фадж у нас будет! Все равно, по какому поводу. Целую и обнимаю, мама ».

Я перечитываю сообщение второй раз, третий, двадцать пятый. Мне никогда не надоест. Она прислала его два года назад. Нахожу другие мамины эсэмэски, читаю:

«Надеюсь, вчера я не была чересчур строга с тобой! Прости, просто был небольшой стресс . И я беспокоилась из-за твоего живота. Завтра сходим к врачу».

«Привет, детеныш! Как дела? Тебе хорошо у бабушки? Занятие было интересным, но побыть с тобой раз в тысячу интересней, так что я уже еду домой. Тем более что занятие закончилось:) Я заберу тебя примерно в 14:15 (в четверть третьего). Ich liebe dich zum Mond und zurück и ужа-а-асно соскучилась! Объятия и поцелуи от мамонтихи!»

«Ха-ха, я заметила, что ты пользуешься моим Spotify[46]. Я слушаю Джона Денвера, и вдруг исчезает звук! Теперь я знаю, что слушаешь ты! Обнимаю, твоя мама-шпион».

Я вдруг отчетливо представляю маму, когда она еще была по-настоящему моей мамой. Интересовалась, как я справилась с тестом по математике, покупала в моем любимом магазине сладости, посылала мне поцелуи, объятия и сердечки. Беспокоилась, когда у меня болел живот, просила прощения, если была не в духе, и писала, что соскучилась по мне. Вспомнила, как мы просто болтали о чем-нибудь. И я вдруг понимаю, что мама заботилась обо мне. Очень хорошо заботилась. Неправда, что она не справлялась с ролью мамы. Так что пункт два в моем списке неправильный с начала и до конца.

Мама любила меня, согревала своим теплом, кормила. И даже больше того. Она покупала для меня сладости, когда я была расстроена из-за теста по математике, потому что знала, что это меня утешит.

Я поняла, что Линн была права. Мамина любовь живет внутри меня, хранится в моем сердце и греет, как солнце.

Я снова перечитываю первую эсэмэску, и вдруг мне открывается ее смысл.

В любом случае фадж у нас будет! Все равно, по какому поводу.

Как будто мама с небес подсказала мне решение.

– Папа, я решила.

– Да? И что?

– Я хочу взять Фаджа. Хочу о нем заботиться.

– Правда? Правда хочешь? О, Саша, я ТАК РАД!

– Да. Я думаю, я справлюсь.

– Конечно, справишься! В этом нет никаких сомнений! Мы вместе справимся.

* * *

Вечером у себя в комнате я рассматриваю фотографии Фаджа в мобильном телефоне, которые сняла в собачьем питомнике. Было очень трудно сделать хорошие снимки, потому что он не сидел на месте. Носился так, что задирались его мохнатые уши, падал, утыкаясь носом в траву, вскакивал и снова мчался, сталкиваясь со своей сестрой Туплой. Я рассматриваю фотографии и громко смеюсь, он такой забавный, такой неуклюжий и такой непоседа. Из десяти снимков девять получились смазанными. На единственном четком Фадж сидит на траве и смотрит прямо в камеру своими красивыми золотисто-карими глазами. У него круг- лый, как печать или как половинка мячика, нос. Шерсть на голове и груди вышла немного светлее, больше похожа на ванильную помадку, но на ушах и лапах шоколадная.

Я нажимаю на фото, чтобы его отослать. Загружаю в сообщение. Пишу:

«Привет, мама! Ты права. Фадж у нас будет! Я тоже люблю тебя до луны и обратно. И всегда любила. И всегда буду любить. Целую и обнимаю. Саша ».

И отсылаю эсэмэску.

До луны и обратно

Я стою перед могилой. Вот она. Могила. Надгробие. Серое и гладкое. На нем твое имя. Сабина Рейн. Золотыми буквами. Рядом с датой твоего рождения маленькая звездочка, с датой смерти – маленький крестик. Все написано золотом. Сегодня теплый солнечный день. Буквы блестят на солнце. Порядковый номер золота – 79. Ты должна была прожить семьдесят девять лет. Как минимум. Но случилось по-другому. Тебе было всего тридцать шесть. Сегодня, 27 мая, тебе исполнилось бы тридцать семь.

Ты, наверно, удивляешься, почему я не навещала тебя раньше. Я не могла, потому что не могла представить себе, что больше никогда тебя не увижу. Я и теперь не могу это представить. Или, может быть, не хочу? Иногда мне все еще кажется, что однажды ты придешь домой. Я жду, что услышу, как ты стукнула в дверь, повернула ключ, вошла и крикнула «Привет!». Ты всегда так делала раньше.

Иногда, когда я скучаю по тебе так сильно, что боль пронизывает все тело, перед тем как лечь спать, я спрыскиваю воздух над кроватью твоими духами. Ложусь и закрываю глаза, а маленькие капельки твоих духов оседают на меня. И мне кажется, что ты рядом. Сидишь на моей кровати. И говоришь: «Ich liebe dich zum Mond und zurück».

Посмотри, что я принесла! Видишь? Это бутылка с ракушками, камешками и окаменелостями, которые мы с тобой собрали во время каникул на Готланде два года назад. Помнишь, как мы купались в море? Как ты меня высоко поднимала, кружила, а потом бросала в воду? Еще и еще. На тебе было черное бикини с белыми бусинами на завязках, а на мне купальник с собачками. Сейчас он мне мал, конечно. Мы всегда быстро загорали, ты и я, даже когда в основном лежали под зонтом и читали. А папа становился розовым, как поросенок. Помнишь, как мы его за это дразнили? Этим летом мне придется одной его дразнить.

Папа сказал, чтобы я не сидела на земле, потому что она еще сырая, но на чем мне тогда сидеть?

Ты не будешь против, если я выложу ракушки вокруг твоей могилы, получится как рамка? Вообще-то это панцири разных моллюсков. Так ты сказала. Вот эти, черно-синие, внутри переливаются, – от съедобных мидий. Эти, белые, с бороздками, – от сердцевидок. А тут еще… тут еще от песчаной мии, по-моему, ужасно красивая. У нее тонкие края, снаружи она желтая, как абрикос, а внутри ослепительно белая. А вот окаменелости. Посмотри на эту, она полосатая! А эта с пятнышками, и на этой есть маленький отпечаток. Похож на завиток улитки. Я не рассматривала их, наверно, два года. Но я помню! «Фоссилии (окаменелости) – это организмы или растения, которые сохранились в мягких породах и оставили отпечаток. Им может быть несколько миллионов лет!» Видишь? Я почти все помню.

Вот самый красивый камешек. Ты за ним ныряла. Глубоко в море! Он совершенной овальной формы, белый и гладкий. Не знаю, можешь ли ты прочитать, что я на нем написала красным лаком для ногтей. Тут написано: «Ятебя дои обратно».

Мы с папой посадим здесь цветы. Видишь? Вот они, в пакете. Розовые розы, красные хризантемы (они означают любовь) и голубые незабудки. Незабудки означают «не забудь меня». Глупое название. Как будто я могу тебя когда-нибудь забыть.

Тебе, наверно, интересно, где папа? Они с Фаджем пошли прогуляться по церковному двору. Поискать лопату и принести воды для цветов. Странно, правда? Три месяца назад я понятия не имела о его существовании, а теперь люблю Фаджа больше всех на свете. На самом деле мы зовем его Фанни. По бабушкиной вине, если можно так сказать. Когда папа позвонил ей и сказал, что мы решили взять Фаджа, она закричала:

– Что? Фанни? Что за странное имя для собаки!

Сначала мы называли щенка Фанни в шутку, а потом это имя к нему, типа, пристало. К тому же я прочитала, что собаки лучше понимают имена из двух слогов. И звать легче: «Фа-а-нни-и-и!» Я теперь читаю жутко много книг про собак. Из-за Фанни. Знаешь, мама, одно время я совсем перестала читать. Запретила себе. И еще много других вещей. Гулять, думать слишком много, приручать какое-нибудь живое существо. Я составила список из семи пунктов. Я знаю, это странно, но я вправду считала, что только так могла выжить. Потом я поняла, что это неправильно. И когда снова стала читать, почувствовала, как сильно соскучилась по книгам! Должна признать, что учиться в школе и сдавать тесты легче, когда читаешь, а не только пользуешься ютубом. К тому же оказалось, что некоторая информация на нем АБСОЛЮТНО ОШИБОЧНАЯ. Мне задали сделать доклад о какой-нибудь стране. Я выбрала Японию, и выяснилось, что слово «васаби» вовсе не означает крепость «в осаде».

С чтением вообще получилось здорово. Я сказала папе: «Если ты бросишь курить, я снова буду читать». На самом деле я уже начала читать, но папа об этом не знал. Папа задумался на секунду, а потом спрашивает, можно ли ему будет курить в особые, праздничные дни, например в Новый год и в день его рождения. «Окей, – отвечаю, – но тогда я тоже буду читать книги по особым, праздничным дням, например в новый год и в день моего рождения». Тут вдруг папе пришла светлая мысль, что для здоровья лучше не курить совсем.

Фанни живет с нами две недели. Ты бы его полюбила! Он самый милый щенок на свете! Только он, типа, погрыз твои черные шлепанцы, прости его за это! Наверно, у него чешутся зубы. Представляешь, у собак, оказывается, тоже есть молочные зубы!

Фанни любит деревья, совсем как ты! Папа выбрал это место для твоей могилы, потому что посчитал, что тебе понравится лежать в тени большого дерева. Я спросила у папы, как оно называется, но он понятия не имеет. А ты бы знала. И я узнаю.

Папа и Фанни скоро придут. И ты с ним познакомишься! Ты ведь знаешь, что папа подарил мне его на мое двенадцатилетие? Правда отличный подарок?! А тебе сегодня исполнилось тридцать семь лет. Ты знаешь, что 37 – это порядковый номер рубидия? Рубидий используют в атомных часах. Это самые точные часы. Тебе бы такие понравились. Потому что ты никогда не опаздывала. Папа называл тебя «временной пессимист». Потому что ты всегда выходила сильно заранее. Папа, скорее, временной оптимист. Он рассказывал, что на первое свидание ты пришла на пятнадцать минут раньше, а он опоздал на пятнадцать минут. И ты рассердилась. Но все равно вы друг друга полюбили. А я временной реалист. Мне кажется, это лучше всего.

Сказать тебе одну удивительную вещь? Рубидий еще используют, чтобы справиться с депрессией. Если бы ты лечилась рубидием! Он бы помог лучше твоих лекарств.

Мама, мне так много нужно тебе рассказать! У Марты появился свой канал на ютубе, называется Banjo Baby! Она там красиво играет на банджо. И у нее уже шестьдесят девять подписчиков! А ее лучшее видео получило четыреста семнадцать просмотров. Круто, что так много людей интересуются банджо. Кто бы мог подумать? А еще знаешь что? Осси подарил мне электрогитару, и я уже немножко научилась на ней играть! Очень крутая! Красивая. Она называется Squier JV Stratocaster, а цвет называется «морская волна». Это, типа, зеленый.

Марта немножко научила меня играть, но, знаешь, банджо все-таки отличается от гитары, хотя оба инструмента струнные. Папа говорит, что я должна репетировать в местном клубе, а то все соседи жалуются, что я в прошлый (и единственный) раз слишком громко играла. Это потому что я вышла играть на балкон, а усилитель направила во двор, чтобы не мучить уши Фанни. Звук отражался от домов, поэтому получилось очень громко. Но вместо того чтобы наслаждаться музыкой, соседи позвонили дежурному по охране порядка. Честно говоря, я думаю, они просто завидуют моим творческим способностям.

Мы с Мартой думаем организовать свой бэнд. Сейчас придумываем ему название. Выбираем между Horrified Asparagus[47] и Cosmic Peace Frogs[48]. Как думаешь, какое лучше? Некоторые считают, что банджо и электрогитара плохо сочетаются, но это потому что они не слышали, как мы играем. Осси сказал, что попробует организовать для нас репетиционный зал в клубе. Это может случиться завтра, а может через два года. С Осси никогда не знаешь.

Послушай, я должна спросить у тебя кое-что. Помнишь Тиру? Которая еще всегда вредничает. В прошлую пятницу она громко пукнула на уроке, когда делала доклад про изобретения. Странно, правда? Я как раз положила за подкладку ее куртки записку, в которой пожелала ей, чтобы это произошло. Там, на небе, у тебя, наверное, есть занятия поинтересней, чем заставлять Тиру пукать, но все-таки… Это ты организовала? Если так, мама, это круто!

Мама, вон они идут! Смотри, вон там, на склоне. Фанни бежит впереди, папа за ним. Видишь, какой он милый! Фанни. У него мохнатые уши шоколадного цвета! Изо рта торчит кончик розового языка!

И последнее, мама! Скажу, пока Фанни не прибежал, а то он, как ребенок, требует много внимания. Я стала стендапером! Представляешь? На самом деле это благодаря моему списку. Я расскажу тебе свои лучшие шутки, когда приду в следующий раз. Надеюсь, ты скажешь, что у меня есть юмористическая жилка. Хотя… у тебя ведь сегодня день рождения, а я настоящая Comedy Queen. Так что попробую пару шуток прямо сейчас. Ты не против?

Итак, бурные аплодисменты! Я начинаю!

Об авторе

Йенни Йегерфельд – шведский психолог и писательница. Первый роман Йенни для подростков – «Лежу на полу, вся в крови» – вышел в 2010 году и сразу же получил премию Августа Стриндберга. В 2017 году Йегерфельд выиграла премию Астрид Линдгрен. Роман Comedy Queen попал в шорт-лист премии Августа Стриндберга в 2018 году.

Примечания

1

В самом деле? (англ.) (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Район Стокгольма.

3

Пожалуйста! (англ.).

4

Я всегда буду говорить по-немецки (нем.).

5

Зоопарк в Стокгольме.

6

Хотите верьте, хотите нет (англ.).

7

Королева комедии (англ.).

8

Автотрасса в Стокгольме.

9

Персонаж первых шести фильмов серии «Звездные войны».

10

Second ife – «Вторая жизнь» (англ.). Виртуальный мир с элементами игры и соцсети, насчитывает более миллиона пользователей.

11

Элвис Пресли – популярный американский певец и актер XX века, «король рок-н-ролла».

12

Синдром дефицита внимания с гиперактивностью.

13

Здесь: хоть что-нибудь (англ.).

14

Спортивный центр в природном заповеднике недалеко от Стокгольма.

15.

15

Боже мой! (англ.).

16

Бельман – герой многих шведских анекдотов.

17

«Вошел в здание» (англ.). Отсылает к фразе «Elvis has left the building» («Элвис покинул здание»), которую часто использовали на выступлениях Элвиса Пресли, чтобы объявить публике об окончании концерта. Позже ее стали использовать как панчлайн.

18

Резкий звук натянутой струны (англ.).

19

Тебе сегодня повезло, милая! (англ.).

20

Бейонсе – американская певица в стиле R’n’B.

21

Что происходит? (англ.).

22

Мост через залив в центральной части Стокгольма.

23

Станция стокгольмского метро.

24

Я не знаю (англ.).

25

Скандинавский говор, распространенный на северо-западе Швеции в области Даларна.

26

Популярное шоу на шведском общественном телеканале.

27

Да! (англ.).

28

Знаменитый клоун шведского «Театра тишины» для слабослышащих.

29

Извини (англ.).

30

Дерьмо (англ.).

31

Что угодно, лишь бы работало (англ.).

32

Большое спасибо (англ.).

33

Улица в Стокгольме.

34

«Жаль, что тебя здесь нет», название песни группы Pink Floyd (англ.).

35

Улица в Стокгольме.

36

Хорошо сработано (англ.).

37

Дорогой район Стокгольма.

38

Не говори мне: «Улыбайся!» (англ.).

39

Немецкая метал-группа.

40

Ты! Ты меня [cпросила…] (нем.).

41

Дворцово-парковый ансамбль в окрестностях Стокгольма.

42

«Приведите меня домой, сельские дороги» (англ. – первая строка песни американского барда Джона Денвера, исполнителя фолк-музыки).

43

В Западную Вирджинию, что подобна раю, / К горам Блу-Ридж, реке Шенандоа, / Жизнь здесь стара, старее, чем деревья, / Моложе, чем горы, крепнет, словно легкий ветерок. / Приведите меня домой, сельские дороги, / В то место, которому я принадлежу (англ.).

44

Провинция в южной Швеции.

45

Моя любимая (нем.).

46

Интернет-сервис, позволяющий легально и бесплатно слушать музыку.

47

«Испуганная спаржа» (англ.).

48

«Космические лягушки» (англ.).

Content

Йенни Йегерфельд
Comedy Queen = Королева стендапа

Юмористическая жилка

Клоунский шарик

Как погладить кролика

Список

Красная скальпоснимающая сарделька

Особенная поневоле

Обожаю Марту

Самые хрустящие сухарики

Люди меняются

Счастливая и нормальная

Темно-серый прямоугольник

Родительское собрание

Гарри Поттер не жаловался

Тарелка хрустящих земляных корочек

Надпись на стекле

Никогда не летайте в клоунском колпаке и плавках

Я покажу тебе «чокнутая»!

Оставить, раздать, выбросить

Свинья грязь найдет

Несчастная и ненормальная

Не то, не то, не то!

На мне сидит чертенок

Лайм, хитроумно припрятанный в купальнике

Слезы

Забытый шип

Темное нутро Дарта Вейдера

Don’t tell me to smile

Take me home

Щенячий приступ

Фадж

До луны и обратно

Об авторе

Примечания