Доминик Рок

Охотник за ароматами. Путешествие в поисках природных ингредиентов для культовых парфюмов от Guerlain до Issey Miyake

Dominique Roques

Cueilleur d’essences. Aux sources des parfums du monde

© Agence litteraire Melsene Timsit.

© Editions Grasset & Fasquelle, 2021.

© Крупичева И., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается моему отцу, показавшему мне путь к деревьям

«Медли на

финикийских базарах, толкайся в лавчонках, щупай

ткани, янтарь, перламутр, кораллы,

вещицы, сделанные из эбена,

скупай благовония и притирания,

притирания и благовония всех сортов».

Константинос Кавафис, «Итака». (перевод с греческого Г. Шмакова под редакцией И. Бродского)

Пролог. Собиратели всего мира

Для нас ароматы одновременно привычны и загадочны. Они всегда обращаются к нашей ольфакторной памяти, обрывкам воспоминаний детства – настолько же сильным, насколько и далеким. Никто от этого не избавлен. Все несут с собой по жизни память о гроздьях сирени, тропинках в зарослях дрока, запахах любимых существ. Я храню воспоминание об одной детской находке. В мае под кронами мощных каменных дубов леса Рамбуйе было столько ландышей, что воздух был наполнен только их благоуханием. Этот запах потряс меня, привел в восторг. Он напоминал мне о маме, потому что она пользовалась Diorissimo, роскошным ароматом, вдохновленным этими маленькими белыми колокольчиками. Открывая флакон, мы оказываемся во власти знакомой и очень личной игры ароматов с нашими воспоминаниями. В ней загадка той власти, которую имеют над нами духи. Парфюм сначала успокаивает нас, говоря с нами о нас самих, а затем завораживает, рассказывая о себе.

«Вот листья, и цветы, и плод на ветке спелый»[1] – эта знакомая строчка Верлена мелодично открывает обширный каталог естественных источников аромата. Я его дополню: корни, кора, древесина, лишайники, семена, почки, ягоды, бальзамы, смолы. Растительный мир во всех его формах – это источник эссенций и экстрактов, которые создали парфюмерию. На протяжении трех тысячелетий – до появления в XIX веке синтетических душистых веществ – натуральные продукты были единственным сырьем для парфюма. И хотя теперь они стали роскошью, парфюмеры до сих пор определенно влюблены в эти запахи. Они привносят насыщенность и сложность в их творения, некоторые уже сами по себе парфюм.

Прежде чем испариться с нашей кожи, формулы за несколько мгновений рассказывают сложные истории их многочисленных составляющих. Истории лабораторий, где создаются химические ингредиенты, истории цветов, специй или смол, если это природные вещества. После дистилляции или экстракции эти растения становятся эссенциями (эфирными маслами), абсолютами или резиноидами[2], чтобы стать частью композиции парфюма, где они занимают место рядом с синтетическими молекулами. Они всегда на первом месте в творениях известных марок. Ольфакторное богатство делает их незаменимыми для настоящих духов.

У эссенций или эфирных масел собственная история. Они – результат встречи терруаров, пейзажей, почв и разных климатических условий. Парфюмерии всегда требовались и до сих пор необходимы дровосеки, которые рубят кедры, удовые или сандаловые деревья. Не обойтись без собирателей дикорастущих растений, ягод можжевельника, веток ладанника или бобов тонка, как и без работников, собирающих соки и смолы, ладан, бензойную смолу или перуанский бальзам. Парфюмерия невозможна без тех, кто выращивает цветы, листья или корни, розу и жасмин, ветивер и пачули, без тех, кто выдавливает сок из цитронов, бергамота и лимонов. Без перевозчиков и продавцов, наследников арабских караванщиков и мореплавателей, связывавших Индию со странами Средиземноморья. Наконец, нельзя без тех, кто занимается дистилляцией, без повелителей розовой воды, алхимиков эссенций и современных химиков. Это общность самых разных людей, рассеянных по свету, собирающих растения в пустынях и в лесах, обрабатывающих землю с помощью мотыги или трактора, торгующих тайно или открыто, ничего не знающих о будущем этого сырья или принимающих на своих полях великих парфюмеров и представителей самых престижных марок.

Эти разные люди образуют, не подозревая об этом, грандиозную историческую общность, некое полотно, нити которого составляют произведенные ими лаванда, роза и ладан. У тех, кто создает парфюм, непредсказуемые пути, разное происхождение, традиции – сохраненные, похищенные, утраченные и вновь обретенные, – но все они испытывают непреодолимую тягу к запахам природы. Когда крестьянка на Мадагаскаре опыляет цветок на лиане ванили, она творит волшебство. Это действие надо повторить тысячи раз, чтобы образовались стручки. Они созреют, и их соберут, чтобы получить экстракт, который в конце концов воплотится в восхитительном аромате в маленьком флаконе с абсолютом ванили.

Эта книга – рассказ о трех десятилетиях путешествий к источникам запахов.

Я не химик и не ботаник, но окунулся в парфюмерию после курса менеджмента. Меня всегда влекло к деревьям и растениям. Я начал этот путь из желания и любопытства, и он стал моей страстью. В течение тридцати лет я посвящаю себя поискам, находкам, покупкам, а иногда и производству эссенций для парфюмерной промышленности. На полях роз или пачули, в лесах Венесуэлы или деревнях Лаоса меня посвятили в запахи люди, которые их выращивают. Они научили меня слушать историю, которую рассказывают эссенции и экстракты, когда открываются флаконы. Я стал тем, кого сейчас принято называть «эксперт по подбору поставщиков».

В компании, специализирующейся на создании парфюмерии и искусственных ароматизаторов, моя задача – снабжать наших парфюмеров эссенциями или экстрактами более чем ста пятидесяти видов натурального сырья из более чем пятидесяти стран. Я должен не только обеспечить объем и качество поставок, но и найти новые ингредиенты, чтобы обогатить «палитру» парфюмеров. В этой индустрии я первое звено в цепочке, соединяющей поля цветов с парфюмерными флаконами. Будучи основными игроками в этой истории, парфюмерные марки устраивают соревнования мастеров-парфюмеров множества компаний, чтобы выпустить новую продукцию. Это знаменитые «носы», создатели сложных и секретных формул, называемых «соками». Братство парфюмеров, собрание талантов и сильных личностей, постоянно придумывает новые ароматы для самых престижных марок, и мой опыт помогает им в этом.

Я начал свое путешествие, участвуя в создании мощностей по дистилляции и экстракции в странах, где растут душистые растения. Я работал на семейную компанию, находящуюся в глубине лесов в Гасконских Ландах. В 1980-е годы компания выбрала стратегию переноса производства в места, где произрастает сырье, став первопроходцем в этой области. Испания, Марокко, Болгария, Турция или Мадагаскар – всюду надо было установить оборудование, организовать сбор урожая и посев культур, найти работников. Я открыл для себя уголки планеты, наполненные историей, пронизанные глубокими связями между людьми. Порой работа и традиционные промыслы оказывались там под угрозой исчезновения.

Вот уже десять лет я работаю экспертом по подбору поставщиков для швейцарской компании, тоже семейной. Это одна из самых важных компаний в парфюмерной индустрии. Чтобы расширить каталог натурального сырья наших парфюмеров и организовать поставки, я помогал создавать партнерские компании с участием производителей сырья со всего мира. Это позволило мне познакомиться с людьми всех профессий в парфюмерии. Моя страсть к ароматам родилась в результате этих встреч.

География наших источников сырья вынуждает эксперта по подбору поставщиков сталкиваться со всем многообразием социальных, экономических и политических реальностей. Я работал с различными общинами, зачастую изолированными, находящимися во власти циклонов или в пустынях, иногда забытыми их собственным правительством. Я очень рано осознал роль и ответственность нашей индустрии за судьбу и будущее этих людей. Это остается для меня движущей силой в моей профессии.

Идея этой книги родилась под деревом босвеллии в горах Сомали во время недавнего путешествия. Сборщик, сопровождавший меня, только что сделал надрез на стволе, и на нем выступили молочного цвета капельки смолы. В воздухе разлился пьянящий аромат ладана, и я ощутил, что в этот момент являюсь свидетелем непрерывности удивительной истории – истории собирательства природных ароматов, длящейся в течение более трех тысяч лет. Я вдохнул запах свежей смолы и перенесся в прошлое, к первым воспоминаниям о моем пребывании на полях ладанника в Андалусии. Я неожиданно понял, что тот ладанник и тот ладан, которые я изучал тридцать лет, свидетели тридцати веков истории парфюмерной индустрии. Мне стало ясно, о чем я хочу написать: о путешествии сырья для парфюмерии через время, через посвященные ему жизни людей, об их знаниях и традициях, о красоте мест, где они создают ароматы, и о хрупкости их будущего существования. Каждый этап этой истории уникален и не похож на другие, но у всех есть нечто общее. Труд этих людей завершает свой путь в духах, которые нас волнуют. Ничто не иллюстрирует это лучше, чем то, что я узнал в Долине роз в Болгарии.

Чтобы получить килограмм розовой эссенции, нужно собрать вручную миллион цветков. Я написал эту книгу как дань уважения ко всем собирателям мира.

Слезы Христа. Андалусия, ладанник

Однажды в апреле я был в Андалусии. На повороте дороги в районе Андевало меня восхитили поля цветущего ладанника, и это ощущение было только частью восторга, который мне предстояло испытать, когда я открыл для себя аромат этой земли и познакомился с людьми, которые ее возделывают. В конце 1980-х годов холмы, покрытые ладанником, начинались сразу за городом Уэльва, как только вы оказывались в первом же селении. Дорога круто уходила вверх, а потом превращалась в настоящий серпантин среди зарослей эвкалипта, чьи листья блестели на солнце. Еще одна деревня, и наконец появились одиноко стоящие высокие каменные дубы. Они напоминали величественных стражников и отбрасывали тень на эту землю ладанника, обожженную солнцем.

Я преодолел 1300 км, и усталость усиливала восприимчивость к пейзажам, открывавшимся передо мной. Я приехал в Андалусию из Франции, чтобы построить и запустить цех дистилляции и экстракции.

Это было мое первое погружение во вселенную ароматов, и для меня все было внове: работа, эта страна, ее запахи и традиции.

Мой испанский был примитивным, но мне нужно было, чтобы меня понимали. Мне предстояло собрать команду, построить маленький завод и организовать для него поставку сырья. На кону стояло обеспечение экстрактом ладанника большой группы парфюмерных производств. И в этом забеге мне было далеко до победы.

В тот весенний день холмы были усеяны крупными белыми хлопьями, словно невиданный снег припорошил поля и еще не растаял под лучами жаркого солнца Андалусии. Ладанник цветет между мартом и апрелем. Тонкие белые лепестки напоминают шелковую бумагу. Цветы, похожие на колокольчик, живут не дольше двух-трех дней. Я сошел с дороги и оказался среди тесно сплетенных ветвей с густой листвой, через которые сложно было пробраться. Ладанник доходил мне до пояса, иногда выше. Листья уже поблескивали от смолы. Начиная с момента цветения растение начинает выделять смолу, знаменитый лабданум, который в течение всего лета покрывает свежие побеги, защищая их от жары. Над холмом витал восхитительный аромат, еще не такой интенсивный, каким он станет в июле, но уже захватывающий. Смола пахнет так же сильно, как липнет. У нее теплый запах, почти животный, удивительно мощный. Экстракт ладанника вездесущ в парфюмерии, его амбровые ноты необходимы для восточных ароматов. Лабданум – необходимый элемент в композиции загадочного парфюма Mitsouko Жака Герлена, который в 1919 году совершил революцию «шипровых» аккордов, соединив цветочные и фруктовые ноты с экзотическими специями.

Цветы ладанника ничем не пахнут, но они великолепны. Пять белых лепестков, в центре желтые тычинки, и в основании каждого лепестка карминное пятнышко. Андалузцы называют их «слезы Христа».

В Андалусии я нашел для себя большое дело, которым буду со страстью заниматься все эти годы везде, где «растут» запахи. Ароматы, которые нам дают растения, рождаются очень далеко от парфюмерного производства, в мире медленного ритма природы. Они рождаются из земли, их собирают, перерабатывают, транспортируют, загадочным образом соединяют, чтобы они стали эликсиром во флаконе. Когда флакон открывают, и настает это недолгое время восторга и удовольствия, краткие мгновения, когда экстракты могут рассказать свою историю. Это аромат смолы, хрупкая красота цветов или ощущение, что вы оказались в царстве экзотических растений. В тот весенний день я отправился в ароматическое и эмоциональное путешествие, из которого так и не вернулся.

Я храню воспоминание о цыганке Хосефе. На поле ладанника эта мать семейства добывала лабданум вместе с дочерьми. В пекле андалузского лета, прикрыв голову соломенной шляпой, с вилами в руках она ходила вокруг котлов, в которых кипятились ветки ладанника. Одежда ее была заляпана смолой, лицо почернело от дыма. Увидев меня, Хосефа громко крикнула:

– Смотрите-ка, француз! Как дела с твоим испанским?

Мы поговорили о невыносимой жаре от солнца и огня, а потом о смоле, которую она готовила для меня.

– За те нищенские деньги, которые ты нам платишь, тебе следовало бы завалить нас парижскими духами! Шанель когда ждать? – со смехом спросила она. В ее устах духи олицетворяли мир роскоши, который она представить не могла. Одно слово выражало дистанцию между теми, кто варил ладанник, и флаконами духов. Это были два полюса общей истории.

Ладанник, Cistus ladaniferus, это кустарник, который свободно произрастает по всему Средиземноморью от Ливана до Марокко. На кислых почвах он легко захватывает пустующие участки. Ладанник быстро занимает сотни и даже тысячи гектаров. Когда-то он рос на Кипре и Крите, сегодня растет в Испании, в частности, на юго-западе, в Андалусии, где поля ладанника под сенью каменных дубов простираются до самой Португалии.

Смола ладанника – это один из самых первых источников аромата, используемый людьми из-за его приятного запаха. Лабданум упомянут на глиняных табличках из Месопотамии в 1700 году до н. э. Египтяне знали эту смолу и жгли ее вместе с фимиамом и миррой. Вот как ее собирали в древности. Стада коз, пасшиеся на Кипре и Крите, возвращались вечером, и их шерсть была пропитана смолой ладанника. Пастухи вычесывали смолу из шерсти и превращали в пасту, которую потом поджигали. Позднее смолу собирали инструментом, похожим на грабли с узкими кожаными ремешками. Им стегали ветки, а потом счищали смолу с помощью ножа.

Я возвращался с полей с прилипшей к одежде смолой, и мне нравилось представлять кипрских пастухов, которые вечером сидели у огня и снимали ее с ремешков, чтобы превратить в шарики, прародители наших ароматических палочек.

Как я выяснил, общаясь с Хосефой и другими цыганами, производство ладана остается очень тяжелой работой, требующей использования соды и серной кислоты. Базировавшееся в довоенной провинции Саламанка, после войны производство ладанника мигрировало на юг Испании. Были засеяны обширные поля Эстремадуры и Андалусии, пока процесс не остановился у океана на самом конце полуострова.

Андевало – это часть провинции Уэльва, расположенной вблизи Португалии. Исторически это земля шахтеров. В древности здесь добывали олово и серебро, а начиная с XIX века – пирит (железный колчедан) и халькопирит (медный колчедан). Но в 1980-е годы шахты в Риотинто закрылись, и скоро от них остались только красная от железа вода реки и название, которое сохранила самая крупная добывающая компания в мире. Осталась и местность с железистой почвой, которая, как говорят, иногда вибрирует, и культура шахтеров-крестьян, стойко переносящих невзгоды. Это земля с сильными традициями и населением, крепко держащимся своих корней. Шахта, охота, лошади, танцы и песни фламенко, белые домики поселений, мощеные улицы, где каждый год паломничество собирает людей, а в местной жизни появляется настоящая общность.

Пуэбла-де-Гусман – это деревня, которую мы выбрали для размещения завода. На территории Пуэблы обнаружилось все необходимое. Тут и добыча полезных ископаемых под открытым небом, от которой остался огромный карьер, где теперь гуляет только эхо от крика ворон. Тут когда-то начинали разводить иберийских свиней, из которых делают знаменитый «горный хамон» pata negra. А еще есть лошади, которых тренируют в Пуэбле, а также в Кадисе и Хересе, и выводят по выходным. Здесь раздолье для охотников на куропаток, прячущихся на холмах среди зарослей ладанника. Бары, где утром завтракают поджаренным хлебом, сбрызнутым оливковым маслом. Праздники, на которых и стар и млад танцуют знаменитую севильяну и где всегда есть певец и гитарист, чтобы затянуть канте фламенко, частичку андалузской души.

Я нанял бригаду из десятка жителей деревни. Они были рады, что получили работу после закрытия шахты. Давние трудовые традиции андалузцев позволили создать сплоченную и работоспособную бригаду. Через год после начала земляных работ завод уже функционировал. Гора веток ладанника блестела на солнце перед цехом, ожидая, когда их нарубят и подвергнут дистилляции. Запах лабданума ощущался далеко от завода, и все, кто шел по дороге, с гордостью поглядывали в его сторону, радуясь, что их деревня из шахтерской стала парфюмерной. Экстракции ладанника предстояло заменить добычу пирита. Бесспорно, их земля была не из обычных.

Человека, открывшего для меня эту страну, зовут Хуан Лоренцо. Он свиновод и управляющий сельскохозяйственным производством. Именно он организовал снабжение хворостом и смолой нашего завода. Истинный уроженец Андевало, крестьянин, животновод, охотник, немногословный Хуан Лоренцо, влюбленный в свою землю, знал о ладаннике все. Ясноглазый, в фуражке, с руками человека, работающего в поле, он был великолепным воплощением этого края, и, как только я научился понимать его андалузский говор, мы начали отлично проводить время вместе. Он жил на невероятной ферме, прятавшейся среди холмов под сенью каменных дубов. Белый домик виднелся на дороге, ведущей к старой шахте, где Хуан Лоренцо выращивал несколько лошадей и сотню породистых свиней. В конце 1980-х годов jamyn de bellota не был так знаменит, как сейчас. Местный продукт отличался уникальным вкусом, который придавали ему желуди, идущие на корм свиньям.

Хуан Лоренцо постепенно посвятил меня в местные дела. Испокон веков Пуэбла находится в центре огромной территории, заросшей ладанником. Когда кустам не мешают расти, они поднимаются больше чем на два метра и их ветви становятся очень крепкими. Булочники традиционно топят ладанником печи для выпечки хлеба. Также окрестности Пуэблы славятся охотой на дичь, и ладанник играет в этом важную роль. Он растет под каменными дубами, желудями которых откармливают свиней зимой. Дикие кабаны тоже всегда держатся поблизости от желудей, а куропатки, привлекающие охотников, вьют в зарослях ладанника гнезда. Когда кусты становятся слишком старыми, их выкапывают, поле перепахивают, чтобы посадить пшеницу или овес.

В следующем году ладанник возвращается, чтобы захватить землю, и за два-три года формируется масса молодых побегов.

Такая пасторальная модель отлично подходит для местных крупных хозяйств и ферм с несколькими тысячами гектаров земли, богатых поместий или охотничьих обществ Севильи или Мадрида.

От Хуана Лоренцо я узнал, что ладанником занимаются цыгане. Они обосновались в Андалусии достаточно давно, чтобы можно было сказать, что они здесь были всегда. В течение нескольких веков они мигрировали из Северной Индии и Пакистана. Их история малоизвестна и драматична. В этом районе Андалусии существовали деревни с большим количеством цыган, собирателей ладанника и производителей лабданума. Несколько лет спустя, когда я отправился сажать розы, я познакомился с цыганами Болгарии. На другом конце Европы болгарские цыгане настолько же важны для выращивания роз, насколько цыгане из Андевало важны для производства лабданума.    Знаменательная симметрия присутствия и роли этих цыганских общин в противоположных концах континента. Эти оседлые семьи влились в местную культуру, но при этом сохранили собственный образ жизни. Молча, ничего не выставляя напоказ, цыгане сохраняют свои традиции. На мои вопросы о прошлом они отвечали шутками или смехом. С какого времени они добывают смолу? Их отцы уже этим занимались, а большего никто и не знает. Оказывается, в этом регионе занятие «кипятильщик смолы» появилось не так уж давно и восходит всего лишь к пятидесятым годам двадцатого века. Долгое время ладанник собирали на берегах реки Тахо. Но потом кипятильщики мигрировали на юг, где цыгане образуют самые большие общины в Европе. На западе континента они собирают ладанник, на востоке – розы. Цыгане – всегда маргиналы, но всюду собиратели. Заслуга этих общин и их роль, которую они играют в производстве этого легендарного сырья, не так часто признаются. Но волнует ли их это?

Как управляющий, Хуан Лоренцо должен был выбрать пригодные к срезке кусты. День с ним начинался рано, в баре, где мы пили очень крепкий кофе из маленьких чашек, ели хлеб с оливковым маслом и местным сыром. К Хуану обязательно присоединялись цыгане, начинался долгий торг. Не на испанском, на андалузском. В этом языке проглатывают некоторые гласные, чтобы придать больше экспрессии своим словам! Мы отправлялись осматривать поля в огромных владениях, оценивая качество веток, их доступность и количество. У Лоренцо была своя стратегия получать ладанник, не платя за него – в обмен на часы пахоты на участках, которые будут засеяны пшеницей. Он знал все кланы в цыганских деревнях региона, что было необходимо, так как смола – это семейный бизнес. Лоренцо мне их представлял, мой статус иностранного директора как будто добавлял веса. Количество смолы, которую семьи будут собирать все лето, измерялось флягами, и мы договаривались о планах выработки.

Вдалеке от деревни, в полях, в нескольких километрах от трассы, одна или две цыганских семьи оборудовали на лето цех производства лабданума. Для этого им нужно было получить пропуск на поля владельца земли. Требовалась близость источника воды, в идеале одного из тех ручейков, которые не пересыхают летом. На них обычно указывают растущие по берегам олеандры. Летний цех – это несколько старых двухсотлитровых фляг из-под масла, рядом с которыми необходимо выкопать ров. В конце процесса в него будут сливать воду после кипячения.

Утром срезают ветки, пока летний зной не сделает работу невозможной. Срезбть ветки кажется легким делом. Но делать это быстро и хорошо, да еще и не устать при этом, – это искусство. Орудие труда – прочный серп с зубьями как на пиле. Срезают только верхнюю часть ветки, прирост года, красный от смолы, еще гибкий. Не следует срезать слишком низко, где начинается плотная древесина ствола. Ствол трудно сломать, и смолу он не дает. Жест опытных резчиков впечатляет. Они берут пучок побегов и серпом одновременно режут и отламывают их. Быстро, очень быстро. Охапки побегов остаются на земле, пока не наберется достаточно, чтобы сделать вязанку. На поясе у резчика запас веревок, чтобы связывать прутья. Согнувшись под утренним солнцем, сборщики движутся вперед по полю, потом вилами закидывают вязанки в повозку, запряженную ослом.

Ритуал похож на покос или жатву во многих регионах Франции, какими они были лет пятьдесят назад. В Андалусии жизнь крестьянина не изменилась. И ничего, что ладанник куда тяжелее резать, чем пшеницу.

Тележки разгружают возле фляг. Женщины готовят отвар ладанника, который кипятят до вечера. Чтобы поддерживать огонь под емкостями, наполненными водой и содой, в ход идут ветки, обработанные накануне. Их ставят вокруг фляг и поджигают. В послеполуденном зное разворачивается удивительный спектакль, пламя и дым поднимаются под лучами солнца, чтобы закипело содержимое почерневших фляг. Вилами женщины отправляют вариться собранные с утра вязанки. После варки в течение часа смола побегов и листьев растворится. Огонь можно погасить, ветки вынуть. Остается самая сложная операция, которую доверяют главе семьи. В шортах и шлепанцах, в испачканной смолой рубашке, он берет бочонок с серной кислотой и начинает осторожно переливать ее в ведро. Содержимое ведра будет перелито в каждую из бочек. Все дымится и кипит, пока кислота нейтрализует содержимое фляги и смола выпадает в осадок. На дне фляги образуется плотная лепешка смолы лабданума. Ее околачивают палкой, пока не выйдут вся вода и пузырьки воздуха, и она не приобретет консистенцию и цвет хорошего сливочного масла.

Завороженно наблюдая за этими примитивными ритуалами, я видел за кажущейся небрежностью этого человека молчаливую гордость поколений, для которых жизнь всегда сурова, а риск – разновидность игры с судьбой. В конце дня две или три фляги доставляли на наш завод. После просушки смола превращалась в сырье с драгоценными нотами.

Аромат лабданума настолько сильный, что сборщики носят его на себе все лето. И он последовал за мной, когда я вернулся в Ланды.

История цыган – кипятильщиков смолы вскоре станет всего лишь воспоминанием. Грязная вода, огонь в летнюю жару, кислота и сода, отсутствие каких бы то ни было средств защиты – все это не могло длиться вечно. Власти провинции и региона постепенно регламентировали производство, и несколько местных заводов теперь производят лабданум в безопасных цехах и с переработкой использованной воды. Многие цыгане все еще занимаются варкой смолы, но однажды им придется довольствоваться тяжелой, но хорошо оплачиваемой работой резчиков прутьев. К сборщикам ладанника цыганам недавно присоединились румыны. Они приехали собирать землянику и апельсины на побережье Уэльвы, но соблазнились более высокими заработками и поднялись на холмы. Любопытная встреча, но родство этих общин теперь настолько далекое, что они сами его не чувствуют.

Хуан Лоренцо часто спрашивал меня, каким образом смола или эссенция веток окажется во флаконах парфюма класса «люкс».

– Ты собираешься рассказать о нас в Париже или Нью-Йорке? – спрашивал он. – Ты должен привезти к нам сюда парфюмеров, а я им покажу, почему Андевало – самое красивое место на земле.

Я с апломбом это обещал, но не мог признаться Хуану Лоренцо, что я так же не был знаком с парфюмерами, как и он… Моя компания располагалась в Ландах, вдали от Грасса или Женевы. Я абсолютно ничего не знал об этой индустрии, о ее движущих силах или действующих лицах. Я создавал иллюзию с помощью нескольких известных названий. А то, что я француз, поддерживало мой престиж, который я старался не уронить. Со временем, когда завод стал успешным, в Пуэблу приехали парфюмеры, и Хуан Лоренцо был мне признателен за это. Надо было его видеть, когда он со сверкающими глазами, в новой фуражке, вел наших очарованных гостей туда, где варили смолу и работали сборщики. Вечером хамон с его фермы довершал картину.

Пуэбла-де-Гусман знаменита своей romeria, паломничеством, которое каждый год в конце апреля прославляет Virgen de la Peca, Деву в скале, свою святую покровительницу. Я слышал об этом с самого приезда. В нем участвовали тысячи паломников и сотни всадников, собравшихся со всей Андалусии. Паломничество было гордостью деревни, смыслом ее существования. Через год после нашей встречи Хуан Лоренцо официально пригласил меня принять участие в паломничестве. Мне следовало переодеться в традиционный андалузский костюм и два дня ездить верхом. Утром в день праздника мы собрались, всадники и всадницы, чтобы составить процессию и проехать несколько километров по дороге между кустами ладанника, ведущей к стоящей наверху часовне Богоматери. Если женщины сами управляли лошадью, то на них были амазонки. Если они ехали за спиной всадника, то на них были севильские платья. Сидя в седле на великолепной лошади, одетый в плоскую шляпу, серый жилет и кожаные гетры, я чувствовал себя актером в костюмированном кино. Я следовал за Хуаном Лоренцо, наш кортеж поднимался по дороге. Караван, разноцветный и элегантный, в молчании двигался по тропе среди эвкалиптов и ладанника. Доехав до часовни, всадники спешились и привязали лошадей в тени каменных дубов. Статую Богоматери выносят один раз в год. Ее несут двенадцать избранных мужчин. Отбор сложный и строгий. Это честь, которую иногда приходится ждать лет десять. Постепенно эспланада часовни заполнилась тысячами людей, и когда наконец появились те, кто нес статую, восторг достиг пика. Слезы, молитвы, песнопения. Люди хотели к ней прикоснуться, кортеж едва мог двигаться вперед. Происходящее казалось мне нереальным, потрясающим.

Все элементы культуры и местной жизни, с которыми я сталкивался в последние месяцы, обретали смысл в грандиозной церемонии, которая была вне повседневности и вне времени. Моя история с ладанником привела меня сюда. Это была кульминация.

Нам удалось подойти ближе. Богоматерь восседала на своем троне, большая статуя в роскошных одеяниях, поднятая на высоту плеч. На ее темно-красном плаще золотом был вышит крупный цветок ладанника, роскошный, видимый всем. На конце золотой ветки крупные белые лепестки и в самой середине пять красных пятен – «слезы Христа».

Я был поражен. На вершине холма цветок на плаще Богоматери олицетворял завораживающий аромат полей ладанника летом, когда воздух вибрирует и под лучами солнца на листьях блестит смола, словно тонкий слой расплавленного металла, вышедшего из горячей каменистой земли Андевало.

Голубая жатва. Горы Прованса, лаванда

– Лаванда знакома мне с детства, но это… Думаю, что никогда не вдыхал ничего столь же прекрасного.

В своем кабинете в Нейи – стекло, алюминий, ковер с густым ворсом – парфюмер Фабрис не торопится с оценкой. Он держит в руке блоттер, полоску бумаги, кончик которой опускал во флакон с эссенцией. Фабрис медленно проводит бумажной полоской под носом в одну сторону, потом в другую, откладывает ее и берет снова. Молча. Соединяющее звено между флаконом и носом, блоттер – это базовый инструмент в парфюмерии, первый подход перед тем, как почувствовать аромат на коже. Я смотрел, как парфюмер нюхал новый образец, который я только что ему принес. Уроженец Грасса, Фабрис – великий парфюмер, специалист по натуральному сырью, живущий между Парижем и городом, которому принадлежало его сердце. Застенчивость сделала его неразговорчивым, но очень светлые голубые глаза Фабриса загорались каждый раз, когда новый аромат его удивлял. В Нейи он входит в творческую команду нашей компании и занимается изысканной парфюмерией. В Грассе он оценивает потенциал новых душистых материалов, созданных в нашей лаборатории. Будь то новые растения или новые методы экстракции, именно Фабрис ольфакторный судья всех этих идей. Его стол был заставлен маленькими стеклянными фиолками (бутылочками). Это десятки ежедневных проб для одного из его текущих проектов, отмеренные и смешанные роботами.

В одиночестве или в команде, парфюмеры работают одновременно над несколькими парфюмерными композициями. Они получают «бриф», задание парфюмеру на создание аромата от компании, собирающейся выпустить духи. Парфюмерные формулы – это сложные конструкции, тонкое соединение десятков составляющих, натуральных или синтетических.

Каждый ингредиент химически и ольфакторно описан и ароматически отпечатан в памяти парфюмера.

Случающиеся вариации качества сырья не должны повлиять на гармонию придуманной формулы, поэтому моя задача снабженца порой бывает очень непростой. Идет ли дождь или дует ветер, качество и стабильность – базовые требования для того, кто покупает натуральное сырье. По требованию клиента парфюмерам приходится многократно модифицировать первоначальную идею, прежде чем проект будет готов. Досада и разочарование – их ежедневный удел, а вовсе не звездный статус «носа», который им присваивают журналы и публика.

Фабрис известен своими творениями для таких марок, как Dyptyque, Réminiscence или L`Artisan Parfumeur, выпускающих парфюмерию высокого качества. Он проявил свой талант в искусных композициях из натурального сырья, которые обеспечили ему большой успех у Paco Rabanne, Jean Paul Gaultier и Azzaro. Он мне очень помог в том, чтобы я научился чувствовать запах. Без настоящего обучения и многих лет практики в этом искусстве напрасно надеяться на успех, но основные знания я приобрел. Уловить зеленые или сладкие грани в аромате цветка в полях и цехах, распознать ноты только что приготовленных эссенций, познакомиться с лексиконом в большей степени выразительным, чем простой описательный. Говорить о нотах металла, гумуса, дождя, скошенного сена, стойла, соли на коже, новой кожи… Фабрис дал мне драгоценный багаж, который всегда со мной.

В тот день мы говорили о лаванде, знакомом цветке, который всегда пробуждает желание заново узнавать его.

Под июльским солнцем Прованса лаванда    интенсивно источает, пожалуй, самый известный аромат, самый доступный, который напоминает о лете, шкафах с постельным бельем, свежести одеколона. Любимый аромат французов, лаванда – это символ Прованса, запах юга и Средиземноморья. Под ярким синим небом цвет поля меняется, оно не голубое по-настоящему, но и не совсем сиреневое. Оттенок зависит от солнца, от времени дня, от расположения и размера плантации. Сейчас лаванду выращивают почти по всему миру, но ее истинные, глубокие корни здесь, на этой земле. На протяжении всего времени лаванда остается эталонным французским ароматом. Ее единодушно ценят, и все узнают ее запах.

Когда Фабрис говорит о лаванде, блеск его глаз и провансальские интонации напоминают мне о небе Верхнего Прованса:

– Хорошая лаванда ароматная, свежая, резкая и звонкая. Она пахнет солнцем, чистотой белого белья.

Мы оба знаем, что сейчас Болгария стала крупным поставщиком лавандовой эссенции для парфюмерии, что привело к упадку французского производства. Эту реальность уроженцу Прованса принять тяжело:

– Я регулярно нюхаю болгарскую продукцию, но в большинстве случаев она плоская, с примесью плесени, это почти рокфор. Лаванда, которую ты дал мне понюхать сегодня, достоверная и благородная. Откуда твой образец?

И я ему рассказал, как производители лаванды в Провансе хотят во что бы то ни стало спасти французскую лаванду, которой угрожают более дешевые иностранные конкурентки. Я познакомился с Жеромом, который в течение трех лет выращивает новый гибрид. Полный надежды, Жером спросил меня, могу ли я представить его образцы нашим парфюмерам. Фабрис пришел в восторг:

– Гениально, я обязательно хочу это увидеть.

Все мгновенно решилось: мы отправимся на юг по направлению к Маноску, оттуда поднимемся посмотреть поля Жерома. На стеллажах рядом с фотографиями его успехов Фабрис поставил несколько старых снимков сбора жасмина, туберозы и роз в Грассе. А еще фото старого перегонного аппарата на тележке. Фабрис, сын парфюмера, чувствует себя здесь как дома. В Париже Фабрис как будто в изгнании.

Для меня, внука жительницы Прованса, поездка в Маноск – это прежде всего новое погружение в детские воспоминания, когда я проводил каникулы на юге в доме, где все шкафы пахли лавандой.

Моя бабушка в начале века прожила несколько лет в этом аромате, пока училась в Дине. Когда она рассказывала об этом, к ней возвращался местный акцент. Она говорила о лаванде как о ветках оливы или засахаренных фруктах на Пасху. Перед Первой мировой войной после уроков нравственности школьные учителя просили учеников, чтобы те уговаривали родителей посадить лаванду в их хозяйствах, чтобы семейное дело помогло процветанию всего региона. Разумеется, Маноск – это еще и вселенная великого писателя Жана Жионо. В «Провансе» он пишет, что лаванда высшего сорта растет высоко, в отрогах Монтань-де-Люра. Она – душа Верхнего Прованса. Писатель называет историческим сердцем лаванды бедные земли овец, камней и ветра между Альпами и Провансом. В первые десятилетия XX века весь регион жил лавандой. Это был мир селекции, перегонных аппаратов, рынков в Дине и Маноске, на которых торговали эссенцией. Жионо пишет: «В пору сбора урожая вечера благоухают, краски заката – это земля, устланная срезанными цветами. Примитивные перегонные аппараты, установленные возле водоемов, дышат красным пламенем в ночи».

История лаванды в Провансе еще более древняя. Дикая лаванда всегда росла в этих местах на склонах гор, и семьи пастухов срезали кусты серпом banassiures. Самые ранние из сохранившихся перегонных аппаратов датируются XVII веком. Начиная с 1850 года спрос на лавандовую эссенцию настолько вырос, что кустарные производства по дистилляции начали расширяться и технически оснащаться. На смену маленьким перегонным аппаратам приходит передвижная модель, которая ездит из деревни в деревню, чтобы обработать свежий урожай, собранный крестьянами. Почти на сто лет такие перегонные аппараты станут частью жизни региона. Тележки с медными баками, запряженные мулами, постепенно уступили место грузовикам, но функции не изменились. К 1890 году лаванду начали высаживать на полях. Это было необходимо, чтобы удовлетворять растущий спрос парфюмерной индустрии. Сбор дикой лаванды практически исчез как промысел после кровавой бойни Первой мировой войны из-за нехватки рабочих рук. Жюльен, брат моей бабушки, был убит на Сомме в 1915 году в возрасте 20 лет. Бабушка никогда об этом не говорила, она предпочитала вспоминать о лаванде.

Культурная лаванда постепенно вытеснила из производства дикую, и ее аромат со временем стали воспринимать иначе. Это была своего рода расплата за невероятную популярность и повсеместность использования лаванды, в течение века непосредственно влиявшей на развитие парфюмерного производства в Грассе. Процветание индустрии было неразрывно связано с сенсационным успехом предпринимателей города и их домов парфюмерии. 1920–1930-е годы – это одновременно пик популярности лаванды, золотая эпоха Грасса и натурального сырья. Великие имена – Шиммель, Лотье, Шири – будут ассоциироваться с историей города до шестидесятых годов. Чтобы обеспечить их потребности в эссенции, открывались крупные перегонные производства. Лаванда способствовала тому, что Грасс превратился в мировую столицу парфюма.

Когда мы с Фабрисом приехали в Маноск, то сначала отправились на плато Валансоль. Перед Второй мировой войной это была каменистая земля с дубовыми и хвойными лесами, там паслись овцы и росли миндальные деревья. В феврале, когда цвел миндаль, вид на плато был очаровательным, но заморозки убивали будущий урожай почти каждый третий год.

Миндалем занимались бедняки. Бабушка вспоминала, что женщинам, которые кололи орехи, платили скорлупой. Они собирали ее, чтобы топить печь.

Миндаль предназначался сначала для производителей нуги, и мы всегда вспоминали этих женщин, когда покупали ее в Монтелимаре с моими бабушкой и дедушкой. Перед самой войной несколько местных первопроходцев решили засеять плато. Рассказывают, что в 1938 году в Валансоль прибыли тракторы, одни из первых в сельском хозяйстве Франции, а уже начиная с 1950 года плато сочли подходящим для выращивания лаванды и пшеницы в промышленных объемах. За несколько лет миндальные деревья уничтожили, тысячи гектаров очистили от камней, и Валансоль зацвел бескрайними полями лаванды.

Полвека спустя все изменилось. Хотя большинство посетителей этих мест об этом не догадывались. Поля Валансоля, знаменитые благодаря почтовым открыткам, засажены уже не лавандой, а лавандином. Настоящий сюрприз. Родственник лаванды, гибрид двух разновидностей, более продуктивный, более стойкий, лавандин захватил плато, и с 1970-х годов он – хозяин этих мест. Лавандин намного дешевле лаванды, и его эссенция навязала себя индустрии как природный источник нот, напоминающих лаванду, несмотря на его запах с явно выраженным оттенком камфары. Лавандин используется в функциональной парфюмерии, в моющих средствах и средствах для стирки, в шампунях. Никто не уточняет, лаванда это или лавандин, чтобы не разочаровывать туристов. Растения похожи, чтобы их различать, нужна привычка. У лаванды более короткие стебли, в ее цвете больше голубизны, за ней престиж ее истории и тонкость аромата. Лавандин необходим для промышленной парфюмерии, и он занимает бо́льшую часть плантаций и декоративных посадок в этом регионе.

Чтобы найти настоящую лаванду, нужно подняться выше в горы, в те места, откуда она родом.

Каждый год в июле между долиной Дюранса и ущельями Вердона тысячи гектаров цветущих полей предлагают уникальную феерию, огромные пространства насыщенных сиреневых и фиолетовых волн, встречающихся на горизонте с лазурью неба. Когда в середине июля наступает пора сбора лавандина, сборщики работают днем и ночью. Невероятное зрелище, когда тракторы входят в океан голубовато-сиреневых стеблей, оставляя за собой светло-зеленую полоску обрезанных кустов. Собранные цветы сразу отправляются в контейнеры, которые послужат перегонными аппаратами, подключенными к пару на ближайшем перегонном заводе.

Медленно двигаясь среди этого буйства красок, мы с Фабрисом поднимались по плато вверх по узким дорогам, серпантином вьющимся среди дубов, пока не добрались до фермы Жерома между горой Ванту и Баноном. Там, намного выше полей лавандина, продолжает существовать лаванда Прованса. Сын и внук земледельцев, Жером был рад принять нас тем июльским утром в разгар сбора урожая. Яркие голубовато-сиреневые ленты среди белой гальки, кусты, вокруг которых роятся пчелы, высятся над всей равниной и открывают потрясающий вид на его величество Ванту. Легкий ветер приносит снизу шум работающей жатки. Мы с Фабрисом обменялись взглядами, понимая, что испытываем одно и то же чувство абсолютной безмятежности.

– Я знаю, что это растение представляло для местных жителей. Об этом слишком часто забывают, – сказал Жером, и Фабрис, дитя Грасса, кивнул. Молодой человек решил продолжать выращивание лаванды, уверенный в том, что рынок признает превосходство его эссенции над болгарской продукцией. Приезд Фабриса подтвердил, что он был прав. Продукция Жерома прошла процесс необходимой экологической сертификации и представляет собой сырье наивысшего качества. Он только что вложил средства в новый перегонный цех. Жером делал ставку на диверсификацию, выращивая шалфей, тимьян, бессмертник и благородные сорта лаванды. Уже три года он был одним из пионеров, которые выращивают новый сорт лаванды. Именно ее эссенцию я дал понюхать Фабрису в Париже. Это сокровище, которое производитель эфирных масел с гордостью нам показал. Его продукция зарезервирована для нас, его вложения и упорство оправдались.

Мы прошли вдоль хребта над фермой. Поле было уединенным, как будто спрятанным. Я пожирал глазами вид, открывавшийся на Альпы. Мы осмотрели часть участка, двадцать гряд на склоне, голубая геометрия, вырезанная на зеленом фоне равнин вдалеке. Жером размял в руках цветки лаванды, понюхал и сообщил, что она уже почти созрела. Фабрис кивнул. Чистый и глубокий запах без камфарной ноты.

– Твоя лаванда пахнет горным ветром, этим она и отличается.

Парфюмер прошелся между рядами, взгляд его голубых глаз блуждал по горам. Он погрузился в аромат лаванды, нос настроил его на творческий лад:

– Лаванда теперь не в большой моде в парфюмерии, но эта нота дает новый, более утонченный взгляд на оригинальную эссенцию.

У Фабриса была идея использовать лаванду в проекте, в котором он уже вышел на «финишную прямую». Жером не скрывал удовольствия, которое ему доставил приезд парфюмера. Он уже представлял, как результат его трудов попадет во флакон духов известной марки. Оставался вопрос объемов. Сможет ли Жером поставить достаточное количество, чтобы запустить новинку. Два этих страстных провансальца, которых сближает их культура, говорили на неподвластном времени языке. Это был совершенно реальный сговор между парфюмером и жнецом. В Париже рекламные плакаты превозносили последнее творение Фабриса для Azzaro, но тут он ходил между кустами сосредоточенный, преисполненный решимости найти среди лавандовых полей ключ к новой идее. Вдали от мира, где он оставался прославленным парфюмером, он продолжал вместе с Жеромом творить историю ароматов в Верхнем Провансе.

А я был между производителем и парфюмером связующим звеном. Таков, вероятно, истинный смысл того, что я пытался делать. Можно ли назвать это профессией?

Был жаркий летний день, пчелы громко жужжали. Фабрис все меньше сдерживал эмоции, любуясь окружающей нас уникальной красотой. Человек, занимающийся сельским хозяйством в этих горах, – это еще и создатель пейзажа. Так объяснил нам Жером. С его лавандой, дубами и ульями он мечтал вернуть этим краям тот же вид, что был здесь сто лет назад, и по возможности сохранить наследие Прованса. Среди цветов и камней ветер нес возвышенную и безмолвную симфонию запахов. Но на землях деда Жером не давал себе времени на ностальгию. Несколько часов мы обсуждали детали поставки и виды на урожай. Я собирался купить у Жерома всю его продукцию. Несколькими месяцами позже его лаванда займет почетное место в творении Фабриса для L`Artisan Parfumeur. И он отметит, что лаванда Жерома помогла найти особенное сияние свежести в созданном им аромате Bucolique de Provence, передающем подлинное настроение Прованса.

Лаванда как партизан в горах, лавандин в изобилии на плато – у этих детей Верхнего Прованса теперь разные судьбы. В конце того дня мы снова ехали через плато. После деревни Валансоль множество машин туристов стояли на обочине, затерявшись в океане лавандина. Пар двадцать в свадебных нарядах замирали, словно в причудливой пантомиме. Китайцы, в белых одеяниях и с зонтиками от солнца, смеясь, шли вперед между рядами сиреневых цветов со смартфонами в руках, готовые делать селфи. За несколько лет до этого эпизоды из китайского телесериала «Сны за хрустальным занавесом», где герои женятся в Провансе, посмотрели двести миллионов человек. Теперь китайские туристы приезжают в Прованс, чтобы в реальности увидеть поля лавандина. Фото, сбор букетов, улыбки на голубовато-сиреневом фоне. Символ современной деревни Верхнего Прованса, лавандин принимает туристические волны в невероятном сочетании белого и сиреневого.

Пока я шел вдоль дубовой рощи, проект Жерома напомнил мне историю книги «Человек, который сажал деревья». События в этом романе Жана Жионо начинаются в 1913 году. Автор скупо описывает местность, окружающую его героя: однообразные заболоченные равнины и горы, где не растет ничего, кроме дикой лаванды. Человек собирается в одиночку посадить среди этих болот леса. Его карманы полны желудей, в руках вместо палки металлический прут. Жионо рассказывает историю своего успеха и о том, как лес преобразил эти земли. Сейчас у подножия гор голубизна лаванды сменилась сиреневым лавандином, миндальные деревья исчезли, но туристов становится все больше. Какое будущее ждет эти края?

В горах, там, где слишком высоко для туристических автобусов, до сих пор можно встретить картины, описанные Жионо. Среди дубов и лавандовых полей трудится Жером – продолжатель этой истории преображения Прованса. Он выращивает лаванду, которая перестала быть дикой, но ее аромат остается уникальным. Эта лаванда растет среди деревьев, выросших там, где мечтал их увидеть Жан Жионо.

Роза со всех концов света. Персия, Индия, Турция и Марокко

Я двадцать лет работал с парфюмерной розой, такой непохожей на тысячи декоративных роз. Я сажал цветы, занимался перегонкой, искал и покупал эссенции. Я видел розу во многих странах вдоль Шелкового пути. В общем представлении роза – это и есть парфюм, без розы нет парфюмерии. Во времена Античности ее почитали во всех возможных формах: цветы свежие и засушенные, ароматные масла, ароматизированные фонтаны и вина. С течением времени место розы в парфюмерии прочно заняла дамасская (казанлыкская) роза, Rosa damascena, родом из Шираза в Иране. Совершив путешествие из Персии по проторенным торговым путям, эта роза прибыла в Дамаск, крупный торговый центр Средиземноморья в Средние века. Оттуда крестоносцы привезли ее в Европу и назвали дамасской розой. Научившись изготавливать розовую воду примерно в VIII веке, персы ароматизировали мир от Китая до Европы на протяжении восьми-девяти веков, пока открытие розовой эссенции в Индии в XVII веке не позволило розе стать сырьем для духов.

В моей памяти сохранились все эти розы с разных концов света. В каждой командировке, на каждой плантации, куда их привезли караваны истории из далекого Шираза, мне нравилось вдыхать их аромат.

Везде, где я их встречал, розы были настоящим искушением. Они растут словно принцессы в уединенных садах, на краю горных селений или вдоль пустынь. Там, где растут розы, всегда течет вода, они обычно окружены липами, орешником и фруктовыми деревьями. Они колышутся на ветру рядом с пшеницей или люцерной, над ними летают ласточки и поют соловьи. Девушки, которые их собирают, не могут устоять и украшают цветами волосы. Садовники ухаживают за ними, чтобы вдыхать утром их аромат и каждый день чувствовать запах эссенции, текущей из перегонных аппаратов. Каждую весну розовые кусты взрываются буйством хрупких розовых цветов, потом они отдыхают и засыпают.

Персия питает к розам глубокую любовь, они – часть ее истории и культуры больше тысячи лет. Розы в сердцах ее жителей. Сначала я отправился отдать должное розе в Шираз, ее колыбель, город роз и соловьев, соединившихся навеки в персидской поэзии. Позднее, на базаре в Исфахане, среди всех специй мира, я нашел засушенные розовые бутоны темно-розового, почти фиолетового цвета с ароматом розы и сена. Торговцы также предлагают традиционные бутыли или флаконы с розовой водой. На их этикетках краски соревнуются в яркости. В Камсаре, столице производства розовой воды в Иране, я видел десятки скромных производителей, которые во дворах своих домов занимались дистилляцией цветов в маленьких примитивных медных перегонных аппаратах.

Рецепт розовой воды настолько же древний, насколько простой: смесь свежих цветов и воды кипятят, потом конденсируют пар с помощью холодной воды.

Эссенция цветов, растворимая в воде, улавливается паром и придает аромат собранной воде. В горлышках пузатых стеклянных бутылок иногда плавает пленка золотистой эссенции, нерастворимая водой. Это знак качества. В исламской культуре розовая вода присутствует везде. Она – источник очищения. Ее используют для омовения рук и для опрыскивания стен домов и мечетей. В Иране она часть повседневности.

Я пересек иранское плато, пустынный океан, продуваемый ветрами, окруженный вдали голубыми горами. Двигаясь с севера на юг мимо рощ фисташковых и гранатовых деревьев, мимо селений с глинобитными домиками в тени зизифусов, я восхищался плантациями роз, похожими на зеленые ленты среди пустыни, украшенные цветами, оттенкам которых высота и сухой воздух придают особенную насыщенность. Выросшие в условиях нагорья, на высоте более двух тысяч метров, розовые кусты с бутонами на ветках колышутся на ветру в абсолютной тишине.

В конце пути через пустыню, в месте, похожем на оазис, я встретил тех, кто выращивает розы. Вечером, когда мы пили чай у костра, я вдруг понял, что со времен караванов тут почти ничего не изменилось, если не считать маленького радио рядом с чайником. В кроне зизифуса под треск костра запела птица.

Соловей был как подтверждение, что я в стране роз, ведь более тысячи лет соловьи поют вокруг розовых садов по всей Персии, и душистая вода тихо течет в венах этой страны.

С рождением розовой эссенции, которая более четырех веков входит в состав наших духов, связана красивая история. В 1611 году в Северной Индии, в Агре, Джахангир, падишах империи Великих Моголов, праздновал свою свадьбу с Нур-Джахан, персиянкой выдающейся красоты и выдающегося же ума. Принимая горячую ванну с розовой водой перед торжествами, принцесса Нур обратила внимание на золотистую масляную пленку на поверхности воды. Так была открыта розовая эссенция. Нур преподнесла мужу драгоценную жидкость, и тот написал: «Этот аромат настолько сильный, что одной капли на ладони достаточно, чтобы благоухала вся комната, словно множество бутонов расцвели одновременно. Ни один аромат не сравнится с ним, он успокаивает сердца и восстанавливает души».

В трех часах пути от Агры и Тадж-Махала я искал следы эссенции принцессы Нур в перегонном цехе, где, казалось, ничего не изменилось со времен моголов. Появились лишь несколько электрических лампочек. На этой большой ферме с непаханой землей, где все работают в набедренных повязках и тюрбанах, с босыми ногами, дистиллятор, сидя на корточках над большим медным чаном, вручную месит глину, которая соединит части перегонного аппарата. Трубки из стеблей бамбука соединены между собой веревками, сложный узор которых – настоящее произведение искусства. Эссенцию, собранную в медные горшки с изящным узором, убирают в холодное место, под защиту глиняных стен. Сухие коровьи лепешки помогают поддерживать огонь под перегонными аппаратами. В этих перегонных конструкциях, ровесницах Тадж-Махала, есть что-то величественное, почти мистическое. Словно это памятник Джахангиру и принцессе Нур, которые открыли розовую эссенцию.

В Турции я несколько лет занимался заводом, производящим розовые экстракты. Около пятидесяти селений, расположенных вокруг города Испарта, с тридцатых годов выращивают розы для парфюмерии. Туркам потребовалось почти пятьдесят лет, чтобы снова обрести розы, потерянные Османской империей после отсоединения независимой Болгарии, земли розовых садов, любимых султанами. Я вспоминаю Ахмета, нашего посредника в торговле цветами из далекой равнинной деревни. На склонах гор тщательно обработанные участки с розовыми кустами цеплялись за землю, словно ковры, расстеленные между пшеницей и абрикосовыми деревьями. В тени орешника стояли крестьянские дома из камня, самана и дерева. Женщины прядут и работают в поле, мужчины беседуют в кафе, много курят, пьют чай и играют в домино. Магазин Ахмета был маленькой комнатой с голубыми стенами, в которой стоял стол с весами. На стене висел портрет сепией глядящего волком Мустафы Кемаля Ататюрка в каракулевой папахе. Именно он возобновил выращивание роз в Испарте в 1920-е годы, создав большой кооператив и перегонные цехи. Ахмед пригласил меня позавтракать с ним на террасе под старым орешником и представил мне свою самую младшую дочь. Сонгюль было, должно быть, лет десять, и ее имя означало «последняя роза». По ее напряженному взгляду я понял, что она олицетворяла решимость турок продолжать культуру садоводства, которая когда-то обслуживала султанов. В Сонгюль была гордость османов, занимавшихся дистилляцией королевы цветов на своей земле.

Очень далеко от Шираза, на юге Марокко, возле Атласских гор, отделяющих страну от пустыни Сахара, дамасские розы цветут каждый год в апреле. Теперь уже никто не знает, с какого времени и каким образом розы попали сюда, но им тут очень понравилось. В конце тридцатых годов французские колонисты построили два завода для экстракции эфирных масел из цветов в городке Эль-Келаа. Они узнали, что местные крестьяне окружают поля изгородями из роз, а цветы собирают в бутонах, сушат и добавляют в хну. Эти заводы в пустыне были необыкновенными и таковыми остались. Построенные на камнях и песке, они расположены внутри укрепления – ксура – просторного двора, окруженного зданиями, увенчанными зубцами. По углам стоят башни. Отсюда открывается потрясающий вид на Атласские горы. Заводы возвышаются над зеленью посадок вдоль реки, текущей у подножия стен.

В течение многих лет я приезжал наблюдать за работой нашего завода. Это было погружение в прошлое, почти галлюцинация.

В цехе находились экстракторы, большие черные чугунные колеса, похожие на гигантские стиральные машины. Через пятьдесят лет после запуска завода все осталось на своих местах. Большой тяжелый перегонный куб, работающий на мазуте, напоминал сейф. Сохранилась атмосфера пятидесятых годов со старыми книгами учета с каллиграфическими записями о купленных цветах и произведенной продукции, с флягами с названиями исчезнувших компаний и мебелью того времени.

Когда выходишь с завода, чтобы спуститься к розариям, видишь, что берега двух рек, текущих через долину, покрыты садами. Роскошная мозаика среди пустыни. Вода течет по крошечным арыкам к маленьким полям бобов, окруженным розариями и плодовыми деревьями. Ранним утром девушки в берберских костюмах, с лицами, закрытыми платками, в шляпах от палящего солнца, выходят собирать цветы. Быстрые, скромные, они собирают розы, которые можно было бы назвать шиповником. В этих полях высятся силуэты ксуров, построенных когда-то у самой воды. Эти защитные бастионы из красной или охряной глины – архитектура пустыни – заброшены. Когда их крыша проваливается, ксуры начинают размокать под дождем. Грустно смотреть на такие руины посреди райского сада. Их стены из глины и соломы тихо рушатся, как будто сожалея об этом. Тишину нарушают только птицы и шум воды. Ветер шуршит в ивах, бегают дети. Они гонят перед собой несколько коров. Пожилые женщины несут на голове огромные охапки люцерны. Девушки относят собранные цветы на взвешивание.

Порой мне казалось, что настоящая дамасская роза здесь, в прекраснейшем из оазисов. Но это было до того, как я открыл для себя Болгарию, страну, национальной эмблемой которой является роза.

Птицы Шипки. Болгарская роза

Моя первая встреча с болгарской розой состоялась в 1994 году, меньше чем через пять лет после падения Берлинской стены и официального исчезновения коммунистического режима. Я участвовал в международном коллоквиуме, организованном государственной монополией Bulgarska Rosa, единственным производителем и продавцом розовой эссенции в этой стране. В центре страны, в Казанлыке, исторической столице царицы цветов, первым, что предлагали редким иностранным гостям, было посещение Музея розы.

Немного в стороне от города находился Государственный институт розы, в новые времена лишившийся финансирования. Он худо-бедно поддерживал маленькую бригаду агрономов, выращивание ароматических растений и особенно музей. Это был необыкновенный визит. Преисполненная подозрений охранница с явным нежеланием открыла нам двери и позволила спуститься в погреба, где явно бывало мало посетителей. Там в нескольких сырых комнатах были собраны предметы и документы, помогающие отследить четыре века великой истории розы в Болгарии. Абсолютная архаичность всего была трогательной. Мы увидели коллекцию старых фотографий первых перегонных цехов 1860-х годов с рядами маленьких перегонных аппаратов, кипение в которых поддерживали с помощью дров. Гордящиеся своими лабораториями и медалями, полученными на парфюмерных выставках в Вене, Париже и Лондоне, первые экспортеры позируют фотографам. В рукописных журналах отмечено производство эссенции в каждой деревне долины в начале века. Я увидел конкумы, издавна использовавшиеся для экспорта. Это что-то вроде круглых плоских фляг, сначала из меди, потом из олова. Их доставляли покупателям завернутыми в кусок ткани, перевязанными лентой в цветах болгарского флага и запечатанными восковой печатью. В музее был выставлен конкум невероятных размеров – на двести литров. От этой уникальной фляги пахло розой через пятьдесят лет после того, как ее опорожнили. Мы шли дальше. И перед нам разворачивалась история поистине золотого века селекции и производства болгарской розы, хотя скудость обстановки и всеобщее запустение вызывали недоумение. Нас сопровождала неразговорчивая женщина-экскурсовод, которая, казалось, не слишком гордилась капиталистическими успехами своей индустрии начала XX века. Первыми героями болгарской розовой эссенции были предприниматели конца XIX века. Удача окончательно отвернулась от них после установления коммунистического режима в 1947 году. Экскурсовод могла куда больше рассказать о славе послевоенных лет, о просторных полях и больших тракторах, о бригадах, собирающих цветы, о модернизации и государственных заводах. Завершали экспозицию фото с Праздников розы в 1970-е годы и галерея портретов королев этих праздников. Больше в музее ничего не было, как будто время остановилось именно тогда. На мои вопросы о теперешнем состоянии производства эссенции женщина отвечала расплывчато и сухо. Существовало три государственных компании, они производили лучшую эссенцию в мире, поскольку болгары остались лучшими специалистами по выращиванию роз и их дистилляции.

Мне не хватило духу спросить, почему болгарская роза исчезла с мировых рынков и из формул парфюмеров и ее заменила турецкая эссенция.

В музее продавали маленькую брошюру, в которой рассказывалось о происхождении и истории выращивания роз для парфюмерии в Болгарии. Она помогала понять, почему эта многовековая традиция стала частью достояния страны. Плантации в Долине роз появились еще в XVII веке. В Османской империи спрос на розовую воду и розовую эссенцию все время рос, и там не хотели зависеть исключительно от Персии, колыбели дамасской розы, где розовую воду делали начиная с тысячного года. В середине XV века султан Мурад III дал распоряжение своему садовнику развивать культуру роз именно в Казанлыке, городе в провинции Эдирне, чтобы снабжать дворец в Константинополе. С этого момента в Казанлык пришел успех. Ему предстояло стать источником розовой продукции для всей империи на протяжении трех веков. Обретя независимость в 1880 году, болгары стремились к тому, чтобы вернуть себе авторство создания современной розовой эссенции, так как именно они разработали технологию двойной дистилляции, позволяющую получать именно ту эссенцию, которую знают и до сих пор используют современные парфюмеры. Болгарской розе предстояло получить всемирное признание в 1920-х годах. Это было золотое время, о котором музей пытался сохранить остатки воспоминаний.

Музей Казанлыка рассказывал две истории. Одна история реальная – о славном столетии, когда для мира парфюмерии существовала только одна роза, а именно роза из Казанлыка. Другая история – современная, волнующая, история тех усилий, которые прилагались, чтобы замаскировать унизительный упадок, с которым мне предстояло вскоре познакомиться.

Разруха в Казанлыке была ужасающей. «Арсенал», крупный оружейный завод, благодаря которому город жил, не оправился от падения СССР, и сотни рабочих оказались на улице. Кроме рядов серых зданий, заржавевших заводов вокруг города и Дворца съездов из сталинского бетона город мог предложить вниманию туристов несколько красивых заброшенных турецких строений XIX века и липы на улицах. Лишь нежный медовый запах их цветов в июне еще мог напомнить о лучших временах города, который был мировой столицей розовой эссенции шестьюдесятью годами раньше.

Я ничего не забыл из тех первых дней в Болгарии. Коллоквиум был сюрреалистичным, было сделано все, чтобы убедить немногочисленных иностранцев в том, что производство эссенции в стране процветает.

Спектакль был тщательно продуман: поездки на неработающие заводы, где тем же утром специально запускали котел, чтобы поддать пара; бригада работниц, нанятых на один день, делающих вид, что подвергают дистилляции цветы из нескольких наспех принесенных мешков. В конце дня ответственные из Bulgarska Rosa рассказывали нам о международном братстве, щедро сдабривая спиртным тосты о дружбе между народами. Однажды вечером в охотничьем домике среди букового леса после ужина устроили праздник. Он оказался захватывающим и веселым. Болгары – это южные славяне, они обожают пить и танцевать. Официальные речи сменились народными песнями. Они становились все громче, и в какой-то момент мне показалось, что целый народ пел о своей истории. На глазах поющих появились слезы, и вызваны они были не только ракией, местным спиртным напитком, но и оскорбленной гордостью тех, кто занимался розами, ностальгией о той эпохе, которую они не застали, но память о которой они носили в глубине сердца.

Аппаратчики из Bulgarska Rosa от меня не отходили, оценивая, кто из гостей обладает потенциалом покупателя. В середине девяностых годов производство эссенции практически остановилось. Малое количество дистиллированного эфирного масла должны были отправить в погреба Центральной лаборатории в Софии – национальной сокровищницы, где хранилась розовая эссенция всех времен. Вся система в целом работала в полной технической и финансовой тьме. Лаборатория стала объектом слухов и спекуляций по поводу более или менее официального количества эссенции, ее качества и продаж. Понадобятся годы, чтобы ситуация нормализовалась.

Мне хотелось увидеть заводы и поля. Эта просьба восторга не вызвала, но мне разрешили там побывать, разумеется, при одном условии: меня будет сопровождать гид. Ко мне приставили Веселу, молодую женщину, инженера с хорошим французским. У Веселы не было никаких иллюзий по поводу ее страны. За нищенскую зарплату она работала в лаборатории эфирных масел. Ее отец получил разрешение работать за границей, поэтому в детстве она прожила несколько лет в Марокко. Она знала Францию и очень хотела участвовать в возрождении розы, зная, что это не произойдет без смены действующей системы. В университете ее пытались завербовать болгарские спецслужбы. Понимая, что это шаг к карьере шпионки, она набралась смелости и ответила отказом. Она знала, что с тех пор власти за ней присматривают. Весела искала выход на Запад, ждала подходящего случая, и наша встреча произошла в нужный момент. Во время коллоквиума, вопреки тому, что от нее требовали, она решилась рассказать мне правду о производстве розы в стране. Благодаря ей я понял, что розовая эссенция потечет снова для того, кто даст на это деньги. Я вернулся из Болгарии убежденный в том, что в это нужно вкладывать и становиться инвестором, если получится, то первым. Но приход иностранной компании в Долину роз был именно тем, чего болгары не хотели.

Я нанял Веселу на работу. Она познакомила меня с агрономом Николаем, специалистом по выращиванию роз, оказавшимся, как вы понимаете, без работы. Немногословный и очень симпатичный Николай начинал любую трапезу с маленького стаканчика ракии. Это помогало ему расслабиться, и у него возникало желание поговорить о розах. О них он знал все. Где и как сажать, максимально подходящие почвы, солнечные места, ориентация рядов в зависимости от ветра. У него был опыт в организации сбора цветов несколькими сотнями сборщиков. Эти двое составляли идеальный тандем. Николай – отличный техник, ворчун, беспокойная душа, а Весела – неутомимая оптимистка, умевшая увлечь всех и справиться с конфликтами. Подростками они «добровольно» собирали помидоры, сладкий перец и розы, как делали это все школьники страны во время сбора урожая. Постепенное запустение розовых полей причиняло им боль. Вместе мы посадили плантации, построили перегонный завод и наладили производство эссенции. Мы были сообщниками и разделяли романтическое желание спасти болгарскую розу.

Наш первый бизнес был невероятным. В 1995 году даже речи не было о том, чтобы иностранцы купили завод или создали совместную компанию. Единственным решением было арендовать один из существующих государственных перегонных заводов, остановленных из-за недостатка финансирования. Николай был нашим подставным лицом, и это позволило рискнуть и заняться дистилляцией при условии, что в течение трех недель мы найдем цветы и наймем техническую команду. Как мы и ожидали, нам часто ставили палки в колеса.

В первый год полиция запретила мне как иностранцу доступ на перегонный завод, который мы арендовали. Предлог? Болгарская технология уникальна и секретна.

Чтобы защитить государственные секреты, двое полицейских сменяли друг друга у входа. И хотя мы друг другу симпатизировали, я провел все эту кампанию за пределами завода. Производство, которое мы арендовали, не работало в течение пяти лет. Пришлось выгнать кур из здания и запустить старый локомотив, служивший паровым котлом. Медные перегонные аппараты вечные, и от них еще пахло розой. Николай нашел, где купить цветы для сбора, и организовал бригады сборщиков. Тем временем Весела убеждала нескольких перегонщиков-ветеранов поработать на нас. Чаще всего это были безработные женщины без средств к существованию, тосковавшие по тем прекрасным годам, когда завод работал. Они работали с полной отдачей, и нам удалось произвести двадцать килограммов эссенции. На такой результат мы даже не надеялись. Аренда, прием на работу – все делалось от имени Николая, все было болгарским. Экспорт эссенции во Францию был очень трудным, но Весела творила чудеса. У нас все получилось, и в маленьком мирке роз наша инициатива произвела эффект разорвавшейся бомбы. Весела получала угрозы, и официальные лица в этой индустрии объявили ее предателем родины. Обструкция продолжалась два или три года, пока не появились первые признаки либерализации экономики и болгары не нашли свое место и свой интерес в появляющихся новых компаниях.

За пять лет страна сделала большой шаг вперед. Повсюду создавались частные группы, они выкупали все, что государство продавало. В Болгарии распространилась русская мафия, но сектор роз был слишком скромным, чтобы привлечь ее внимание и разжечь аппетит. Однажды в 2000 году мы посетили перегонный завод в маленькой деревне, населенной в основном цыганскими семьями. Это к востоку от Казанлыка на берегу реки Тунджа, протекающей через Долину роз. Место было потрясающим, какой может быть сельская местность в Болгарии: рай полей и лесов, птиц и цветущего шиповника. Разумеется, завод был абсолютно заброшенным, но сохранились десять больших перегонных аппаратов, дом в тени вишен, орешника и лип. В здании жили сотни ласточек. Мы купили завод, полностью его переделали, но ласточкам все равно там нравилось, и они остались. Каждый год в мае и июне они становились частью розовой кампании.

Чтобы перегонный завод работал, нужны цветы, много цветов. Необходимо минимум три тонны роз, чтобы получить килограмм эссенции, иными словами – миллион розовых цветков, каждый из которых срывали руками. Зависеть исключительно от покупки цветов было сложно и рискованно, и тогда мы высадили розовые кусты на сотне гектаров. Зимой надо было мобилизовать двести или триста жителей деревни. Они были довольны тем, что появилась работа. Было холодно, мужчины приходили с бутылками ракии. Пожилые женщины укрывали кусты. Это был тяжелый труд. Молодые загружали камни в тележки.

Нигде я так остро не ощущал обработку земли как акт создания парфюма.

Нам было холодно, руки работниц покраснели от ветра с Балкан. Я снова и снова думал о том, при какой жаре собирают ладанник, об этих мужчинах и женщинах, в поте лица готовящих появление несравненных ароматов. Многие из этих работников возвращались потом на сбор цветов, некоторые наполняли перегонные аппараты на нашем заводе. В эти годы, когда прекратились государственные субсидии, вдалеке от городов болгарские деревни жили в нищете. Сбор роз или вишни, любую сезонную работу ждали с нетерпением.

Наши поля были участками по пятнадцать-двадцать гектаров на пологих склонах долины. На второй год они дали первые цветы. На третий год кусты достигли высоты человеческого роста, и вскоре цветы можно было собирать. Этими кампаниями мы присоединились к великой истории Долины роз. Она простирается на сотню километров. Уникальное место, если говорить о легкости почв, об умеренной высоте над уровнем моря и особенно о климате. Весенние ночи прохладные, они гарантируют влажность и утреннюю росу, которая защитит бутоны, чтобы те слишком быстро не раскрылись на солнце.

Обычно сбором цветов занимаются жители деревень, расположенных поблизости от полей. Во многих из них живут цыгане. В Болгарии около миллиона цыган, более десяти процентов населения. Это сложная и чувствительная тема. Цыгане живут вне общества. В самой Болгарии и за ее пределами идут бесконечные дебаты о том, их это выбор или вынужденная ситуация. Большинство населения страны считают себя славянами, потомками фракийцев, и цыган не любят, не признавая за ними статуса граждан Болгарии. Многочисленные цыганские общины в долине живут в основном за счет сбора грибов, лекарственной ромашки, сезонных фруктов и, конечно же, роз. Двадцать пять лет назад розы собирали крестьяне, чаще всего женщины, которые считались лучшими сборщиками. С течением времени деревни обезлюдели, и теперь урожай собирали в основном цыгане. Вставать надо рано и работать с шести часов утра до полудня. Хороший сборщик за одно утро собирает сорок пять килограммов, или три мешка, в каждом из которых пять тысяч цветов, собранных по очереди одним движением указательного и большого пальцев. Эти мужчины и женщины всех возрастов переговариваются или поют во время сбора. Одна из женщин громко запела хватающую за душу песню. Она рассказала мне, что она русская, иммигрантка, а песня поволжская, воспоминание о родине. Зимой она тоже работает в полях, но не поет, слишком холодно, а вот теперь поет для роз. Цыгане работают небольшими группами, они молоды и веселы, девушки украшают волосы венками из роз. В конце рядов стоят повозки, запряженные низкорослыми лошадками, украшенными красными помпонами «на счастье», и ждут свой груз.

В тележки складывают прозрачные пластиковые мешки, в которых цветы немного нагреваются. Чем быстрее они окажутся на заводе, тем больше будет эссенции.

Главный распорядитель в полях Николай успевает всюду. Надо руководить сотнями сборщиков, организовывать бригады, распределять ряды. Цыгане когда-то приходят, когда-то нет, все зависит от дня недели. Когда идет дождь, сборщики оказываются перед дилеммой: собирать цветы намного труднее, но мокрые розы больше весят, а платят за собранные килограммы. На пике цветения вид тысяч роз, раскрывающихся навстречу солнцу, уникален, а организация работы – испытание. С семи часов утра бутоны распахиваются, и их необходимо до вечера обязательно собрать. На следующий день распустившиеся цветы побледнеют, желтые тычинки станут черными, и на солнце выпарится большая часть эссенции свежих цветов.

Каждые три дня сборщикам платят, и у каждого поля свой пункт взвешивания. В повозке, стоящей под деревом, много денег. Вооруженная охрана, сопровождающая Николая в банк, держится на некотором расстоянии. Напряжение выражается во всеобщем молчании, каждый ждет своей очереди, с квитанциями взвешивания в руке. Если люди переговариваются, то негромко.

Каждый год, примерно 20 мая, завод погружается в производственную кампанию и становится царством Веселы. Она набрала бригаду, которая работает днем и ночью в течение трех недель и спит тут же. Каждая кампания – это новый вызов. Нужны постоянные поставки цветов, процесс ни в коем случае не должен прерываться, необходимо подготовить мешки, чтобы не тратить время на загрузку перегонных аппаратов. В эти недели атмосфера горячая, завод похож на улей, и Весела его королева. Ласточки сопровождают эти дни ускоренным воздушным балетом, они веселее и болтливее в дни хорошей выработки. Дистиллятор отвечает за всю линию производства, и этот пост занимают опытные женщины, гордые своим умением, приобретенным когда-то на государственных заводах, еще до их закрытия. Грузовики, приезжающие с полей, разгружают, вокруг каждого перегонного аппарата складывают мешки с цветами. Тридцать пять мешков готовы к тому, чтобы отправиться в аппарат при каждой следующей загрузке. Этим занимаются молодые цыгане. Они отправляют цветы в отверстие больших медных емкостей. Перегонные аппараты дымят, на заводе сильно пахнет розовым дистиллятом. Это смесь цветочных и пряных, почти пикантных нот, запах горячий и свежий.

Эссенции надо отдохнуть несколько недель, чтобы потерять оттенок «кипячения» и открыть свой уникальный аромат. Процесс дистилляции идет весь день и всю ночь, если остаются собранные днем цветы. В середине кампании цветов привозят так много, что нужно увеличить загрузку или сократить время дистилляции. Трудное решение, но оно повлияет на количество и качество эссенции.

Каждое утро проводится церемония откачивания эссенции. Система труб идет от линий дистилляции до большого резервуара, который называется «флорентинец». Это традиционный аппарат в парфюмерии, благодаря которому можно собрать эфирное масло, плавающее на поверхности воды. Флорентинец – последняя емкость драгоценной эссенции. Он спрятан в изолированной комнате, где на время операции закрываемся и мы – Весела, Николай, я и Нелли, ответственная за дистилляцию. Нам предстоит забрать эссенцию, дистиллированную в последние двадцать четыре часа. Не говоря ни слова, Нелли ставит большой стеклянный кувшин под кран флорентинца.

Защита как в XIX веке: восковые пломбы показывают, что емкость, из которой потечет эссенция, никто не трогал.

Через несколько минут золотистая жидкость появляется в верхней части резервуара и поднимается к стеклянной трубке. Напряжение ощутимо. Начиная с этого момента важно все: цвет эссенции, бледно-желтый с зеленоватыми отблесками, ее прозрачность и, разумеется, качество. Начинает течь эфирное масло, и его запах наполняет комнату, сильный и одуряющий. Жидкость медленно изливается в стеклянный кувшин, который держит Нелли. Никому не захотелось бы изменить этот ритуал, потому что каждый раз это исторический момент для болгарской розы и для всех участников, такой же эмоционально мощный, как и запах, который нас обволакивает. Многие годы сохраняются одни и те же жесты, тот же самый процесс, та же торжественная тишина. Мы только что получили несколько литров эссенции, у всех на губах улыбка, результат дня хороший. Но главное в том, что завершается настоящий алхимический процесс, начавшийся зимой в полях: превращение земли в цветы, потом сбор и дистилляция и, наконец, трансформация цветов в жидкое золото. Эссенция в руках Нелли действительно равноценна слитку золота. В этом слитке четыре миллиона роз, собранных вручную.

После взвешивания и фильтрации новая эссенция присоединится к уже полученным образцам в маленькой бронированной комнате. В конце кампании планы экспорта держатся в секрете. Алюминиевые бидоны на десять килограммов отправляются в аэропорт Софии в те даты, которые известны Веселе, но неизвестны всем остальным. На рассвете подъезжает грузовичок, обязательно с двумя вооруженными охранниками, и отправляется в аэропорт. В первые годы риск был таким, что нам порой приходилось прибегать к обману. В грузовик ставили пустые бидоны, и он уезжал, а два часа спустя другой автомобиль увозил драгоценный товар.

В середине июня кампания заканчивается, а чуть дальше на восток начинают голубеть поля лаванды. Вся бригада празднует окончание сбора урожая на террасе дома, мы едим болгарский сыр, черешню с дерева и землянику из соседней деревни. Разливаем ракию. Огромная усталость смешивается с гордостью, Николай достает сигарету, он совершенно без сил. Цыгане, закончившие собирать цветы, проезжают в повозке мимо завода и машут нам руками. Они едут на реку рыбачить. Весела вспоминает, как все начиналось, полицию в Казанлыке и все то, что изменилось с тех пор.

В середине нулевых годов болгарская роза снова начала набирать обороты, в долине повсюду появились новые плантации, восстановленные или новые перегонные заводы. Было вложено много денег благодаря субсидиям ЕС. Новые производители соответствуют своему времени: мафиози, которым нужно отмыть деньги; торговцы недвижимостью, верящие в легкие деньги; бывшие работники государственных предприятий, ставших частными. Но появились и молодые амбициозные предприниматели, испытывающие искреннюю страсть к розе.

С того времени я перестал вкладывать в производство и начал покупать уже готовую эссенцию. В каждый свой приезд в Болгарию я отправляюсь посмотреть на наши поля и пообедать с Веселой и Николаем. Навещаю я и Филипа, нашего конкурента в прошлом, который стал одним из моих поставщиков, со страстью относящегося к своему делу, наследника семьи, которая сама по себе является олицетворением истории болгарской розы. Построенный в 1909 году в маленькой деревне недалеко от Казанлыка завод Филипа – перегонный завод Энио Бончева – был в те времена самым крупным в стране. Чтобы удовлетворить растущий спрос парфюмеров Грасса, Долина роз объединилась вокруг крупных производств, оборудованных перегонными аппаратами большой мощности и паровыми перегонными кубами. Энио Бончев был одним из таких пионеров, и его предприятие успешно работало до того, как его национализировали в 1947 году. Производство вскоре было остановлено, но завод был спасен благодаря идиллическому пейзажу вокруг: его превратили в музей. Когда я познакомился с Филипом и его отцом Димитром на коллоквиуме в 1994 году, они только что выиграли долгий судебный процесс, чтобы вернуть собственность. Они были единственными представителями частного производства, поэтому руководители государственных предприятий смотрели на них с большим подозрением.

На протяжении нескольких лет мы были конкурентами, но теперь стали партнерами. Охваченный страстью к розам Филип управляет семейным предприятием, которое стало лидером этого сектора. Он сохранил историческую часть завода с медными перегонными аппаратами, стоящую под сенью высоких деревьев, некоторые из которых ровесники завода. В маленьком музее выставлены прекрасные фото славных времен. Он сохранил холодные комнаты для хранения собранных роз, ожидавших дистилляции в дни больших урожаев. Филип считает, что отдает долг памяти. Он продает случайным туристам два или три грамма настоящей эссенции в красивых деревянных футлярах и проклинает все синтетические ароматы, которые продаются в Софии под видом настоящей болгарской розы. Он принадлежит к новому поколению производителей натуральной продукции в мире, и у него не находится достаточно суровых слов для тех, кто ловчит и разбавляет эссенцию. Это распространенное явление, существующее уже давно, поскольку розовая эссенция стоит очень дорого. Еще до 1900 года к эссенции розы добавляли дешевую эссенцию герани, и газеты того времени писали о скандалах, связанных с тем, что в нашей индустрии называется фальсификацией эфирных масел.

Подделки всегда есть, и развитие химии делает их распознавание еще более трудным. Остается драгоценное оружие: доверие между производителем и покупателем.

В Долине роз время течет медленно, этот пейзаж почти не изменился за прошедшие сто лет. В XIX веке многие западные путешественники описывали свои эмоции и восхищение, когда перед ними открывался вид на долину после Шипкинского перевала. Спускаясь с него, они видели серебристую ленту реки Тунджа, потом темную зелень ореховых деревьев, светлую зелень розовых садов и, наконец, фигурки сборщиков, двигающихся грациозно, словно в танце. Весела и Николай продолжали сажать розы, и в каждый мой приезд мы предавались воспоминаниям. Так, пятнадцать лет назад мы нашли интересный участок в знаменитой деревне Шипка рядом с Казанлыком. Именно здесь прошли в 1878 году последние бои за освобождение Болгарии между турками, оккупировавшими страну в течение пяти веков, и русскими, поддерживавшими сражающихся за свою свободу болгар. В 1902 году была построена православная церковь в память о погибших солдатах. Она возвышается над долиной, ее позолоченные купола поднимаются над лесом. Очень красивое место. Николай начал работы по обработке земли, и перспектива появления засаженных розами гектаров у подножия церкви нам очень нравилась. Однажды зимним утром мы вместе шли вдоль рядов только что посаженных молодых черенков, и Николай вдруг обернулся ко мне с выражением спокойной серьезности, такой характерной для болгар. Он сказал, у него есть для меня особенный подарок, и вынул из кармана четыре пуговицы с военной формы. Николай нашел их на поле после того, как по нему прошли трактора. Эти пуговицы принадлежали русским солдатам и пролежали в земле больше ста двадцати лет.

Некоторое время спустя, в начале июня, в разгар сбора урожая, мы с Николаем отправились на это поле ранним утром. Зрелище было восхитительным: широкий склон спускался к равнине, покрытый морем розовых точек – начинавших цвести бутонов. Когда солнечные лучи коснулись плантации, на поле запели птицы, сначала робко, а потом все громче, пока их пение не разлилось по всей округе. Своим пением они словно подбадривали раскрывающиеся цветы, еще влажные от росы, готовые к тому, чтобы их собрали. Это было удивительно, но я не увидел ни одной птицы. После короткого молчания Николай подошел ко мне и тихо сказал:

– Мы слышим не птиц. Это поют души павших здесь солдат, чтобы о них помнили.

Красавец из Калабрии. Бергамот из Реджо

Непризнанный плод, бергамот очаровывает парфюмерию на протяжении трех веков благодаря эфирному маслу, которое содержит его цедра. Он растет в сердце Средиземноморья, вдоль побережья Калабрии, прямо через пролив от Сицилии. Эта земля такая древняя, что упоминается в поэмах Гомера, которым почти три тысячи лет.

Впервые я нанес визит бергамоту на берегу Мессинского пролива в Калабрии более двадцати лет назад. Мой тринадцатилетний сын только что закончил читать «Одиссею» и заставил меня вспомнить ужасные испытания Улисса, столкнувшегося со Сциллой и Харибдой, известными своей неприступностью хранительницами пролива. Чудовища были выдуманы частично для того, чтобы проиллюстрировать опасности навигации в этом проливе. Сын к тому же выиграл чемпионат по стрельбе из лука и интересовался персонажем Телемахом, сыном Улисса, знаменитым лучником. Путешествия, в которые я отправился – Болгария, Марокко, Мадагаскар, – подпитывали его воображение. Я собирался побывать в описанном в «Одиссее» месте, и этого нам оказалось достаточно, чтобы обменяться шутками насчет того, как похож отец, которого считают авантюристом, на героя Гомера. В реальной жизни отец отправлялся в путь, чтобы договориться о покупке эссенции бергамота и лимона и вернуться через неделю.

В Калабрии все – история, и прежде всего – история семейная, тесно переплетенная с историей выращивания бергамота.

Человека, с которым я прогуливался февральским утром 2018 года по эспланаде вдоль берега моря в Реджо-ди-Калабрия, зовут Джанфранко. Он самый важный производитель цитрусовых масел в регионе. Впервые я приехал встретиться с ним двадцать лет назад, пообещав сыну «Телемаху» быстро вернуться. Джанфранко встречал меня, а его отец строгим и опытным взглядом наблюдал за работой завода. Сейчас уже Джанфранко местные жители называют доктором в знак уважения к его диплому инженера и к его успеху. Калабриец из Реджо, итальянец, европеец Джанфранко элегантен, умеет очаровывать, отличный рассказчик и осторожный деловой человек. И, разумеется, он человек семейный. Он представитель четвертого поколения, занимающегося бергамотом, и управляет заводом, построенным в 1880 году. Дело процветает, оставаясь семейным. Самый большой успех Джанфранко – его сыновья-близнецы. Им тридцать лет, и они работают вместе с отцом: пятое поколение уже готово принять эстафету. Большинство производителей Калабрии и Сицилии – тоже семейные фирмы, и фамилии их владельцев проходят через века: Капуа, Гатто, Корлеоне, Мизитано, Ла Фаче. Лимоны, мандарины, бергамот и даже жасмин. Для покупателей натурального сырья встреча с итальянскими производителями зимой, во время сбора урожая, неизбежна. Бергамот – это звезда, ему необходимо поклоняться.

Мы с Джанфранко хорошо знаем друг друга, его французский идеален. При желании он умеет превращаться в персонажа фильмов Феллини. Он способен оптом продать новый урожай, используя всего лишь взгляды, жесты и несколько нужных слов. Когда я прошу его рассказать о бергамоте, он всегда начинает с 1908 года. В тот год 28 декабря два города, Реджо и Мессина, его соседка на Сицилии, были разрушены одним из самых мощных землетрясений в Европе. Жертвами страшных толчков и последовавшего за ними цунами стали 83 000 человек. Невероятная цифра. Регион опустел. Среди погибших были прадед и прабабка Джанфранко, создатели семейного бизнеса. В то время драма потрясла всю Европу, не подозревавшую о том, что всего через шесть лет для нее начнется трагедия совершенно другого масштаба. Сто лет спустя в Реджо все еще живы воспоминания об этой дате. Здесь время течет неторопливо. Город вдоль величественного променада, самого длинного в Италии, сохраняет сонный вид. Многим из огромных фикусов, которые украшают променад, двести лет. Они уцелели после цунами. На конце итальянского «сапога» Реджо-ди-Калабрия смотрит на Мессину. Ширина пролива, разделяющего два города, всего лишь три километра, но то, что их объединяет, намного глубже этого морского рукава. Джанфранко это подтверждает: города навсегда связаны воспоминанием о страшной трагедии начала двадцатого века. В Европе о ней забыли, но здесь она жива в памяти семей, особенно в семье Джанфранко.

Вдали, в конце променада, покрытая снегом Этна как будто выходит из моря. Вулкан находится на другом берегу пролива, на Сицилии, как символ разрыва между скромным побережьем и престижным островом. Реджо остается чуть в стороне от модных и экономически развитых регионов, здесь не хватает туристической инфраструктуры. Он с завистью смотрит на то, как круизные суда швартуются напротив, в Мессине, чтобы познакомить тысячи туристов с достопримечательностями Таормины. Но если Реджо и дремлет, то дремлет спокойно, потому что он сознает свою уникальность и важность для парфюмерной индустрии. Реджо – это столица бергамота.

Благодаря чаю название бергамота более известно, чем сам странный плод, внешне похожий на лимон, но в его цедре содержится уникальное эфирное масло.

Свежий, сильный, зеленый, цветочный и цитрусовый аромат эссенции бергамота – это сокровище. Бергамот появился в результате давнего скрещивания цитрона и горького апельсина, плода знаменитого померанцевого дерева, цветы которого дают прекрасное масло, называемое «нероли», а из плодов горького апельсина варят джем. Бергамот – вечнозеленое дерево, похожее на цитроновое и апельсиновое деревья. Он плодоносит с декабря по февраль. Плоды бледно-желтого цвета. Не такие яркие, как цитроны, они круглые или овальные, различных размеров и форм. У бергамота горький сок и нежный аромат кожуры. Определенно, бергамот обязан своим существованием тому культу апельсинов и цитрусовых вообще, который есть у арабов. Общепризнанно, что родина апельсиновых деревьев – Китай, но именно арабские завоеватели в VIII–X веках принесли померанцевое дерево в Испанию, а вместе с ним разнообразные сорта и гибриды лимонов и мандаринов – результат многолетней селекции. Все усилия по выведению новых сортов были направлены прежде всего на декоративные и ароматические качества: запах цветов, форма плодов, яркость красок на фоне вечнозеленой листвы. Горький апельсин остается одним из фаворитов такой селекции из-за тонкого запаха во время цветения. А его непритязательность позволила сажать растение во дворах дворцов и мечетей, а также вдоль улиц городов средиземноморского юга.

Попытка привить ветку цитрона на померанец должна была показаться очевидной, но результат долгое время не был интересен садоводам, так как плоды гибрида не отличались яркостью цвета и были горькими. Новичку дали турецкое название Bey armudi («хозяйская груша»). Звездное восхождение бергамота на парфюмерный олимп началось после того, как в 1709 году гениальный итальянец Джованни Паоло Феминис создал свою Aqua Mirabilis. Жан-Мари Фарина позаимствовал ее, чтобы назвать кельнской водой (О-де-Колонь) и запустить историю невероятного успеха, который три века спустя не потерял актуальности. Кельнская вода стала революцией в мире запахов. Считают, что с нее начинается история современной парфюмерии.

Эта смесь ароматических растений и спирта ввела в моду свежесть и парфюм как часть гигиенического ритуала.

Наполеон был от нее без ума, а его армия обеспечивала производителям хорошие продажи. В сердце формулы, рядом с эссенциями из Прованса – тимьяна, розмарина и особенно лаванды, – звездой было эфирное масло бергамота. В этой композиции оно впервые не только показало богатство собственного звучания, но и помогло раскрыть красоту других компонентов. Успех кельнской воды привел к тому, что спрос на бергамот постоянно рос.

Первые плантации бергамотовых деревьев в Калабрии датируются 1750 годом. С тех пор они растут на узкой полоске земли вдоль побережья, начиная немного к северу от Реджо и заканчиваясь на той же высоте на побережье Ионического моря. За пределами этой исторической дуги дерево как будто отказывается расти. Сицилия – земля цитронов, но бергамот там растет плохо. В Кот-д’Ивуаре, Аргентине и других местах попытки вырастить бергамот оказались неудачными, особенно если говорить о качестве. Бергамот Калабрии почти эксклюзивен, и регион гордится этим и активно заботится о его будущем.

Кардинальные изменения в выращивании цитрусовых деревьев на юге Италии произошли в 1850 году. Мало кто помнит, но двадцатью годами ранее была открыта важность витамина С в борьбе с цингой, буквально косившей людей, находившихся подолгу в море. Цитрусовым суждено было изменить судьбу моряков во всем мире и открыть новые возможности для морских грузоперевозок. Спрос на цитрусовые, особенно для американского флота, так вырос, что Сицилия, идеальное место для их выращивания, за два десятилетия буквально покрылась цитрусовыми садами. Помимо свежих фруктов получали еще и эфирное масло из цедры для парфюмерии. Начиная с 1850 года и в течение почти сотни лет на юге Италии была золотая эра цитрусовых эфирных масел.

Калабрийцы любят рассказывать эту историю, как и вспоминать о том, что целый век все эфирное масло бергамота производили вручную с помощью простой техники.

Половинки плода ловким и точным движением пальцев отжимали над тазом с губкой, впитывавшей эфирное масло. На современных заводах старые работники все еще владеют этой старинной техникой. Один из них предложил мне попробовать. С пальцами, покрытыми соком, я копировал движения сидящего рядом мастера, стараясь не потерять ни капли масла. В носу у меня щекотало от аромата кожуры. Нужно видеть хранящиеся у Джанфранко фотографии начала века, на которых пятьдесят мужчин и пятьдесят женщин сидят лицом друг к другу в огромном ангаре. Их расположение напоминает конвейеры Генри Форда. Сначала они выжимают кожуру на губку, а потом выжимают губку с драгоценной зеленой жидкостью. Техническая революция постепенно изменила процесс. В середине XIX века Никола Барилла придумал машину для того, чтобы тереть кожуру на терке. Машине дали красивое название «калабрийка» (calabrese). Великолепный аппарат с чугунными терками, со сложным механизмом и корпусом из дерева каштана, калабрийка постепенно стала идеальным орудием производства. Калабрийка помогла удовлетворять растущий спрос на эфирное масло бергамота в период между двумя войнами. Джанфранко вспоминает о том времени со смесью гордости и печали.

– Знаешь, Калабрия была крупным центром производства сырья для парфюмерии. Помимо бергамота и мандаринов было много жасмина очень хорошего качества. И потом из цветов апельсина делали масло нероли даже после того, как Грасс от этого отказался. У нас было преимущество: мы были намного беднее! – говорит он с улыбкой.

Сегодня все изменилось. С нероли покончено, осталось лишь несколько акров жасминовых садов, которые всеми силами сохраняет Джорджио, еще один производитель эфирных масел, в память об отце. Семья – это навсегда. Юг Италии сохраняет производство масел цитрона, мандарина, горького и красного апельсина, хотя сейчас это уже вызов гигантам – производителям цитрусовых из Южной Америки и США.

Апельсин, цитрон, лайм, грейпфрут: масла цитрусовых – это главное натуральное сырье, которое парфюмерная промышленность использует для парфюмерии. Масло сладкого апельсина из Флориды и особенно из Бразилии – это побочный продукт производства апельсинового сока. После того как плод отдал сок, извлекают семечки, а кожуру подвергают паровой дистилляции. В результате такое масло имеет мало общего с калабрийским специалитетом. Объемы производства этого эфирного масла нельзя даже сравнивать с тем, что производят в Калабрии. Плантации апельсиновых деревьев в тысячи гектаров производят 50 000 тонн масла в год, в пятьсот раз больше масла бергамота в Калабрии! Если говорить о цитронах, на мировом рынке царствует Аргентина, а эфирное масло с Сицилии стало нишевым сырьем, выживая за счет качества. В цитрусовом бизнесе с Италией конкурирует весь мир: Мексика, Южная Африка, Турция, Индия, Китай, все хотят свежих фруктов и сажают деревья. Калабриец Джанфранко внимательно следит за этим, он изучал возможности импорта в Латинскую Америку и отказался от этой идеи. Он убежден, что у производства на Сицилии и в Калабрии есть все, чтобы держаться на плаву и развиваться. Ключ к успеху – высочайшее качество.

– Бразилия предлагает побочный продукт производства апельсинового сока, а я делаю парфюм, – в его устах это намного больше, чем остроумная шутка. – У нас исключительные плоды, почва и историческое мастерство. Лучшие парфюмеры мира помогают нам двигаться вперед. Каждую зиму они приезжают к нам, чтобы оценить новый урожай бергамота и мандаринов, они знают, что наши масла уникальны.

Последние десять лет мы можем видеть, как итальянские эссенции возвращают себе былую репутацию. Мобилизация сицилийских и калабрийских производителей, чтобы соответствовать требованиям парфюмерии, сегодня окупилась. С помощью сложных машин они дистиллируют свое сырье все лучше, чтобы удовлетворить спрос любого клиента, от производителей стиральных порошков до люксовых парфюмеров.

Пришло время вернуть доверие покупателей бергамота, который некоторое время назад получил плохой PR.

Объемы производства были нестабильными, цены тоже, качество оставляло желать лучшего. Часто это были смеси, все более далекие от чистого продукта. Распространение посредственных масел привело к тому, что парфюмеры стали искать замену и интерес к бергамоту ослаб. Но фермеры приложили усилия, чтобы развивать плантации, производители постарались вернуть качество, а парфюмерная индустрия вернула бергамот на прежние позиции, и это радует всех профессионалов.

Сезон заканчивался, и мы отправились посмотреть на сбор бергамота возле Сан-Карло, маленькой деревушки вдали от побережья, в самой южной точке полуострова. Как только мы выехали из Реджо, всюду появились цитрусовые сады, поражающие своим разнообразием, олицетворяющим образ этого края. Во дворах домов, стоящих вдоль дороги, растут цитроновые деревья, рядом маленькие сады мандариновых деревьев, поля бергамота всех форм, деревья молодые или старые, низкорослые и растущие ровными рядами или слишком высокие, потому что состарившийся владелец больше не может их обрезать. Мы ехали по узкой дороге, идущей в гору, проехали деревню, нам встретились прицепы с фруктами. По краю поля стояли ящики с желтыми шарами. Собирают урожай семьей или нанимают бригаду, калабрийскую или из иммигрантов, как получится. Прицепы проезжают сорок километров, чтобы доставить сырье на завод. Все здесь средиземноморское: белые занавески на окнах, маленькие поля, ползущие вверх по склону и упирающиеся в ближайшую гору, невозмутимые козы, желтые пятна цветов горчицы, блестящая зелень листвы на ярко-голубом фоне неба.

Я царапаю кожуру ногтем, и она отдает зеленую и свежую ноту, богатую, наркотическую: если раз понюхал бергамот, больше его не разлюбишь.

Большинство фермеров в Сан-Карло – члены Консорциума, крупного кооператива, созданного еще в конце тридцатых годов, чтобы в очередной раз поднять производство. Кооператив выжил и, подталкиваемый Джанфранко, стал одним из инициаторов обновления. Сейчас под посадки бергамота заняты тысяча двести гектаров, и продукция настолько популярна, что в последнее время добавилось еще более четырехсот гектаров новых плантаций.

Завод Джанфранко совсем близко от Реджо и расположен в исторических зданиях Консорциума, где до войны масло производили вручную. В этих больших ангарах поток плодов движется по конвейерам к машинам из нержавеющей стали с загадочными названиями pelatrice и sfumatrice. Плоды скоблят, разрубают, выжимают, отделяют сок и эфирные масла. Первый отжим отправляют в центрифугу, чтобы удалить воду, перед тем как отправить их в отстойник и, наконец, профильтровать. Нежно-зеленое масло бергамота наполняет благоуханием лабораторию. Каждый лот отправляют на анализ, прежде чем смешать с предыдущими. Близнецы Джандоменико и Рокко, представители пятого поколения владельцев завода, показывают мне новшества. Они унаследовали увлеченность отца. Мы говорим о возможности контроля качества, безопасности, техническом прогрессе, это язык индустрии сегодняшнего дня. Они с гордостью показывают мне новые сверкающие центрифуги, в пять раз более продуктивные, чем модель, установленная их отцом. Заводу становится тесно, предприятие скоро переедет в новые помещения с видом на море, чтобы удвоить объем производства.

Красота этих мест, популярность бергамота и талант производителя – все это привлекает потенциальных партнеров. Традиционно покупатели приезжали в Калабрию для переговоров с Джанфранко и его конкурентами. Уже несколько лет парфюмеров, маркетологов и жадных до красивых картинок журналистов становится все больше. Прозрачность и образцовость этого предприятия также привлекают и тех, кто заинтересован в долгосрочном сотрудничестве.

Вернувшись в Реджо после прогулок среди древней мозаики садов на берегу моря, мы начали переговоры о закупках с Джанфранко и одним из его сыновей. О бергамоте договорились, по поводу цитрона вели жаркие дебаты. Отец и сын хотели убедить меня в исключительном качестве эссенций, которые они нам пока не продают. Покупатель во мне внимательно слушал, зритель был очарован. Отец и сын говорили оживленно и убедительно, чтобы склонить меня на свою сторону. Мы нюхали плоды, скребли их, смотрели отчеты лаборатории, вставали, активно жестикулируя, и снова садились за стол переговоров.

Страстные, убедительные, то фермеры, то химики, для меня они настоящие наследники истории кельнской воды. Я уеду с образцами и ощущением, что мы на верном пути.

Тем вечером мы с Джанфранко отправляемся на пароме поужинать в Таормину. Он рассказывал мне о проекте Мессинского моста, и мы вспомнили Гомера и «Одиссею». Двадцатью годами раньше мне не хотелось покидать это сердце Средиземноморья, не отдав дань памяти Улиссу. Я отправился к началу пролива к северу от Реджо, чтобы увидеть скалу, возвышающуюся над деревней Сцилла, оставшуюся неизменной, как мне представляется, с момента ее ужасающего появления в «Одиссее». Пещера, в которой скрывалось чудовище с двенадцатью головами, была здесь, в этой скале. По воле Гомера Улисс попал от Сциллы к Харибде, и автор гениально превратил в миф реальные мучения, с которыми сталкиваются в проливе моряки. Этот морской рукав настолько узкий и такой глубокий, что мореплавателям всегда приходится сталкиваться с внушительными водоворотами у сицилийского берега и с мощными течениями перед Сциллой.

Идея построить мост, который связал бы Калабрию с Сицилией, соблазнительно выглядит на карте. Уже давно у нее столько же сторонников, сколько и противников. Появился большой проект подвесного моста. Это единственно возможное техническое решение, учитывая глубину пролива. С расстоянием между опорами три километра он стал бы самым длинным в мире подвесным мостом. Его едва не построили десять лет назад, но потом проект был заброшен из-за стоимости и политики. Так объяснил мне Джанфранко с тяжелым вздохом, который говорил о многом.

Живущие по обе стороны пролива без моста сицилийцы и калабрийцы одновременно соперники и товарищи. Ящики с цитронами и бергамотом встречаются на пароме, терки и прессы работают на обоих берегах. На побережье Калабрии хотят продолжать сажать, собирать и выжимать бергамот. Здесь и нигде больше. Реджо сохранит тень своих высоких фикусов, свою историю и свои сады со спокойной уверенностью в том, что у все большего количества туристов, высадившихся на берег в Мессине, будет появляться желание пересечь пролив, чтобы открыть и красоту Калабрии.

Во время короткой переправы из Реджо в Мессину меня охватило странное чувство. Перед моим мысленным взором предстал Улисс на его корабле, потом я увидел землетрясение 1908 года, цехи с губками для масла бергамота. Калейдоскоп историй, хранителем и рассказчиком которых был Джанфранко. Рядом с этим рыцарем бергамота мне захотелось представить мост над проливом, освобожденный от чудовищ Гомера, наконец соединивший два города, несмотря на прошлые трагедии, сблизив людей, сады и их плоды в обещании общего будущего.

Мастер-парфюмер и белый цветок. Жасмин от Грасса до Египта

– Я хочу выпускать лучшие натуральные ароматы в мире, и для этого мне нужен лучший в индустрии эксперт по поставщикам. Это ты, – с очаровательной прямотой заявил Жак в 2009 году, глядя мне прямо в глаза. Он предлагал мне работу в крупной парфюмерной компании, где он сам занимал должность мастера-парфюмера. Я жил в Ландах более двадцати лет, и мне потребовалось не более десяти минут, чтобы понять, что я приму его предложение. Он – звезда индустрии, и его титул был престижной визитной карточкой, которую парфюмерные дома вручали горстке избранных. Его карьера была отмечена крупными успехами для таких парфюмерных марок, как Issey Miyake, Jean Paul Gaultier и Stella McCartney. Мастера-парфюмеры – это аристократия парфюмерии высочайшего качества. Некоторые из них создали самые знаменитые духи двух или трех последних десятилетий. Они на вершине карьеры, в профессии, сочетающей искусство, ремесло и упорный труд. В ней невозможно обойтись без вдохновения и иррациональности, без страсти и капельки волшебства. Мы с Жаком знакомы десять лет. Как производитель и закупщик эссенций, я старался предложить ему сырье из лучших источников, которые мог найти. Удачи были редкими, ими нужно было пользоваться и стараться быть убедительным. Жак быстро отбирал самые лучшие образцы, был точен в своих оценках, не смягчал критику и всегда искал интересные ольфакторные нюансы, которые он сумеет использовать. Пылкий и любопытный Жак просил меня рассказать о моих путешествиях, и эти рассказы всегда сопровождались его восклицанием: «Я обязательно должен это увидеть!» Ему нравились истории о происхождении сырья, мы с ним хорошо ладили. Он был фанатом натуральных ароматов, ему помогала его репутация, поэтому он сумел добиться того, чтобы возглавить лабораторию инноваций, которую компания открывала в Грассе, в его родном краю. Мы работали вместе более трех лет, и нам случалось вместе отправляться на поиски интересного сырья. Жака особенно привлекал жасмин, по следам которого мы шли долгое время. Этот совместный путь стал для меня посвящением. Увидеть натуральное сырье в полях, на заводах, в руках сборщиков, быть свидетелем эмоций и выбора великого парфюмера – это уникальный опыт. В нем смысл моей работы. Я трогал, собирал, нюхал жасмин, слушая рассказы и разделяя увлеченность Жака, его воспоминания и предпочтения. Он показал мне дорогу в тайный сад своих формул.

Запах жасмина олицетворяет для меня воплощение абсолютной красоты. Поступая в наш мозг, аромат этих цветов вызывает мгновенное ощущение счастья. Пьянящий и обволакивающий, одновременно знакомый и далекий, жасмин волнует нас, напоминая о нежности средиземноморских садов, смешанной с экзотическими, опьяняющими, почти животными нотами. Долгое время место жасмина в парфюмерии оставалось связанным с Грассом, городом, который не отказывается от желания быть его мировой столицей.

Оставив за спиной насыщенную голубизну лаванды из Прованса, Грасс нависает над Средиземным морем с хрупкими белыми цветами жасмина, цветущими в нем повсюду.

Над Грассом и Каннами деревня Кабри кажется величественным бельведером, откуда в ясную погоду видна Корсика. Корни Жака здесь. Его семья владеет домом в Кабри на протяжении нескольких поколений. Его прадед был мэром Кабри, а дед и отец были предшественниками Жака в парфюмерной индустрии.

Летом 2010 года, когда мы прогуливались в его саду, Жак показал мне свои плантации роз и тубероз между оливковыми деревьями, а рядом с ними полоску лаванды и красивый ряд кустов жасмина. Он сорвал несколько цветов, прекрасных и хрупких белых звездочек с пятью лепестками, сложил в ладонь, поднес к носу и закрыл глаза. После некоторого молчания он дал мне их понюхать и негромко сказал:

– Я с удовольствием поеду с тобой, чтобы увидеть экзотический жасмин. Но знаешь, нигде он не будет пахнуть так хорошо. Местный жасмин не сравним ни с чем, – он прищурил черные глаза и посмотрел на меня с детской улыбкой, которую сумел сохранить. – Почувствуй этот объем, эту глубину, эту насыщенность аромата! Он зеленый и животный, чудесный баланс. И потом, он облагораживает другое натуральное сырье в формулах.

Для Жака жасмин – словно символ парфюмерии Грасса. В тот день он впустил меня в свою вселенную, в которой соединились история семьи и его личный опыт. Он рассказал эту историю так, словно переживал все сам на протяжении века. Говоря о жасмине, он рассказывал о своей семье, о восхищении и признательности. И Жак сумел сделать так, что я почувствовал то же, что и он.

Крупноцветковый жасмин, Jasminum grandiflorum, арабы привезли в Испанию, Италию и Францию в середине XVII века с севера Индии. Растение прижилось во всем бассейне Средиземного моря и особенно успешно в Грассе. Это подтверждается существованием пятнадцати гектаров садов, известных еще с тех времен. В 1860 году, когда в регионе появилась парфюмерная промышленность, был построен канал, снабжающий водой из реки Сиань сотни гектаров цветочных плантаций, в том числе жасмина. В 1900 году было собрано двести тонн цветов, в 1905 году уже шестьсот тонн. Самый большой урожай жасмина отмечен в 1930 году, когда было собрано тысяча восемьсот тонн. Феноменальный объем. В сезон, с июля по октябрь, каждый из пятитысячной армии сборщиков собирал двадцать тысяч цветов в день. Работа начиналась между четырьмя и пятью часами утра, так как жасмин раскрывается по ночам, и самые лучшие бутоны собирают до восхода солнца. Она ничем не отличалась от любой другой крестьянской работы в то время. Была тяжелой, но порой радостной, как подчеркивает участник сбора: «Жасмин часто собирали итальянцы. Семьи приезжали на заработки из Калабрии с детьми, которые, разумеется, тоже работали. Они жили в маленьких хижинах, и селяне делились с ними овощами. Аромат жасмина создавал особую атмосферу: сборщицы пели дуэтами или соло, соперничая в вокальном мастерстве. Итальянцы были веселые, их очень любили»[3].

Жасмин не подвергают дистилляции, потому что при этом способе извлечения выход эссенции очень мал. Достаточно уникального эфирного масла жасмина можно было получать с помощью экстракции. Для этого долгое время использовалась древняя техника, называемая «анфлераж». Твердый жир наносят на специальные рамки, на которые аккуратно выкладывают цветы и оставляют так на день-два, пока жир не пропитается ароматом. Затем жир снимают, чтобы промыть спиртом и получить концентрированное вещество, называемое абсолютом. Эти сложные процессы выполняли сотни работниц, считавшихся своего рода аристократией в иерархии работников парфюмерного завода.

Абсолют жасмина очень рано заявил о себе как об одном из обязательных элементов в парфюмерии. Это была ольфакторная роскошь, спрос на которую постоянно рос.

В конце XIX века жир стали заменять более эффективными растворителями, такими как бензол или гексан. Для получения экстракта жасмина этот метод сейчас используют повсеместно.

В современном способе нет ни волшебства, ни красоты анфлеража. Рассказывая об историческом процессе, Жак оживился:

– Это было что-то фантастическое, мне очень хочется это повторить. Надо сохранить идею и модернизировать ее.

История жасмина неотделима от истории парфюмерии Грасса. Рекордный урожай 1930 года стал пиком производства натурального сырья в парфюмерии. Местные предприятия были мощными, пользовались отличной репутацией. Цветочные культуры росли в окрестностях города и во всем регионе. Апельсиновые деревья занимали террасы окрестных холмов до Ванса и Бар-сюр-Лу. В Верхнем Провансе появились крупные перегонные заводы для переработки лаванды. Цветы апельсина, розы, лаванда и жасмин на протяжении двух веков были героями этой великой саги. Во второй половине XIX века парфюмерию ожидал новый взлет: многие предприятия последовали за французской армией, отправившейся на завоевание колоний. Их постарались разместить в тех странах, где может расти сырье, в частности в тропиках. Жасмин стал частью этой экспансии. Открылись новые горизонты, которые увлекли его далеко от Грасса, сначала на юг, а потом на восток.

Компания «Шири» (Chiris) стала самым главным украшением этой истории. В течение семидесяти лет Леон Шири, а потом его сын Жорж создавали по всему миру сеть филиалов, заводов и плантаций. Размах их предприятия впечатлял: большие плантации и завод для экстракции в Буфарике в Алжире, производство в Гайане, Конго, на Мадагаскаре и на Коморских островах, в Индокитае. Компания работала на севере Италии, в Калабрии, в Болгарии и даже в Китае. «Шири» жаждала специй, эссенций и экстрактов. Именно ее владельцы впервые поняли, как важно сажать, собирать и проводить дистилляцию в месте происхождения сырья, чтобы обеспечить успех ароматов. Розовое дерево, иланг-иланг, ветивер, бензойная смола, герань, ваниль, цитронелла, мускус – все сырье стекалось в Грасс. Начиная с тридцатых годов жасмин выращивали и, что важно, проводили его экстракцию в Калабрии, Марокко и Алжире. С тех пор остались всего лишь несколько гектаров плантаций в Марокко и уникальное поле в Калабрии. Производство в Алжире исчезло в конце семидесятых годов. Божественный белый цветок отправился дальше, сначала в Египет, а через тридцать лет в Индию.

Завораживающая книга «Золотой век парфюмерии в Грассе»[4] с помощью фото восстанавливает память об эпопее «Шири». От некоторых снимков сильнее пахнет пылью и потом, чем духами, как, например, от того, на котором конголезские рабочие несут в портшезе старшего мастера в колониальной каске на плантациях цитронеллы. Это правдивая иллюстрация структуры колониального мира.

На Колониальной выставке 1931 года Жорж Шири принимал глав государств, он пользовался политической поддержкой на самом высоком уровне.

Последствия кризиса 1929 года, Второй мировой войны и падения французской колониальной империи нанесли фатальный удар по великолепию Грасса. Местная промышленность так от него по-настоящему и не оправилась.

Я открыл для себя жасмин на плантациях и в цехах Индии и Египта. Там я покупал экстракты, которые Жак использовал в своих композициях. Как-то в сентябре мы вместе отправились в дельту Нила, чтобы нанести визит жасмину на другом конце Средиземноморья.

Сайед был одним из трех главных производителей жасмина в Египте. Зрелый возраст, горделивая осанка, пристальный взгляд. Этот инженер-механик – еще и профессор в Каирском университете, страстно увлеченный историей и будущим своей страны. У сердечного и застенчивого, решительного и любопытного Сайеда было много общего с Жаком. Оба сильные личности, производитель и парфюмер уже встречались в Грассе, ценили мнение друг друга, и Сайед попросил меня убедить Жака приехать к нему.

В Египте было несколько попыток запустить оборудование для экстракции. Первая – еще до войны, но в итоге установка начала функционировать только к 1950 году. С приходом к власти Насера в 1963 году в результате национализации и реформы сельского хозяйства плантации жасмина были уничтожены, заводы остановились. В 1970 году новый экономический и политический вираж, и отца Сайеда уговорили инвестировать в производство и плантации жасмина. Он принял участие в возрождении производства жасмина по заказу государства. Это была серьезная попытка производить товары на экспорт, чтобы оплатить ими оружие, поставляемое СССР. Конкрет жасмина присоединился к мебели и обуви местного производства в невероятном и удивительном обмене – цветы на танки! Этот обмен состоялся и привел к тому, что настоящим жасмином ароматизировали плохое советское мыло.

Тридцатью годами позже это все еще смешило нашего египетского друга: русские хотя бы понимали, какая это была неуместная роскошь?

В сердце дельты Нила, в трех часах от Каира, сельский пейзаж абсолютно плоский и представляет собой поля и каналы. Крестьяне повсюду: мужчины в белом, женщины в цветных одеждах, множество детей с родителями в полях или играющих в мяч на пустырях. Мяч может быть надутым или спущенным, иногда это просто клубок тряпок или завязанный пластиковый мешок, на всех пустырях мира дети играют в мяч. От Мадагаскара до Гватемалы, от Гаити до Марокко, во всех бедных странах дети играют и смеются.

Желтый цвет соломы контрастировал с черной землей. К владениям Сайеда вела аллея, обсаженная пальмами, идущая вдоль плантаций герани и апельсиновых деревьев. В центре поместья стоял большой красный дом с крышей-террасой, откуда открывался вид на все плантации. Кусты жасмина на полях – это просто чудо, роскошные, буквально усыпанные цветами. Легендарное плодородие этих почв связывают с обилием солнца и воды Нила. Они дают великолепные результаты. Крупные цветы, рекордный урожай с гектара и отличный результат – солнечный абсолют, с фруктовыми нотами, глубокий, сладкий, чувственный. Десятки сборщиц всех возрастов работают с четырех часов утра. К девяти уже нестерпимо жарко, и они приносят корзины с собранными цветами на взвешивание. Все взбудоражены. Новость о приезде известного парфюмера уже распространилась по плантации. Сайед производит экстракты герани и листьев фиалки, также он начал дистилляцию нероли, эссенции цветов его померанцевых деревьев. Гость хотел увидеть процесс производства и все понюхать, а также понять, как время сбора цветов влияет на качество абсолюта жасмина. Он хотел увезти с собой новые идеи, чтобы обогатить палитру парфюмеров, новые направления работы для своей команды в Грассе. На краю большого поля нас, словно принцев, усадили в красивые плетеные кресла вокруг весов для взвешивания цветов. Жак осмотрел все корзины, опускал в них голову, что вызвало смех у сборщиц. Очередь к весам превратилась в веселый и оживленный спектакль. В ней стояли женщины в пестрых платьях с корзинами, до краев заполненными жасмином. Сайед громким голосом раздавал указания – фараон на своей плантации. Завораживающий белый цветок сделал свое дело, Жак пришел в восторг, его переполнял энтузиазм.

– Ты представляешь? Жасмин, герань, апельсиновое дерево, листья фиалки, Египет – это Грасс пятьдесят лет назад. Пожалуй, стоит подумать о том, чтобы завести здесь ферму… – задумчиво сказал он мне немного позже.

Вечером, когда мы вернулись в Каир, Сайед пригласил нас разделить с ним кальян на берегу Нила. В ароматном дыму он делился с нами своими взглядами на проблемы экономики, политики и образования, ратовал за восстановление монархии, чтобы управлять этой страной. На наши возражения, людей с Запада, у него нашлись контраргументы. Мне понравились его ум и откровенность, и я еще раз затянулся кальяном.

Мы провели вместе три дня и заговорили о будущем и долгосрочном партнерстве. За несколько часов уроженец Грасса стал египтянином.

– Ну как, Жак, настоящий жасмин у тебя или в Египте?

Он сделал вид, что поражен этим вопросом.

– Нужны оба, разумеется! Изящный и гурманский. Хрупкое сочетание, но оно может дать замечательные результаты, уникальные, если уметь с ними работать!

Прежде чем расстаться с нами, Сайед спросил меня, есть ли новости о производстве жасмина в Индии. Это еще один производитель, опасный конкурент. Я знал, что он волнуется. Сайед пережил приход индусов в производство, растущий объем производства их экстрактов и конкуренцию с ними. Если качество экстрактов различно, то производства в Египте и в Индии будут существовать параллельно и большинство покупателей будут интересоваться сырьем в обеих странах. Мне не хватило духа сказать ему, что дальше собираюсь отправиться прямиком в Индию и что у меня есть проект сотрудничества с нашим индийским партнером. Это никак не угрожало нашей текущей работе с Сайедом, но индийский проект мог стать приоритетным. Всегда нелегко быть судьей в соперничестве стран – производителей одних и тех же цветочных экстрактов. Рациональное должно взять верх над чувствами, разумеется. Если речь идет о натуральном сырье, в принятии решений и выработке стратегии человеческий фактор всегда значит меньше, чем выгода.

Жак не успел построить ферму в Египте и съездить со мной в Индию. Через несколько месяцев после нашего путешествия ему предложили работу в компании, занимающей первое место в мире в индустрии роскоши. Принимая его на работу, владелец группы компаний сказал: «Я хочу делать лучшие духи в мире, и для этого мне нужен лучший парфюмер в профессии. Это вы!»

Подобные слова три года назад убедили меня самого сменить направление деятельности… Ярый поборник натурального сырья, приверженец совершенства и ясности в парфюмерии, Жак получал возможность свободно творить, используя самое лучшее сырье. Мы снова будем работать в разных компаниях, но не перестанем встречаться. Я снова буду ему нужен, чтобы сопровождать его к поставщикам, помочь найти сырье и вдохновение. Наше совместное путешествие продолжится.

Партнерство и слониха. Жасмин в Индии

В провинции Тамилнад на юге Индии находится Мадурай, местная столица цветоводства. Бывая здесь, я обязательно захожу в храм Минакши, чтобы подставить голову под ласковое прикосновение хобота слонихи по имени Малаши, которая его охраняет. Горячее и влажное благословение красавицы, украшенной рисунками и цветами, помогает исполнить загаданное желание. Зимой 2011 года, приближаясь к Малаши, я знал, чего мне хочется.

В стране, где свадьбы пышно украшают цветами, мне хотелось заключить «брак» между производителями жасмина и моим предприятием.

Это было бы долгожданным итогом моей длительной работы с Раджой и Васантом, двумя талантливыми предпринимателями.

В этом храме, одном из самых знаменитых в Индии, настоящем городе в городе, мне нравится бродить босиком по теплым каменным плитам. Меня всегда захватывает воодушевление толпы. Цветы всюду: гирлянды всех цветов и размеров на опорах, на шеях паломников или на алтарях, где горят ароматические палочки agarbattis. Огромный лабиринт, запоминающееся погружение в тамильскую культуру, храм напоминает муравейник, где каждый день тысячи людей проходят по галереям из резного камня, чтобы почтительно замереть перед колонной из золота и ветвью сандалового дерева, сокрытой в земле. Эта реликвия датируется временем постройки храма. В сердце храма возвышается статуя Минакши в человеческий рост, вырезанная из цельного изумруда, но видеть ее разрешено только индусам.

На юге Индии цветы выращивают в сотнях деревень «цветочного пояса», продают на десятках рынков, плетут из них гирлянды и экспортируют по всей Азии. Жасмин – король цветов провинции, но это не жасмин из Грасса или Египта, а тропический жасмин самбак. Его выращивают в этих местах более двух тысяч лет, и он стал цветком-символом Южной Индии. В повседневной жизни он повсюду. Женщины украшают им волосы каждый день, его прикалывают рядом с изображением Ганеши, божества в образе слона, крепят на зеркало заднего вида в автомобилях, приносят в дар храмам. Жасмин самбак доминирует в величественных гирляндах индийских праздников, это цветок свадеб. Самбак более тропический, более плотный, менее хрупкий, чем крупноцветковый жасмин. У него насыщенный, сладкий запах, в нем есть что-то от конфитюра или леденца, он менее животный.

Нужно выехать из города на заре, чтобы увидеть сбор урожая на полях в деревнях вокруг Мадурая. Узкие дороги проходят через деревни с домами, выкрашенными в разные оттенки голубого, от индиго до разбеленного молочно-голубого, в зависимости от доходов семьи. Каждая деревня специализируется на выращивании одного сорта цветов. Есть деревни гвоздики, деревни туберозы, но самбак выращивают везде. Хотя деревни, выращивающие цветы, являются в Индии привилегированными, они остаются очень бедными: туалетов нет, вода в колонке, коровы и козы худые, повсюду дети. Пейзаж в этих краях отличается буйством красок, чередуются небольшие поля белых, оранжевых или красных цветов, участки с овощами всех оттенков зеленого разрезают рыжую землю. Пожилой мужчина в набедренной повязке и тюрбане пашет на двух волах, которые тянут деревянный плуг без металлического лезвия. Когда во Франции использовали деревянный плуг? А в Индии так готовят землю, чтобы посадить цветы, которые отправятся в наши духи.

Ничто не кажется столь далеким от флакона с парфюмерией, чем этот фермер, но он вносит свою лепту, не зная об этом.

Роскошные в своих сари ярких расцветок, с маленькой гирляндой из самбака в волосах, женщины всех возрастов собирают бутоны цветов, которые раскроются только через двадцать четыре часа, чтобы успеть их перевезти и продать. Женщины проходят между рядами, их сопровождают несколько мужчин, дети в это время в школе. С середины утра цветы отправляются на рынки, и первые поставки будут проданы по лучшей цене. Большой рынок в Мадурае остался традиционным с его десятком маленьких магазинов. Отсюда свежие цветы отправляются во все крупные города страны, а также в Дубай, Сингапур и даже в Европу. Сделки проходят оживленно, торг идет вокруг лотов цветов и в лавочках, где продают гирлянды. Индийские гирлянды – это умелое создание многоцветных колье, некоторые из которых настолько тяжелые, что их трудно носить на шее. Сидя на корточках в своих лавчонках, мужчины собирают их, с непостижимыми скоростью и ловкостью привязывая каждый цветок к нити. Гирлянды – это игра красок, в них соединяются белые туберозы и самбак, желтые или оранжевые хризантемы и гвоздики, красные целозии или розы и бледно-зеленая давана, местная полынь, которая так хорошо пахнет. Запахи рынка резкие.

Повозки, где готовят пищу, гниющие остатки цветов, лужи со стоячей водой, выхлопные газы сотен скутеров… В этой суете и безумстве красок и растений парфюмерия кажется бесконечно далекой.

Тем не менее парфюмеры используют все больше самбака. Его гурманский аспект белых цветов очень нравится и составляет конкуренцию традиционному жасмину.

Выращивание крупноцветкового средиземноморского жасмина в Индии долго сдерживалось. Он был не так востребован на рынках, как самбак, потому что его цветы более легкие и хрупкие и меньше подходят для гирлянд. Все изменилось в конце 1970-х годов, когда парфюмерная индустрия увидела возможность выращивать и экстрагировать в Индии крупноцветковый жасмин при меньших затратах. Индусам потребовалось меньше двадцати лет, чтобы догнать Египет и стать незаменимым производителем сырья.

К 2011 году, когда я совершил это путешествие, уже больше пятнадцати лет я был знаком с Раджой и Васантом, основателями предприятия, хорошо зарекомендовавшего себя в индустрии и лучшего, если говорить об экстрактах жасмина и индийских цветов. В начале девяностых годов эти двоюродные братья родом из Ченнаи, бывшего Мадраса, еще учились в Англии и США, когда их семья получила в счет долга завод для перегонки цветов. У них не было времени для раздумий, они в мгновение ока оказались производителями жасмина для мира парфюмерии. Предприятие стало успешным. Раджа вложил в это свой коммерческий талант и харизму, а Васант – финансовое и стратегическое чутье. Их компания сыграла ключевую роль в том, чтобы индийский жасмин заслужил доверие на мировом рынке. Они терпеливо развивали два прекрасных завода, один в Коимбатуре, где растет крупноцветковый жасмин, а другой недалеко от Мадураи, на родине самбака. За несколько лет Раджа и Васант сумели привлечь фермеров. Их отличали уважение к людям, выращивающим цветы, и правильное обращение с сырьем, качество продукции и поистине вдохновляющий образ страны, создаваемый ими для покупателей.

Репутация швейцарской компании Firmenich, в которой я начал работать в 2009 году, уже более ста лет основывается на парфюмерной химии и создании новаторских молекул. Это довольно далеко от цветочных плантаций и дистилляции. С подачи Жака компания выкупила фирму из Грасса и погрузилась в мир натурального сырья. Компании нужна была стратегия. Меня приняли на работу, чтобы развивать направление, связанное с натуральными ингредиентами, и в самом начале работы спросили, какие формы инвестиций я считаю самыми перспективными. Я выступал за поиск партнерских отношений с лучшими уже существующими производителями эссенций и экстрактов. Наше участие принесло бы партнеру техническую и финансовую поддержку, долгосрочные гарантированные закупки и модернизацию. Мое первое предложение заключалось в том, чтобы вложить средства в предприятие Раджи и Васанта. Богатство ресурсов ароматической продукции и ее качество превращали этих индийских партнеров в лучших кандидатов для первого совместного предприятия.

Я недооценил грядущие трудности. Мнения по поводу успеха работы с индийским партнером разделились внутри компании. Раджу и Васанта пришлось убеждать решиться на сотрудничество. Необычный союз – рака и щуки – казался перспективным, но при этом пугающим. Васант знал, что компания будет развиваться намного быстрее при таком союзе, но его кузен опасался, что партнерство по сути – поглощение.

Тем, кто верил в этот проект, включая меня, пришлось быть очень убедительными и терпеливыми, несмотря на скептицизм и нерешительность обеих сторон.

После трех лет переговоров Патрик Фирмениш, хозяин компании, нашел убедительный довод. Очень большая и очень маленькая, обе компании были семейными и разделяли общие ценности. Я отлично помню разговор в Женеве между Патриком, Раджой и Васантом сразу после подписания договора в 2014 году. В обмене речами и комплиментами были настоящие эмоции, когда мы выбрали совместный путь. Я был очень доволен этим союзом, я видел в нем модель для будущего развития индустрии натурального сырья: признание крупной парфюмерной компанией важности тех, кто обрабатывает поля и получает эссенции путем дистилляции.

Осенью 2014 года я прилетел в Мадураи, чтобы осмотреть то, что мы планировали вместе развивать, и отпраздновать сделку. Компания Раджи и Васанта уже была авторитетной на рынке индийского жасмина обоих сортов. В Коимбатуре она закупала жасмин грандифлорум у сети из тысячи работающих эксклюзивно на нее мелких фермеров. В Мадураи самбак покупали на цветочных рынках в конце дня, когда цены падали, потому что цветы уже раскрылись слишком сильно. Цветок для свадебной гирлянды стоит намного дороже цветка для парфюма, но фермерам это тоже было выгодно, так как перегонные цехи обеспечивают гарантированный сбыт. На заводе тем ранним вечером Раджа, Васант и я, не говоря ни слова, смотрели на плотный ковер из цветов самбака, разложенных на больших цементных плитах, прекрасную иллюстрацию их успеха и нашего союза. Через двенадцать часов после сбора цветы почти полностью раскрылись. Теперь их можно было обрабатывать на заводе, который работает день и ночь семь дней в неделю.

Всякая поездка на завод сопровождается встречей со своим деревом. По традиции каждый гость в первое посещение сажает дерево. В 2014 году моему индийскому пробковому дубу, который еще называют жасминовым деревом за его белые душистые цветы, было уже десять лет. В каждый приезд я отмечал, как подрос мой «подопечный». Во второй половине дня Раджа сопровождал меня в храм Минакши. Он знал, что я хочу обязательно поприветствовать Малаши. Я подошел к слонихе, посмотрел ей в глаза, она наклонила прекрасную голову, чуть шевеля ушами, и я, окруженный ароматами храма, подставил себя прикосновению ее хобота. Она гладила меня чуть дольше обычного, как будто знала, что мое желание уже исполнилось, и хотела шепнуть мне это.

Все больше парфюмеров, привлеченных страной, цветами и нашим партнерством, приезжают к Радже. Он знает мир парфюма от Нью-Йорка до Парижа, его обаяние и компетенция привлекают клиентов. С годами он стал звездой в маленьком мире парфюмерии. С терпением, убежденностью и элегантностью он и его двоюродный брат олицетворяют новое поколение индийских предпринимателей, талантливых, идеально интегрировавшихся в западный мир, но при этом не оторвавшихся от своих корней.

Экстракты жасмина самбака долгое время оставались эксклюзивным товаром Индии, пока Китай не удивил парфюмеров, начав представлять образцы местного самбака.

Раджа узнал об этом и рассказал мне. Первые образцы были плохими, но достаточно быстро начали появляться экстракты отличного качества. Через два года после ухода Жака из компании я продолжал регулярно с ним встречаться. Как всегда жадный до новых экстрактов, он часто расспрашивал меня о жасмине, Египте или Индии. Когда я показал ему образец китайского самбака, тот ему понравился, и Жак бросил мне:

– А не отправиться ли нам вместе в путешествие?

Два месяца спустя мы отправились на юг Китая, в автономный район Гуанси.

Центр выращивания самбака в Китае – это город Хэнсянь. До него день езды от Гуйлиня, столицы провинции. После поездки в дельту Нила мы с Жаком снова ходили по большому полю жасмина среди опор линии высоковольтной передачи, откуда открывался вид на заброшенный завод. Достаточно распространенный пейзаж для китайских деревень. Я регулярно приезжал в Китай, парфюмерия получает оттуда такие важные эссенции, как эвкалипт или герань. Сотни крестьянских перегонных мастерских и те, кто там работает, всегда вызывают у меня смешанные    чувство. Они вынуждены заниматься этим ремеслом за неимением лучшего, крайнее средство, пока нет возможности уехать наконец в город. Настоящих традиций нет. Раньше работали на государство, теперь на хозяина, значение имеет только оплата. В Китае самбак посадили на больших ухоженных плантациях в виде террас, чтобы использовать его для ароматизации чая. В знаменитый китайский жасминовый чай высочайшего качества добавляют лепестки жасмина. У него большой рынок сбыта, этим и объясняется тщательный уход за этой культурой. На полях работала маленькая бригада женщин, молчаливых и быстрых. На головах бамбуковые шляпы, мешки для цветов надеты на плечо. Жак углубился в разговор с одной из сборщиц, одетой в синюю куртку и большую шляпу. У нее было темно-коричневое и словно бы вырезанное из камня лицо уроженки юга Китая. Я понял, что речь шла о технике срывания цветов. Грасс был далеко, но Жак чувствовал себя как дома. Как и самбак в Индии, эти цветы жасмина, выращенные фермерами, отправляются на цветочные рынки, где их покупают в первую очередь производители чая. На заводах в больших ангарах слоем выкладывают зеленый или черный чай, окруженный поясом из свежих цветов. Геометрический узор делает процесс похожим на церемонию. Контраст черного чая и белых цветов подчеркивает сила двух разных ароматов, пока их не смешали. Чай перемешивают с цветами в течение одного-двух дней, и жасмин постепенно отдает свой аромат. Это примитивный, но очень эффективный анфлераж. Затем чай просеивают, чтобы отделить цветы, потерявшие к этому времени бо́льшую часть своего аромата.

В Хэнсяне мы были гостями Джека, моего местного поставщика. Бонвиван и любитель вина, Джек был рад нашему приезду. Он понял, что присутствие моего спутника – это исключительный случай. Джек и Жак мгновенно нашли общий язык, а меня забавляло, с каким тщанием французский парфюмер формулировал похвалы китайскому красному вину, которое текло рекой. Но больше вина Жаку нравился конкрет самбака, который производит Джек. Он отдавал предпочтение ему, а не тому, который производил Раджа в Индии.

Китайская продукция считалась плохой, потому что производители использовали те цветы, которыми уже ароматизировали чай.

Но как только Джек начал получать конкрет из свежих цветов, качество его продукции было оценено по достоинству. На городском цветочном рынке мы оказались среди множества огромных белых груд. Это были бутоны самбака или изящные венчики магнолии, другого важного цветка в этих краях. Мы купили мешок самбака, чтобы проверить его, и разложили бутоны в моем гостиничном номере, чтобы они за ночь раскрылись и я почувствовал их аромат ранним утром. Я заснул среди зеленого и свежего аромата. На другой день перед уходом из отеля Жак понюхал цветы и пробормотал:

– Ничего общего с бутонами. Великолепно.

Между днем и ночью с жасмином что-то происходит, ему нравится раскрывать бутоны, когда еще нет света, и показывать себя во всей красе с первыми лучами солнца.

Через два года после нашей поездки в Китай первые коллекции Жака появились в бутиках той марки, на которую он работал. Это были ароматы, богатые натуральными компонентами, и их доза была намного больше обычного. В свою антологию самого прекрасного сырья он включил египетский жасмин и китайский самбак. И он сдержал слово, использовав жасмин из Грасса, где в настоящее время собирают около двадцати тонн цветов в год. Это едва ли 1 % от урожая 1930 года, но в последнее время появляются всё новые плантации роз и жасмина. Это символы обновления столицы парфюма и возвращение былой славы его цветов. Самые престижные марки снова обратили внимание на исключительный исторический характер этих земель и работают над тем, чтобы грасский жасмин реально или символически появился в их формулах.

Жак всегда был уверен, что грасский жасмин славится великолепным качеством заслуженно, но он в сорок раз дороже, чем жасмин в Египте или в Индии. Жак твердо убежден, что будущее грасского жасмина связано с новыми методами экстракции, способными передать еще точнее аромат цветка, раскрывшегося на кусте, чтобы предложить парфюмерам нечто особенное. Мы работаем над этим уже сейчас, и результаты, по его словам, дают ему самый уникальный продукт в мире. Мне радостно видеть интерес парфюмеров и их компаний к жасмину из Грасса.

Это значит, что, несмотря на безумные цены, существует парфюмерия, которой важна не цена сырья, а экстраординарные оттенки и уникальность запаха.

Многие парфюмеры мечтают об исключительном сырье, пусть даже индустрия дает средства на их использование лишь некоторым из них. И все же такая мечта – это и есть самая важная сущность парфюма.

То, что может дать тонкий аромат цветов нашему воображению, и есть главная загадка творчества. Я долго наблюдал за Жаком во время наших прогулок среди жасмина. Он то вспыхивал энтузиазмом, то о чем-то увлеченно задумывался. Он делился впечатлениями со мной, Сайедом или Джеком, но я понимал, что это по большей части диалог с самим собой. Это были как части головоломки, сложить которую мог только мастер-парфюмер. Особый запах жасмина вызывал в его голове дюжину других натуральных компонентов, которые он начинал мысленно соединять. Жак признался мне, что, когда он рос, вокруг было много полей жасмина. И как каждому жителю Грасса, ему нравилось, когда ветер приносил этот аромат утром и вечером. Когда он был еще совсем малышом, ему нравилось подбирать цветы на заводе отца, уносить их с собой домой, а вечером класть под подушку. Он очень точно помнил этот аромат. Это было началом его становления как парфюмера: дать волю своим эмоциям и записать их в памяти с помощью запахов. Парфюмеров учат классифицировать ароматы, каждому соответствует своя эмоция. Творчество – это калейдоскоп эмоций. Мне нравилось сопровождать Жака в этом ольфакторном путешествии, которое началось когда-то с цветов под подушкой. Когда он шутит, его лицо освещает детская улыбка. Это снова маленький мальчик, засыпавший, помня слова отца и ощущая аромат жасмина во сне.

Пионер и сборщики бензоина. Бензойная смола из Лаоса

«Господин Рок, Вам нужно обязательно приехать ко мне в Лаос. Уверяю вас, то, что я покажу, вам понравится». После этих слов в 2005 году по просьбе Франсиса я впервые отправился в Лаос, где встретился со сборщиками бензойной смолы из деревни Пхиенгди.

В тот вечер меня привели в большую полутемную комнату, освещенную только тремя тусклыми лампочками и очагом, горящим на глиняной плите в центре комнаты. В таких очагах крестьяне Северного Лаоса готовят еду, и дым, понимаясь вверх, покрывает сажей и копотью деревянные стены, потолок и пожитки, развешанные в корзинах. Большинство жителей деревни собрались, чтобы торжественно встретить Франсиса. Пхиенгди была первой деревней, с которой он начал работать более десяти лет назад и покупать собранный ее жителями бензоин. В глубине комнаты сидело около тридцати детей, притихших в ожидании церемонии.

Торжество было устроено и в честь моего приезда тоже. В те годы людей с Запада в этом регионе практически не видели. Для Франсиса был приготовлен сюрприз, который все жители деревни создавали в течение года. Это был дом, его собственный дом в Пхиенгди. Это был необыкновенный подарок. Можно только представить, какие чувства охватили Франсиса в тот вечер. Отныне он был одним из них.

Пятнадцатью годами ранее этот французский агроном переехал жить в Лаос, чтобы применить на практике свои идеи и убеждения в агролесоводстве. На севере страны он трудился без отдыха, чтобы сохранить важнейшее сырье, оказавшееся под угрозой исчезновения, бензойную смолу, исторический компонент парфюмерии. Ее собирают с тонкинского стиракса (Styrax tonkinensis). Чтобы помочь бедным общинам региона, Франсис применил новаторский подход в производстве и настойчиво боролся с равнодушием и непониманием. Ему удалось создать свое предприятие в высшей степени закрытой стране, где правил демократический социализм. С пятнадцатилетним опережением он понял, что наша профессия в конце концов признает жизненную важность живого общения и порядочности в отношениях с фермерами, первым, важным и обычно пренебрегаемым звеном в цепочке создания парфюма. В тропическом лесу Лаоса Франсис работал в самом близком контакте со сборщиками смолы. Парфюмерия даже не догадывается, как она ему обязана. Увлеченный, щедрый, харизматичный, выдающийся человек.

Прежде чем я приехал в северную часть Лаоса, путешествие навстречу бензойной смоле началось для меня во Вьентьяне.

В 2005 году столица страны, стоящая на берегах Меконга, все еще была похожа на провинциальный город. На улицах, вдоль которых росли высокие тиковые деревья, было мало машин. В центре города Франсис занимал что-то вроде гаража и жил над ним в маленькой квартирке. Его берлога была похожа на пещеру Али-Бабы: кусочки дерева, образцы разнообразного сырья из лесов страны, собранные в течение многих лет коллекции образцов бензойной смолы и удивительное количество предметов из сельской местности Лаоса. Корзины для риса или рыбы, луки и колчаны охотников, набор гирь прошлого века для взвешивания опиума. Как этнолог-любитель, он хранил все, у него были десятки бутылок с рисовой водкой разной выдержки.

Мы осматривали этот музей-склад среди сильных ароматов воска и дерева, к которым примешивался аромат бензойной смолы с ванильным оттенком, такой нежный, гурманский и древесный.

Берлога Франсиса напомнила мне атмосферу пятидесятых годов, чердаки домов нашего детства, где хранились предметы, пропитанные особым ароматом прошлого, который надолго остается в памяти. Здания столицы в колониальном стиле усиливали это ощущение замедлившегося времени. Путешествие началось еще до того, как мы отправились в Пхиенгди.

Пока мы два дня добирались до провинции Хуапхан и деревни, где нас ждали, Франсис увлек меня историей Лаоса последних трех десятилетий, пейзажами и повседневной жизнью Страны тысячи слонов. Страна очень красивая и спокойная, несмотря на недавние ужасы ее истории. Отделенный от Вьетнама Аннамскими горами, Лаос настолько же тихий, насколько его сосед беспокойный. Во Вьетнаме дома стоят на земле, рис едят палочками. В Лаосе дома на сваях, а клейкий рис едят как хлеб, руками. Обычаи этих стран кардинально отличаются друг от друга. С культурной точки зрения к Лаосу ближе Таиланд, но это экономический гигант региона по сравнению с Лаосом, который правящий политический режим долгое время держал в сонном состоянии. В настоящее время лес, вода, плодородные земли и другие ресурсы все в большей степени контролируются и эксплуатируются чужаками, в частности китайским людоедом, для которого Лаос стал чем-то вроде соседского сада.

Мы отправились в путь очень рано, после ритуальной чашки растворимого кофе. Завтрак был накрыт на капоте пикапа Франсиса. Мы быстро оказались в горах, среди лесов и бурных рек. Всюду были рисовые поля. Вдоль дороги двигалась толпа крестьян. Они несли урожай, бамбук, кур, разные мелочи, купленные на рынке, китайские скобяные товары и инструмент для работы в поле. При въезде в городок стоял указатель, похожий на те, что стояли во Франции после войны. Налево дорога в Пхонгсалы и в Китай, направо – в Хуапхан и во Вьетнам. Пхонгсалы и Хуапхан – две большие исторические провинции на севере страны, где добывают бензойную смолу. Городок был важным рынком, стоянкой для водителей грузовиков. Франсис привык тут останавливаться, ему нравилось пробовать острые супы и мелких птичек, поджаренных на гриле, перелетную дичь, попавшуюся в большие сети. На рынке он знал каждое растение, каждый продукт и настаивал на том, чтобы я попробовал все. Франсис надолго застрял перед прилавком с мясом, на котором лежали головы, ноги, внутренности, кровь, чтобы наконец купить десять килограммов говядины. На следующий день мясо должно было стать нашим подарком жителям деревни. Говядины было достаточно для приветственной церемонии баси, которая нас ожидала. В лавках с инструментами Франсис рассматривал все, что резало, оценивал качество рукояток и лезвий. Он задал несколько вопросов продавцу, потом повернулся ко мне с серпом в руке.

– Это лезвие выковано из стали от бомбы.

Я удивился, и вот что Франсис мне рассказал.

В течение Вьетнамской войны на Лаос было сброшено восемь миллионов тонн бомб, что в четыре раза больше всех бомбардировок Второй мировой войны. Он стал самой бомбардированной страной в истории. Во время войны американцы без перерыва обстреливали Лаос. Их целью была знаменитая тропа Хо Ши Мина, которая большей частью проходила с лаосской стороны Аннамских гор, по ней переправляли боеприпасы, военную технику и войска из Северного Вьетнама в Южный.

Лаосцы в большинстве своем были сторонниками социалистической организации Патет Лао и поддерживали Северный Вьетнам. Исключением была только община Хмонг на севере страны, жившая торговлей опиумом и оплатившая в 1975 году свой союз с американцами изгнанием из страны 300 000 человек.

В 2005 году чем дальше мы ехали на север, тем более заметными становились следы военных лет. При въезде во многие деревни были выставлены напоказ бомбы-трофеи, выкопанные из земли. Они стояли носом вверх, сверкая на солнце.

Количество собранных после войны бомб было таким, что по всей стране развилось ремесло их переделки, и в течение двадцати лет мастера поставляли лезвия для сельскохозяйственного инвентаря.

Во время этого путешествия меня покорила завораживающая красота севера Лаоса, гармония его деревень с деревянными домами в окружении рисовых полей. Одетые в традиционные юбки цвета индиго с вышивкой, женщины предлагали ткани, застенчиво улыбаясь. Дети вели волов на поля. Мысль о бомбах и войне на фоне этого пейзажа казалась совершенно неуместной, хотя после бомбежек прошло всего тридцать лет. Мы переночевали в Самныа в центре Северо-Восточной провинции. Это памятное место коммунистической борьбы и один из крупных исторических регионов добычи бензойной смолы. На другой день, по дороге в Пхиенгди, Франсис, знавший все деревни, заставлял нас часто останавливаться. Он знакомил меня со сборщиками, показывал склады своей компании. Нам наливали рисовую водку, и Франсис просил стариков рассказать о жизни. Те неохотно говорили о войне и очень охотно – о бензойной смоле. На протяжении трех или четырех поколений все были сборщиками смолы. Франсис заходил в дома, приветствовал занятых ткачеством женщин. Они сидели на земле, под полом домов, поднятых на сваи. Он просил их показать нам ткани и всегда что-нибудь покупал, объяснив мне, что они не слишком много получают, продавая свою работу коммерсантам на рынке в Самныа. Люди ему улыбались, за десять лет он стал для них своим.

Уроженец Шаранты, агроном по образованию и этнолог по призванию, Франсис начал свою карьеру в ФАО[5]. Долгие годы он занимался вопросами животноводства в Восточной Африке, тестируя программы и проекты в разных странах. В 1989 году его отправили в Лаос, чтобы оценить все лесные ресурсы, не считая древесины. И тогда Франсис открыл для себя бензойную смолу и ее долгую историю.

Это очень древнее сырье, прославившееся под торговым названием сиамская бензойная смола. Ее название происходит от арабского Luban Jawi, ладан с Явы, так как другой вид бензойной смолы собирают на Суматре с других деревьев рода Styrax.

С давних времен сиамскую бензойную смолу использовали в медицинских целях, как благовония и в ароматических пастах.

При дворе Людовика XIV руки смазывали пастой с бензойной смолой, а лица краской, приготовленной из растворенной в спирте смолы. Мягкий, теплый и ванильный аромат бензойной смолы стал классикой, любимцем парфюмеров, когда нужно создать амбровые ноты. Ее можно найти во многих парфюмах, в которых есть базовые ванильные ноты, включая такие известные ароматы, как Habit Rouge от Guerlain или Opium от Yves Saint Laurent.

Франсис страстно увлекся этой темой. Он понимал, что бензойная смола поступает эксклюзивно с севера Лаоса, региона закрытого и бедного. Поэтому он написал отчет и выдвинул предложения по развитию производства, но быстро понял, что это ни к чему не приведет. Тогда, поговорив с женой, он принял решение, изменившее его жизнь. Он ушел из ФАО и отправился создавать предприятие в Лаосе. В коммунистической стране, практически полностью отрезанной от мира, это казалось чистым безумием. Но Франсис все хорошо обдумал. Он отметил, что бензойная смола быстро заканчивается, так как селяне незнакомы с грамотным обращением с деревьями и собирают нерегулярные урожаи. Бензойную смолу у них дешево скупают китайцы и вьетнамцы, которые переправляют ее контрабандой и никогда не платят налоги.

Техническую модель Франсис придумал. Нужно было интегрировать посадку деревьев, их выращивание и сбор смолы в традиционный для Лаоса цикл выращивания риса, основы жизни в лесах севера. Он не знал, что ему потребуется двадцать лет упорства и наглядных примеров, чтобы агрономы и власти признали правильность агролесоводства жителей гор. С 1992 года, когда была создана его фирма, он уже знал, что его ожидают серьезные сражения. Ему пришлось сначала завоевать доверие жителей деревни, предлагая им модель работы и гарантируя покупку урожая по привлекательным ценам. Ему также пришлось вести неустанную борьбу с контрабандой, которую он до сих пор продолжает называть неформальной торговлей, но его глаза при этом вспыхивают гневом. И, разумеется, ему было нужно, чтобы лаосские власти всюду пропускали иностранца, разъезжающего по стране, чтобы развивать частное предприятие.

За несколько лет Франсис полностью изменил цепочку поставок бензойной смолы. Он переезжал из деревни в деревню, предлагая свою модель, организовал питомники, распределил тысячи саженцев деревьев, выбрал посредников и авансом выплатил им деньги, чтобы они могли оплатить труд сборщиков смолы. Франсис построил центры сбора в провинциях, напечатал брошюры, в которых объяснил цикл и условия посадки тонкинского стиракса, дающего бензойную смолу. Он выполнил все, что обещал, покупал собранную смолу, даже когда она ему была не нужна. Франсис сам играл роль регулятора канала поставок. Благодаря его усилиям агролесоводство распространилось в огромной зоне, он добился доверия многократно обманутых сельских жителей и претворил в жизнь идеи ответственного сельскохозяйственного развития еще до того, как это вошло в моду. Он посвятил этому свою энергию и свои личные средства. Одним из первых Франсис понял, что источники натурального сырья заслуживают понимания, честности и большого уважения к знаниям народов, которые его добывают.

Когда он приехал в Лаос, и власти наконец разрешили ему перемещаться по стране, он понял, до какой степени трудно добираться до изолированных деревень на севере. Мосты рушились, дороги смывало дождем. Регионы с бензойной смолой были доступны только на пироге. Франсис часто присоединялся к военным конвоям, чтобы добраться до отдаленных деревень. Если машина ломалась, Франсис шел пешком дни напролет, он спал где придется и ел что придется. Как-то утром он опоздал на военный вертолет, который помог бы ему выиграть три дня пути, но потом узнал, что вертолет разбился в джунглях. Решимости ему было не занимать, и Франсис начал собирать и продавать бензойную смолу. Он стучался в двери парфюмерной индустрии, в которой он никого не знал, и именно так мы и встретились.

У этого человека непростой характер, порой он бывает мрачным, и его отношения с парфюмерной индустрией поначалу были трудными.

Парфюмеры обычно покупали камеди и такие смолы, как бензойная, у посредников, в частности у немцев, которые десятилетиями специализировались на этой торговле.

Франсис был шокирован тем незнанием, при котором все эти обмены совершались. Он пришел в ужас от того, что крупные фирмы не проявляли к этому ни малейшего любопытства, не желали связывать себя долгосрочными контрактами. Их явно мало интересовала и его увлеченность, и его страстность. Но я слишком люблю растения, чтобы не поддаться пламенным речам Франсиса. Я слушал, как он рассказывал о своем ви́дении и своих проектах, объяснял, как живут деревни и сборщики смолы, и восхищался его поступком. Франсис с его походкой крестьянина из Шаранты начал приезжать на конференции парфюмерной промышленности с портфелем в руке и намеренно провоцировал излишне уверенных в себе покупателей, по привычке стремившихся сбить его цены. Франсис искал надежные контакты и особенно собеседника, способного заинтересоваться его сборщиками смолы. Мы нашли друг друга.

Когда мы приехали в Пхиенгди, все дети деревни окружили автомобиль Франсиса.

– Кхампьен был первым сборщиком, – так Франсис представил мне главу деревни. – Мы работали вместе в питомнике, и он сразу понял, чего я добиваюсь.

Эта деревня – жемчужина на краю света. Тридцать домов, кучно стоящих вдоль тропы, возвышаются над долиной с крутыми склонами и маленькой речкой на дне. Жители деревни установили на ней несколько крошечных вьетнамских турбин, лопасти которых дают достаточно электричества для нескольких десятков лампочек.

Церемония встречи, традиционный баси, проходила в доме Кхампьена и его жены Ме Ибаи, самом большом в деревне. Ме Ибаи – дочь Пхомми, основателя деревни, величественного старца, который открыл для Франсиса первые капли бензойной смолы в 1991 году. Французу потребовалось два года, чтобы местные власти позволили ему на советском военном автомобиле отправиться в район, где живет этническое меньшинство лао пхонг. Пхомми показал ему первые стираксовые деревья, которым французские ботаники дали название стиракс бензоиновый. Франсис рассказывал мне, как они с Пхомми шли несколько часов, чтобы добраться до первых деревьев с застывшей смолой.

– Мне показалось, что на деревьях много экссудата, но это от радости, – вспоминал Франсис.

На нашем баси Кхампьен первым произнес речь. Потом он официально объявил Франсису, что его дом построен, освящен и этим вечером мы будем там спать. У моего друга перехватило горло, глаза заблестели. Деревня принимала его, это было редкостью, он понимал, какую честь ему оказали, и срывающимся голосом ответил на языке лао. Потом к нам подошли дети и завязали на наших запястьях браслеты из разноцветных хлопковых нитей, приносящие счастье. Они кланялись и произносили несколько слов. Затем наступил час испытания алкоголем. Мы должны были принять участие в нескольких шуточных дуэлях: кто выпьет больше рисовой водки из большого кувшина через длинный стебель бамбука. Спиртное было не слишком крепким, но мне не хотелось никого разочаровать, поэтому я выпил достаточно, чтобы прилично захмелеть. Мы много ели: жареная говядина, яйца, суп и рис. Все пели, Ме Ибаи пропевала куплет своим сильным голосом, дети вступали хором. Это был речитатив, то набирающий громкость, то опускающийся почти до шепота. Песня рассказывала историю деревни, в ней были и пожелания на будущее. Франсис переводил. В конце песни ему желали жить как можно дольше в его новом доме. Когда пришла моя очередь, спиртное сделало свое дело. Первой песней, которая мне пришла в голову, была «Тихо река струится»[6]. В комнате наступила тишина, дети смотрели на меня открыв рот, без сомнения ошеломленные экзотикой этой старинной французской песни. Сильный момент… Кротость и красота жителей деревни, это единение в важном и веселом ритуале – я никогда не переживал ничего похожего. Поздно ночью, когда все разошлись по домам, Кхампьен проводил нас в новый дом, расположенный неподалеку и стоявший на деревянных сваях лицом к долине, где и оставил нас. Мебели еще не было, и мы спали на циновке на полу в спальне нового хозяина дома. У нас было только одно одеяло, а в феврале в горах Северного Лаоса очень холодно. Но все это было неважно, я переживал незабываемые часы и был бесконечно счастлив.

Церемония позволила представить меня духам деревни, предков и джунглей. Отныне у меня было тут свое место, я мог участвовать в том, чем занималась деревня. Утром мы поели у костра в доме Кхампьена, и я научился мять рис, взяв горсть в красивой бамбуковой коробке в форме маленького бочонка, самого распространенного предмета в Лаосе. Ме Ибаи поджарила яйца и предложила крупных белых личинок, собранных на бамбуке. Франсис наблюдал за мной. Ему нравилось пугать гостей необычной едой. Я ел личинок с рисом. Это было ни хорошо, ни плохо, просто блюдо из числа тех, когда не хочется знать, из чего его приготовили. Потом мы отправились туда, где собирали бензоин. Кхампьен шел первым, следом за ним два босоногих сборщика смолы. С высоты деревни открывался вид на склон, покрытый густыми джунглями, казавшимися непроходимыми. Над ними поднимались высокие горные пики. Франсис сказал мне, что эта часть джунглей считается священной, никто и никогда не срежет там что бы то ни было. Туда ходили только чтобы поклониться деревьям. Шаманизм широко распространен в этих общинах, и связь с джунглями играет фундаментальную роль. Дерево священно, оно – защитник и кормилец.

Дойдя до опушки леса, наши проводники замолчали. Мы слышали только шорох листьев на ветру. Казалось, даже птицы уважали тишину места. Наш поход за бензойной смолой вдруг показался мне не просто поисками сырья. После баси все, что происходило теперь, казалось мне посвящением, молчаливым и деликатным, и я ему не сопротивлялся. Это был подарок Франсиса, чтобы я понял, почему он решил посвятить жизнь этим деревням. Мы шли уже два часа, несколько раз нам встретились девушки с корзинами, полными початков маиса, которые они несли на голове. Наконец мы оказались перед небольшим массивом стираксовых деревьев. С возрастом дерево может достичь внушительных размеров, но, чтобы оно было продуктивным, его начинают эксплуатировать начиная с семилетнего возраста. Деревья были высажены на специальном участке после того, как часть холма предварительно очистили от растительности с помощью огня. Цикл бензойной смолы начинается в ноябре, когда сборщик живицы надрезает кору на стволе дерева и отодвигает ее, но не снимает, чтобы получились естественные карманы, в которых будет накапливаться смола.

Смоле дают течь в течение трех месяцев. За это время она окисляется, твердеет и образует куски. Это и есть нужные «слезы».

Франсис обещал мне, что я смогу присутствовать во время сбора смолы, который начался за месяц до нашего приезда. Сборщик смолы вооружился только лишь бамбуком и лианой, чтобы сделать подобие лестницы и забраться на дерево. Большая корзина за спиной, скребок в руке, он останавливался у каждого кармана и осторожно снимал массу смолы. Свежая бензойная смола белого цвета, едва окрашена окислением. Со временем слезы желтеют, потом приобретают оранжевый, почти коричневый оттенок. Около пятнадцати зарубок были подготовлены вокруг ствола до высоты примерно в десять метров, и сборщик забирал всю смолу из ран, чтобы ничего не оставить на дереве. Как при сборе любой смолы, мастерство заключается в том, чтобы забрать у дерева лучшее, но не истощить его и не убить. Сборщик предложил мне подняться. Я собрал содержимое одного кармана, почти прижавшись носом к стволу, опьяненный восхитительным ароматом свежего бензоина, его букетом из ванильного, древесного и пудрового ароматов, к которым примешивались цветочные ноты.

Два сборщика собрали смолу примерно с двадцати деревьев на этой поляне. Этого хватило, чтобы наполнить пятнадцатикилограммовый мешок. Мне показалось, что добыча довольно скромная для стольких часов работы. Вернувшись в деревню, мы разложили урожай на полу дома Кхампьена, и аромат бензойной смолы заглушил запах очага. Кусочки смолы, которые называются слезами, были разных размеров, некоторые прилипшие к коре. Как объяснил Франсис, их рассортируют в соответствии с торговыми размерами. Кхампьен взвесил наш урожай и добавил его в один из своих мешков. В течение двух месяцев сезона сбора он покупает все, что приносят сборщики, и отправляет на склад Франсиса в Самныа. Благодаря авансу, полученному от Франсиса, Кхампьен покупает урожай у нескольких деревень, отправляет его Франсису и получает комиссионные. Во Вьентьяне Франсис получает бензойную смолу от своей сети, покрывающей весь север страны. Десятки женщин заняты сортировкой слез по размерам. У самых крупных слез самые лучшие качества. Затем Франсис отправляет смолу по своим клиентам. В их числе и компания, в которой работаю я. Нам остается только растворить слезы в спирте, чтобы получить резиноид бензоина, который потом войдет в наши формулы. Более короткой цепочки и быть не может.

На обратном пути во Вьентьян Франсис рассказал мне, что в колониальную эпоху производственные зоны были теми же, что и сейчас. В тогдашнем Тонкине собранную бензойную смолу переносили на спине в мешках по двадцать пять килограммов, потом урожай сплавляли по реке на бамбуковых плотах до Луангпхабанга, богатого города на севере. Что касается восточных провинций, то там собирали караваны из повозок, запряженных волами, и отправляли во Вьентьян, где бензойную смолу перепродавали китайским торговцам, которые везли ее в Ханой, Сайгон или Бангкок. Конечный пункт назначения, Бангкок, путь до которого мог занимать около трех месяцев, был главным портом отправки бензойной смолы.

Все это осталось в далеком прошлом, но доставка по-прежнему была для Франсиса делом непростым.

– Я здесь гость. Я должен быть абсолютно безупречен, что касается правил и режима налогов и сборов. Доверие завоевывается медленно, и потерять его можно в любой момент. Очень многие европейцы забывают об этом… За мной наблюдают много лет, теперь администрация и министры принимают меня всерьез и поддерживают. Серьезная проблема – контрабанда. Я единственный, кто оплачивает патент на сбор бензойной смолы, все налоги в провинциях и экспортный налог. Все знают, как действуют китайцы и вьетнамцы: по деревням ездят мотоциклисты, предлагают наличные, чтобы купить смолу дороже, чем я, у тех людей, которым я выплатил аванс. Власти знают об этом, администрация закрывает на это глаза, потому что коррумпирована и пользуется этим…

Я много раз возвращался в Лаос, чтобы навестить Франсиса. Каждый раз я видел его новые свершения, новые проекты, склады, построенные в новых районах сбора бензойной смолы, различные новые продукты. Теперь он продает еще и королевскую корицу, известную как «корица из Хюэ».

Эта корица когда-то предназначалась только для королей, но ее вырвали из забвения, когда нашли старые коричные деревья в храмах.

Франсис также предлагает местный красный имбирь и воск от диких пчел. Это уникальный воск с тяжелым ароматом, дымным, животным, настоящая находка. Также он работает с мелкими традиционными перегонными предприятиями, на которых дистилляции подвергают дерево уд. Они есть в отдаленных деревнях, и Франсис просто влюбился в это мифическое дерево, Aquilaria. В Лаосе таких деревьев много, и Франсис даже купил одно столетнее дерево уд, обнес решеткой, чтобы его не срубили, и превратил в святилище. У Франсиса свои шаманские ритуалы.

Во время моего последнего приезда в 2017 году он как раз приходил в себя после двух трудных лет. Разливы Меконга и другие климатические катаклизмы не обошли его стороной. Но он сохранял оптимизм и решимость в стране, для которой наступило время перемен. Мотоциклы наводнили Вьентьян, стало много туристов. Сон Лаоса закончился. Навязанная Китаем скоростная железная дорога Куньмин – Бангкок продвигалась через леса Северного Лаоса. Правительство приказало переселить целые деревни, если они мешали планам. В сельском хозяйстве китайский империализм медленно и без шума занимал позиции: лесные концессии, большие плантации гевеи, маиса, маниоки. Неудивительно, что современность начала поглощать традиции.

Франсис очень тяжело переживал смерть Кхампьена, которого в самом расцвете лет унесла болезнь.

– Это был замечательный человек, умный, верный. Его дед собирал бензойную смолу, его отец воевал, а он сам стремился к миру и процветанию. Он помог мне многое понять…

В его лице Франсис потерял друга и связь с джунглями. Вместе с Кхампьеном ушел тот Лаос, который Франсис узнал, когда приехал, тот, который почти не изменился со времен колониализма. Начиналась новая история. Борьба Франсиса с нелегальной торговлей, его положение в Лаосе позволили ему поговорить об этом с премьер-министром. Готовились новые законы.

– Потребовалось двадцать лет, но теперь я наконец почти у цели, – сказал он мне. В Европе он оставался неутомимым посланником умного лесоводства. Франсис проявлял большой интерес и к другим ароматам, которые собирают на деревьях в других частях света, таким как перуанский бальзам, стиракс ароматный или ладан.

Мы долго беседовали об этих бальзамах и смолах, родственных по запаху, истории и проблемам, которые придется решать, чтобы они сохранили свое место в парфюмерии в разных концах света.

Однажды я сопровождал Франсиса на церемонию открытия колледжа, строительство которого он финансировал вместе с одним из его клиентов. Франсис терпеливо доказывал, что строительство колледжей в далеких районах важно, чтобы избежать оттока молодежи в города, чтобы у людей появилась возможность остаться и жить тем, что дают джунгли. Нас приветствовали выстроившиеся рядами жители деревень в традиционных костюмах. У девушек зубы были выкрашены красной краской, придавая их сияющим улыбкам загадочный вид. Там, где я видел красоту и экзотику, Франсис видел этнос, лао кхао пуланх, язык, культуру, экономику каждой деревни, молодых людей, которых научат собирать смолу. Сегодня построен этот колледж на пятьсот учеников, есть дорога вместо тропы, в деревне электричество и госпиталь.

Те, кто приезжает к Франсису, поражаются его свершениям, на его опыт ссылаются как на пример долгосрочного развития. Он сам считает, что всего лишь заложил один камень в здание сохранения этого ресурса, эксплуатируя его разумно и с любовью.

– Я хотел добиться успеха ради общин, добывающих бензойную смолу, я хотел доказать кое-что себе.

Он вспомнил то, что я сказал ему в конце моего первого визита.

– Вы мне сказали, что бензойная смола должна стоить дороже, что это необходимо для ее выживания. Удивительное предложение от покупателя! Я думал, что мои клиенты никогда с этим не согласятся, но вы были правы. В тот день я понял, что покупатели тоже могут думать о людях и о будущем.

Наше ремесло нуждается в таких людях, как он. Он придумал, как управлять издавна доступным ресурсом в партнерстве с теми, кто добывает смолу. Он обеспечил им достойный доход, побуждающий продолжать свой промысел. Очевидный поступок? Сегодня возможно, но Франсис сделал это до того, как такой подход стал веянием времени, когда другие производители сырья пошли по его следам, стараясь найти равновесие между уважением к общинам в той среде, которая их окружает, и удовлетворением потребностей парфюмеров. Когда я встречаю по всему миру людей, решивших работать и жить там, где производят эссенции, я вспоминаю Франсиса, пионера настоящего долгосрочного развития. Он изобрел парфюмерное агролесоводство на краю земли, он неутомимый голос в защиту людей джунглей и их знаний.

Нежность коры. Шри-Ланка, корица

– Вот так выглядит коричное дерево, когда ему дают расти, – сказал мне Ласанта, опираясь на дерево средней высоты, на вид классически тропическое с серым стволом и нежно-зелеными блестящими листьями. – Как ни странно, но его возраст не гарантирует лучшую эссенцию. Мы работаем только с молодыми растениями.

Мой поставщик эссенции корицы показывал мне сады Лунуганга. Для меня это одно из самых очаровательных мест Шри-Ланки на юго-западном побережье острова. Я подошел к дереву, оторвал маленький кусочек коры с ветки, смял в ладони несколько листьев, и нас окружил такой знакомый запах корицы. Мы были в редком по своей гармоничности месте, во владениях Джерри Бауа, великого архитектора, инстинктивного эколога, обладавшего даром соединять культуры Азии и Европы. Пышность природы была подчеркнута садом и террасами, дом из дерева и стекла и другие хозяйственные постройки в традиционном стиле сливались с ней. Современные скульптуры и старинные глиняные кувшины как будто отмечали мой путь по его владениям. Деревья, цветы, вся роскошная растительность Шри-Ланки разворачивалась передо мной до берега большого озера рядом с океаном. Это была тщательно выверенная мизансцена, где каждое растение играло свою роль в пейзаже. Коричное дерево составляло компанию хлопковым деревьям, а пальмы с тонкими красными стволами позволяли увидеть рисовую плантацию в окружении старых узловатых плюмерий, чьи ветки рисовали тропические арабески на синеве неба. Момент – сама нежность, легкий бриз налетал с океана, между деревьями порхали яркие птицы с громкими голосами. Лунуганга олицетворяет для меня биение сердца этой страны, чье тропическое очарование, сочетание экзотики и глубокой нежности невероятно соблазнительно. С пляжами, мангровыми зарослями, с грациозными статуэтками буддийских танцовщиц, плантациями чая, покрывающими горы зеленым ковром с полосами рядов для сбора, множеством птиц и ароматом корицы, эта страна предлагает приехавшему мозаичное разнообразие и величественную тишину. В апреле 2015 года я снова приехал на Шри-Ланку, где уже не раз бывал. Остров находится совсем близко к плантациям жасмина в Тамилнаду.

– Ты увидишь, это как Индия, только намного чище! – сказал мне Раджа перед моей первой поездкой на остров. – Не стоит об этом распространяться, но их перец куда лучше нашего… К счастью, они не занимаются жасмином!

Шри-Ланка называет себя островом специй. И это заявление исторически верно, так как ее роль в истории ароматов ясна и важна начиная с Античности. На западном побережье острова испокон веков выращивают корицу и перец. В этом остров чем-то похож на побережье штата Керала в Индии: тот же выход на запад к океану и почти та же географическая широта. Два побережья со специями дали начало торговле, которая будет так интересовать римлян, а потом и всех европейцев в Средние века. Сначала специи путешествовали по суше, присоединяясь к караванам с миррой и ладаном из Аравии, а начиная с I века нашей эры плыли морем, когда греческие и римские мореплаватели поняли, как использовать муссоны, чтобы доплыть до Индии, загрузить корабли и вернуться. В наши дни Мадагаскар, Индонезия и Юго-Восточная Азия дополняют карту важных источников специй, и если речь идет о перце, гвоздике, мускатном орехе и кардамоне, то существует много источников.

С корицей все иначе. Она чувствует себя как дома на Шри-Ланке, где с гордостью требует, чтобы ее считали примой, и это обоснованно.

Корицу можно найти и в других местах, но все сходятся на том, что она не настолько хороша. Корица с Цейлона, Cinnamomum zeylanicum, пользуется лучшей репутацией как в кулинарии, так и в парфюмерии. Ее главная соперница, китайская кассия, дальняя родственница, производится в куда больших объемах, она дешевле, но с точки зрения вкуса и запаха стоит намного ниже.

Корица известна и ценится издавна. Она занимает свое место в коротком перечне самых необходимых ароматических средств, существовавшем в древние времена. Упоминание о корице, которую использовали египтяне – cinnamon, – есть в библейских текстах:

«Спальню мою надушила смирной, алоэ и корицей» (Книга притчей Соломоновых, 7:17).

Аромат, смола и древесина: этот союз является прекрасной иллюстрацией выбора и сочетаний запахов, которыми пользовались более 3000 лет назад. Сладкий и теплый аромат корицы ассоциируется с силой мирры и несравнимой дымчатостью дерева уд – в древности его называли алоэ (aloes) – и погружает нас в высокую парфюмерию.

Сменявшие друг друга завоеватели и оккупанты Шри-Ланки, португальцы, голландцы и англичане, многое вложили в сбор пряностей и торговлю ими. Пряности были главным ресурсом острова, пока в XIX веке англичане не посадили чайные кусты в горах Цейлона, как тогда называлась Шри-Ланка, поскольку их попытки вырастить кофе провалились. Коричных деревьев было, вероятно, очень много, так как история не упоминает ни истощения ресурсов, ни спада производства корицы. Намного позднее разработали самый продуктивный метод сбора коры. Корицу наилучшего качества дают молодые побеги, не старше двух-трех лет. Все зависит от толщины коры. Существовавший сбор веток диких деревьев сменили более продуктивные и удобные для сбора плантации.

Ласанта похож на свою страну. Очень любезный, он говорит негромко и не углубляется в детали. Мне потребовалось время, чтобы завоевать его доверие, и тогда он рассказал другую историю Шри-Ланки. Две трагедии за двадцать пять лет словно рок: гражданская война и цунами. Тамилы с Севера, индуисты, хотели независимости и раздела страны. Война против буддистов-сингальцев, составлявших большинство населения острова, продлилась до 2009 года. О ней напоминает не менее 70 000 жертв. В 1990-е годы Ласанта уже вложил деньги в цех по дистилляции корицы. Вместе с партнером они занимались перегонкой коры, источника благородной эссенции, предназначенной для парфюмерии.

Ее запах напоминает американский яблочный пирог и горячее вино с рождественской ярмарки.

Также он производил эфирное масло из листьев коричного дерева, богатое эвгенолом. У него сильный запах гвоздики, и многим из нас он напоминает о кабинете дантиста. Ценность его меньше, но его производят в больших объемах для технической парфюмерии, отдушек и фармацевтики.

В начале 2000-х годов участились террористические акты в столице страны Коломбо, погибало все больше мирных жителей. Ласанта рассказал мне, как нарастала его тревога. Однажды его охватил панический страх при мысли о том, что его жена и дети сядут в автобус и тот взорвется. Как и многие до него, он решил уехать с семьей в Австралию, самое доступное для сингальцев место спасения. Ласанты не было на Шри-Ланке, когда 26 декабря 2004 года цунами на южном и западном побережьях острова унесло жизни 30 000 его соотечественников, в частности тех, кто жил вдоль плантаций коричных деревьев. Его партнер потерял в тот день многих членов семьи. Когда я впервые оказался в окрестностях Бентоты, города поблизости от его завода, Ласанта показал мне ряды маленьких могил вдоль железной дороги, идущей от Коломбо вдоль океана. У меня перехватило горло, когда я смотрел на захоронения на берегу и слушал его рассказы о семьях, которые работали на плантациях и были унесены волной. Если путешественник, посещающий сегодня достопримечательности острова, не видит следов этих 100 000 смертей за четверть века, то у жителей раны глубоки, и я это остро почувствовал в разговоре с Ласантой. Этот маленький худенький человек обладал железной самодисциплиной, ел очень мало, тренировался несколько часов в день. Он стал бегуном высокого уровня на длинные дистанции. За его улыбкой скрывалась энергия человека, научившегося преодолевать множество испытаний. В Австралии он был несчастен, поэтому вернулся в Коломбо, как только кончилась война, чтобы начать новое дело, связанное с дистилляцией коры, оставив своему партнеру торговлю трубочками корицы, знакомой торговой формой этой пряности для еды или напитков.

Поля коричных деревьев не выставляют напоказ, они прячутся чуть дальше от берега, за рельсами железной дороги, ведущей из Коломбо в Галле.

Пляжи и кокосовые пальмы, мирное побережье с открытки снова стало туристическим лет десять назад. Драма цунами как будто забыта. Плантации деревьев, принадлежащие партнеру Ласанты, расположены вокруг Бентоты, за деревнями, в нескольких сотнях метров от железной дороги. Производство корицы организовано в соответствии с традиционной моделью, которая кажется непоколебимой. Владелец плантации набирает семьи, которые займутся всеми технологическими операциями вплоть до создания больших вязанок из трубочек корицы. На рассвете семья отправляется на работу: мужчина будет срезать побеги и обламывать их, жена и дети будут собирать ветки в вязанки, чтобы потом продать их в перегонный цех для получения эссенции из листьев. Срезают те побеги, которые пошли от пня основного ствола посаженных ранее деревьев. Молодым деревьям дают расти три года, потом их срезают, а многочисленные побеги собирают в двухлетнем возрасте, когда они толщиной с ручку от швабры. Плантацию можно эксплуатировать в течение сорока лет после посадки деревьев. С годами ветки становятся очень толстыми, но молодые побеги не поднимаются в высоту больше чем на три метра. Работают в тишине, слышны только удары мачете по веткам. В конце утра урожай собирают на ферме, где корицу будут перерабатывать.

Под небольшими навесами у стены расположились четыре семьи, каждая на своем рабочем месте. Все сидят, поджав ноги, на цементном полу под хранилищем для корицы.

Это подвешенные к потолку платформы для сушки корицы, на которых разложены сотни тонких коричневато-оранжевых трубочек в ожидании, пока их продадут.

Глава семьи отвечает за производство, он уважаемый ремесленник, его умение признано и ценно. Нужны годы, чтобы стать опытным формовщиком и освоить все операции. Хорошие мастера востребованы, они неплохо зарабатывают и учат ремеслу своих детей. Корица – это семейное дело. У каждой своя территория на плантациях, своя организация, свое место под навесом. Семьи работают бок о бок, но не смешиваются. Зрелище завораживающее, инструменты как будто вне времени. По моей просьбе Ласанта спросил одного из работников о древности его метода работы. Тот явно удивился вопросу и с улыбкой ответил, что так делали всегда. Нет никаких причин для того, чтобы хорошая и устоявшаяся вещь изменилась или делалась иначе. Когда речь идет о деревьях с ароматами, известных и эксплуатируемых так давно, попадаешь в необыкновенный мир – мир мастерства, неподвластного времени. В тропиках я увидел инструменты, корзины, веревки, лестницы, каменные молотки – все то, что всегда делали из материалов джунглей, делали правильно и зачастую с таким тщанием, что их качество и сложность нам недоступны. Знания, передаваемые от родителей к детям, гармоничные молчаливые жесты, изобретательность, инстинктивная экономия ресурсов, красота предметов, бамбука, коры и сплетенных лиан. Ремесленники, работающие с ароматными деревьями, от Лаоса до Сальвадора, в Сомалиленде или в Бангладеш, это люди исчезающих миров. Наследники охотников-собирателей, они вызывают у меня восхищение и демонстрируют все то, что человечество смогло создать лучшего в прошлом. При каждой такой встрече, после знакомства, наблюдения и бесед у меня возникает один и тот же вопрос: сколько еще времени это может продлиться?

Я провел несколько часов, сидя рядом с формовщиками корицы, наблюдая за жестами, разглядывая инструменты и вызывая смех своими неловкими попытками их копировать.

Через некоторое время начался разговор. Я мог бы провести там несколько дней, поглощенный этим необыкновенным ритуалом. Женщины занимаются первым этапом. Они соскребают ножом верхний слой коры зеленого цвета, который не подходит для переработки, так как в нем очень много эвгенола. Я не мог отвести взгляд от молодой женщины, чья ловкость и быстрота меня поразили. Я ее узнал: она собирала большие вязанки веток этим утром на плантации. Мой взгляд ее смущал, и в конце концов она не выдержала и прыснула от смеха. К этому моменту ветка пожелтела, потом она станет красной от окисления. Чтобы облегчить извлечение внутреннего слоя коры, металлический цилиндр катают сверху вниз по куску дерева, готового к переработке. Извлечение внутреннего слоя выполняется с помощью надреза вдоль ветки. Он позволяет отделить длинный кусок. Высыхая, он сам свернется в трубочку. Это работа для опытного мастера, кропотливая, трудная. Нужны точные жесты и специальный инструмент для каждой операции. Необходимо сделать надрез определенной глубины, и разрез должен быть ровным, несмотря на неровность ветки. Свежие полоски оставляют на солнце, и, как только они свернутся в трубочку, надевают друг на друга, пока не получится узкая трубка длиной два метра. Пожилая женщина следит за тем, как кора ведет себя на солнце, именно она решает, когда трубочки уже хорошо сформированы. Лицо у нее бесстрастное, работает она быстро и без колебаний. Ласанта прошептал мне:

– Во время цунами она потеряла мужа, он находился слишком близко к пляжу.

Никто не разговаривает громко, обмениваются короткими фразами приглушенными голосами, слышен только ясный и регулярный звук каждого инструмента. Как только длинные и благородные куски сняты, вся остальная кора с побегов снимается, и ее отправляют на дистилляцию, чтобы получить эссенцию.

Перегонное производство Ласанты находится в соседней деревне в конце узкой дороги и прячется за металлическими воротами. Ничто не выдает его существование. Вокруг центрального двора расположены скромное здание склада, в котором хранятся мешки с корой, и два маленьких цеха дистилляции. Все здесь человеческих размеров. Паровой котел топят очищенными от коры ветками. В конце процесса рабочие вручную переворачивают перегонные аппараты, которые вращаются на оси, чтобы вылить использованный раствор на землю. Отходы отправляют в ручную тележку и приносят новые мешки с кусочками корицы, чтобы снова заправить аппараты и начать новый цикл.

За цехами каскадом выстроились десятки металлических горшков, по которым стекает конденсат, выходящий из перегонных аппаратов. Зрелище удивительное!

Во время процесса перегонки эфирное масло постепенно собирается на поверхности и снимается с каждого горшка. Ласанта молча смотрит, окунает палец в эфирное масло, качает головой. Слышно только бульканье циркулирующей воды. Золотистая поверхность емкостей сверкает на солнце. Это могло бы стать перформансом современного искусства.

То, что заставляет меня снова и снова приезжать к Ласанте, очень далеко от драм этой страны, но для мелкого дистиллятора это тоже трагедия. В течение нескольких месяцев контроль качества моей компании отвергает его образцы эфирного масла. Но мы очень давно работаем с ним, он человек серьезный, верный, и обычно его продукция великолепного качества. Но эссенция корицы – это тонкое сочетание нескольких определяющих компонентов. Необходимо проверить все лоты, проанализировать их и убедиться в том, что они полностью соответствуют спецификациям, не отличаются друг от друга ольфакторно и по регламенту. С технической точки зрения необходимо правильное соотношение коричного альдегида и эвгенола. Первый компонент отвечает за вкус и запах, характерные для корицы. Второй компонент пахнет гвоздикой и должен оставаться в меньшинстве. Но этого мало, нужно еще следить за тем, чтобы количество сафрола было минимальным, хотя его присутствие и без того серьезно ограничено принятыми нормами парфюмерии. Эти изменения предполагают изменение состава тех эссенций, которые мы хотим получить от Ласанты. В данный момент ему не удается соответствовать новому профилю. После многочисленных разговоров по телефону он попросил меня приехать к нему, чтобы выйти из тупика. Мы его главный клиент, и он просто боится потерять наш рынок. Перегонные производства в тропиках часто маленькие и примитивные, дистанция между этими традиционными производителями и контролирующими службами крупных игроков в индустрии существенная. Те и другие плохо знают друг друга, плохо друг друга понимают. Я, со своей стороны, делаю все, чтобы иметь в качестве поставщика такого вот Ласанту, который умеет управлять ресурсом, знает, как подбодрить и перетянуть на свою сторону производителей коры, как тщательно проводить дистилляцию и не разбавлять конечный продукт эссенцией из листьев. Для производителя нужно, чтобы мы смогли смягчить наши нормы, если мы хотим и дальше получать отличную чистую эссенцию из Шри-Ланки. Мне придется объяснять это в Женеве тем, кто проводит анализ сырья, этим хранителям храма, отвечающим за постоянство формул, созданных и производимых. Они не могут рисковать, отклонения в составе эссенции могут изменить аромат парфюма.

Мы работали над этим все утро, расставив во дворе пять мешков, которые представляли все традиционные варианты коры, предназначенной для дистилляции. Кусочки рассортированы по категориям. Самые крупные считаются самыми лучшими и, следовательно, самыми дорогими.

В последнем мешке много мелких обломков и сечки коры. Разница в запахе между мешками поразительная, и я задерживался рядом с ними.

Ласанта их сразу узнает, разумеется, и он подтвердил, что количество всех трех ингредиентов в разных категориях различно. Найти равновесие между запахом, который нужен нам, и химическим составом, нормы которого мы изменили, теперь кажется Ласанте слишком трудным. Мы долго говорили об этом, я объяснил ему, что решение заключается в том, чтобы найти дозировку пяти качеств в финальной смеси. Мы договорились о программе новых испытаний. Я отлично видел, что нужно увеличить количество коры первого сорта. Но это вызовет подорожание и уменьшит его запасы. Понятно, что о цене мы еще будем говорить. Ласанта расслабился, и я понял, что он уже начал обдумывать судьбу сортов более низкого качества, которые я у него больше не куплю. Они будут использованы в других эссенциях, менее дорогих и предназначенных для менее требовательных клиентов. Ему нужно было, чтобы его успокоили. Важно было, чтобы я приехал на Шри-Ланку, в его двор, чтобы понял его трудности и объяснил ему наши новые требования.

На следующий день я вернулся на плантацию коричных деревьев. Ничто не указывало на ежедневную эксплуатацию, тихая работа мачете незаметна. Я шел среди множества побегов и листвы. Ощущение изобилия не так часто появляется, и корица, аромат которой я вдыхал, казалась мне символом стремления этой страны к незыблемому спокойствию.

Как остаться равнодушным к этому дереву со сладким ароматом, которое дает побеги на протяжении десятилетий, отдает свою кору без сопротивления?

Каждое утро сюда приходят семьи, которые знают, как с ним бережно обращаться, чтобы их жизнь продолжала питаться его жизнью.

Королева печальных тропиков. Мадагаскарская ваниль

На террасе деревянного дома, где мы ночевали, Пьер-Ив зажег сигарету и обвел взглядом холмы вокруг деревни на Мадагаскаре, затерянной в Саве, провинции ванили. На крутых склонах квадраты посевов риса соседствуют с маленькими плантациями ванили в тени высоких деревьев.

– Кризис или не кризис, для местных ничего не меняется. Они выращивают рис, чтобы есть, и ваниль, чтобы жить, чтобы пытаться жить…

Пьер-Ив – бретонец с голубыми глазами моряка. Его жена мальгашка, адвокат, и он живет в этой стране двадцать пять лет. Мы с ним давно работаем вместе (впервые я приехал на Мадагаскар в 1994 году). Он страстно увлечен выращиванием ароматических растений и их дистилляцией и стал экспертом по реализации социальных проектов в деревнях Мадагаскара. В течение десяти лет Пьер-Ив организует кооперативы, следит за тем, чтобы рыли колодцы, строили диспансеры и школы за счет компании, которая снабжает меня стручками ванили. Он говорит на малагасийском языке, хорошо знает страну и ее крестьян. Он входит в число немногих людей с Запада, которые умеют делать полезные и долговечные вещи в джунглях. У мира ванили нет от него секретов. Поэтому я всегда обращаюсь к нему за советом и хочу услышать его мнение.

К 2017 году ваниль переживала в течение года самый серьезный кризис в своей истории. Цена стручков, которые экспортировал Мадагаскар, меньше чем за два года выросла в десять раз.

Я приехал, чтобы оценить ситуацию и выработать соответствующую стратегию с нашим поставщиком. Моя компания – один из самых крупных покупателей стручков ванили в индустрии.

Мы превращаем их в экстракты для клиентов, производящих товары с «настоящей ванилью». Они на рынке в меньшинстве, если сравнивать с теми, кто добавляет искусственные ароматы на основе синтетического ванилина. Настоящая ваниль и ваниль синтетическая несравнимы по вкусу. Мы обменялись последними новостями о кризисе, и Пьер-Ив сказал:

– Я думал, что все знаю на Мадагаскаре, но это выше всякого понимания…

С тех пор как я сам приехал в эту страну, я тоже находил, что очень многое в ней выше всякого понимания.

На Мадагаскаре почти ничего никогда не меняется, начиная с бедности. Всемирный банк включил Мадагаскар в число четырех самых бедных стран мира, это единственная страна, где реальный ВВП снизился с 1960 года. Это вызов здравому смыслу. Красоте пейзажей еще удается скрывать опустошение от уничтожения лесов и разграбление морских запасов. Большинство дорог и мостов – это наследство, оставленное французами, когда они уходили с острова в 1960 году. Правители сменяют друг друга и бездействуют, коррупция политиков и администрации распространена повсеместно. Системы здравоохранения и образования абсолютно недостаточны, инвесторов отпугивает отсутствие правил и государственных институтов. 80 % населения живет ниже порога бедности. В тысячах деревень в джунглях общины продолжают выживать из поколения в поколение в прежней нищете.

Но перед Мадагаскаром все же трудно устоять. Малагасийцы очаровывают своей приветливостью, силой традиций, невероятной устойчивостью, которая позволяет им обходиться столь малым. На Высоком плато живут малагасийцы, основное население республики (у них лица и спокойствие индонезийцев, потомками которых они являются), и народность сакалава, занявшая северные склоны и сохранившая африканский темперамент.

Даже после более чем двадцати лет впечатление от путешествия по деревням в джунглях остается сильным. Мы видели множество детей, игравших с галькой и куском дерева, они махали руками, кричали и улыбались каждому проезжающему автомобилю. Невозмутимые женщины несколько километров несли на голове кувшины с водой из реки до деревни. Люди живут в крошечных деревянных хижинах под крышами из листьев дерева путешественников (равеналы мадагаскарской). Это дерево с крупными листьями, расположенными в форме веера, является национальным символом острова. Рис, единственное блюдо, которое едят три раза в день, готовят на костре, и его огонь – единственный свет после шести часов вечера, когда становится темно.

Разнообразие пейзажей на этой огромной территории невероятно. Рисовые поля и бесконечные пляжи, остатки девственных лесов завораживают… Мадагаскар знаменит богатством фауны и флоры, здесь баобабы и лемуры, горбатые киты, которые дают потомство около берегов острова Святой Марии.

И, наконец, у Мадагаскара есть настоящая королева. Она родилась не здесь и даже проделала немалый путь из мексиканского Юкатана, чтобы процветать на северо-восточном побережье острова. Королева Мадагаскара – это ваниль.

Прежде всего именно кризис заставил меня снова приехать на Мадагаскар, но мне еще хотелось не торопясь осмотреть проекты, которые мы претворяли в жизнь вместе с нашим мадагаскарским поставщиком и партнером. В течение нескольких лет важность ванили и крайняя бедность страны вынудили парфюмерную индустрию открыть глаза и вложить деньги в развитие острова. Доступ к питьевой воде, здравоохранение, образование, профессиональное обучение – потребности столь огромны, что неизвестно было, с чего начинать.

Только слепой или преступно равнодушный мог вести дела в этой стране и не обращать внимания на нищету местных крестьян.

Накануне мы покинули предприятие нашего партнера, работодателя Пьера-Ива. Сначала мы ехали на пикапах, потом, когда тропа закончилась, на мотоциклах по дорожкам на склонах холмов, вцепившись в плечи молодых водителей, которых реальность с дорогами в джунглях превратила в чемпионов кросса. Нам оставался час езды до деревни, когда мы нагнали совершенно нереальный караван. В сопровождении двух вооруженных ружьями мужчин десяток носильщиков шли за важным закупщиком ванили. Они отправились пешком в трехдневный поход в джунгли, чтобы купить зеленую ваниль, которая потом превратится в коричневые стручки для экспорта. Все сделки производятся за наличные. Закупщикам приходится посещать деревни, зачастую расположенные на большом расстоянии друг от друга, и у них с собой достаточное количество банкнот, чтобы заплатить за драгоценные стручки.

В джунглях Мадагаскара товары переносят только пешком. Носильщик с большим бамбуковым коромыслом на плече переносит груз весом 25 кг. Цемент, бананы, ваниль – все путешествует на плечах там, где нет проезжих дорог. Взлет цен на ваниль в последние два года произвел ошеломляющий эффект. В тот день караван переносил не только стручки ванили, но и тюки с банкнотами, необходимыми для того, чтобы за них заплатить.

Точнее, пачки банкнот были сложены в «кубики» и завернуты в черную пленку. Каждый пакет тянул на пятьдесят тысяч долларов!

Пятеро носильщиков, у каждого сто тысяч долларов, шли, чередуясь с носильщиками риса. Их сопровождал вооруженный конвой, и оружие было на виду. Весь караван стоил пятьсот тысяч долларов, и это в стране, где доход крестьянина составляет два-три доллара в день в лучшем случае. Закупщик и его носильщики отправились покупать восемь тонн зеленой ванили. Этого более чем достаточно, чтобы получить тонну экспортной черной ванили. В результате сезона сбора стручков нужно получить минимум сто пятьдесят тонн черной ванили, чтобы покрыть нужды рынка. При нашем появлении носильщики и конвой решили остановиться и передохнуть. Все в этой сцене было неслыханно. Усилия носильщиков, которые проходят в день по тридцать пять километров с грузом, врезавшимся мне в плечо меньше чем за пять минут. Невероятная стоимость этих черных пакетов на обочине затерянной среди деревьев дороги. Кажущееся спокойствие каравана, хотя мы знали, что сопровождающие откроют огонь при первом же подозрительном движении. Мы снова сели на мотоциклы за спиной у наших водителей, договорились встретиться с закупщиком в деревне, вместе поужинать и переночевать в его доме.

Мы продолжили наш путь по долине. В глубине располагались рисовые поля, с которых только что собрали урожай. На склонах росли новые плантации ванили, маленькие сады. Лианы растут на деревьях-опорах, ветки с которых удаляют мачете таким образом, чтобы стручки созревали между тенью и солнцем. Приятное зрелище, но в будущем оно предвещало перепроизводство.

– Ты представляешь, сколько ванили будет здесь через два года? Сегодня все одержимы головокружительными ценами, никто не хочет об этом думать. Но что будет с нашими производителями, когда цены рухнут? – сказал мне Пьер-Ив, когда мы добрались до деревни.

Мы приехали, чтобы открыть новое здание на шесть классов в начальной школе, строительство которого финансировали. Это был проект сотрудничества с кооперативом по производству ванили, объединявшим жителей деревни. Мы оставили мотоциклистов и спустились вниз, чтобы присоединиться к церемонии. Двести возбужденных детишек хором приветствовали нас на французском под руководством учителя:

– Здравствуйте, месье, мы рады вас принять.

Местный школьный инспектор должен был быть на открытии, но Пьер-Ив объяснил мне, что с тех пор, как сотрудничество с французами принесло ему мотоцикл, чтобы облегчить объезд школ, он слишком занят собственным бизнесом мототакси, чтобы выполнять свою работу. В день открытия представитель администрации отсутствовал. Я рассматривал детей, и горло у меня сжималось. Это была трогательная иллюстрация жизни на Мадагаскаре. Новехонькая школа, великолепные деревянные скамьи, но учебников нет. У детей только тетрадь и учитель, зарплату которому выплачивают с задержкой четыре-шесть месяцев. Когда-то он приходит, когда-то нет. В этот день пришли и родители детей. Мы произносили речи. Малагасийцы это любят, а мы были развлечением дня. Пьер-Ив и я настаивали на диверсификации культур и предлагали посадить гвоздику (пряность) или розовый перец, чтобы выращивание ванили перестало быть единственным источником доходов.

Носильщики пришли в деревню в сумерках, и тюки с деньгами поставили в доме закупщика, где обрабатывали ваниль. Именно там нам предстояло ночевать на двух матрасах среди полумиллиона долларов. Поделившись с нами рисом и яйцами на ужин, закупщик признался, что нервничает, никто еще не оказывался в подобной ситуации. На следующий день он собирался снова отправиться в путь, чтобы отвезти деньги в другие деревни, до которых было два дня пути.

Трое конвойных по очереди стояли в карауле. Уснуть я не мог.

Меня удивило наличие электричества, его давали китайские солнечные батареи, которые теперь были всюду. Джунгли Мадагаскара шли вперед постепенно: мобильные телефоны десять лет назад, мотоциклы два года назад, а теперь и электричество от солнечных батарей.

На следующий день, сопровождаемые криками детей, мы покинули школу и встретились с нашими водителями мотоциклов. Шел дождь, нужно было спуститься по крутым склонам, чтобы добраться до реки. Это была единственная дорога назад. Тропа обрушилась во многих местах, ехать приходилось по руслам ручьев в грязи по колено. Два часа спустя мы добрались до берега реки Бемариву к стоянке пирог. Эти длинные лодки из гальванизированного железа традиционно управляются шестом, которым отталкиваются от дна. Но теперь они все чаще становятся моторизованными, и на шесте появились маленький мотор на одном конце и винт на другом. Речник должен быть ловким в это время года, поскольку надводная часть судна составляет всего тридцать сантиметров.

Нам потребовалось три часа плыть вниз по реке, прежде чем мы снова нашли дорогу. Дождь полил еще сильнее, чехол из пластика, который служил нам крышей, больше не защищал. Река разлилась, стала серой и почти слилась с горами вокруг нас, образуя некое подобие китайской гравюры, испещренной тысячами дождевых капель. Мы медленно двигались вперед. Тот, кто вел пирогу, стоял позади нас с шестом в руке, одетый в одни только шорты, невозмутимый и абсолютно мокрый от стекающих по нему струй дождя. Наконец-то порт. Лодки стояли вплотную друг к другу, образуя гигантский круг. По ним ходили люди, на борту женщины варили рис. Высаживаться пришлось в воду. Промокшие, мы добрались до дороги, чтобы спрятаться в лачуге, где мать и ее дочери продавали шампуры с мясом зебу. Сидя у огня, мы поели и выпили кофе. Мы ждали Джиджи, мою партнершу по производству ванили уже десять лет. Джиджи – королева. Без короны, но признанная, она своего рода суверен ванили на Мадагаскаре.

Я познакомился с ней пятнадцать лет назад в Анталахе. Тогда она еще не стала признанным и уважаемым авторитетом, каким является теперь в Саве, этом большом треугольнике, который ограничивает регион ванили на северо-восточном побережье. Анталаха, как и Самбава, – столица ванили. При каждой нашей новой встрече с Джиджи ко мне возвращались воспоминания. У всех экспортеров есть склады в одном из этих двух городов. Из Самбавы, куда мы прилетели, мы отправились в Анталаху вдоль побережья по изрытой тропе, не пугавшей ни водителей такси без счетчика Renault 4L, ни водителей грузовиков. Они медленно ныряли в огромные рытвины, появлявшиеся после каждого дождя. На то, чтобы проехать 80 километров, уходило три часа. Часть сообщества экспортеров ванили умела забывать о конкуренции один вечер в неделю, когда они собирались на совместный ужин в красивом колониальном доме на берегу океана, принадлежавшем большой французской семье, давно жившей на острове. В двух шагах от маленького дока, где еще строили деревянные бутры (небольшой арабский парусник), встречались несколько экспатов и представителей малагасийских семей китайского происхождения, активно работавших с ванилью.

С момента обретения независимости и ухода французов торговля стручками и их экспорт – это поле деятельности для двух общин, которые успешно ведут дела на побережье. Это хараны (kharanes), индо-пакистанские мусульмане, некоторые семьи из числа которых сделали состояние на острове, и китайцы, потомки эмигрантов из Кантона (теперь Гуанчжоу), прибывавших на остров с 1900 года, чтобы построить две железные дороги для французов.

Я вспоминаю эти ужины. Разговоры всегда заходили о последних новостях текущей кампании по сбору ванили и заканчивались обычно рассказами из общей истории выращивания ванили.

Знакомые нам коричневые или черные стручки ванили дает орхидея, лиана родом из Центральной Америки, плоды которой зеленого цвета. Они похожи на крупную фасоль, растущую гроздьями, называемыми мётлами. Каждая из них может достигать двадцати сантиметров. Когда Кортес прибыл в 1520 году в Теночтитлан, будущий город Мехико, ему преподнесли напиток, который пил император ацтеков Монтесума. Кортесу очень понравился доминировавший вкус ванили, смягчавший горькую смесь какао и перца. Кортес получил стручки ванили и привез их в Испанию. Ацтеки давали ванили созревать на лиане, стручки становились желтыми, раскрывались и наполнялись ароматом. Именно в таком виде ваниль употребляли в Европе до 1850 года.

В XVII веке лианы привезли из Мексики и посадили на Антильских островах и в Гайане. Ваниль выращивали в оранжереях, она отлично себя чувствовала, цвела, но вот загадка – она никогда не давала плодов. В 1820 году была предпринята попытка вырастить ваниль на острове Реюньон. Опыт продолжался лет двадцать, но ни одного стручка так и не появилось. Невероятно, но эту тайну раскрыли вдали от научных факультетов и великих ученых-ботаников того времени. В 1840 году на острове Реюньон одиннадцатилетний мальчик Эдмон Альбиус, сын рабыни, интуитивно понял, что именно одна особенная пчела делает в Мексике. Она опыляет цветы. В одиночку мальчик попробовал обеспечить контакт мужских и женских органов цветка с помощью шипа апельсинового дерева. И чудо, лианы дали плоды. Это стало рождением ванили для Запада, а все благодаря технике, которой пользуются до сих пор. Европейцам потребовалось более трех веков, чтобы понять ваниль.

Десятью годами позже один плантатор придумал ошпаривание стручков.

Если погрузить зеленые стручки на несколько минут в воду с температурой 60°C, то начнется процесс ферментации, благодаря которому появится великолепный запах.

Немедленный успех и ошеломляющий спрос: в 1858 году остров Реюньон производил уже двести тонн стручков. В 1890 году там появилась целая сеть производства стручков ванили. Очень быстро столкнувшись с нехваткой рабочих рук на Реюньоне, французские колонисты посадили ваниль на Коморских островах и на островах Нуси-Бе и Святой Марии недалеко от Мадагаскара.

Когда Мадагаскар стал французской колонией в 1896 году, производство ванили буквально взлетело с пятидесяти тонн в 1910 году до более чем тысячи тонн в 1930 году и превзошло мировое потребление. Во второй половине XX века закрепилась карта мирового производства ванили, и после Мадагаскара многие страны делят остаток рынка: Индонезия, Уганда, Танзания, Коморские острова, Мексика, Папуа – Новая Гвинея и Индия. Другие только еще думают об этом, кто-то к этому придет, но любовь к аромату ванили можно назвать всеобщей.

Джиджи – метиска, в ней течет малагасийская и китайская кровь. Жизнь сделала ее яростно независимой. Мать Джиджи выросла без отца, в пятнадцать лет была выдана замуж за китайца, от которого родила тринадцать детей. Самая младшая из них Джиджи. Ее родители держали лавку пряностей на севере Самбавы. Они начали собирать и продавать ваниль в пятидесятые годы, еще до обретения Мадагаскаром независимости. В шесть лет Джиджи уже сортировала стручки и училась торговать ванилью, определять качество, сорт, способ сушки. В семнадцать лет, повторяя путь матери, Джиджи начала уходить в джунгли и покупать ваниль в деревнях, до которых было два дня пути от родительского дома в Анцирабе. У нее все получилось, она стала перекупщицей для экспортеров, а потом решила сама стать экспортером в партнерстве с француженкой. Я познакомился с Джиджи, когда она создала свою компанию, ставшую впоследствии одной из самых крупных фирм, экспортирующих ваниль. Впечатляющий успех.

У миниатюрной Джиджи взгляд настолько же решительный, насколько нежный у нее голос. Ее корни и трудное детство обеспечили ей непреклонность и большие амбиции. Чем она отличается от остальных экспортеров? Своей близостью к крестьянам, к мелким фермерам, которых она давным-давно знает и чья судьба остается в центре всего того, что она предпринимает.

Я многое узнал о ванили от Джиджи. Она рассказала мне о нищете в джунглях, особенно в период межсезонья, когда рис уже закончился, а нового урожая еще нет. Поэтому многим крестьянам приходится продавать урожай ванили на корню или еще зеленые стручки тем, кто торгует пряностями в городе, чтобы была возможность купить еду. Несправедливость всюду, дети недоедают, для питья, мытья и стирки есть только вода из реки, в школах зачастую нет учителей, до первой медицинской помощи больше дня пути пешком.

Показывая мне свое производство, на которое с сентября по январь приходят работать сотни сортировщиц стручков, Джиджи говорила о сложностях, связанных с ванилью на Мадагаскаре.

Ее выращивают не менее восьмидесяти тысяч мелких фермеров. Посадки не сконцентрированы в одном месте, а разбросаны по огромной территории. Каждый фермер обрабатывает минимум гектар лиан. В большинстве случаев это их единственный источник доходов. Сначала сажают деревья-затенители, которые впоследствии станут опорой для лианы. Она обовьется вокруг ствола и начнет цвести. Во время цветения в октябре женщины обходят плантацию, чтобы вручную опылить каждый цветок с помощью маленькой бамбуковой лопаточки или шипа апельсинового дерева. Хозяин посадок собирает зеленые стручки в июне и в июле, а потом продает на рынке, организованном деревнями. Там стручки покупают перекупщики.

Часто стручки проходят через несколько рук, прежде чем их обработают и продадут экспортерам. Чтобы получить хорошую ваниль, нужно иметь терпение и дождаться полного созревания стручков и только потом их собирать, то есть через девять месяцев после опыления цветка. Зрелые стручки ошпаривают и сушат, после чего они становятся коричневыми. В течение четырех месяцев тщательной просушки ферменты образуют ванилин в стручках и постепенно придают им тот аромат, который сделал из ванили звезду кулинарии и парфюмерии. Наконец, стручки сортируют по качеству и размеру: гурман (gourmet), красная ваниль, расщепленные стручки, не расщепленные стручки, короткие стручки, cuts – сломанные или обрезки стручков (короткие стручки с низким содержанием ванилина). Это технический словарь для ремесла, в котором «толчется» много посредников, где нужно находить большие суммы денег в постоянной обстановке соперничества и конкуренции.

В настоящее время Мадагаскар производит более 80 % мировой ванили. Острову потребовалось всего несколько десятилетий, чтобы его ваниль стала мерилом качества. Ваниль «Бурбон» теперь ассоциируется именно с этой страной. Для всего мира ваниль неизбежно с Мадагаскара, даже если потребители не осознают ее редкость. В большинстве продуктов аромат ванили обеспечивает искусственный ванилин, настоящие стручки используют только в лучших десертах и мороженом.

Дом Джиджи находится рядом с производством, которое она построила на месте старого родительского дома. Ваниль разложена на покрывалах на солнце на больших эспланадах из гравия. На крыше сидит человек, эксперт по местному климату, и предупреждает, пойдет ли дождь из приближающихся облаков. Если дождь будет, то объявляется всеобщая мобилизация: нужно сложить все покрывала и унести ваниль в укрытие.

В цехах три сотни женщин заняты сортировкой стручков по качеству и по длине. Они рассматривают стручки по одному, проводят по ним пальцами и ощупывают, чтобы оценить влажность. Просушка должна быть полной, чтобы стручки не ломались, их можно было собрать в пучки и они не плесневели.

Усталым голосом Джиджи раздавала советы и приказы. Ее утомила третья кампания подряд, которая проходила не очень хорошо. Мы прошлись по цехам сортировки, переглянулись. Я знал, о чем она думала. Воровство стручков распространилось всюду.

Понятно, что бо́льшую часть урожая собрали до того, как ваниль созрела. А это значит, что качество будет очень плохим. Количество ванилина в стручках будет настолько малым, что это отпугнет клиентов.

Джиджи это известно лучше, чем кому бы то ни было. Производство ванили и торговля – это очень неспокойный бизнес, в нем постоянно случаются кризисы, трудности накладываются друг на друга: коррупция властей, спекуляции покупателей и посредников, постепенное изменение климата, каждый третий год дожди и циклоны, ухудшающие качество ванили.

Первый серьезный кризис случился в 2003 году. Несколько плохих урожаев привели к опустошению складов, покупатели испугались, неожиданно началась нехватка, цены взлетели вверх. Они выросли в пять раз за несколько недель. Всю цепочку охватило безумие. Деньги рекой потекли к закупщикам. Я как будто снова видел улицы Самбавы того времени, заполненные автомобилями, телевизорами и акустическими системами. Это была настоящая оргия потребления. Продавцы засовывали гвозди в стручки, чтобы увеличить вес! Это продолжалось всего несколько месяцев. В панике промышленники меняли формулы отдушек, чтобы снизить насколько возможно количество натуральной ванили в мороженом и йогуртах. Китайский искусственный ванилин, в тридцать раз дешевле, должен был помочь. От богатства натурального аромата перешли к бедному простому подобию. Мадагаскар дорого заплатил за тот кризисный год. Изменение формул в индустрии привело к резкому падению спроса. Со следующего года склады заполнились, и на десять лет установились оскорбительно низкие цены, погрузив фермеров в крайнюю бедность. Их средний доход составлял один-два доллара в день.

Джиджи постаралась на это отреагировать, создав кооператив из 3000 фермеров из сорока деревень, которых она хорошо знала, так как общалась с ним, когда занималась скупкой ванили. Ей удалось сертифицировать кооператив как «био», что позволило продавать ваниль по более высокой цене.

Я хорошо помню те годы, когда индустрия закрывала глаза на недостойно низкую цену ванили, которая была ей только на руку.

Именно в тот момент первые клиенты пожелали инвестировать в местные проекты, чтобы поддержать фермеров. Мы сами старались поддерживать Джиджи, покупая стручки «био», за которые крестьяне получали больше.

Но то, что произошло дальше, оказалось еще более печальным. Слишком низкие цены отбили желание заниматься ванилью у других стран-производителей, оставив Мадагаскар в одиночестве. Страна была слишком бедной, чтобы позволить себе такую роскошь и остановить производство, поэтому она была вынуждена продолжать продавать ваниль даже по бросовым ценам… Несколько плохих урожаев привели к тому, что склады опустели. Ванили снова стало не хватать. Кризис вернулся через десять лет. Он продолжался уже более двух лет к тому моменту, когда я приехал к Джиджи, и до сих пор не закончился.

Этот кризис в десять раз повысил цену на ваниль. Такого никогда не было, подлинное безумие. На районы, где производят ваниль, обрушилась такая масса денег, что вся жизнь перевернулась с ног на голову. Город Самбава превратился в одну большую пробку из-за тысяч тук-туков (моторикш), импортированных из Индии за несколько месяцев. Мотоциклы также наводнили город. Молодежь начала спекулировать ванилью и жевать кат, возбуждающую траву, снимающую усталость, которую привозят из Йемена и Джибути. В торговле засилье китайских товаров. Главный внешний признак богатства – это листовое железо, которым покрывают крыши и обивают стены традиционных деревянных домов в самых отдаленных деревнях. Цены на еду взлетели. Самбава живет отдельно от остальной страны.

Джиджи говорила со мной о насилии в джунглях во время кризиса. Недозревшую ваниль воровали повсеместно, пойманных воров линчевали. Ей больно было видеть, как некоторые из лучших фермеров кооператива обезумели и собрали ваниль зрелостью пять месяцев, а не девять из-за страха перед воровством. Они закопали эту ваниль или положили под пластик, а теперь достают, чтобы продать неизвестным проезжим китайцам или индусам, которые вывезут ее тайно и закончат обработку в Индии. Это уже будет не та ваниль. Люди ванили, не оппортунисты и не мафиози, а те, кто посвятил жизнь производству этой специи, не могут предать качество. В течение трех лет они живут в кошмаре, так как могут предложить ваниль в лучшем случае посредственного качества.

В этом бизнесе крутятся такие деньги, что многие теряют голову, спекулянты всюду. Из-за этого вальса миллионов долларов ваниль стала удобной для отмывания грязных денег, а на Мадагаскаре таких предостаточно. В частности, это деньги от нелегального экспорта палисандра – розового дерева, эссенцию которого боготворят китайцы, готовые на все, чтобы ее получить. Пьеру-Иву не хватает слов, чтобы описать варварское уничтожение розовых деревьев, обычно охраняемых в национальных парках.

Они стали объектом безудержной торговли, и со всех деревьев, до которых смогли добраться, незаконно сняли кору.

Сотни контейнеров с корой розового дерева были безнаказанно вывезены с Мадагаскара при соучастии властей. Это продолжается много лет, и десятки миллионов долларов теперь можно отмыть с помощью торговли ванилью. В джунглях цены продолжают расти. Я навещал Джиджи в тот момент, когда она покупала собранную ваниль после ошпаривания и просушки, чтобы закончить ее обработку. Джиджи получала от своих клиентов миллионы долларов в качестве аванса, и ей предстояло отправить мешки с банкнотами фермерам. Это была огромная ответственность.

Мне было страшно закупать ваниль. Цены были такими, что необходимый авансовый платеж в несколько десятков миллионов долларов вызывал головокружение. Финансисты моей компании в Женеве беспокоились и были правы. Я не стал им рассказывать о том, как деньги путешествуют в джунглях. Всем неудобно, Джиджи в первую очередь. Наше партнерство основывалось исключительно на доверии, но я не знал, сколько времени это могло продолжаться.

Джиджи и Пьер-Ив знали, что этот кризис кончится только с новым падением цен. Мадагаскар и пять или шесть других стран посадили огромное количество лиан, и это гарантировало перепроизводство через два-три года. Джиджи очень неприятно было принять тот факт, что однажды вернутся бросовые цены. Она знала, что такое голод. Я сам за эти годы много раз сопровождал ее, когда она отправлялась в школы, чтобы раздать полдник детям. Только так она была уверена в том, что хотя бы раз в день они поедят как следует.

Я заверил ее, что все меняется, что потребители ванили лучше информированы о ситуации, которая была всего лишь за пять лет до этого, и никто не хочет повторять прежние ошибки. Я предположил, что вся индустрия ждет нормальную цену, которая удовлетворит фермеров. Я пытался быть убедительным, Джиджи делала вид, что поверила мне. Пьер-Ив и Джиджи, щедрые и усталые солдаты на фронтах ванильных войн…

Я вернулся на Мадагаскар в прошлом году. Уже пять лет, как появляются хорошие инициативы по устойчивому развитию среды. Джиджи больше не была одна, и многие из тех, кто использует ваниль, захотели инвестировать в эти программы. Чувствовалось недавнее, но сильное влияние разумных потребителей.

Как обращаются с теми, кто выращивает ваниль? Ходят ли дети в школу или помогают родителям на полях? Это закономерные вопросы перед лицом современной реальности.

Опять под дождем Пьер-Ив повез меня показывать свои последние свершения у одного из фермеров кооператива. Это была плантация розовых деревьев между двумя садами с ванилью. Красивые деревья, покрытые красными гроздьями стручков, которые заняли место любимчика у парфюмеров. Мы трогали ягоды, нюхали их, жевали. К нам подошли дети и стали повторять за нами. Они были застенчивыми и смешливыми. Я спросил бретонца о его будущем. Как он видит местную ситуацию?

– Я долгое время был оптимистом, действительно верил, что Мадагаскар сможет выплыть. Честно говоря, больше я в это не верю, – неохотно ответил Пьер-Ив. Его голубые глаза затуманились. Мы встали под дерево, он закурил сигарету, немного помолчал и добавил: – Но я буду продолжать ради Джиджи и ее ребятишек.

Я слушал Пьера-Ива. Дождь прекратился, солнце клонилось к закату. Я вспомнил, как приехал на Мадагаскар двадцать пять лет тому назад. Мне нужно было пересечь рукав Мозамбикского пролива от острова Носи-Бе на старом пароме. Три часа в море. Паром представлял собой ржавую платформу, размеров которой хватило на то, чтобы принять дюжину зебу, один или два грузовика и толпу пассажиров. Паром медленно двигался вперед. Солнце сменялось тропическими ливнями. Я сидел рядом с зебу и смотрел, как солнце в переливах цвета садилось в облака. Мне вспомнились невероятные страницы Клода Леви-Стросса в начале его книги «Печальные тропики». Он плыл на корабле вдоль берегов Бразилии и описывал удивление, охватившее его перед взрывом красок на небе тропиков, каскадом мимолетных, мгновенно меняющихся цветов перед самым наступлением ночи.

Далеко от Бразилии я смотрю, как темнеет тропическое небо над этим сложным островом, который остается для меня одной из самых захватывающих стран мира. Но каждый раз, когда я приезжаю к королеве ванили, мне неизменно вспоминается название книги Леви-Стросса «Печальные тропики».

Это констатация долгой драмы без конца, незаслуженной и непростительной.

Листок с ароматом черного цвета. Индонезия, пачули

Афины, сентябрь 2017 года, гостиница «Интерконтиненталь». Тысяча триста производителей, торговцев и покупателей сырья для парфюмерной промышленности собрались на ежегодную конференцию. Их профессиональная ассоциация IFEAT[7] каждый год организует это мероприятие в новом городе. Афины были выбраны для празднования 40-летия федерации. Я член правления ассоциации, и в тот год была моя очередь председательствовать на конференции. Это одновременно честь и ответственность. Делегаты приехали со всего мира. В течение четырех дней они торопились с заседаний на встречи, превращая отель в гудящий улей, в котором мелкий дистиллятор из Боснии или Шри-Ланки соседствовал с покупателями из крупных международных компаний. Многие участники были давно знакомы друг с другом, они радовались возможности встречаться каждый год и добродушно обнимались. Ежегодное собрание большой семьи парфюмерной индустрии – это одновременно и арена для жестких переговоров, и место праздничное и теплое. Чтобы отметить сороковую годовщину создания, ассоциация выпустила книгу-сувенир, в которой была описана вся ее история. На первых страницах рассказывается об удивительном рождении IFEAT.

Очень немногие из делегатов 2017 года знали, что решение парфюмерной промышленности обзавестись подобной организацией стало следствием невероятной истории, громкого скандала, несчастной героиней которого была эссенция пачули.

У экзотической и пьянящей, чувственной и загадочной эссенции пачули с конца XIX века репутация аромата-соблазнителя, из-за которой буржуа Лондона и Парижа, как только она появилась в Европе, назвали ее наглой и вульгарной. Необычный аромат, индийское происхождение, ассоциация со свободными нравами – у пачули было все, чтобы привлечь контркультуру семидесятых годов. Пачули стали одним из ее символов в виде флаконов с эссенцией, ароматических палочек или надушенной одежды. Образ хиппи, от которых пахло пачули, отражал дух времени. Эта эссенция никогда не выходила из моды с момента ее появления в композициях конца XIX века. Она стала нотой сердца великих духов, ставших символами времени или наметивших тенденцию, таких как Mitsouko от Guerlain. Но в 1970 году появление в бутике аромата Patchouli от совершенно новой компании Réminiscence стало олицетворением эпохи. Этот из ряда вон выходящий аромат был настолько богат пачули, что оставлял следы.

Это важное и знаковое сырье в сентябре 1976 года вошло в историю, и из-за него в мире парфюмерной индустрии повеяло паникой. В газете New York Times того времени опубликовали фото важного американского посредника в торговле эфирными маслами. Мужчина стоял, уперев руки в бока, и смотрел на ряд открытых фляг. Он только что понял, что вместо ожидаемой эссенции пачули он получил фляги с грязной водой, на поверхности которой плавала тонкая пленка эфирного масла. Эти емкости с эссенцией пачули из Индонезии были частью партии из двух тысяч фляг. Два миллиона долларов были выплачены при отгрузке, как это делалось обычно. Из-за резкого подъема цен индонезийский экспортер не смог выполнить свои обязательства, несмотря на предоплату. Его обычные поставщики не выполнили свои обязательства, эссенции у него не было, он всех оставил с носом и исчез. Это было как гром среди ясного неба в индустрии, крупное событие. Изумление смешивалось со стыдом и яростью.

Шокированные и одураченные покупатели поспешили в Индонезию, устроили скандал, угрожали, пытались договориться с местными властями. Тщетно. Ни одному из покупателей не удалось вернуть свои деньги. Рана была глубокой, она показала слабые места в цепочке, где покупатели не знали, кто и как производит сырье и собирает его. Крупные игроки поняли это и начали искать способы лучше контролировать цепочки поставок из мест производства. Через некоторое время несколько крупных английских, американских и французских посредников встретились, забыли об острой конкуренции и договорились создать федерацию, чтобы объединить профессионалов и установить правила игры. Успех IFEAT превзошел их ожидания, и федерация стала крупной платформой для обмена информацией, обязательным местом встреч для мира натурального сырья.

Звезду и икону в парфюмерии, эссенцию из листьев этого кустарника, который выращивают и подвергают дистилляции в Индонезии, единодушно боготворят парфюмеры. Это один из абсолютно необходимых и незаменимых компонентов в их палитре, один из тех десяти, которые они взяли бы с собой на необитаемый остров.

Эссенции пачули, невероятно важной для индустрии парфюма, потребовалось более тридцати лет, чтобы избавиться от имиджа проблемного сырья.

С течением времени это невероятное эфирное масло стало подлинным барометром состояния нашего ремесла и важной темой для дискуссий между профессионалами. Долгое время ежегодная конференция была источником слухов о том, какие могли бы быть подписаны контракты на поставку пачули между индонезийскими экспортерами и крупными покупателями в парфюмерной промышленности. За этими тайными или, наоборот, намеренно показными встречами следили, их комментировали. Ставки были очень высокими. В частности, о ценах на пачули говорили, что о них договариваются на конференции. Это провоцировало появление комментариев после конференции, которые стали классическими: «Подождем IFEAT», «После IFEAT станет яснее» или «Все будет определено в IFEAT». Нервозность действующих лиц объяснялась атмосферой перманентной неуверенности, если речь шла о доступности эссенции и ценах на нее. Это было результатом того, что рынок пачули часто лихорадило.

Пачули – это неброский кустарник, покрытый темно-зелеными пушистыми листочками. Их запах проявляется только в том случае, если им дать немного побродить, а потом помять. Аромат пачули, особенно сильный, необычный, используется как для стиральных порошков, так и для самых амбициозных нишевых духов. Ошеломляющий, очень соблазнительный, он придает формулам глубины. Сложность композиции уберегает его от возможных синтетических копий. Он остается исключительным оружием в творчестве и до сих пор широко используется в формулах. Пачули оставляют шлейф, который выдает их присутствие.

К тому же пачули – это замечательный парадокс, который долгое время оставался головоломкой для покупателей.

Пачули непрестанно мигрируют из одного региона выращивания в другой. Это нестабильный источник доходов для фермеров, сырье нерегулярного качества, подверженное всплескам цен. Необходимый и незаменимый компонент – пачули – все еще кажется неподконтрольным.

Кустарник родом из Индии и с Филиппин, но в Китае его использовали в формулах «сухих» благовоний начиная с VII века. Листья пачули использовали в китайской медицине для приготовления антисептических отваров, а также добавляли в тушь для письма, чтобы придать аромат. Индусы ароматизировали кашемировые ткани сухими листьями пачули, вызвав у англичан пристрастие к этому аромату, который стал экзотическим фирменным знаком. Импорт шариков из листьев пачули позволил им копировать индийские шали и использовать запах в ароматических попурри и против моли. Чтобы удовлетворить аппетит Европы, с 1850 года англичане начали поощрять развитие этой культуры в их колонии Стрейтс-Сетлментс на полуострове Малакка со столицей в Сингапуре. Пионерами, создавшими плантации пачули, стали мигранты с юга Китая. Это было начало большой саги о дистилляции и торговле эссенцией, которая остается промыслом этого народа в течение полутора веков и до наших дней. Начиная с 1920 года Сингапур был центром экспорта листьев и дистилляции эссенции, пока пачули не нашли для себя место на севере Суматры, в провинции Ачех. Медан, столица северной части острова, сменила Сингапур, который занялся другими делами после обретения независимости в 1965 году. Медан стал городом пачули, на торговле которыми специализировались семьи китайского происхождения и крупные экспортеры.

На конференции IFEAT в Афинах я снова встретился с Петрусом, индонезийским китайцем, одним из трех крупных экспортеров эссенции пачули, работающим в этом бизнесе с 1967 года. Двадцатью годами раньше он открыл для меня пачули Суматры, и я ему за это признателен. Петрус не забыл скандал 1976 года, он был его свидетелем и знал всех действующих лиц. Он посмотрел на фото в New York Times и пробормотал:

– Невероятная была история…

Петрус – последний из крупных экспортеров, кто еще базируется в Медане, когда производство эссенции переместилось на Сулавеси и острова моря Селебес (Сулавеси). Прошли годы, но Петрус оставался прежним, худым и прямым как палка. Я сделал ему комплимент:

– Петрус, ты за двадцать лет совершенно не изменился. Как тебе это удается?

И он ответил мне с широкой улыбкой:

– Это все пачули. У меня слишком много работы и забот, так что стареть нет времени.

Мы с ним вспомнили нашу первую встречу, когда я только открыл для себя пачули. В 1998 году Петрус сопровождал меня в поездке по югу Суматры. Яванские семьи только что обосновались в районе Бенкулу. Они оказались там в результате политики правительства, желавшего ограничить перенаселение Явы. Эти люди начали собирать листья и получать эссенцию. Мы поднялись на плато, где только что вырубили лес. Еще до появления масличных пальм большой остров уже был сердцем сельскохозяйственного развития Индонезии. Деревья рубили, жгли, распахивали участки, сажали растения. Я как будто снова видел семьи из этих новых деревень в их дощатых бараках. Эти люди в яванской одежде казались немного потерянными, молчаливыми и покорными. Они не выбирали это изгнание и были на Суматре почти такими же иностранцами, как и я. Казалось, что и поля тут оказались случайно. Они были недавно засажены, но так, чтобы продержаться не больше года. Пачули оказались здесь случайно, те, кто их выращивал и подвергал дистилляции, – тоже. Некоторые участки располагались в тени кокосовых пальм, другие оказались на солнце, некоторые были крошечными, другие занимали больше гектара. Саженцы могли быть посажены ровными рядами или перемежались с рядами овощей. Очевидно, никакой агрономической модели не было. Мы видели, как крестьяне собирали побеги в большие вязанки, которые они потом крепко связывали и оставляли на несколько дней сушиться под навесом дома, чтобы дистилляция дала максимальное количество эссенции. Перегонный цех находился ниже деревни, на берегу узкого ручья. Сооружение состояло из трех фляг для масла. В первой кипела вода, чтобы дать пар. Две другие фляги, увенчанные конусами из листового железа, были заполнены листьями и служили перегонными аппаратами. Масло пачули собирали ложкой. Я как будто снова видел миниатюрную яванскую крестьянку, сидевшую на корточках в ручье с ложкой в руке и собиравшую эфирное масло, плававшее на поверхности лужицы при выходе из бамбуковой трубочки, и слившую его в пластмассовую бутылку из-под кока-колы. Все это напоминало мне вселенную лабданума цыган Андалусии, но я нигде не видел такой дистилляции. Петрус с усмешкой наблюдал за мной:

– В Индонезии, должно быть, около десяти тысяч подобных устройств. Но эти люди только что приехали и ничего в этом деле не понимают… На Ниасе и Яве дела обстоят лучше!

Петрус и его собратья следовали за миграцией. Они открывали центры сбора и филиалы там, где росли пачули.

– Мы получаем разную эссенцию, ее цвет и состав варьируются. Мое ремесло заключается в том, чтобы очистить ее и смешать так, чтобы получить правильный вариант, которого ждут мои клиенты, – объяснил мне Петрус, когда показывал свои склады в Медане. На самом деле ключ к успеху китайских экспортеров заключался в том, что они собирали и хранили эссенции из разных источников, чтобы предложить выровненное качество, бленд. После визитов к Петрусу у меня сохранилось воспоминание о его фильтрующих установках. Эссенция проходила с высоты комнаты через несколько больших бамбуковых подносов очень тонкого плетения. Мне нравилось наблюдать за тем, как мириады капель эфирного масла теряют воду и загрязнения на этом продуманном пути. Ради этого собирают листья на тысячах холмов Индонезии.

В этих бетонных помещениях в тропической жаре запах каскадов пачули был невероятной силы, никогда больше я не ощущал ничего подобного.

– Я никогда не понимал, как такой маленький листик может давать такой мощный и сложный запах, – удивлялся Оливье, еще один известный мастер-парфюмер из компании, на которую я работаю. Звезда парфюмерии вспомнил: – Я открыл пачули в восемнадцать лет, когда проходил мимо бутика, который только что открыла фирма Réminiscence в Каннах. Запах распространялся далеко по улице Антиб. Утверждали, что он способен маскировать запах марихуаны, и это делало его привлекательным для нарушителей закона.

Эссенция пачули составляла половину формулы, никто никогда не добавлял больше!

Оливье – создатель Angel, знакового аромата, выпущенного в 1991 году у Thierry Mugler. Это был огромный успех, который сочли революцией в парфюмерии. Стоявший у истоков увлечения гурманскими нотами, этот парфюм остается одним из самых продаваемых в мире. Так как мы говорили о пачули, Оливье рассказал мне о том, как создавался Angel:

– Вера, ответственная за ароматы марки, хотела ультрамощный женский аромат. Я отталкивался от моей формулы с рабочим названием Patchou, в которой была половина пачули и половина ванили. Я обожал эту ноту, я искал, как ее можно использовать, – Оливье работал каждый день на протяжении двух лет, чтобы превратить Patchou в Angel. Тьерри Мюглер поделился с ним своими воспоминаниями о детстве в Эльзасе, и ноты пралине, кофе, меда присоединились к ванили, их подчеркнули черная смородина и грейпфрут. – Я решил не соединять пачули с цветами, именно гурманские ноты усиливали их мощь.

В результате формула Angel осталась простой с двадцатью шестью ингредиентами, половина классической формулы. И она сохранила четверть пачули, а это существенная доза. Оливье поделился своим восприятием эссенции. Пачули – это аромат плесневелый, древесный, кожаный, пряный, табачный. Его мрачные и чувственные грани сочетаются со всеми древесными нотами. Он работает и для мужских ароматов, и для женских, у него нет пола, он пронзает парфюм, это опьяняющий запах. Оливье не устоял перед искушением достать флаконы пачули и обмакнуть в них блоттеры. С первым же блоттером ко мне вернулись воспоминания о полях Индонезии. Парфюмер выдержал паузу, мы ощутили разные фракции, ноты формулы, над которыми он работал. Почти шепотом Оливье продолжал:

– Подлесок, гумус, но это еще и цвет. Я всегда видел Angel в голубом и черном цветах. Для меня пачули черные. Я использую их, если хочу добавить черного цвета в парфюм.

Его признание заставило меня вспомнить о туши. Мне нравилось, что в этом черном цвете встречаются ви́дение парфюмера и душистая тушь, оставляющая след пачули на бумаге.

Как и все в парфюмерной индустрии, Оливье не забыл последний кризис пачули 2008 года. После эпизода 1976 года шаткость организации производства в Индонезии привела к мощным кризисам, которые также повлияли на парфюмерную индустрию. Вследствие кустарного и постоянно мигрирующего производства дистиллята листьев, которым занимаются десятки тысяч мелких фермеров, эссенция пачули всегда проходила через длинную цепочку посредников, прежде чем попасть к экспортерам. Если цены на листья довольно долго оставались низкими, крестьяне переставали выращивать пачули и искали другую возможность заработать. В сочетании с непредсказуемыми климатическими условиями эта ситуация породила серьезные кризисы 1998 и 2008 годов. С десятилетним интервалом повторился тот же сценарий: слишком поздно была обнаружена серьезная нехватка эссенции, и в течение двух лет держались головокружительные цены. Всегда присутствующие в формулах пачули – объект всеобщего внимания. Покупатели шутят: «В парфюмерии, когда есть пачули, все получается!» К сожалению, в 2008 году пачули по взлетевшим за несколько недель в десять раз ценам никому не были нужны.

Парфюмерная индустрия серьезно пострадала, оглушенная осознанием того, что она в очередной раз оказалась в зависимости от настроений фермеров, ошибок спекулянтов и индонезийского климата.

И она решила коренным образом реформировать свою стратегию. Для покупателей больше никаких ограниченных поставок, все крупные заказчики делают большие запасы, чтобы больше никогда не испытать недостатка в пачули.

Экспортеры, со своей стороны, начали отдавать предпочтение качеству, стабильности и инвестициям в общины производителей. Я недавно побывал на мощных перегонных производствах на Яве, они продуманны и выполнены из нержавеющей стали. Это новая модель производства, которую хотят видеть покупатели. С 2010 года объединения фермеров были созданы вокруг этих производств. Появляются модели сбора урожая с минимумом посредников, подписываются обязательства по ценам и объемам.

С нашим местным партнером мы финансировали пилотное перегонное производство на Яве. То, что я там увидел, не имело ничего общего с моими воспоминаниями 1998 года. Все новое, аккуратное, организованное. Повязав голову платком, женщины работали в этом глубоко традиционном центре острова. Они молча переносили, взвешивали, загружали. Изобретательные, находчивые и работящие индонезийские крестьяне поверили в ценность того, что они выращивают. И с этими новыми проектами эссенции пачули стало больше, чем в прошлом. Инициативы множатся. Цель такова: объединение мелких производителей, качественная дистилляция и избавление от ненужных посредников.

В течение пяти лет в Индонезии произошли впечатляющие изменения. Теперь экспортеры сопровождают европейских или американских покупателей к фермерам, обсуждение объемов дистилляции и цены перестали быть табу, информация распространяется, тайны больше не в моде. Вот уже десять лет цены на эссенцию стабильны, что в 2008 году казалось нереальным. Пачули продолжают быть подлинным барометром натурального сырья. Прозрачность, ответственность, диалог, инвестиции в источник сырья и уважение к фермерам – это новые правила, которые определила для себя парфюмерная индустрия. Какое-то подобие благоразумия и этики как будто появляется в этой хрупкой вселенной ароматических культур, где выживание некоторых из них, по моим ощущениям, иногда держится на волоске.

Бурная история пачули давно провоцировала попытки выращивать кустарник в других странах. Индия, Мадагаскар, Бразилия, Колумбия, Гватемала, Бурунди или Руанда, столько было более или менее амбициозных проектов. Но ни одна достойная альтернатива монополии Индонезии так и не увидела свет. Достаточно редко ароматическое растение, легкое в выращивании и дистилляции, не выращивается во многих странах. Или эта аномалия свидетельствует о необычной личности пачули?

Пачули – зеленые листья, коричневая эссенция – увлекает нас в лабиринт историй черного цвета. Черную тень выбрали китайцы, смешав порошок из его листьев с тушью, как будто каллиграфы хотели, чтобы аромат сопровождал их мысль на бумаге. Тень выбирает Оливье, когда ему хочется добавить черные мазки кисти в свой парфюм. Дурманящий черный ореол окружает эту мощную эссенцию от китайской традиции до ви́дения парфюмера.

Земля тьмы и света. Гаити, ветивер

Конечно, я всегда знал, что в тропиках тьма быстро сменяет свет. Но я не мог предвидеть, что в поисках некоторых видов сырья для парфюмерии окажусь лицом к лицу с суровой реальностью. Контраст местных красот и выращиваемых душистых растений с нищетой и страданиями жителей часто заставляет меня задумываться о смысле того, что я делаю в этих странах. Землетрясение 2010 года повергло Гаити в безумный кошмар. И без того бедная страна после гибели 230 000 человек в землетрясении пережила страшную трагедию. Спустя год после тех событий я впервые прилетел на Гаити. Я проехал через Порт-о-Пренс, прежде чем направиться на запад по дороге, ведущей в провинцию ветивера. Меня сопровождал Пьер, крупный производитель эссенции ветивера на острове, он наш партнер в этой стране. С нами были двое моих коллег, ответственных за проект создания кооператива и строительства школы, который мы только что запустили в сотрудничестве с компанией Пьера.

То, что я увидел на Гаити, привело меня в состояние шока. Руины, километры палаток беженцев, разрушенный Национальный дворец, импровизированные рынки на горах строительного мусора на улицах и толпы людей, слоняющихся без дела.

К вечеру налетела гроза, вылившая потоки воды на пологие улицы, придавшая всей картине поистине апокалиптический вид. С приближением ночи мы прошли по городу и увидели убегающих людей и несколько лежащих на дороге безжизненных тел. Лицо Пьера окаменело. Мы в ужасе молчали. В Порт-о-Пренсе правила смерть. Как увязать астрономические суммы выделяемой международной помощи, о которых объявили и долго шумели в СМИ, с непрекращающейся трагедией в столице Гаити? Надо было что-то решать: поездка, казалось, потеряла всякий смысл. Я приехал на Гаити, чтобы открыть для себя ветивер и оценить результаты пилотного проекта, который мы только что запустили. То, в каком состоянии я увидел страну, сделало смехотворной любую мысль о торговле или бизнесе. Я просто спросил себя, что я делаю на этом острове. Давно пребывающая в экстремальной нищете страна продолжала жить без каких бы то ни было видимых признаков прогресса. Гаити – это мучительная загадка тропиков. Соседняя процветающая Доминиканская республика принимает толпы туристов, а по эту сторону границы никакого туризма, никаких инвестиций. Когда я приехал на Гаити в следующий раз, в 2015 году, через пять лет после землетрясения, Национальный дворец по-прежнему лежал в руинах.

На Гаити Пьер – это человек, с которым считаются. За два десятилетия он стал крупным производителем эссенции на острове. Его отец создал перегонное производство шестьдесят лет назад, и Пьер развил его и добился, чтобы оно стало настолько значимым, что представители властей и послы регулярно его посещают. Теперь он готовит смену в лице своих детей. В загадочном, легко вспыхивающем Пьере есть какая-то тайна, которая созвучна таинственной душе его острова. В нем живет цельная и сильная страсть к ветиверу и родной стране. Оратор и трибун, Пьер говорит о Гаити с силой и убеждением и может увлечь. Он рассказал мне мрачную историю диктатора Дювалье, о тайном отмывании денег, полученных от торговли наркотиками, о том, как перекрывали дороги, чтобы воровать грузовики с мазутом, о непродуманной международной помощи после землетрясения и тех смертях, которые коснулись его лично. Пьер признался, что отказался стать кандидатом на пост президента республики, он, инженер-агроном, мечтающий возобновить производство эссенции лайма на Гаити. Процветавшая после войны экстракция лайма исчезла из-за вырубки лесов на острове и общего упадка промышленного производства.

В своем доме на вершине холма в Порт-о-Пренсе Пьер живет в окружении собак – Джорджа, Колина и Кондолизы. Клички собак говорят сами за себя, его отношения с США колеблются между юмором и злостью, его суждения о том, как американцы ведут себя с его страной, безапелляционны. Амбициозный деловой человек, но при этом глубоко сентиментальный, Пьер искренне любит народ Гаити. Его усилия по обеспечению людей работой впечатляют, он ведет многочисленные проекты. Но при этом Пьер скрытный, не говорит о себестоимости, о прибыли и сохраняет дистанцию между собеседниками и своим предприятием. Но мне всегда нравилось с ним разговаривать о его опыте и его родной земле. Как-то вечером, когда я поделился с ним моим ощущением тьмы и света, которое не отпускает меня на Гаити, он ответил мне очень серьезно:

– Никогда не забывай о вуду. У нас вуду везде. Это наследие, традиция, религия. Никто извне не может туда проникнуть, но вуду пронизывает жизнь гаитян.

Вуду – это культ духов. Эти верования были принесены рабами из Западной Африки. В нем соединяются элементы анимизма и христианства. Вуду практикуют все слои общества, и в 2003 году культ был признан государством законной религией. Вуду предполагает проведение церемоний, на которые можно прийти за помощью, за едой, за здоровьем, любовью или местью… Во время церемоний используются цветы, свечи, ром, иногда кости, пропитанные смыслом предметы, среди которых последователи вуду стараются войти в транс. Когда Пьер говорил со мной о вуду, я спросил себя, какую роль культ может играть в жизни этого страстного и загадочного человека.

Ветивер стал популярным благодаря успеху одноименных ароматов Carven и Guerlain в конце пятидесятых годов двадцатого века.

Вдыхая эти свежие и древесные композиции, даже не предполагаешь, что эссенцию ветивера добывают из корней тропической травы. Эти обычные с виду пучки славятся своей способностью корнями удерживать почву и снижать ее эрозию. Эссенция ветивера близка к эссенции пачули. Обе стали по-настоящему использовать только в начале XX века, но они заняли значительное место в парфюмерии, поскольку незаменимы.

Сложность натурального ветивера не позволяет его копировать с помощью синтеза.

Произведенная на юго-западной оконечности Гаити эссенция стоит в восемь раз дороже эссенции пачули, но по объемам ее используют в пятнадцать раз меньше. По ценности их важность для парфюмерии равна.

Как и в случае с пачули, аромат корней ветивера оценили еще до его встречи с перегонными аппаратами и парфюмерами. Французы обнаружили это растение в 1750 году в Индии, на его родине. Они увидели циновки, сплетенные из корней ветивера, которые сбрызгивали водой, чтобы их аромат освежал воздух и наполнял помещение приятным запахом. Ремесленники издавна используют корни ветивера, и на Гаити и Мадагаскаре они делают это до сих пор. Веер из ветивера может отдавать аромат на протяжении нескольких месяцев. В 1764 году ветивер прибыл на остров Бурбон, нынешний Реюньон. Первое производство эссенции датируется 1865 годом, но размах оно получило только начиная с 1920-х годов, когда колонисты стали выращивать на острове ветивер вместе с геранью и ванилью. В момент расцвета производства Реюньон давал примерно треть нынешнего мирового производства, но Вторая мировая война спровоцировала развитие нового и далекого источника, острова Гаити, который стал новой родиной ветивера и остается ею до сих пор.

Два человека способствовали этому успеху. В 1930 году француз Люсьен Гано первым посадил на Гаити ветивер с острова Реюньон и за десять лет открыл четыре перегонных цеха. После него появился Луи Дежуа, мечтатель и пионер аграрной промышленности на острове. Убежденный в том, что ветивер – это шанс для местных крестьян, он быстро начал сажать плантации и открывать перегонные цехи. Во время войны в Европе Дежуа наладил поставки ветивера для американской парфюмерной промышленности. Гаити стал новым мировым центром ветивера, оставив за бортом другие источники.

Через три года после моего первого, такого запоминающегося посещения Гаити, весной 2014 года, я вернулся в страну, чтобы оценить качество продукции, полученной на перегонном производстве Пьера, и проверить, как продвигаются наши проекты. Плантации ветивера находятся на западе острова, в регионе маленьких городов Ле-Ке, Пор-Салю и острова с «красивым» названием Коровий (Иль-а-Ваш). Холмы в районе Пор-Салю – с их крутыми склонами, покрытыми плантациями ветивера, где зелень листьев чередуется с белизной известковых почв, которые так хорошо подходят для этого растения, – это пейзаж мечты. Несколько кокосовых пальм, крошечные домики, небольшие деревянные склады с крышами из пальмовых листьев, чтобы хранить корни ветивера, и в самом низу бирюзовое море. Мы поднялись в деревню Дебушетт, откуда в конце пыльной тропы открывается вид на море. Четырьмя годами раньше Пьер выбрал именно эту деревню, чтобы организовать там кооператив и улучшить доходы местных крестьян, выращивающих ветивер. Плантации получили сертификат «био», у хорошо зарекомендовавших себя фермеров мы покупаем урожай по лучшей цене, чтобы резервировать его для ароматов марок, заботящихся о сертификации, этичности и экологичности сырья. Часть премии передается кооперативу, чтобы вложить в проекты, в которых нуждается деревня. Первым проектом, который выбрали члены кооператива, стала школа.

Я предложил Гарри сопровождать меня в этой поездке, мне нужен был его ольфакторный опыт, чтобы оценить качество эссенций, которые завод может производить для нас. Уроженец Канн, мастер-парфюмер в Нью-Йорке, давний друг Жака, Гарри тоже был звездой парфюмерии. Спокойный и любознательный, он был так же страстно увлечен растениями и садами, как и парфюмерией. Он мог пуститься в удивительные рассуждения об аромате дубовых поленьев, которые он колол, влажных и чуть-чуть заплесневевших, или о том, чем пахнет огонь и дым. В его саду в Нью-Джерси ему удавалось выращивать все, от пачули до жасмина, включая все цитрусовые. Нас объединила общая страсть к древесине и деревьям. Гарри был мне глубоко симпатичен. Мы пробыли на острове уже три дня, и он дал волю своей любви к натуральному сырью, чтобы поговорить о ветивере. Гарри пригласил меня разделить с ним удовольствие открытия аромата корней ветивера. Он объединял ветивер и пачули, называя эти две ноты первичными, первобытными, максимально человеческими. Они были такими же необходимыми, как и аромат огня. Оба запаха древесные, разумеется, но сильно отличаются друг от друга. Ветивер более теплый и бесконечно сложный. Для Гарри оба аромата едины в своем величии и пахнут землей. Он приехал, чтобы понюхать корни в земле, и трепетал от радости.

Мы с ним шли по полю следом за тремя крестьянами, которые мотыгами выкапывали ряд ветивера с длинными зелеными стеблями, отряхивали с них землю, отрезали корни и разрубали пеньки с помощью мачете. Женщины, шедшие за мужчинами, сажали отрезанные куски обратно, чтобы выросли новые растения с годовым циклом роста. Этого времени достаточно, чтобы появилось много корней, богатых эссенцией.

На крутом склоне под безжалостным солнцем работать тяжело, но для фермеров, получивших возможность жить за счет ветивера, это подарок судьбы.

Они знают, чего они избегают, живя вдали от Порт-о-Пренса, где царит безграничная нищета. Я помню, как Пьер ответил одному журналисту во время пресс-конференции, которую давали мы оба. На вопрос о ситуации на Гаити он сказал: «На Гаити все плохо. Но с ветивером все хорошо. Эссенция позволяет жить 50 000 семей фермеров».

Мы попросили крестьян одолжить нам мотыгу, так как хотели попробовать повторить их действия. Я несколько раз взмахнул мотыгой, чтобы выкопать несколько корешков, и быстро понял, что движения должны быть очень осторожными. Дети смотрели на меня и смеялись, солнце обжигало. Гарри сменил меня, он был счастлив. Сопровождая меня на Гаити, он осуществлял свою мечту: взять сразу из-под мотыги корни ветивера, выросшего вдали от Нью-Джерси, растереть в ладонях и поднести их к носу.

– Это действительно сила земли. Я никогда не нюхал ветивер вот так…

Гарри с ювелирной точностью и большим знанием материала работал с ветивером, ведь именно он создал успешный аромат Grey Vetiver для марки Tom Ford.

На соседних полях женщины искали голыми руками в земле остатки корней, которые не выкопали мужчины с мотыгами, потому что драгоценен каждый килограмм ветивера. Мы подошли к ним. Сидя на корточках, они перемешивали землю, отряхивали мелкие корешки и отправляли их в мешок, потом через несколько метров все начинали сначала. Я вспомнил индийского крестьянина, который пахал землю деревянным плугом в полях самбака. Мне никогда не наскучивает наблюдение за крестьянской работой.

Как понять мое ремесло, как понять, откуда приходит парфюм, если ты ни разу в жизни не собирал розы под дождем и не выкапывал ветивер?

Парфюмер продолжал нюхать корни, не отнимая их от носа. Он хитро щурился, его лицо светилось счастьем. Вспотевшие, усталые, мы переглянулись, слова нам были не нужны. Мы с ним надолго сохраним это общее воспоминание о мотыгах и наших руках в серой и душистой земле у корней.

Над полем проходила дорога. По ней под зонтиками от солнца прошли прогуливавшиеся женщины в ярких платьях, отличавшиеся природной элегантность жительниц Карибов. Школа, строительство которой мы с Пьером финансировали, стоит уединенно в конце тропы, в ней учатся несколько сот детей из близлежащих деревень. Они нарядны и сияют в своей школьной форме. Школа скромная, и нам все время приходится биться за то, чтобы в ней были учителя. Провести в школу воду – еще одна долгосрочная битва. Детям нравится школа. В Париже мы собираем для них книги, и теперь в школе есть маленькая библиотека. Я одновременно был доволен тем, что сделано хоть что-то, и понимал ничтожность нашей помощи по сравнению с гигантскими потребностями, порожденными отсутствием государства. Ситуация на Гаити как жестокое эхо жизни на Мадагаскаре, большом острове, где царит такая же нищета.

Перегонный завод Пьера находится в Ле-Ке, самый крупный в стране, это легкие города. Завод установил фонтан, из которого прохожие могут выпить воды, предприятие оборудовано всем необходимым, чтобы оказать медицинскую помощь работникам. На территории завода располагается отделение банка. В просторных зданиях разместились десятки больших перегонных аппаратов, вокруг которых возвышающиеся горы корней в постоянном движении. Ковшовый экскаватор выгружает их из грузовиков. Потом они сушатся на эспланаде размером с футбольное поле. Десятки работников переворачивают корни вилами. Они подбрасывают в воздух огромные охапки, чтобы очистить корни от оставшейся земли. Ветер играет с облаками пыли, в которых пылинки танцуют в лучах солнца. Бриз приносит и уносит аромат, легкий и теплый, более нежный, чем тот, который чувствуется вокруг перегонных аппаратов. Главная проблема завода – это необходимость наполнять перегонные аппараты достаточным количеством сырья, чтобы поддерживать необходимые параметры пара в течение двадцати четырех часов дистилляции, необходимых для получения эссенции из коричневых клубков. В перегонные аппараты сначала отправляют куски корней, сухих и легких. Затем их необходимо умять. Этим занимается бригада из пяти мужчин. Когда перегонные аппараты высотой десять метров заполнены, работники встают на сырье, чтобы примять его еще сильнее и добавить максимально возможное количество корней. Однажды я поднялся вместе с ними. Мы начали вместе утаптывать корни, держа друг друга за плечи. И это стало поводом для сумасшедшего общего хохота. Чтобы сопроводить наше топтание, работники запели на креольском, продолжая смеяться. Происходящее их невероятно забавляло.

У меня сохранилось размытое фото этой сцены, и я его очень люблю: веселящиеся работники в перегонном аппарате вокруг одного белого, который не может не вспомнить о том, как в молодости давил виноград.

У подножия новых перегонных аппаратов теснится устаревшее оборудование. Опять эта идущая по пятам за светом тьма. Рядом с работающими перегонными аппаратами Гарри рассматривает, как течет конденсат, наполненный эссенцией. На каждом этапе переработки аромат у ветивера отличается, и Гарри находит точные и выразительные слова, чтобы его описать. Запах может быть горячим, коричневым, табачным, пудровым, землистым, древесным, медовым, тягучим, летучим… Что-то от кедра, сухое, но нежное, и немного гумуса… Богатство словаря и ассоциаций у парфюмеров поразительные, как будто глубина ощущений принуждает их к такому творчеству, чтобы выразить эмоции и поделиться ими.

Наконец Пьер открывает нам помещение, где собирается и фильтруется полученная эссенция. Сюда выходят трубы всех перегонных аппаратов, это святая святых. От интенсивности аромата у меня закружилась голова. Гарри нюхает образец свежей эссенции, который ему протянул Пьер, и приходит в восторг:

– Она так хороша, как будто только что вышла из земли!

Для этих мощных, насыщенных, сложных эссенций понятие свежести связано со сложностью букета невероятно глубоких нот. Свежесть – это главное, и она приносит эссенции что-то вроде частички души.

В своем кабинете Пьер показывает Гарри различные фракции, образцы разного качества. Это результаты программы исследований, во время которых меняли параметры дистилляции, возраст корней и степень их промывания. Специалист по дистилляции ждет одобрения парфюмера, но при этом старается не давать слишком много технической информации о процессах. В том, что касается ветивера, как и во всем остальном, Пьер с Гаити любит секретность.

В течение этих нескольких часов я почувствовал, как Гарри погружался в ритм работающих людей, аромат корней и эссенции, текущей на перегонном заводе. Все это вошло в резонанс с десятками его текущих проектов. Он увез с собой связку корней, и бокал, в котором он их хранил, не покидал его кабинета.

Гарри вернулся в Нью-Йорк, я остался с Пьером на несколько дней. Я наблюдал за жителями деревень и маленьких городков. Это было захватывающее сочетание красоты самих людей и той красоты, которой они окружали свою жизнь. Одежда, рынки, магазинчики, дома – все сияло яркими красками. Красота и нищета под карибским небом, что движет людьми на этом острове? Гаити остается загадкой.

Это вернуло меня на десять лет назад, к африканской истории и встрече с Пьером, оказавшимся вдали от родного дома. В 2004 году в Руанде, через десять лет после геноцида, я стал свидетелем удивительного соединения ветивера и пачули. Я приехал, чтобы оценить проекты плантаций пачули, которые поддерживали власти. Увлеченные успехами подобных проектов в соседнем Бурунди, они тоже захотели развивать производство эфирных масел на своей территории. Местный предприниматель начал с питомников и посадил несколько полей пачули. Моей задачей было оценить потенциал этих культур для одного из наших клиентов. Однажды советники Министерства сельского хозяйства предложили мне присутствовать на просветительской лекции в сельской местности посреди новых плантаций. По приезде я, к моему огромному удивлению, встретил Пьера, производителя эссенции ветивера с Гаити. Тогда я еще не бывал на его острове, но успел познакомиться с ним, когда он приезжал в Европу, чтобы представить свои эссенции парфюмерам. Стоя на ящике на краю маленького поля с пачули, он обращался примерно к пятидесяти фермерам, которые его внимательно слушали. Это была страстная речь о тех возможностях, которые давала эта культура Руанде и Африке. Вдали от своих полей ветивера Пьер говорил о больших амбициях. Совершенно неожиданно у меня на глазах он превратился в убежденного трибуна, который принес благую весть. Я слушал слова этого «рыцаря» эфирных масел, жаждавшего увидеть, как руандийские крестьяне начнут выращивать пачули и их судьба изменится к лучшему, как изменилась жизнь работающих с ветивером в его стране. Пьер был твердо уверен, что Африка станет следующей землей обетованной для эфирных масел, хотел убедить в этом аудиторию и мечтал стать частью этого процесса.

Иногда, когда мы говорим с ним на Гаити и он повышает голос, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, я как будто снова слышу его громкий голос, слова крестоносца, когда он стоял на ящике среди прекрасных земель Великих африканских озер. Осознанно или нет, Пьер играл свою роль в ритуале вуду, соединяя корни ветивера и мечты о пачули, мечтатель и великий распорядитель воссоединения ароматов земли.

Факелы в горах. Перуанский бальзам в Сальвадоре

– Я вошла в лес, влекомая деревьями почти помимо своей воли. Сопротивляться было невозможно. Они излучали мощную энергию, я мгновенно ощутила счастье, смирение и буквально источаемую ими благодать. Погладила приятную на ощупь серую кору и буквально замерла, почувствовав запах смолы, застывшей на стволе дерева. Я пробыла среди деревьев не меньше часа, одна, забыв о времени. Мне не так много известно сырья, столь же увлекательного и гипнотизирующего, как перуанский бальзам. Я люблю грани его аромата, одновременно гурманские и древесные.

Поначалу он бальзамический и ванильный, в нем светлые древесные ноты, нет ничего мрачного, и он обладает благородной пластичностью.

Мари, признанный парфюмер и иногда соучастница моих путешествий, вернулась из Сальвадора, где, сопровождая важного клиента, открыла для себя скрывающийся в горах перуанский бальзам. Мари – автор известных ароматов Guerlain, Armani и Nina Ricci. Она одна из создательниц Black Opium Yves Saint Laurent и поклоняется пачули, древесным и бальзамическим нотам. Мне нравится особая восприимчивость Мари к сырью, ее внимательный и мягкий взгляд, поразительные комментарии. Сидя напротив нее в Париже, я слушал, как она подбирает слова, рассказывая о своей встрече с бальзамом. Мари делилась со мной личными переживаниями, и я как будто шел следом за ней по горной дороге. Ее глазами я видел впечатляющие картины, которые храню в памяти. То, как она описала белое дерево, увлекло меня.

– Для меня перуанский бальзам – гурманский, как выпечка, интимный и горячий. Его применение в композициях слишком ограниченно, хотя, чтобы отдать ему должное, его следует использовать щедро!

Мари сожалела о том, что нормы, регулирующие количество ингредиентов-аллергенов, привели к существенным ограничениям использования бальзама в парфюмерии.

– Это заставило меня решиться на то, чтобы ради нового проекта создать его аромат с помощью другого натурального сырья, подчеркнув все характеристики перуанского бальзама, как художник, рисующий карандашом, выделяет некоторые мотивы.

Я спросил, какое сырье она собиралась использовать.

– Корицу, сандал, кедр, какао, бензойную смолу, – ответила она с улыбкой. – Мне никогда не пришло бы это в голову, если бы я не побывала в лесу.

Производителей перуанского бальзама трудно найти. Они ушли в горы Сальвадора, их практически не видно. Инструменты, которыми они пользуются, кажутся еще более древними, чем высокие деревья вокруг них. Во время моего первого приезда десять лет назад я увидел пресс для бальзама, сердце мастерской по его производству. Под временным навесом стояла конструкция из веревок и кусков дерева, болтов, брусьев и талей. Она вдруг напомнила мне эпоху испанских завоевателей, как будто люди Христофора Колумба или Кортеса соорудили ее, проходя через эти места, и она так и не изменилась за прошедшие пятьсот лет. Это придавало перуанскому бальзаму загадочность и невероятную привлекательность.

Как и в случае с ванилью, современная история бальзама началась с завоеваний европейцев. Они обнаружили, что народы Центральной Америки используют в качестве ранозаживляющего средства бальзам, который они собирают с надрезов на деревьях. Субстанция оказалась очень эффективной и приятно пахла. Европейцам она понравилась и присоединилась к длинному списку американских товаров, которые Европа открыла для себя в XVI веке. Бальзам всегда был частью местной натуральной фармакологии. Его собирают с деревьев под названием мироксилон (Myroxylon pereirae), которые в настоящее время растут в горах Сальвадора и Никарагуа. В Перу это дерево никогда не росло. Название бальзаму дали испанцы, поскольку экспортировали его из порта в Лиме, столице королевства Перу. Как и сиамская бензойная смола, сырье из далеких и загадочных источников в глазах европейцев начинает существовать там, где его грузят на корабли. На удивление мир парфюмерии давно довольствуется приблизительными или фантазийными названиями. Если не считать тех случаев, когда происхождение сырья скрывали намеренно, то устойчивость этих названий подчеркивает очевидное отсутствие любопытства. Начиная с XVII века мир парфюма, изысканности и творчества как будто все дальше уходит от мира сырья, слишком далекого, слишком крестьянского. На этом расстоянии делают деньги торговцы и крупные парфюмерные компании, особенно в Грассе, как только они открыли филиалы ближе к источникам сырья.

В 2016 году я вернулся в Сальвадор, чтобы снова встретиться с Элизой, молодой гватемалкой, создавшей в своей стране фирму по производству ароматических эссенций. Свободолюбивая и талантливая, она изучала химию и парфюмерию во Франции, вышла замуж за французского инженера и преодолела все препятствия на пути создания нового бизнеса в непростой стране. Не имея ни малейшего опыта, она посадила плантации пачули и открыла цех дистилляции. Я участвовал в разработке ее проекта и слежу за его развитием с момента открытия. Теперь Элиза с успехом производит эссенции кардамона и пачули. Она много лет занимается оценкой бальзамов региона: стираксового бальзама в Гондурасе и перуанского бальзама в Сальвадоре.

Элиза хочет поделиться своим успехом с крестьянами и общинами. Ее возмущает неграмотность и изоляция, на которые страны Центральной Америки их намеренно обрекают. Она покупает сырье напрямую у производителей по цене, которая позволяет им жить. Дочь врача, она оплачивает медицинское страхование тем, кто на нее работает, и гарантирует покупку всей продукции. Хотя такой подход может показаться очевидным, он остается новаторским в этих краях, а задача – непростой. Элиза решительно идет вперед, отказываясь уступать, если речь идет об этической стороне ее бизнеса.

Я вернулся в регион бальзамических гор, как его называют в Сальвадоре, чтобы принять участие в съемках репортажа для французского телевидения.

Речь шла о том, чтобы повторить путь охотника за эссенциями далеко от цивилизации и присутствовать при «открытии» нового ингредиента.

Сначала я не соглашался, сомневаясь в способности телевидения показать достоверную историю, ничего не пародируя и не извращая, чтобы любой ценой сделать ее привлекательной. Но я все же позволил убедить себя в том, что передача покажет сборщиков бальзама, их необыкновенное ремесло. И я сказал «да».

Мы пустились в путь от офиса компании Элизы в Антигуа, древней столице Гватемалы, жемчужины колониального стиля. Нам потребовалось шесть часов, чтобы добраться до ее кооператива, затерянного высоко в горах над Сан-Хулианом. Мы поднимались по узкой тропе среди тропической зелени, пока не добрались до простых хижин сборщиков. Там нас ждали директор кооператива и группа рабочих. Все они уважительно выстроились в ряд, держа шляпы в руках. Через густые заросли бамбука на горизонте были видны вершины, покрытые джунглями. Мы были в самом сердце бальзамических гор. Производственный цех возвышался над долиной, заросшей джунглями, в которых через каждые двадцать метров растут один или два Myroxylon. Это величественные деревья высотой от двадцати до тридцати метров возрастом минимум восемьдесят лет. С течением времени они приняли удивительные формы, и их серые стволы покрылись морщинами надрезов после десятилетий сбора бальзама.

Сборщики бальзама – это независимые работники, они работают на собственника деревьев, с которым делятся урожаем. С пятидесятилетним Франклином, опытным сборщиком, я знаком с моего первого приезда. У него темные глаза на изможденном лице, он не расстается со своей белой шляпой, которая всегда при нем, что бы он ни делал. Тонкий как струна, он начал подниматься на деревья в пятнадцать лет, продолжая то, чему его научил отец. На своем певучем испанском он рассказывает о рисках и трудностях ремесла. Франклин готовит все необходимое на земле: веревки, подвесное сиденье, картонный веер, нож, тряпки и факел. Факел делают из собранных в вязанку щепок мироксилона, потому что это дерево горит медленно и дает сильный жар. Франклин поджигает факел, ждет, пока огонь хорошо разгорится, пристраивает его на плече вместе с остальным инвентарем и направляется к дереву. За его шеей клубится дым. Первый бросок веревки на развилку веток позволяет ему начать подъем. Делает он это босиком. На высоте метров пятнадцать он усаживается на свое маленькое сиденье, висящее над пустотой. За его плечом факел все время дымит, и Франклин может начинать сбор бальзама. Чтобы получить бальзам, дерево нужно стимулировать. Франклин надрезает и отрывает кусок коры на стволе, берет факел и начинает размахивать веером, чтобы огонь разгорелся жарче. Упершись ступнями в ствол дерева, он проводит факелом по участку, где только что была срезана кора. Ожог провоцирует прилив бальзама.

Нужно самому видеть эти ритуалы, чтобы понять, как работают сборщики ароматного сырья и как проходит их жизнь в джунглях.

Затем Франклин прикладывает тряпки к обожженному участку. Отогнутые края коры удерживают их на месте. Через две-три недели тряпки пропитаются бальзамом, и Франклин поднимется на дерево снова, чтобы забрать урожай, частично в виде тряпок, частично в виде кусочков коры. Он проделывает то же самое еще в десятке мест, которые разумно распределяет по стволу. Как и в Лаосе, сборщик бальзама в Сальвадоре знает, сколько он может попросить у дерева, не подвергая его смертельной опасности. Дерево, с которого собрали бальзам в этом году, будет отдыхать на следующий год. Эта мудрость позволяет продолжать эксплуатировать столетние деревья. Сборщики умеют распоряжаться своими ресурсами. От них зависит их жизнь.

Урожай приносят в цех – бетонные стены под крышей из листового железа. Из тряпок и коры будут извлекать драгоценную ароматную жидкость. Сначала их прокипятят, потом отправят под пресс и сгустят полученную жидкость. Затем Франклин получит собранный им бальзам в виде продукта, готового к продаже. Прессом управляют вручную. Мужчина нажимает на огромный брус. Это рукоять рычага, который сжимает корзину из веревок и канатов, откуда в таз постепенно вытекает жидкость, смесь бальзама и воды. Сначала отжимают тряпки, потом кусочки коры. Полученный в результате сок смешивают, а затем нагревают, пока вода не выпарится и не останется чистый сироп. Его вязкость определяют, капая на стекло.

У сырого бальзама восхитительный ванильный запах, теплый, с нотами карамели.

Превращенный в эссенцию или резиноид с приятным стойким запахом, перуанский бальзам становится великолепным закрепителем композиции. Он легко сочетается с цветочными нотами или сандалом, с которыми соседствует особенно удачно.

Церемония отжима такая же впечатляющая, как и работа на деревьях, это зрелище, неподвластное времени. Как будто уже много столетий назад была найдена гармония между методом производства и его результатом, чтобы получить лучшее от этого натурального сырья. И ничто не должно этому мешать. Как еще находятся люди, чтобы работать в таких тяжелых условиях?

Спустившись с дерева, Франклин закуривает сигарету в тени и рассказывает мне о своем ремесле. Прежде всего это опасно. Падения случаются редко, но все же бывают. Чаще это происходит, когда ломается крюк, который удерживает доску сиденья сборщика бальзама. Два года назад по инициативе Элизы традиционные куски арматуры заменили стальными крючками, и ее компания оплачивает медицинскую страховку всем работникам кооператива. В этих местах для молодых парней работа на деревьях – практически единственное возможное будущее.

– Хочешь есть – нужно добывать бальзам, – говорит Франклин. – Поэтому мы учим молодых собирать его, но нужно быть уверенным в цене и в гарантированной продаже, чтобы как-то планировать будущее. Столько лет держались бросовые цены…

С течением времени качества бальзама, который предлагали на рынке, ухудшились, и цены все время продолжали снижаться.

Парфюмерная индустрия давила на сборщиков, как те давили прессом тряпки с бальзамом.

Отсутствие интереса, пренебрежение европейских и американских покупателей привели к тому, что производственная цепочка оказалась в руках перекупщиков или местных посредников, которым было наплевать на судьбу тех, кто работал в горах. История едва на этом не закончилась. Объемы производства упали настолько, что возникла острая нехватка бальзама. Это привело к росту цен и встряхнуло покупателей. Элиза была к этому готова. У нее был кооператив, обязательства выкупить урожай и ясные условия для клиентов: возможность приобрести чистый бальзам из гарантированного источника, но при условии соответствующей цены. Для нее невозможно отделить качество продукта от необыкновенной работы сборщиков бальзама. Нельзя гарантировать одно, не поддержав другое.

Телепередачу снимали три дня. Съемочная группа настаивала на главной изюминке сюжета: эксперт по подбору поставщиков приехал искать новый продукт, и никто не знал, удастся ли ему это… Я чувствовал, что мне навязывают роль «Тинтина в Сальвадоре»[8], которой я опасался с самого начала. Но потом мы с Элизой нашли выход: бальзам из коры.

Собранные кусочки коры все еще хорошо пахнут после прохождения через пресс. Остается удивительный аромат, добавляющий цветочную ноту классическому характеру бальзама. Попробовать подвергнуть эту «выжатую» кору экстракции с помощью спирта можно было благодаря оборудованию, только что установленному на заводе Элизы, и мы будем первыми, кто это сделает. Такой вариант имел смысл, и мне понравилась идея привезти Мари новый образец, маленькую частицу этого тропического леса, о котором она так хорошо рассказывала. Франклин и молодые ученики очень трогательно говорили в кадре. Режиссер был покорен красотой сцен в лесу и вокруг пресса. После нескольких кадров, снятых на заводе в Гватемале, отследив попытку экстракции, съемочная группа смогла запечатлеть отъезд Тинтина, эксперта по подбору поставщиков, с готовым образцом сырья в кармане.

Финальные сцены снимали в Париже, в помещениях нашей компании, когда я показывал Мари образец «бальзама из коры». Она нашла его очень хорошим, отличающимся от классического бальзама, с новой гранью, в которой тепло дерева смешивается с цветочными нотами.

Новый вариант хорошо известного сырья – это зачастую то, что ищут парфюмеры. Это новая нота, которую можно включить в знакомую архитектуру.

Когда мы говорим о ее работе, Мари всегда настаивает на том, что есть существенная разница между ароматом из флакона и ароматом ингредиента после того, как ты его потрогал, собрал, потер там, где он растет. Фабрис, Жак, Гарри, слова парфюмеров в полях дополняют друг друга. Они завидуют мне и счастливы, когда тоже могут ненадолго стать экспертами по подбору поставщиков.

Я вернулся в Центральную Америку несколько месяцев спустя. Компания Элизы и Жана-Мари, ее мужа, растет и развивается. Жан-Мари ездит везде: в Гондурас за стираксом, в Перу за розовым перцем. Они нашли плантацию иланг-иланга в джунглях Гватемалы, страстно увлечены ванилью майя и мечтают найти настоящий толуанский бальзам, затерянный где-то в Колумбии.

Их энтузиазм заразителен, их ум, энергия и амбиции рисуют портрет производителей натурального сырья завтрашнего дня. Они убеждены в том, что хорошо обращаться с местными и хорошо им платить – это главное условие их собственного успеха. Слушая их, я думаю о Франсисе во Вьентьяне. Лаос далеко от них, но они идут по его стопам.

Элиза предупредила меня, что ситуация в Сальвадоре меняется. Опасные сальвадорские банды, Mara Salvatrucha, обычно ограничивающиеся наркотиками и преступлениями в городах, как будто заинтересовались торговлей бальзамом. Они добрались до Сан-Хулиана, чтобы угрожать торговцам и собирать с них дань. За месяц до моего приезда произошло первое убийство. С восхитительным спокойствием Элиза описывала мне, что творили бандиты, словно приступ лихорадки, который приходит и уходит. Сальвадор – страна жестокости и нищеты, там самое репрессивное законодательство, касающееся абортов… Участь женщин там особенно мучительна.

Мы снова проделали многочасовой путь до гор, поднялись до цеха по производству бальзама, где нас, разумеется, ждал Франклин. Рядом с ним были его сыновья. Мы все собрались вокруг пресса, чтобы выпить и поговорить, емкости дымились, бальзам нагревался. Я вспомнил рассказы Мари, и мне захотелось взвалить на плечо вязанку щепок, приготовленную для следующего дня, и отправиться посмотреть на деревья. Франклин пошел за мной, его забавляло, что я несу факел без пламени. Мы остановились у корней прекрасного дерева. Я сказал ему, что восхищаюсь тем, как он носит на плече горящий факел.

– Знаешь, факелы в горах – это наша жизнь. Когда мы зажигаем их, это обещает нам добычу. Бальзам – это возможность заработать деньги на еду. Потухшие факелы никому не нужны. Горящие факелы помогают нам выжить при условии, что мы не обожжемся.

Жертвенный лес. Гайана, розовое дерево

До появления европейцев численность слонов, живших в Африке, оценивалась в двадцать миллионов. Перепись, проведенная в 2014 году, показала, что этих толстокожих осталось 2 % от прежнего количества. При современном ритме истребления – 20 000 животных в год – к концу 2022 года останется 1 % от числа слонов, живших в Африке перед появлением на континенте европейцев.

Всего лишь за два века человеку удалось уничтожить 99 % животных, которых единодушно считают одним из чудес животного мира.

Если говорить о царстве растений, то американцам хватило всего одного века, чтобы достичь такого же результата с Sequoia sempervirens, вечнозеленой секвойей, великолепным гигантом с северо-западного побережья США. Эти величественные деревья, самые большие в природе, способны жить более 2000 лет. Они, без сомнения, составляли самый красивый первобытный лес на земле. Спрос на строительную древесину, связанный с золотой лихорадкой в Калифорнии в 1849 году, дал сигнал к вырубке зеленого массива величиной с Корсику. Вырубка продолжалась до 1950-х годов. В живых осталось не более 1 % существовавших деревьев.

Слон и секвойя, иконы красоты в мире, иллюстрируют ужасное отношение исследователей и колонизаторов XIX века к природе. Мир был толком не изучен. Природа, определенно опасная и враждебная, считалась бесконечным ресурсом. Она стала объектом масштабных завоеваний и жертвой ненасытных аппетитов. Существует множество свидетельств того, как охотники в Африке или в Америке были поражены разнообразием животных. Ни у одного из них, даже наименее злонамеренного, не появилась мысль о том, что слоны или бизоны могут закончиться. Нужно было ждать сто лет, чтобы снимки охоты, больше похожей на резню, начали вызывать ужас. То же самое относится и к американским лесорубам, чья история меня касается напрямую, так как мой отец короткое время был одним из них. В 1950 году он валил лес в Кламат-Фолс (примерно 10 миль от границы Калифорнии). Отцу приходилось рубить и первобытные секвойи. Он очень любил деревья и рассказывал мне, что думал только о своей тяжелой работе, но ни ему, ни его товарищам ни разу не пришла в голову мысль о том, что лес может закончиться. Этот символический 1 % кажется мне краем пропасти, последним сигналом тревоги. Оставшиеся в живых вечнозеленые секвойи в настоящее время нашли убежище в заповедниках. Спасет ли головокружительный 1 % слонов? Есть ли предел, после которого, осознанно или нет, человек опускает ружье жадности, контрабанды и необдуманности?

В парфюмерии свои слоны и секвойи, с ресурсами обращаются плохо, они заканчиваются.

Я приехал в Кайенну в 2002 году по следам одной из таких историй, возможно самой знаменитой. Уничтожение розовых деревьев в Гайане в первой половине XX века уже было практически забыто, когда в 1997 году попавшее в прессу происшествие привлекло внимание к этому дереву. Негосударственная организация «Робин Гуд» запустила кампанию в прессе, обвинив престижную люксовую марку в том, что она способствовала вырубке лесов в Амазонии, поскольку эссенция розового дерева присутствовала в самом знаменитом ее парфюме – № 5, – известном во всем мире. Марке поставили в вину, что она пользуется эссенцией дерева, находящегося под угрозой исчезновения. Статья о том, как индустрия роскоши разрушает природу, появилась на первой странице ежедневной газеты Libération. Она не только гарантировала, что газету будут покупать, но и отражала растущую озабоченность публики крупными экологическими проблемами, среди которых бассейн реки Амазонки и вырубка тамошних лесов. Количество эссенции и срубленных деревьев на самом деле было очень ограниченным, эквивалент четырех-пяти деревьев в год, но скандал в прессе нанес серьезный удар по имиджу марки. Парфюмерный дом воспринял дело очень серьезно, стороны провели переговоры и в конце концов нашли решение. Компания обязалась посадить в Амазонии намного больше деревьев, чем требовалось для получения сырья. Компания, на которую я работаю, взялась реализовать эту договоренность, и мы сообщили представителю Национального управления лесами Гайаны, что хотели бы посадить четыре гектара розовых деревьев.

Через четыре года после начала проекта я приехал в Кайенну, чтобы оценить, как продвигается проект. Идея восстановительной посадки деревьев для парфюмерии была еще новой, но я предчувствовал, что компенсация эксплуатируемых природных ресурсов обязательно станет главным вопросом. Осознание хрупкости тропических лесов могло позволить парфюмерии стать идеальным полем для экспериментов, учитывая умеренные размеры ее потребностей. Так скромный проект в Кайенне стал началом поворота истории: действующее лицо в парфюмерной индустрии символически сажало дерево взамен того, которое из-за нее исчезло шестьюдесятью годами раньше.

Название «розовое дерево» обозначает несколько эссенций тропических деревьев. Оно соотносится с цветом их древесины или их ароматом. Розовое дерево с Мадагаскара не пахнет ничем, но это не мешает его безудержно эксплуатировать. Оно используется в художественной резной работе, от которой без ума китайцы. В Южной Америке было известно другое дерево, называемое розовым. Начиная с XVII века за ним охотились европейцы из-за красоты его древесины, ценившейся для маркетри. Речь идет об Aniba roseadora, анибе розопахнущей. Его женские особи обладают уникальным свойством: их древесина богата эфирным маслом, на 90 % состоящим из линалоола, ароматического вещества, широко распространенного в натуральных продуктах, а именно в лаванде и бергамоте. Эссенция этого дерева пахнет божественно хорошо. В его натуральной версии есть свежесть, тонкая, неуловимая, нежная, намного превосходящая синтетический линалоол. Из рук краснодеревщиков дерево попало к парфюмерам. Первая дистилляция была проведена в Грассе в 1875 году, и эссенция заняла главное место в букетах свежести в верхних нотах парфюма.

Успех эссенции дал сигнал к началу охоты на розовое дерево в колониях.

Именно из Гайаны прибыли первые стволы этого дерева. Розовые деревья хорошо растут в этом районе севера Амазонии, и именно тут находится их вид, особенно богатый эссенцией высокого качества. Очень быстро две французские компании появились в Кайенне, чтобы организовать транспортировку деревьев, их погрузку на шхуны и выгрузку первых сотен тонн неокоренных стволов в порту Канн.

Появление этой эссенции, которой якобы было предостаточно, принесло неожиданную прибыль европейской парфюмерии, переживавшей пору расцвета. Эссенцию стали широко использовать в композициях. Успех был таким, что начали искать способы быстро рационализировать торговлю ею. Первую дистилляцию дерева начали в Кайенне в 1890 году в перегонных аппаратах, которые обычно использовали для перегонки сахарного тростника и получения тростниковой водки тафии. До 1900 года производство оставалось скромным, одна-две тонны в год, но потом ускорилось. В 1912 году семь перегонных заводов использовали 5000 тонн розового дерева и произвели 50 тонн эссенции.

То, как была организована добыча древесины в тропических лесах, стало немыслимой авантюрой, исход которой оказался фатальным.

В середине XIX века в леса Гайаны отправились золотоискатели и лесорубы. Единственно возможный путь – вверх по рекам, в частности по Апруаг и Ояпоку. Прежде всего искали золото, но результат был непредсказуемым, и авантюристы обратили свой взор на каучукоподобную смолу балаты. Она не такая эластичная, как гевея, но у нее интересные изолирующие свойства, заинтересовавшие бурно развивавшийся сектор электричества. Из рассказов начала века ясно, что практика была далека от уважительного сбора смол. Из деревьев за один раз выкачивали весь сок без остатка и оставляли их умирать на корню. Спрос на розовое дерево увеличил эксплуатацию людей, живших близко к рекам. Нужно было срубить высокие деревья, разделить их на поленья килограммов по пятнадцать весом. Работы было много. Когда на берегу собиралось достаточное количество леса, лесорубы делали плотину на реке, опускали туда древесину и открывали плотину, чтобы сила этого нового потока спустила бревна максимально близко к низовью. Это был сплав, классический прием лесорубов, но он становился экстремально тяжелым в условиях джунглей Гайаны. Лихорадка, змеи, недостаток еды. Те, кто рубил розовые деревья, были каторжниками в переносном, а иногда и в прямом смысле. Бежавшие из Кайенны каторжники, искавшие укрытия в лесу, или добровольные каторжники, тоже пленники, но только работы, стали частью этой истории. В течение нескольких лет вырубка самых доступных деревьев поблизости от побережья и по берегам рек была продуктивной и дешевой. Но ритм взяли такой, что лесорубам приходилось все дальше углубляться в джунгли. Деревья начали валить уже на расстоянии трех-четырех километров от рек. К собственно рубке добавилась транспортировка на спинах работников. Они переносили по четыре-пять поленьев, делая остановки каждые триста метров.

После Первой мировой войны повышение спроса на эссенцию розового дерева перешло на новую ступень организации его доставки. Придумали «плавучую гидравлическую перегонную станцию» и запатентовали ее. Это была баржа, на которой можно было измельчать поленья и проводить дистилляцию на реке прямо среди джунглей. В результате транспортировать нужно было эссенцию, а не древесину. Экономия стопроцентная. Баржи прибывали из метрополии, и к 1926 году работали около десяти плавучих перегонных станций. Это был рекордный год, так как получили более 100 тонн эссенции. Я попытался представить рубку деревьев, измельчение и дистилляцию десяти тысяч тонн древесины в джунглях Гайаны. Нам сегодня трудно представить, насколько невыносимыми были условия работы и жизни. Сложно перенестись в мир сборщиков гевеи или рубщиков розового дерева, этих людей, готовых ежедневно платить порой невероятную цену за богатство джунглей Амазонии.

Первыми жертвами стали простые исполнители планов индустрии, решившей не заботиться об управлении ресурсами.

В 1920-е годы Гайана еще об этом не знала, но жила эссенции розового дерева начала иссякать. С конца десятилетия производство существенно сократилось, деревья оказались слишком далеко, они были редкими и производство обходилось слишком дорого. Оно сохранилось до Второй мировой войны, потом стало символическим, и последнее перегонное производство в Кайенне закрылось в 1970 году. В 2001 году дистилляцию официально запретили. За пятьдесят лет доступные ресурсы исчерпались. Исчезновение эссенции розового дерева компенсировали широким использованием синтетического линалоола, что иллюстрирует «революцию» в парфюмерной индустрии в 1970-е годы, когда натуральные эссенции в больших масштабах заменяли синтетическими молекулами.

После войны Бразилия попыталась перехватить эстафету и начать производство эссенции розового дерева, добывая ее из родственника дерева из Гайаны, но качество оказалось хуже. Страна столкнулась с теми же проблемами, которые были в Гайане. Постепенно власти осознали ситуацию и предприняли попытки обязать производителей сажать новые деревья вместо вырубленных. Но этого никто не делал. Потом власти запретили вырубку, а дерево внесли в список CITES[9]. Эта организация регламентирует торговлю видами животных или растений, находящихся под угрозой исчезновения. В настоящее время в Бразилии производство находится под строгим контролем и значительно сокращено.

Эссенция покинула палитры парфюмеров, к их огромному сожалению.

В Кайенне, куда я приехал, ничто не напоминало об авантюристах прошлых лет. Когда я выехал из города, у меня появилось ощущение, что я на окраине Амазонии. От девственного леса давно не осталось и следа, местами поднимался вторичный тропический лес, более или менее высокий. Техник-лесовод стал моим гидом во время посещения плантации в часе езды от Кайенны. Когда мы добрались до демонстрационного участка, дождь лил как из ведра. Лесовод повел меня к деревьям, орудуя мачете в море растительности, вымахавшей за сезон дождей. Верхушки выстроившихся рядами молодых деревьев поднимались над кустами и лианами. Они были высотой метра четыре, стволы не толще рукоятки мотыги. Деревья в тропиках растут не быстро.

Розовое дерево с плотной зернистой древесиной растет неторопливо, и его ни в коем случае нельзя рубить до достижения тридцатилетнего возраста. Промокший до нитки, я шел вперед, раздвигая руками травы и лианы.

Здесь, среди молодой поросли, я вдруг вспомнил десятки тысяч тонн деревьев, срубленных меньше чем за сто лет.

Богатство биоразнообразия Амазонии привлекает всех, кто связан с индустрией, работающей с растениями, – пищевой, косметической, фармацевтической. Парфюмерия не остается в стороне. Парфюмеры регулярно спрашивают меня, какие новые продукты из древесины, цветов, ягод или фруктов могли бы пополнить их палитру. Это может показаться удивительным, но, несмотря на множество исследований и испытаний, в парфюмерии используют всего лишь три лесные эссенции из Амазонии. Дерево бобов тонка сохраняется, потому что ценятся его плоды. Копайский бальзам, или копайбу, собирают, не рубя деревья. Периодически деревья сверлят, не подвергая опасности, чтобы потекла душистая смола. К несчастью, розовое дерево хранит свой аромат в древесине, его необходимо срубить, чтобы получить эссенцию. Оно было обречено.

Потребовались десятилетия, чтобы перейти от принципа «лес-шахта» к «лесу-саду». Что произойдет с этой плантацией? Стала ли она всего лишь ответом на атаки в прессе или будет началом возможного возобновления дистилляции розового дерева в Гайане? Желание марки поступить правильно ни при чем. Она многие годы инвестировала в выращивание жасмина и роз в Грассе, стала пионером в обновлении исторического наследия парфюмерии. Что касается розового дерева, необходимо немедленно посадить больше деревьев, чем было срублено, и убедиться в том, что они растут. Но потребности марки в эссенции невелики, их покрывают закупки в Бразилии, ни одно новое перегонное производство пока так и не было открыто в Кайенне. Спустя десять лет после моего приезда в Бразилии появились новые плантации розового дерева. Были предприняты попытки подвергать дистилляции ветки, чтобы не рубить деревья. Вырубке предпочли обрезку ветвей. Но пока пытаются получить качественное сырье из ветвей, большинство парфюмеров предпочитают другие, более доступные источники природного линалоола худшего качества или довольствуются синтетической версией с более плоским и одноцветным ароматом. Многие сожалеют об утраченной несравненной тонкости эссенции с ароматом розового дерева из Гайаны, и ее появление в Бразилии при долгосрочном способе эксплуатации деревьев было бы хорошей новостью.

В настоящее время парфюмерная индустрия показывает свою решимость инвестировать в выращивание или сохранение природных ресурсов. Но если речь идет о лесах, то эта тенденция ослабевает. Желание посадить деревья для парфюмерии быстро сталкивается с вопросом времени, а следовательно, рентабельности. Сможет ли настоящее розовое дерево возродиться несмотря ни на что? Кто сегодня решится рискнуть и посадить в больших масштабах эти деревья с линалоолом, который можно будет собрать только через двадцать или тридцать лет?

Двадцать пять лет назад мой отец начал создавать свой дендрарий, коллекцию деревьев, на нескольких гектарах в Ландах. В числе первых он захотел символически посадить в центре участка вечнозеленую секвойю вместо той, которую срубил когда-то. Sequoia sempervirens согласилась расти вдали от родины, и сейчас она метров двадцать высотой. Отец смотрел, как дерево растет, вспоминая, как был лесорубом в Калифорнии, и уделял ему особое внимание. Он регулярно интересовался проектом моей книги, и я говорил ему о том, что хочу написать о деревьях для парфюмерии. «Не забудь написать, что все леса вырастают заново, самостоятельно или с помощью человека, деревья не злопамятны, у них просто намного больше времени, чем у нас».

Каким бы долгим и медленным ни был путь, я хочу верить в возможное примирение мимолетной жизни парфюма и долгой жизни больших деревьев. И верить в выживание слонов.

Бесстрастные реки. Венесуэла, бобы тонка

Наша пирога плыла вверх по течению реки Каура, притоку Ориноко в Венесуэле. На влажной жаре серое небо и вода сливались под ярким солнцем. Белые цапли взлетали перед нами с пронзительными криками. Я смотрел, как мимо проплывают берега, заросшие деревьями всех форм, чьи огромные корни ныряли в воду. Необычная природа усиливала волнение от того, что я оказался в сердце Амазонии. Порой у самого берега возникало гигантское дерево высотой метров тридцать, и его огромная верхушка четко вырисовывалась на фоне неба. Среди зелени крон на ветках сияли оранжевые или желтые цветы. Я вспоминал все то, что читал или слышал о большом зеленом резервуаре планеты. По общему мнению, это рай с уходящими за горизонт зелеными джунглями, заповедник биоразнообразия, которое еще только предстояло открыть. Но еще есть жестокая реальность бесконечного уничтожения лесов, которое приводит к вымиранию коренных народов Амазонии, виновных лишь в том, что издавна тут живут. Судьба вырубающихся деревьев, столь важных и для выживания, и для парфюмерии, интересовала меня со времени моего прихода в профессию. В Амазонии этот вопрос приобретал особый смысл.

В большом каталоге ароматного природного сырья бобы тонка занимают особое место. Это плоды диптерикса душистого, дикого дерева джунглей. Это растение как будто специально сопротивляется тому, чтобы попасть в палитру парфюмеров. Подверженное климатическим воздействиям региона, дерево может вдруг перестать цвести и, бывает, не цветет несколько лет подряд. Появившиеся цветы должны превратиться в плоды, но это опять-таки случается не всегда. Когда появляются плоды, сбор бобов зависит от племен, для которых это всего лишь побочный заработок, к тому же случайный. Для сборщиков бобов тонка – сезонная, нерегулярная работа с негарантированным доходом. Более того, из-за качества древесины диптерикса деревья часто вырубают. Но парфюмеры до такой степени ценят бобы тонка, что уже более двух веков их продолжают собирать, сушить и экспортировать в Европу и в США.

Жильбер, уроженец Женевы и мой поставщик бобов тонка, пригласил меня посмотреть, насколько сложно поддерживать эту деятельность, важный ресурс для людей, отрезанных от мира. Вместе с женой Беатрис, уроженкой Венесуэлы, он начал закупать бобы тонка в начале этого века, чтобы помочь индейцам панаре и пиароа, живущим далеко к югу от Ориноко. Я покупал у Жильбера бобы тонка в течение нескольких лет, он писал мне о своей работе и о том смысле, который он в ней видит. Он искал способы ограничить незаконную вырубку леса в регионе. По его мнению, единственное средство – обеспечить индейцам регулярные доходы от сбора даров леса. Если деревья рубили, то от безысходности, из-за недостатка денег. Жильберу хотелось, чтобы наша индустрия поняла фундаментальную социальную важность закупок бобов тонка, и дело не только в сохранении исторического ингредиента в парфюмах. Закупка бобов тонка парфюмерными компаниями с гарантированным объемом, ценой и условиями договора напрямую влияла на судьбы тысяч семей. Поэтому компании не могли освободиться от своей роли и своей ответственности. В начале 2000-х годов на это мало кто обращал внимание. Потребовалось десять лет настойчивых усилий тех, кто с этим работал, и развитие осознанности потребителей, чтобы настрой существенно изменился.

Диптерикс душистый, Dipteryx punctata, встречается на всем севере Амазонии, в Гайане, в Бразилии и в бассейне Ориноко в Венесуэле. У диптерикса древесина с плотной структурой, но от вырубки его спасает сбор бобов тонка, пока их покупают по хорошей цене. Деревья разбросаны по лесам, но иногда растут группами на небольших полянах, хорошо известных сборщикам бобов. После цветения красивыми фиолетовыми цветами в хороший год дерево может дать до семи тысяч плодов, похожих на киви. Они свисают с веток на тонких нитях. Нетерпеливые попугаи перекусывают эти нити, чтобы съесть едва созревшую мякоть. В середине плода находится очень жесткий орех, внутри которого ядрышко. Это и есть боб тонка. Светло-коричневый, гладкий, длиной в несколько сантиметров, расколотый боб тонка нежно пахнет пралине. Когда боб высыхает, его аромат раскрывается: пралине, карамель и только что скошенное сено. Этот запах ему придает замечательная молекула – кумарин. Ее название стало более знакомым после того, как измельченный на терке боб вошел в состав многочисленных десертов. Кондитеры выбирают его из-за аромата, более тонкого и более сильного, чем у пралине, и его название придает меню соблазнительный экзотический штрих. В парфюмерии без бобов тонка не обойтись. Они часто придают композициям восточные ноты, в которых могут облагородить пачули, ветивер или мирру. В бобах тонка есть что-то от табака, меда, ванили и бензойной смолы, но в них достаточно индивидуальности, чтобы известные парфюмеры позаимствовали их имя, как, например, Tonka от марки Réminiscence.

И в ресторанных меню, и в великолепных современных духах бобы тонка заняли главенствующее место среди гурманских специй.

Мы отправились на три дня на встречу со сборщиками бобов тонка на берегах реки Кауры, которая вместе с рекой Кучиверо образует исторический район бобов тонка в Венесуэле. Предприятие Жильбера находилось на побережье, в Валенсии, втором по величине городе страны. Там мы сели в его маленький личный самолет и через два часа полета в южном направлении оказались посреди леса в Маниапуре. Жильбер и Беатрис построили тут простой дом в совершенно райском месте, на берегу реки, с бассейнами и водопадами. Маниапура расположена в центре их зоны сбора. Это квадрат со стороной в пятьдесят километров. Беатрис создала там больницу, которой занималась с непоколебимой решимостью, энергией и преданностью делу. За долгие годы сбора урожая их сын Хуан Хорхе стал знатоком бобов тонка, родители передали семейный бизнес ему. Большую часть детства он провел с индейцами из соседних деревень, и Жильбер показал мне фото, на которых совсем еще маленький мальчик, голый, с нанесенными на лицо узорами красной краской, делил трапезу из маниоки с детьми племени. Он говорил на их языке, они считали его своим.

В пироге, которой уверенно управлял Хуан Хорхе, вместе с нами было два закупщика, каждый из них отвечал за сектор сбора и десятки sarrapieros, сборщиков бобов. Сборщиками могли быть индейцы или креолы, метисы, осевшие в деревнях в тропическом лесу. Креолы часто бывают потомками знаменитых seringueros, сборщиков каучука. Этих несчастных работников жестоко эксплуатировали между 1870 и 1920 годом. Они стали жертвами эпопеи бразильской гевеи, ставшей основой для безумного богатства Манауса, легендарной и недолговечной столицы каучука. Благополучие города резко закончилось в начале XX века, когда англичане вывезли саженцы гевеи в Малайзию, чтобы выращивать их на огромных плантациях, оставив тысячи сборщиков каучука без работы, а Амазонию – разоренной. На Хуана Хорхе работали пятьдесят закупщиков, на которых, в свою очередь, работали три тысячи сборщиков. В течение многих лет вместе с отцом он терпеливо создавал эту сеть. Он стал человеком леса и гордостью своего отца. Сын швейцарца стал практически индейцем панаре. История небанальная.

«В стране бесстрастных рек спускаясь по теченью…»[10] – мне вспомнились эти строки, и я опустил руку в воду, пока наша пирога плыла по Кауре. Все мной увиденное и образы, навеянные стихотворением, превращали мой фрагмент Амазонии в другое измерение: «Открыли реки мне свободнейший удел»[11]. После полудня плавания мы причалили к маленькому пляжу, отмеченному несколькими вехами и пластиковыми мешками. К нему выходила тропа закупщиков, и тут нам предстояло остановиться на ночлег. Хуан Хорхе поджарил рыбу, выловленную по пути. Мы все искупались в реке, и я даже выпил речной воды, подбадриваемый Жоржем, который гарантировал ее чистоту.

Вечер в тропиках наступил очень быстро, крики обезьян и птиц стали громче. Спать нам нужно было в гамаках, но Хуан Хорхе столько хотел мне рассказать об этом уголке Венесуэлы и о сборе бобов тонка. В этих местах, как в Бразилии или Гайане, многочисленные общины пустили корни в джунглях рядом с индейцами и в течение десятилетий пытаются тут выжить.

Некоторые из сборщиков были потомками рабов. Все эти люди бедны и обходятся малым. Разрешение на вырубку леса получить трудно, поэтому сбор плодов имеет важнейшее значение.

Бобы тонка тут, копайский бальзам там, и для компании Хуана Хорхе еще и кора хинного дерева. Жители этих деревень, хотя и оседлые, остаются прежде всего охотниками-собирателями. Они охотятся на съедобных животных в лесу, собирают орехи, бобы, смолы и кору.

На следующее утро мы шли два часа, чтобы встретиться с бригадой сборщиков в пункте сбора и хранения плодов. Оттуда уходили тропы, по которым можно было углубиться в лес. В удачный год хорошее дерево может дать двадцать килограммов бобов тонка. Индейцы ходят по этим тропам с корзинами, сплетенными из пальмы. Они собирают плоды и приносят на поляны, где оставляют сушиться, а потом открывают их.

Три индейца разрезали плоды и кололи орехи. Они пользовались mano de piedra, каменным молотком, традиционным инструментом, который закапывают у подножия дерева в конце сезона, чтобы выкопать в следующем году. Мне дали молоток, я присоединился к группе. Правильно обточенный камень нужного веса удобно лежал в руке. Первые удары пришлись по пальцам, но индейцы с большой серьезностью научили меня правильному жесту, и у меня наконец получилось разбить орехи.

Бобы тонка образовали коричневую кучку и блестели на солнце. Это была подлинная ода изобилию. Достаточно было расколоть бобы, чтобы вдохнуть их аромат, плоть у них цвета слоновой кости или фиалковая. Бобы складывают в корзины, в которые может поместиться до 70 килограммов. Потом сборщики понесут их на своих плечах к реке, до которой бывает больше половины дня пути.

Пока мы раскалывали орехи, Жильбер объяснил мне, что местные жители традиционно используют бобы тонка для ароматизации табака и признают их лекарственные свойства, в частности как антикоагулянта и кардиотоника. В Венесуэле сбор бобов тонка хорошо организован с 1870 года, и в течение века они пользовались успехом. В Европу бобы обычно прибывали в маленьких бочонках. Там лежали черные бобы, покрытые выступившими на поверхности кристаллами кумарина, поэтому их называли «заиндевевшими бобами». Торговцы, с которыми Жильбер общался в начале своей деятельности, рассказали ему, что обходили таможенные барьеры, привязывая мешки к пирогам так, чтобы груз скрывался под водой. После пребывания в воде свежие коричневые бобы при сушке становились черными и покрывались белыми кристаллами.

Процесс усовершенствовали, начав окунать их в местный спиртной напиток – ром. Бобы клали в бочонки с ромом, оставляли там на два дня, потом бочонок пробивали, чтобы слить ром.

За время транспортировки бобы «покрывались инеем». Для покупателей это стало знаком качества, и эта традиция продолжалась до семидесятых годов двадцатого века. Говорят, что изначально это практиковали для того, чтобы сделать бобы непригодными к последующей посадке и не допустить распространение растений. В Венесуэле не забыли кражу амазонской гевеи и перемещение ее в Юго-Восточную Азию.

Лекарственные свойства бобов тонка обернулись против них. Появились подозрения, что кумарин в больших дозах приводит к повреждению печени и легких. К 1960 году в США бобы тонка запретили использовать для ароматизации, закрыв главный рынок сбыта – ароматизацию табака. Пришлось ограничиться парфюмерией, где регламент дозировки делает бобы тонка безопасными.

Недавно я встретился с Хуаном Хорхе в Париже. После нашего путешествия по Кауре прошло пятнадцать лет. Собрав два хороших урожая подряд, он намеревался объехать своих клиентов в Европе, и я был рад нашей новой встрече. Это стало поводом для телефонного разговора с его отцом, который отошел от дел, но не растерял былого обаяния. В Амазонии время течет медленно. Почти ничего не изменилось ни в организации сбора бобов, ни в методах, ни в инструментах, если не считать использования GPS для перемещения по джунглям. Разумеется, Хуан Хорхе теперь быстрее находит деревья, но орехи по-прежнему раскалывают каменными молотками. Мне было любопытно узнать, как развиваются индейские деревни, в которых я побывал, и переносят ли бобы по-прежнему на спинах мужчин. Хуан Хорхе ответил мне, что единственный настоящий прогресс – это появление велосипедов, которые теперь можно купить на заработанные за три-четыре дня деньги. Малярия продолжала бушевать, и больница его матери как никогда нуждалась в медиках, оборудовании и лекарствах.

Мы поговорили об изменениях климата, с которыми пришлось столкнуться Хуану Хорхе в последние десять лет. Ситуация была критической. Деревья не цвели несколько лет подряд. В другие годы на них было всего лишь несколько плодов. Предугадать это было невозможно, и не один раз Хуану Хорхе хотелось все бросить. Думаю, привязанность к друзьям детства и венесуэльская кровь в жилах помешали ему так поступить. К тому же он знает, что ему помогает производство бобов тонка в Бразилии. Диптерикс в Бразилии плодоносит в другое время года, и только такая форма баланса между двумя источниками позволила бобам тонка сохранить свое место в парфюмерии.

Неизменность мест, техники, людей, которые собирают бобы тонка, – это вызов ходу истории и современности. Прочесывать леса по маршрутам, передаваемым от отца к сыну, чтобы собирать орехи и раскалывать их каменным молотком, а потом продавать их индустрии роскоши, это может показаться невероятным или даже чудесным. Сколько времени это сможет продлиться? Возвращаясь в город после похода в лес, глядя, как проплывают мимо дикие берега Кауры, я пытался представить будущее парфюма в Амазонии, будут деревья срублены или сохранены. Эта двойственность подтверждает поиск равновесия, такого важного для людей, которые продолжают жить в лесу и лесом. Они вносят свой вклад в творчество и роскошь, молчаливые, внимательные к знакам, которые подскажут им, что надо не рубить деревья, а продолжать подниматься вверх по рекам и идти тропами бобов тонка.

Священное дерево. Сандаловое дерево в Индии и в Австралии

Сандаловое дерево, дерево алоэ и смола ладана – эти ароматы-основоположники оставили в парфюмерии настолько древний и глубокий след, что вошли в легенды. Я решил рассказать напоследок об этих трех парфюмерных деревьях, трех исключительных, священных ароматах, связанных для человека с религией, с сутью всего существования.

Замечательно душистые срезы этих деревьев, их смолы рассказывают о месте парфюма в церемониях, которые с древнейших времен организовывали люди, чтобы общаться с божествами.

Столь важная роль свидетельствует о том, что у человека очень рано проявилась способность находить и выбирать самые необыкновенные запахи, предложенные природой. Неизменные, загадочные и драгоценные, эти вещества являются свидетелями духовного, эмоционального и чувственного путешествия длиной более трех тысячелетий, они путеводная нить человеческого существования.

Главный герой этой главы, первый из трех легендарных, – сандаловое дерево, священное дерево Индии. Дерево настолько почитаемое, что хотелось считать его вечным, пока его история не превратилась в трагедию. Однажды, когда мы посещали семейную ферму в Коимбаторе, ее владелец Раджа провел меня мимо последних рядов жасмина на его поле, и мы вышли на большое лесистое пространство.

– Вот здесь росли наши сандаловые деревья, им было уже более двадцати лет…

Это случилось в 2005 году, за десять лет до нашего разговора. Десяток вооруженных мужчин в масках пришли ночью в семьи сторожей фермы и, угрожая оружием, коротко объяснили, что они собираются спилить сандаловые деревья. Они заперли несчастных фермеров, утверждая, что им никто ничего не сделает, если они не выйдут из домов. Операция заняла часть ночи, и воры уехали с двадцатью пятью стволами сандалового дерева. На Раджу эти события сильно повлияли. Жестокая вырубка деревьев была воспринята семьей как насилие, вторжение мерзкого бандитизма в уникальный источник красоты и духовности для большинства индусов. Я уже слышал подобные истории. В других местах все сложилось еще хуже, и воры без колебаний убили крестьян, желавших сохранить свои деревья. На юге Индии мне много раз показывали места, где деревья были украдены, а пни выкопаны. За несколько месяцев до кражи Раджа, как и я, слышал о том, что в Австралии были посажены тысячи гектаров плантаций сандала, и это взволновало парфюмеров.

– Я сначала плохо отреагировал на то, что другая страна хочет присвоить себе дерево, которое является частью нашего наследия.

Но после того, что произошло на ферме, я сказал себе, что это надо принять. Мы причинили столько зла нашему сандалу, что, возможно, заслужили, чтобы он возродился в других местах.

Раджа подвел итог горькой истории чудовищной эксплуатации сандала в Индии. С 1970-х годов до наших дней сандаловая древесина оказалась сначала в дефиците, а потом – на грани исчезновения. Организованные банды специализировались на краже деревьев, это была форма мафиозной преступности. Последствия уменьшения количества сандаловых деревьев ужасны. Это абсолютный разрыв с тем, что значит это дерево и его аромат для истории страны и души индусов.

Сандаловое дерево пустило корни в культуре Индии. Рабиндранат Тагор, лауреат Нобелевской премии по литературе, говорил, что лучшая его проза и поэзия были написаны после того, как он наносил масло сандала на ступни, на ладони и на макушку. «Словно чтобы доказать, что любовь побеждает ненависть, сандал, погибая, распространяет свой аромат и отдает его металлу топора, который его срубает», – написал он, цитируя древние образы литературы.

Яркий аромат сандала, такой особенный, одновременно древесный и молочный, легко узнаваем среди прочих.

Для людей с Запада его обволакивающий запах – это форма абсолютной экзотики, мистики, чего-то священного, это видение Индии, перед которым невозможно устоять. Мы спонтанно ассоциируем аромат сандала с дымом благовоний в индийских храмах, вдыхали мы его или только воображаем. Этот запах ценят и почитают в индуизме, буддизме и исламе, и в этом он похож на дерево алоэ – уд. Традиционно в Индии и в Китае сандаловое дерево присутствует в религии, церемониях, медицине, косметике и ремеслах. Его жгут, вырезают из него скульптуры, превращают в пудру и в пасту. У древних традиций много граней. Буддисты жгут сандал, чтобы сопровождать молитвы и медитацию. Индуисты используют пасту из сандалового дерева, чтобы умащать божества в храмах и лбы паломников. Резное дерево предназначено для драгоценных предметов, четок, шкатулок, статуй индийских богов или шедевров краснодеревщиков, таких как величественные двери дворцов.

Когда мы с Раджой ходили вокруг храма в Мадураи, в магазинчиках, где продают маленькие скульптуры из сандала, он часто говорил мне о своих отношениях с этим ароматом. В детстве это была нота его повседневности, одновременно очень экзотическая и очень знакомая. В ритуале puja, молитвы дома у статуй, которым приносят цветы, на терке натирают немного сандала, превращают его в пасту с помощью растительного масла и камфары, прежде чем нанести ее на лоб между бровями.

– Ритуал сандала во время puja отметил меня еще до того, как я пошел в школу, – сказал мне Раджа, – и в конце жизни он по-прежнему с нами. Самый чистый способ сопроводить души умерших – это добавить кусочек сандалового дерева в костер во время кремации. Это очень важно, хотя сжигать большие куски этого дерева могут только самые богатые, – добавил он. – Мне сандал всегда будет напоминать аромат нашего мыла, стремление к чистоте, к призыву божественного в нашу жизнь.

Долгое царствование сандалового дерева в индийской культуре не помогло его защитить. Оно стало жертвой собственного успеха и успеха его эссенции в парфюмерной индустрии на протяжении века. Судьба сандалового дерева в Индии оказалась ничуть не лучше судьбы розового дерева в Гайане.

Существует шестнадцать известных видов сандала, распространенного в большом регионе от Индии до Гавайев. Разные эссенции, разнообразные запахи, но все они отмечены хорошо узнаваемым «сандаловым» характером. Если перечислять четыре эндемичных вида в Австралии, особые сандалы в Новой Каледонии, на островах Фиджи, Тонга, Вануату, то королем сандала остается белый сандал, Santalum album, территория распространения которого простирается от Индии до острова Тимор, затрагивая и Шри-Ланку. Использование сандала для религиозных целей и резьбы по дереву – это древняя традиция, но ее первое впечатляющее ускорение произошло в XVIII и XIX веках. В странах Тихого океана это было связано с быстрым развитием торговли чаем между Китаем и австралийскими колонистами. Китайцы посещали архипелаги, обменивая сандаловое дерево с островов на ткани, металл, оружие и спиртное.

Эта торговля, возникшая с середины XIX века[12], одновременно потрясла местные культуры и привела к быстрому истощению ресурсов сандала.

В Индии больше всего сандала было в провинции Карнатака, к югу от Майсура. Это была полоса леса от десяти до сорока километров шириной и протяженностью 400 километров с севера на юг. Это были огромные смешанные леса, так как сандалу нужны соседи, на корнях которых он паразитирует, питаясь ими. Дерево небольшое, растет медленно, с течением времени концентрируя в сердцевине аромат масла. С возрастом сердцевина дерева становится очень плотной, приобретает красивый коричневый цвет. Оно богато эфирным маслом, которое способствует стойкости аромата на протяжении многих лет после того, как дерево срубили.

Сандал использовали все чаще и ценили все выше, и в 1792 году Типу Султан, правитель королевства Майсур, объявил его «королевским деревом» и присвоил монополию на торговлю им. То, что индийские власти присваивали себе сандал при согласии англичан, в большой степени является причиной его исчезновения. В статьях 1910 года отлично описана организация масштабной торговли, когда каждый год рубили до двух тысяч тонн деревьев.

Существовало восемнадцать классов качества, деревья продавали на аукционах[13].

Двадцатью годами позже ежегодно вырубали три тысячи тонн, и дерево считалось пригодным для эксплуатации в возрасте 30 лет, а не 40 или 50, как это было раньше.

Смертный приговор сандалу был вынесен в тот момент, когда власти приняли решение оставить за собой эксклюзивное право на плантации в ущерб частникам. Эта монополия резко затормозила возможности обновления вида, деревья от этого не оправились. В 1916 году по приказу махараджи Майсура построили большой перегонный завод для сандала, чтобы помочь реализовать запасы дерева, оставшиеся непроданными, пока в Европе шла мировая война. Инициатива махараджи популяризовала масло сандала, оно по-королевски вернулось в палитру парфюмеров. Под названием «сандал из Майсура» масло завоевало репутацию, сравнимую с болгарской розой. Сандал из Майсура продолжили эксплуатировать со скоростью три тысячи тонн в год до 1960 года, несмотря на все сигналы, указывавшие на то, что ресурс иссякает. В 2010 году официальные цифры указывали на производство 45 тонн древесины. Деревьев больше нет, это конец истории.

Коррупция вокруг торговли сандаловым деревом при правительственной монополии такая, что сегодня никто не знает настоящих цифр. Столкнувшись с этой драмой, парфюмерная промышленность отреагировала не сразу, приспосабливаясь к сомнительным сертификатам происхождения как для дерева, так и для масла.

Постепенно парфюмерная индустрия переключилась на Шри-Ланку, другой источник белого сандала. Но ресурс постепенно исчезает и там, а программы посадки деревьев, которые только начали действовать, ограниченны. Нехватка сандалового масла из Майсура – настоящая проблема для парфюмерии, потому что оно входит в состав сотен формул. Использование сырья из другого типа сандала, из Новой Каледонии или Австралии, – всего лишь частичное решение проблемы, и оно не утешает парфюмеров, которым пришлось исключить из своих палитр качественный сандал из Майсура.

В начале 2000-х годов первые реакции на удивительную инициативу заинтересовали парфюмеров и удивили Раджу. Станут ли тысячи гектаров новых плантаций в пустыне на северо-западе Австралии источником Santalum album, обильным и долговечным? Моя компания решила больше не закупать сандал в Индии, существующие сети непрозрачны, качество не гарантировано. Что касается наших закупок на Шри-Ланке, они остаются непредсказуемыми и ограниченными.

Вокруг экспортных квот процветает коррупция. Сандал стал для меня главным источником забот.

Риск оказаться обвиненным в соучастии в кровавых преступлениях был реальным. Мы поговорили об этом с Раджой. Он часто отказывался от предложений заплатить за партию дерева наличными, любой контакт с торговцами сандалом заставлял его нервничать. Прошло пятнадцать лет после того, как первые сандаловые деревья посадили в Австралии. Я должен был посетить этот новый лес в Южном полушарии.

От Перта до Кунунурры, маленького городка, затерянного на просторах северо-запада страны, пять часов лёта. Своего рода конец света. Хотя город заслуживает известности: по соседству с ним расположена крупная шахта, где добывают эксклюзивные розовые алмазы, самые редкие и драгоценные. Эти необычные камни, которые могут стоить миллионы долларов, спокойно выставлены в пустующем магазинчике города, спящего на изнуряющей жаре. На месте я узнал, что алмазы стали слишком редкими, шахту закроют и нужно, чтобы Кунунурра нашла другой источник славы. Вполне вероятно, что ей удастся сделать это с помощью сандала. Двадцатью годами ранее австралийцы, производители эссенции из местного сандала вида spicatum, встретились с представителями инвестиционных фондов, заинтересованными во вложении денег в привлекательное с точки зрения финансов лесоводство. Идею вложений в плантации белого сандала обдумали, изучили и приняли. Район Кунунурры был выбран из-за климата, почвы и неограниченных возможностей ирригации, гарантированных самым большим искусственным озером Австралии поблизости. В настоящее время, несмотря на потрясения, соперничество и конфликты между плантаторами и инвесторами-конкурентами, проект состоялся. За пятнадцать лет появилось около десяти тысяч гектаров плантаций сандала.

Моим гидом по Австралии стал француз Реми, инженер, работавший в Гарварде и в крупных американских компаниях. Этот парижанин долгое время жил в Нью-Йорке, пока не начал работать в проектах крупной парфюмерной группы. Двумя годами ранее он стал директором в одной из двух компаний, которые делят между собой плантации. Получив в управление три тысячи гектаров сандала в Кунунурре, именно он предложил мне посмотреть на его свершения. Реми хорошо знаком с дорогой парфюмерией, но на новом посту он открыл для себя мир сырья. Он увлекается джазовым музицированием и коневодством, его жизнь протекала между Парижем и Бретанью, но авантюра по развитию новой родины для сандала убедила его на некоторое время примириться с жизнью в самолетах между Францией и Австралией. Глаза у Реми сверкали, он относился к новой миссии с некоторой долей юмора и непритворным энтузиазмом. Этот человек, привыкший к коктейлям в честь выпуска нового парфюма, рассказал мне, как он собрал местную команду и побуждает ее к работе в этой великой изоляции севера. Делать нужно было все: создавать питомники, засеивать каждый год тысячи гектаров, начинать эксплуатировать взрослые деревья, превращать их в стружку и отправлять грузовиками в Перт, на перегонный завод, расположенный в трех тысячах километров южнее. Организация соответствует размерам страны и амбициям этого рискованного проекта. Мой приезд был важен для нас обоих. Мне хотелось доказать нашим парфюмерам, что деревья из Кунунурры, самым взрослым из которых всего лишь пятнадцать лет, могут давать масло, достаточно близкое к индийскому стандарту, чтобы его заменить.

– Я тебя не отпущу, пока мы этого не добьемся! – сказал мне Реми, осознающий трудность задачи.

Ближе к вечеру того дня он повел меня осматривать последние из посаженных плантаций. От увиденного у меня даже рот приоткрылся. Насколько хватало глаз, тысячи маленьких белых трубок, стоящих вдоль протянутых веревок, украшали темную землю. Эти чехлы защищали саженцы, на которых было всего несколько листочков.

– Этот участок в шестьдесят гектаров, – сказал Реми. – Мы тестируем новое расстояние между сандалом и деревьями-хозяевами.

К нам присоединился инженер-агроном этой плантации. Он объяснил мне то, чему Раджа только начал меня учить. Корни сандала паразитируют на корнях соседних деревьев других видов, но не любых.

Выбор таких деревьев-хозяев, расстояние между ними, время, в течение которого их оставят расти рядом с сандалом, – от всего этого зависит успех плантации.

Реми признался мне, что поставил перед собой две личные цели в этой миссии: найти лучшую систему роста растений и получить такие масла из молодых деревьев, чтобы они устроили великих парфюмеров. Плантация, которую он мне показывал, была огромной, это совершенно другой размах, чем тот, к которому я привык, когда видел деревья для парфюмерии. Реми был явно доволен произведенным впечатлением.

– В этом году мы посадим 240 гектаров. Что ты об этом думаешь?

Я был рад. Обведя взглядом молодые растения, ряды которых уходили за горизонт, я вспомнил опустошенный участок на ферме Раджи. Ко мне вновь вернулось воодушевление, вселившее в меня желание взяться за лопату и без раздумий начать сажать деревья. То, что я видел, прогнало прочь все истории о драмах, кражах, контрабанде, исчезновении. Тут все только зарождалось и росло. Наступил вечер, небо тропика Козерога пламенело.

– Посмотри на оттенки розового, здесь это цвет вечера. Люди говорят, что небо сапфирно-розовое, потому что они не осмеливаются назвать его алмазно-розовым…

Закат окрашивал цилиндры-чехлы, защищавшие деревья. Это зрелище лишило меня дара речи. Реми пришлось подталкивать меня к машине. Его энергия произвела на меня впечатление. Реми забавляли крокодилы, заполонившие местную реку, и как будто не волновала изнуряющая жара Кунунурры. По его словам, тут быстро привыкаешь, но я в тот вечер буквально падал с ног, потрясенный разницей во времени и сапфировым небом.

На другой день мы отправились на плантацию, где росли деревья всех возрастов. Реми был уверен, что он и его команда вот-вот найдут самую производительную модель. Он уже взял с меня обещание вернуться через десять лет, чтобы увидеть результат. На вторую половину дня Реми оставил самое интересное. Мы отправились туда, где растут самые взрослые деревья, посаженные пятнадцать лет назад. Все еще было жарко. Реми повел меня на звук работающего мотора. Нам предстояло увидеть, как эксплуатируют деревья, которые пригодны для дистилляции. В этом главный вопрос: дадут ли деревья сырье, которое примут наши парфюмеры? На этой плантации мы шли в благотворной тени посаженных рядами деревьев высотой пять-шесть метров. Сандаловые деревья и их хозяева чередовались в красивом разнообразии форм и листвы. Все они образовывали своды и становились похожи на лес. Я подумал о Радже. На мой взгляд, в этих местах восстанавливалось то, что должно было стать пейзажем индийских холмов в Карнатаке, ныне исчезнувшим.

Соседний участок находился в разработке, там трудился экскаватор. Сандаловые деревья выкорчевывают, чтобы получить древесину, очень богатую эссенцией. Реми шел впереди. Мы смотрели, как экскаватор вытаскивает дерево, и неожиданно до меня долетел теплый и сильный аромат сандалового дерева.

– Пойдем посмотрим, откуда идет аромат, – предложил мой гид. В яме, оставшейся после дерева, я увидел толстые корни, некоторые из них были разрезаны ковшом экскаватора. Я подошел ближе. Это они так чудесно пахли. Я вытащил один корень, древесина у него была оранжевая с фиалковой серединой. Знакомый запах в природе оказался еще более ароматным, его мощь захватывает своим волнующим сочетанием интенсивности древесных нот и деликатностью нот молочных.

Я сохранил этот кусочек корня. Спустя четыре года он все еще пахнет.

На платформе деревья моют, режут, снимают с них кору в больших барабанах и сортируют по качеству. Из восемнадцати традиционных индийских сортов, о которых писали в статьях начала века, оставили шесть. Для производства парфюмерного сырья имеет значение, из какой части дерева его добывают: из основания, нижней или верхней части ствола, больших или маленьких веток. Следовательно, для достижения качества, подходящего мастерам-парфюмерам, необходимы различные процессы дистилляции. В Северной Австралии инвесторы не могут ждать, пока деревья достигнут идеального возраста 40–50 лет. Поэтому было принято решение начать эксплуатацию пятнадцатилетних деревьев. Этот возраст является нижней границей, так как ни одно масло от более молодых деревьев не сочли хорошим. Деревья не любят, когда их торопят. В ангарах стволы после снятия коры раскладывают по сортам, и Реми начал рассуждать на тему возможных смесей, которые могли бы нам подойти. Мы продолжили этот разговор в новехонькой лаборатории с кондиционерами в окружении бригады австралийских техников в белых халатах. Я был восхищен, это было так близко к стандартам наших парижских лабораторий и очень далеко от примитивных перегонных производств, которые я видел на Шри-Ланке. Оценивая эссенции, Реми с наслаждением вернулся к парфюмерии, которую он знает, к маркам, нишевым ароматам. Он подверг анализу эссенцию со Шри-Ланки, которую я привез, и объяснил мне, какой дозировкой составляющих он пытался ее воссоздать.

Мы нюхали десятки образцов, которые он подготовил. Различия были явными. Молодость дерева подчеркивает в эссенции молочные ноты сандала.

Для меня это было достоинством, но аромат отличался от нашего стандарта. Лучшими образцами оказались те, в которых содержалась большая часть древесных нот, два из них показались мне очень близкими к цели. Решать будут наши эксперты в Париже и Женеве. Я нюхал блоттеры, держа в руке мой кусок корня, и против его аромата устоять было невозможно. Мы снова вышли на солнце, в центр платформы, на которой огромной грудой были сложены куски белых стволов без коры. Они сушатся в течение нескольких месяцев, прежде чем их измельчат. Эта прекрасная груда напомнила мне снимок 1920-х годов, который показывал Раджа: индийские рабочие и их бригадир, все с маленькими усиками и в тюрбанах, серьезные, позировали перед грудой сандаловых поленьев, готовых к продаже. Веком позже я попросил Реми сфотографироваться со мной на фоне его сокровища, чтобы эта фотография дополнила индийский снимок. Правда, мы были в кепках и солнечных очках.

Перед отъездом из Кунунурры Реми предложил мне посадить дерево.

– Это для того, чтобы ты обязательно вернулся на него посмотреть и чтобы у тебя была возможность пройтись в тени моих плантаций, которые к этому времени вырастут. Вскоре ты увидишь.

Идея, деньги, вода и много энергии, с их помощью деревья для парфюмерии появились из земли между алмазами и крокодилами.

Когда я вернулся из Австралии, анализ образцов Реми длился в Женеве очень долго. Наконец два из них были приняты, их смесь станет нашим новым стандартом.

В Париже я решил организовать встречу Реми и Раджи, мне хотелось установить эту связь. Я рассказал им о сходстве судеб розового дерева и сандала. В XX веке срубили 200 000 тонн каждого из этих деревьев. Этого было достаточно, чтобы они практически исчезли. Кажется невероятным, что четыре тысячи лет истории между людьми и сандалом едва не были стерты менее чем за век. Раджа, производитель эссенции жасмина, всегда отказывался снова заняться дистилляцией сандала, но наши рассказы о Кунунурре его очень заинтересовали. Когда разговор вернулся к Индии, Раджа объяснил нам, что индийское правительство было вынуждено отреагировать на новую ситуацию, созданную Австралией. Законодательство, касающееся сандала, развивается, и частные плантации снова стали возможными. Дядя Раджи сможет эксплуатировать пятнадцать гектаров сандаловых деревьев, которые он обнес оградой и поставил сторожей, он больше не обязан все продавать государству. Историческая монополия, наделавшая столько бед, наконец заканчивается. Раджа верил в новый старт сандала для своей страны, прекрасно зная, что потребуется двадцать или тридцать лет, чтобы увидеть значительные результаты.

– Откровенно говоря, без появления австралийского сандала ничто бы не сдвинулось с места, это абсолютно ясно, – сказал он Реми.

История прекрасная. Через двадцать лет благодаря тысячам гектаров плантаций взрослых сандаловых деревьев Кунунурра сможет гордиться тем, что она стала мировой столицей сандала. Алмаз парфюмерии символически примет эстафету у розовых алмазов. Я дал себе обещание навестить мое дерево, когда ему будет пятнадцать лет. Это случится на закате солнца под сапфирово-розовым небом.

Лес королей. Уд из Бангладеш

В безмолвных лесах Бангладеш, прибежище тигров и кобр, я начал понимать подлинный смысл названия «дерево королей» благодаря рассказам хозяев одного дерева, его аромата и его истории. Со времен Античности и до XVI века этому дереву давали много названий: «агаровое дерево» на санскрите, «алоэ» в Библии, «орлиное дерево» для португальских мореплавателей и просто уд для арабов. Его также называют «деревом королей». Пожалуй, это название подходит ему лучше других, это дань уважения его ценности, уникальности, силе и ауре, окружавшей его на протяжении веков во дворах и дворцах от Индии до Версаля.

Все эти наименования описывают конкреции, полные смолы, которые развиваются в стволах деревьев рода Aquilaria. В процессе защиты от атак грибков, занесенных насекомыми в раны на стволе или в слабые места, внутри своей белой и легкой древесины дерево образует узелки из ставшей из-за смолы темной и плотной древесины. Ольфакторная сила этой смолы не имеет равных в царстве растений.

Замечательный феномен: этой алхимией командует само дерево, и ее продукт остается спрятанным внутри ствола, как самородки золота в русле реки.

В тайной мутации белого в черное, рождении уда в Aquilaria есть нечто загадочное, что оставляет свой след в его истории и в людях, которые его ищут, преобразуют и используют. Я ощутил присутствие этой феерии с самого приезда в Бангладеш, колыбель уда, и во время вечера, посвященного его аромату.

Масло уда – основное в парфюмерии Ближнего Востока. Запад забыл о нем и в наши дни словно под гипнозом заново открывает этот величественный аромат, квинтэссенцию силы и сладострастия соединения смолы и дерева. Мужчины на Ближнем Востоке любят надушиться капелькой уда, все арабские духи его содержат или пытаются напомнить о нем. В течение десятка лет западные парфюмеры хотят его получить и приручить. В начале 2015 года я отправился на север Бангладеш, чтобы найти уд в его колыбели, в сердце исторического региона Ассам, который эта страна делит теперь с Индией. Невозможно в одиночку подобраться к источнику уда, необходимо получить приглашение. Моими гидами были наследники живой и тайной традиции. Муслах, исполненный суфизма, из Бангладеш, и Дамьен, его французский компаньон, принимали меня на своем перегонном производстве в Сусанагаре рядом с городом Силхет. Мы встречались несколько раз, и мне удалось завоевать доверие этих двух друзей детства, абсолютно не похожих друг на друга и дополняющих друг друга. Семья Муслаха живет в Париже, с Дамьеном они встретились случайно и больше не разлучались. В поисках партнера в мировой парфюмерной индустрии они вышли на меня и убедили в исключительности своей истории. Вскоре они захотели отвезти меня в Силхет, где их компания управляет миллионом деревьев Aquilaria. Это наследие, созданное семьей Муслаха на протяжении восьми поколений. Муслах и Дамьен – короли уда.

Муслах считал отношения между Хусейном, его мастером-дистиллятором, и тем, что он создает, волшебством. Хусейн осторожно вытащил таз и устроился на солнце во дворе маленького перегонного производства. Один раз в неделю он производит откачивание масла, результат дистилляции уда в его батарее перегонных аппаратов. Металлическая емкость размером с ведро была почти полна, темная поверхность блестела на солнце. Стоящий рядом Муслах молча наблюдал за моей реакцией. Мы с Дамьеном смотрели, как Хусейн поставил ведро с водой и маслом, устроился на маленьком табурете и принялся мыть стальной резервуар, в который он соберет результат дистилляции. Этот простой традиционный инструмент в форме соусника с носиком необходим для сбора самого редкого и самого дорогого сырья для парфюмерии.

По цене от тридцати до пятидесяти тысяч долларов за литр, масло уда стоит в пять-шесть раз дороже масла розы.

Хусейн осторожно опускает ладонь на поверхность жидкости в ведре так, словно хочет лишь коснуться ее, поднимает руку и медленно вытирает драгоценную жидкость, оставшуюся на коже, о горло соусника. Испокон веков именно так собирают масло в регионе, откуда дистиллятор родом. Хусейн действовал невозмутимо, точно, скрупулезно. Этим жестам он научился у отца. Он занимается дистилляцией в течение тридцати лет, знает все тонкости, чтобы получить то качество, которого ждет Муслах. Вокруг было слышно только пение птиц.

Одетый в белое, с покрытой головой, прямой и элегантный в традиционной одежде, Муслах смотрел на Хусейна и тихо переговаривался с ним. Он наследник большой семьи религиозных мудрецов, придерживающихся суфизма, религиозного и философского течения, присутствующего в регионе Силхет с тех времен, когда великий святой шейх Джалаль принес его около 1300 года. Королевство Ассам долго сохраняло независимость, но в XVII веке было завоевано моголами, нацелившимися на большое количество слонов и дерево уд. На протяжении восьми поколений семья Муслаха сажает деревья, выращивает и эксплуатирует их, чтобы продавать древесину и масло. Молодой человек унаследовал сотни гектаров плантаций Aquilaria. Деревья разного возраста, некоторым из которых около двухсот лет. Aquilaria этого возраста, если они существуют, это обязательно легендарные деревья, ценность которых такова, что их должны были срубить уже давно. Муслах царствует над почти миллионом деревьев, замечательным ресурсом, которым он управляет с помощью простого правила: забирать как можно меньше, чтобы передать увеличенное наследие своему сыну. Хранитель сокровища семьи, он король деревьев Силхета.

Жизненный путь Дамьена, которого Муслах считает братом, не банален. Он очень гордится своим черкесским происхождением. Это народ Северного Кавказа, той части света, чья история настолько же богата, насколько и сложна. Благодаря своим корням Дамьен интересуется историческими исследованиями, а его встреча с Муслахом подарила ему страсть к уду. Он живет то во Франции, то в Бангладеш, пишет книгу, в которой собрал результат многолетних исследований, посвященных исключительной судьбе дерева алоэ. В ней он подробно рассказывает, как смола этого дерева дает дым, который ассоциируется с божественным в индуизме и с просветлением в буддизме. Ее жгли в Иерусалимском храме, она сопровождала пророка Мухаммеда, и она была частью благовоний, которыми умащали Иисуса. Это душистое дерево всегда пользовалось таким признанием, что христиане в Средние века считали, будто оно родом из рая на земле, и представляли, что оно плывет по рекам, текущим оттуда.

Если речь идет об уде, то волшебство всегда недалеко.

Почитаемая в Китае и Японии, это одна из трех основных эссенций в арабо-мусульманском мире вместе с розой и серой амброй. Это сокровище жаждали получить правители всех средневековых восточных и европейских дворов. Известно, что Наполеон любил поджигать эту смолу, чтобы очистить воздух. Во время исследований и переводов старинных текстов Дамьен прошел по следам «дерева королей» во всех культурах. Он один из самых больших знатоков в этой области и король истории уда.

Очень далеко от Силхета Альберто правит совершенно другим королевством. Уже более трех десятилетий Альберто – знаменитый мастер-парфюмер, единодушно признанный своими коллегами, создатель бесчисленных успешных ароматов, осыпанный почестями, он востребован самыми известными марками, вечный изобретатель, трудоголик, никогда не сидящий на месте. Альберто в этом не признается, но все это знают: тот, кого его отец называл «мой король», стал королем парфюмеров в своем поколении и выдающейся личностью. С простотой и искренностью ребенка Альберто находит красоту в каждой вещи и каждом мгновении, но при этом никогда не теряет чувства юмора. Он любит или ненавидит и говорит об этом вслух. У него светло-голубые глаза, напряженный взгляд, и он обладает естественной элегантностью «дона» из Севильи, его родного города. Он проводит свою жизнь в Швейцарии, где со страстью ухаживает за садом, шедевром белых цветов. Альберто видит в своих творениях нечто текучее и неосязаемое. Его ароматы соблазняют и долго держатся. Must от Cartier, Pleasures от Estée Lauder, Flower от Kenzo, Aqua di Gio от Armani, Bloom от Gucci, все они стали великой классикой. Десятки других ароматов несут на себе отпечаток силы и воздушности, он играет с прекрасным натуральным сырьем убежденно и тонко. Встреча Альберто и уда была необходима, и мне повезло этому поспособствовать. Два короля, искавших друг друга, наконец-то встретились.

Эта история произошла в 2015 году, после моей первой поездки в Бангладеш. Вернувшись оттуда, я представил образцы масла нашим мастерам-парфюмерам. За несколько месяцев до этого Альберто нас всех рассмешил, заявив:

– Уд, уд, это как единорог… все о нем говорят. Но никто никогда не видел!

Так он с юмором описал непрозрачность торговли удом. Бесчисленное количество ароматов получали это название, но происхождение сырья было неизвестно, и появлялись они в результате смешивания синтетических молекул. Это был лабиринт, в котором терялись многие парфюмеры. Под названием «уд» продавали масла, цена которых варьировалась от 300 до 30 000 долларов за килограмм, уже никто не понимал, о чем идет речь. Я об этой проблеме знал и был убежден, что уд Муслаха и Дамьена произведет впечатление на Альберто. Когда он поднес к носу блоттер с маслом лучшего качества, который я ему привез из Силхета, то ничего не сказал, покачал головой и бросился к своему iPad. Это говорило о том, что он покорен и уже знает, где и как хочет использовать это масло.

Спустя год мы встретились в связи с выходом Man Wood Essence Bvlgari, великолепного мужского аромата, который Альберто построил вокруг идеи воображаемого дерева: корни ветивера, сандаловое дерево, листья кипариса, объединенные живицей, роль которой играл бальзам копаиба. Мы говорили о богатстве нот в аромате, и я спросил Альберто, как дела с удом.

– Послушай, я сейчас добавляю твое масло в целую коллекцию, она усиливает другие натуральные компоненты. Результат мне очень нравится.

Спустя год Альберто, парфюмер, уже отмеченный всеми наградами в своей профессии, станет еще и королем уда.

Во время моего второго приезда в Силхет Муслах и Дамьен показали мне одно из своих владений – Адомпур, лес, появившийся в результате десятилетий выращивания Aquilaria. Рисовые поля Силхета перемежаются обширными холмами, заросшими лесами, которые местные жители называют джунглями. В самых больших лесных массивах еще обитают тигры и королевские кобры, чьи вырытые на склонах гнезда можно иногда увидеть. В этих загадочных джунглях живут разные народности – результат многочисленных миграций на этом перекрестке рас. Есть буддистские деревни, есть христианские, все живут в гармонии с большинством, исповедующим суфизм, при этом все остаются истово преданными своим традициям. В этих молчаливых лесах не было слышно наших шагов по плотному ковру листьев, когда мы шли между деревьями всех возрастов. Aquilaria легко узнать по гладкому стволу со светлой корой, который лишайники и грибы украшают желтыми, зелеными, оранжево-коричневыми узорами. Когда-то эти деревья посадили рядами, им от 10 до 80 лет, но со временем они перемешались и получился лес. Порой у группы деревьев был странный вид – ряды металлических точек. Это были гвозди. С XVIII века жители Силхета вбивали гвозди в деревья, чтобы ускорить образование уда внутри ствола. Между 15 и 25 годами жизни дерева в ствол на расстоянии десяти сантиметров друг от друга вбивают гвозди, покрывая его практически целиком. Сначала гвозди украшают дерево, блестя на солнце, потом ржавеют, потом древесина полностью их поглощает. Каждая рана, нанесенная гвоздем, станет возможной точкой формирования узелка, богатого смолой уда.

После часа ходьбы мы оказались у дерева, отдельно стоящего на склоне холма. У него был внушительных размеров ствол и массивная крона.

– Смотри, – обратился ко мне Муслах, – мы тебя не обманывали, оно существует. Вот оно, дерево Aquilaria, которому 250 лет. Так считают в соседней деревне.

Мы подошли ближе, и я восхитился уникальностью момента. Мой взгляд заскользил по стволу вверх, к тому месту, откуда начинали расходиться огромные ветви, создающие внушительную крону. Сложная и спокойная архитектура, несущая на себе тысячи листьев. Если смотреть чуть дольше, то старые деревья разговаривают с нами. Они знают истории, которые произошли еще до нашего рождения. Они расскажут и о том, что станет с миром, когда мы уйдем. Такие деревья кажутся бессмертными, некоторые, должно быть, такие и есть. У этого дерева нет аналога во всей Юго-Восточной Азии. В этом возрасте деревья становятся настолько ценными, что, где бы их ни находили, их сразу же срубали. Чем старше дерево, тем больше вероятность обнаружить в нем невероятные вещи.

Речь идет об исключительных кусках дерева уд, которые из-за размера, красоты формы и плотности могут стоить на китайском рынке несколько миллионов долларов.

На протяжении веков Aquilaria по всей Азии были объектом настоящей охоты для сборщиков, которые ревниво хранили свои секреты. Деревья стали редкими и, следовательно, оказались под угрозой, поэтому их внесли в список охраняемых видов, как и розовое дерево. Растущее увлечение этим деревом привело к тому, что в течение пятнадцати лет массово проводят посадку плантаций от Индии до Вьетнама. Миллионы молодых деревьев, на которых опробуют различные методики воздействия, такие как инъекции химических веществ, чтобы деревья давали ценную смолу начиная с десятилетнего возраста. У Муслаха и Дамьена ничего подобного нет. Сотни взрослых деревьев, которые они сохранили, – это нечто исключительное.

– Это дерево никогда не срубят. Если же мы решим его срубить, то предупредим тебя и ты приедешь, чтобы сделать это вместе с нами, – со смехом сказал мне Муслах.

Как вышло, что эта Aquilaria все еще жива, что до нее не добрались браконьеры? Если верить Муслаху, лес охраняют жители деревни.

– Мы их не видим, но они смотрят на нас и следят за нами. В их традиции уважение к деревьям настолько сильное, что браконьера обнаружат до того, как он сможет приблизиться к дереву. А если он надумает к нему прикоснуться, то рискует быть убитым на месте.

Мы продолжили наш путь, когда на повороте тропы появился силуэт. Это был пожилой мужчина со светлыми глазами и бородой, окрашенной в оранжевый цвет. Он смотрел, как мы приближаемся. В одной руке он держал палку, в другой мачете. Муслах обогнал нас, чтобы поговорить с этим хранителем леса. Этот мужчина был ветераном войны 1971 года в Бангладеш. Он ходил босиком и показал нам шрамы на ногах, следы, напоминавшие, по его словам, о схватке с тигром. Он знал деревья и показал нам наиболее многообещающие экземпляры, постучав по стволам палкой.

– Вы идете в деревню? – спросил он. – Идите спокойно, тигра здесь нет.

Мы прошли еще немного, когда нам встретились четыре девочки, возникшие перед нами словно из ниоткуда, их черные глаза пристально нас разглядывали. Их одежда была словно вспышка цвета в полумраке леса: розовые, желтые, красные с белым платья, ярко-зеленые и бирюзовые брючки. При нашем приближении они мгновенно исчезли, как будто испарились между деревьями. Муслах сказал мне серьезно, но с улыбкой, что это феи леса. Мы снова заметили девочек около деревни. Они нам улыбнулись, а потом снова исчезли. Этот балет продолжился, безмолвный, грациозный. Произошло необъяснимое: я почувствовал, что феи ведут меня к своему логову. Они ждали нас возле первых домов деревни как будто для того, чтобы дать разрешение на наш визит. Каждая из них сидела на ветке старого дерева. Маленькие феи с черными волосами, любопытными глазами и напряженным взглядом казались яркими цветными пятнами среди листвы.

На другой день мы отправились рубить дерево, в котором, как предполагали, были куски уда. По просьбе Дамьена и Муслаха были отмечены деревья, подлежавшие вырубке в этом сезоне. Они знали, что требуется срубить тридцать-сорок деревьев, чтобы получить достаточное для одного килограмма масла количество уда. После моего первого визита мы заключили договор. Они резервировали для нас масло, и я подтвердил им, что в этом году наши потребности увеличились. Мы шутили по поводу того, что их уд слишком хорош, но вопрос был серьезным. Они установили лимит для своего производства, основанный на плане управления их ресурсом, который они не собирались повышать, что бы ни случилось. В конце XVII века, чтобы обеспечить будущее королевского флота, министр финансов Кольбер приказал посадить в центральной части Франции дубовые леса, которые существуют до сих пор. В то же время предки Муслаха вбили первые гвозди в деревья Силхета. Это сравнение мне понравилось, оно говорило о давнем благородстве настоящего лесоводства, в нем была сила послания, оставленного мудрецами, служившими императорам Великих Моголов или королю-солнцу.

В тот день, как сказали нам жители деревни, предстояло срубить шестидесятилетнее дерево. Ржавые гвозди были едва различимы в его коре.

Накинув веревку на дерево высотой двадцать метров, чтобы оно не упало на стоящий совсем рядом дом, за работу принялись два лесоруба. Точные и экономные жесты, слаженная работа двух топоров, и дерево быстро упало. Черные метки в его основании, расположенные на одинаковом расстоянии в белой древесине, указывали на большое содержание уда. Затем ствол раскололи пиками. Топор нельзя было использовать, чтобы не повредить драгоценные куски уда разнообразной и непредсказуемой формы. Наше дерево развалили на четверти, в которых были хорошо видны черные узелки вокруг остатков гвоздей. Урожай оказался богатым, и Муслах уже наметил несколько конкреций, заслуживавших того, чтобы их сохранили в виде кусков дерева. Если положить их на горячие угли, то нагреется содержащаяся в них смола.

Испаряясь, она дает знаменитый дым, о котором Будда сказал, что он напоминает о нирване.

Когда мы вернулись в Сусанагар, дистиллятор Хусейн показал нам мастерскую, где обрабатывали дерево. В просторном тенистом помещении человек двадцать молодых людей сидели, поджав ноги, перед деревянной колодой и с помощью мачете разделывали части ствола Aquilaria. Любой не полностью белый кусок дерева имеет ценность и будет использоваться для производства эссенции. В течение года работников обучают точности ударов. Они тщательно сортируют результаты своего труда, раскладывая древесину в разные корзины. В соседнем помещении мастера стамеской обрабатывали куски дерева причудливой формы, чтобы очистить их от белой древесины по краям. На то, чтобы закончить работу, может потребоваться четыре-пять часов, а иногда и целый день, если форма окажется особенно сложной. Этими мастерскими руководит Хусейн, бдительный, суровый, непримиримый, если речь идет о качестве. Куски уда должны быть идеальными, чтобы стать максимально ценными.

Наступил вечер, глухой стук мачете по поленьям прекратился. Хусейн вынес стол и несколько стульев, поставил их перед перегонной мастерской. Муслах предложил мне оценить масло разного качества. Продукция хранится в плоских стеклянных флягах, похожих на бутылки с крепким алкоголем. Традиционно эти масла оценивают, нанеся на кожу. Муслах нанес каплю мне на запястье и слегка растер ее, чтобы я понюхал. Я почувствовал аромат темного и незнакомого дерева, смешанный с животным теплом. Ольфакторный шок.

Ноты необработанной кожи в масле уда всегда вызывают изумление. Это древесно-животное сочетание уникально.

У некоторых людей ноты, напоминающие о конюшне, козах или сыре, вызывают отторжение. Для большинства парфюмеров это верх совершенства.

Дамьен приготовил маленький горшочек, наполненный горячими углями, и положил на них кусок черного дерева. От жара смола закипела, на ней начали появляться мелкие пузырьки задолго до того, как дерево сгорело. Нас окутал дым, я закрыл глаза. В испарениях или в масле запахи уда достаточно сильные, чтобы потерять равновесие и ориентиры. Чистый уд завоевывает мозг и не слишком быстро его отпускает, бьет в голову, словно легальный опиум. В Сусанагаре наступала ночь, сила аромата вызвала в моей памяти картины дня. Вечное дерево, хранитель и тигры, феи со сверкающими глазами, куски черного и белого дерева, глубокий коричневый цвет масла на руке Хусейна, масло, стекающее по изгибам отполированного металла, блестящего на солнце.

Прошло время, мы представили эссенцию Муслаха нашим парфюмерам, дали ее понюхать избранным клиентам. В конце зимы 2018 года две упорных представительницы парфюмерного департамента крупной ювелирной марки отправились вместе со мной в Бангладеш. Им понравились мои истории, они мечтали привезти образы сверкающих гвоздей, фей, хранителей и дурманящего дыма. В мае они собирались запустить коллекцию, созданную Альберто, четыре эксклюзивных аромата, основанных на величии уда.

Вечер в честь выпуска коллекции был организован во время Каннского кинофестиваля на террасе большого отеля на набережной Круазетт. Контраст между лесами Силхета и блеском Канн был максимальным. Как все великие парфюмеры, Альберто привык к таким мероприятиям. Выпуск нового парфюма для него обязательно связан с необходимостью отвечать на вопросы журналистов в элегантных и даже роскошных интерьерах, если новому аромату необходимо престижное позиционирование. В тот день меня пригласили присоединиться к Альберто, чтобы подтвердить уникальную историю уда, который он использовал. Все еще под впечатлением от поездки в Силхет, мои спутницы в путешествии хотели, чтобы на этом вечере была отдана дань уважения не только парфюму, но и благородству сырья и тем, кто его добывает. Наше путешествие произвело на них большое впечатление, они привезли великолепные фотографии и фильм. Дамьена также пригласили на вечер. Само мероприятие и гости доставили ему удовольствие, но чувствовал он себя не в своей тарелке. Присутствовали представители ювелирного мира, мира парфюмерии, кинематографа и телевидения. Все друг друга знали и приветствовали. Альберто разрывали на части, он переходил от одной группы к другой с бокалом шампанского в руке и чувствовал себя как рыба в воде. Со своей чувствительностью, воображением и опытом, Альберто к тому же еще и мастер коммуникации. Он умеет найти несколько правильных и сильных слов, которые понравятся всем. Парфюмер подозвал меня, чтобы я рассказал любопытному журналисту о деревьях и о том, как вручную собирают масло. Альберто слушал меня с улыбкой, и я знал, что в его голове мои рассказы превращались в запахи. Дамьен принес несколько кусочков дерева и начал нагревать их на углях. Первые клубы дыма поплыли над гостями вечера. На экранах показывали короткий фильм о Силхете. Уд искал свое место между вечерними нарядами и шампанским.

Когда на террасе появилась звезда Болливуда Сонам, ставшая лицом фирмы для этой новой коллекции парфюма, все взгляды обратились к ней. Она сияла в ярко-желтом платье от известного кутюрье. Красота, очарование, улыбка и глубокий взгляд – Сонам буквально светилась. Ее присутствие было для меня свидетельством маловероятной, но сильной связи между Бангладеш и ночью в Каннах. Какое-то время актриса смотрела на экран, на котором шел фильм. Муслах, одетый в белое, следил за руками Хусейна, и хранитель с оранжевой бородой пристально смотрел в объектив. Потом Сонам подошла к нам, ей хотелось понять, откуда идет аромат дыма, и познакомиться с четырьмя ароматами Альберто.

После того как актрису и парфюмера представили друг другу, она понюхала блоттеры, глубоко втянув воздух и закрыв глаза, потом положила блоттеры и не произнесла ни слова.

Альберто рассказывал о каждом своем творении, о том, что его вдохновило, о сочетании свежих нот с насыщенностью уда.

Сонам попросила меня рассказать ей о Силхете, пока она медленными и грациозными движениями рук направляла дым уда к своему лицу. Четвертый блоттер она держала в руке и не могла с ним расстаться. Актриса снова повернулась к Альберто.

– Это невероятный аромат. Как вы смогли создать такое чудо? – спросила она, и ее черные глаза встретились с голубыми глазами парфюмера.

Альберто с удовольствием принялся рассказывать:

– Этот аромат я особенно люблю. Я назвал его «Ночь королей»[14] в честь принцев золотых песков пустынь Аравии и в честь волшебства самого прекрасного сырья.

Альберто перечислил ноты, которые собрал в аромате. Это были великолепные спутники, вращающиеся вокруг звезды, «дерева королей»: бергамот, роза, пачули, бензойная смола, сандал, ладанник и ладан. Он держал в руках флакон. Так много прекрасных натуральных эссенций в одной композиции, исключительное сочетание. И тогда, посмотрев на актрису в ее платье цвета солнца, я вдруг увидел в ней старшую сестру маленьких фей леса.

Перечисление сырья, которое использовал Альберто, воскресило в моей памяти кадры моего личного фильма, в котором передо мной проходили воспоминания о моих путешествиях за прошедшие годы. Тридцать лет поездок как будто заново соединились самым странным образом. «Ночь королей» рассказывала мою историю, словно тяжелый синий флакон заключал в себе различные фрагменты моей жизни.

Фея в желтом надушилась «Ночью королей», творения Альберто циркулировали между бокалами шампанского, дым Дамьена кружился среди гостей. Я увидел Альберто в окружении людей, смеющегося, разговорчивого и очаровательного. Его веселость заставила меня вспомнить фразу, которая мне всегда нравилась: «Король без развлечений – это человек, полный страданий»[15]. Я шепнул ее на ухо Альберто. Он удивился и ответил мне:

– О, ты знаешь, я развлекаюсь каждый день вот уже в течение тридцати лет. Из меня бы не получился хороший король!

В тот вечер, глядя на короля Альберто, хотелось разделить с ним его развлечения, праздник встречи великого художника с чудом природы – «деревом королей».

Неподвижное время. Ладан Сомалиленда

Иерусалим… множество верблюдов покроет тебя,

дромадеры из Мадиама и Ефы;

все они из Савы придут,

принесут золото и ладан…

Книга пророка Исайи, 60:6

О путешествии к источнику ладана я думал на протяжении двадцати лет. Я часто воображал его как возможную последнюю остановку в конце пути, начатого вместе с ладанником Андалусии. Я знал, что однажды мне понадобится вдохнуть аромат ладана на его дереве. Эта встреча придала бы смысл моему погружению в древесные ароматы мира. Я ждал годы, чтобы найти спутника, который сделал бы это путешествие возможным. Потом мне потребовались месяцы, чтобы организовать мой приезд на побережье Сомалиленда на Африканском Роге. Страна считается опасной, крупные компании обеспокоены безопасностью своих сотрудников в этих краях. Когда я наконец добрался до Сомалиленда, я уже был захвачен водоворотом чувств, в котором смешались легендарные личности, связанные с многовековыми историями смолы, следы Рембо, скупавшего ладан, и ощущение того, что заканчиваются три десятилетия моих путешествий к источникам ароматов. Царица Египта Хатшепсут, Соломон и царица Савская, волхвы присоединялись к поэту в истории, которая меня завораживала.

Артюр Рембо провел последние одиннадцать лет жизни (1880–1891) между Аденом в Аравии и Хараре в Эфиопии. В те времена это был маршрут, связывавший два города. Он начинался с перехода до городка Сайла, затерянного на африканском побережье. Потом собирался караван, чтобы провести в пути от пятнадцати до двадцати дней. Древний и загадочный город Хараре входит в число четырех священных городов ислама. К 1880 году прошло всего тридцать лет с того момента, когда в нем появился первый европеец. Для торговцев, обосновавшихся в Адене, отделение, открытое в Хараре, обеспечивало прежде всего доступ к сбору кофе мокко на плато Эфиопии. А еще это был открытый доступ ко всему тому, что производили в глубине страны. Ответственный за отделение в Хараре, Рембо заказал для себя торговую печать на имя «Абдо Римб», что означает «несущий ладан». «Я закупаю много разного: смолы, ладан, страусовые перья, слоновую кость, сухую кожу, гвоздику и так далее», – написал он матери. Замечательное перечисление, потому что оно практически не изменилось со времен экспедиции царицы Хатшепсут в страну Пунт двадцатью четырьмя веками ранее. Эти загадочные земли, как предполагают сейчас, находились в Эритрее у Красного моря. Эфиопский ладан присутствовал примерно в десяти караванах, собранных Рембо и отправленных из Хараре в Сайлу. В конце XIX века, который все еще не так далеко от нас, отправка таких караванов была чистой воды авантюрой. На караваны часто нападали, и путешествия стоили жизни торговцам, миссионерам, исследователям, французам, итальянцам, грекам. Я знал эту историю, и книга «Рембо африканец»[16] сопровождала меня в стране ладана.

С миррой и ладаном парфюм выходит за рамки аромата, чтобы войти во вселенную античной истории, мифических персонажей, фантастических следов караванов, исчезнувших цивилизаций.

В этом длинном путешествии, бросающем вызов времени, каждая веха отмечена парфюмом.

Когда в 1500 году до н. э. царица Хатшепсут вооружила флот и отправила его в страну Пунт, морская торговля между Египтом, Африканским Рогом и Аравией существовала уже около тысячи лет. Голова кружится от этой цифры… Торговали в основном слоновой костью, золотом, львиными шкурами, но главное – смолами, миррой и ладаном.

Поиск источников ладана теряется в глубине веков. Он совпадает с историей человечества на протяжении четырех тысячелетий в Африке, Аравии, Месопотамии и Восточном Средиземноморье. В Древнем Египте мирра была необходима для бальзамирования, она ассоциировалась с путешествием в загробный мир. Слезы ладана, более сухие, использовали для окуривания. Их дым с сильным ароматом был необходим на жертвенных алтарях и при поклонении богам. Источник этих смол не изменился с течением времени. Мирра – это смола деревьев из рода Коммифора (Commiphora), а ладан – смола деревьев из рода Босвеллия (Boswellia). Эти деревья растут в регионе, который простирается от востока Омана и севера Йемена до Эритреи и Эфиопии, покрывая все северное побережье Африканского Рога и спускаясь вниз до Кении. Мирра и ладан – это камедь-смолы, естественные соки, вытекающие через надрезы на дереве. Они частично растворимы в воде, частично в спирте. Самая большая часть ладана, который используется в парфюмерии, поступает из Сомалиленда – страны, которой не существует…

Бывшая британская колония, Сомалиленд ждет признания ООН с момента провозглашения независимости в 1991 году. Отделившаяся от официального Сомали после войны за независимость, эта страна Африканского Рога расположена напротив Йемена и теперь граничит с сомалийской провинцией Пунтленд, знаменитой своими морскими пиратами… Сомалиленд вызывает такое же недоверие, как и его соседи. Страна изолирована от мира, у нее плохая репутация.

Пригласившие меня Захра и Гуэль, сестра и брат, встретили меня у самолета в крошечном аэропорту города Харгейса, столицы Сомалиленда, откуда летают только в Дубай и Аддис-Абебу. Они – мой пропуск в этот очень закрытый регион. В течение десяти лет Захра и ее братья терпеливо создают свое предприятие. Они первыми в этом регионе продвигают этичное производство, настолько прозрачное, насколько позволяет местная сложная реальность. Я покупаю у них камедь мирры и ладана, которую они собирают, сортируют и экспортируют. Согласиться на мой приезд в этой стране дело не банальное, это знак величайшего доверия. Они провели меня через таможню, чтобы убедиться в том, что власти не поставят отметку в моем паспорте и не останется следа моего пребывания в их стране, из-за чего в будущем въезд в США был бы максимально затруднен.

В городе мы очень быстро съезжаем с асфальта на песок. Центр города – это всего лишь несколько низких зданий вокруг рынка, отель для деловых людей из Эмиратов и сотрудников неправительственных организаций. Как только мы отъезжаем чуть дальше, появляются традиционные жилища сомалийцев. В Харгейсе практически нет водопровода, самая большая часть города снабжается с помощью цистерн. Вдоль песчаных пыльных улиц стоят палатки в форме туннелей. Это деревянные арки, покрытые разноцветным пэчворком из лоскутов ткани, пластиковых пакетов, разрезанного листового железа и одеял. Сохраняя такие необычные жилища, этот кочевой народ сопротивляется оседлому образу жизни даже в городе.

Сомалийцы в Харгейсе, высокие и худые, ходят босиком. Лица женщин закрыты, на них одежда ярчайших цветов. Дети, казалось, пугались при виде белых, которых в стране по-прежнему совсем мало. Что ж, добро пожаловать в эту страну, которая занимается выращиванием дромадеров и овец для экспорта в соседнюю Аравию. Живут здесь в основном на деньги диаспоры, обширной, организованной и активной. Жители Сомалиленда продолжают заниматься деятельностью, которая глубоко уходит корнями в их историю. Они производят и экспортируют камеди в остальные регионы мира.

Захра и Гуэль придерживаются своих ценностей и убеждены в необходимости контроля и этики. Поначалу они чувствовали себя одинокими перед лицом недоверия со стороны покупателей ко всему, что относится к их стране. Но сегодня западный рынок готов платить дороже, чтобы получать товар по надежному и долговечному каналу, в котором уважают участников цепочки сбора, даже если Сомалиленд и Сомали часто путают. Захре и ее брату потребовалось много терпения, и путь, который им предстоит пройти, все еще долог. Гуэль живет между Харгейсой и Дубаем, он человек сбора и производства. Захра живет в Европе, она продает товары и их историю.

Когда я впервые увидел в Париже Захру с ее величественной осанкой и элегантностью принцессы, я подумал, что встретил царицу Савскую! Она училась в Джибути, потом долго работала на неправительственные организации, которые занимались лагерями беженцев, спасавшихся от войн. Бурунди, Сьерра-Леоне и Босния – Захра узнала все о человеческом горе. Она оказалась в Руанде сразу после геноцида и испугалась за свою жизнь, а потом решила посвятить себя развитию своей страны. У нее ровный спокойный голос, встреча с самыми страшными событиями сделала ее сильной и решительной.

Когда речь идет о легендарном свидании царя Соломона с царицей Савской примерно за 1000 лет до н. э., то перед мысленным взором возникает навязанная картина, правдивая или нет: царица Савская, повелительница Эфиопии с темной кожей. Тайна, окружавшая сокровища ее страны, делала ее еще более соблазнительной в глазах царя Соломона. Захра, разумеется, знала эту историю. Она заставляла ее улыбнуться, ей нравилось напоминать мне о первостепенной важности для встречи легендарной пары смол, называемых благовониями:

И подарила она царю сто двадцать талантов золота, и великое множество благовоний…; никогда еще не приходило такого множества благовоний, какое подарила царица Савская царю Соломону.

Третья книга Царств, 10:10

Прежде чем тронуться в путь, который привел бы нас к легендарным деревьям, Захра и Гуэль хотели показать мне порт Бербера, откуда они экспортируют камеди. Мы ехали четыре часа по одной из двух асфальтированных дорог страны, чтобы добраться до морской гавани, которая связывает Сомалиленд с миром. Вокруг рыболовецкого порта сохранилось несколько древних улиц, на которых медленно разрушаются красивые старинные арабские дома. Гуэль нервничал, обстановка у ворот порта была очень напряженной. Нам надо было попасть на корабль, на который как раз грузили их камеди, но охрана смотрела на меня враждебно и показывала пальцем. Разговор пошел на повышенных тонах. Проблема была в роли иностранцев в возможном захвате порта. Эфиопии, большому динамичному и амбициозному соседу, нужен выход к морю, которого страна лишилась после обретения независимости Эритреей, и в Эфиопии выбрали Берберу, союзника Эмиратов. Китайцы взяли на себя строительство новой дороги Аддис-Абеба – Харгейса – Бербера, и порт как раз уступили Эмиратам для крупных инвестиций. Каждый европеец рассматривается здесь как потенциальный эксперт, явившийся для того, чтобы подготовить сокращение рабочих мест для местных жителей.

Самые злобные – это молодые люди под действием ката, традиционного наркотика. Листья этого растения обладают свойствами амфетаминов.

Большая часть молодежи не имеет работы и жует кат весь день, некоторые становятся очень агрессивными. Ко мне с криками приблизилась группа молодых парней. Гуэль попросил Захру быстро увести меня в машину. В течение часа он вел переговоры с охраной, прежде чем нас все-таки пропустили. У причалов рыболовецкие суда стояли рядом со старыми грузовыми судами. Перед одним из них рабочие складывали в контейнер мешки с ладаном и миррой, принадлежавшие компании Гуэля. По ближайшему пляжу шли дромадеры, предназначенные для Саудовской Аравии. Погрузка мешков, которые отправятся в Европу транзитом через Джибути или Дубай, дромадеры, идущие друг за другом по пляжу, – в этот день порт Берберы продолжал напоминать о временах караванов и парусников, груженных камедью.

С самого начала производство и продажа ладана были разделены между арабским и африканским берегами. Очень рано установилась некая форма морского сообщения между двумя побережьями – плоты, которые держались на плаву благодаря кожаным бурдюкам. Камеди, собранные в Африке, отправляли в порты современного Йемена, откуда начиналась дорога по суше.

К 1000 году до н. э. революция в одомашнивании дромадеров привела к появлению караванов. В течение десяти веков наземный путь благовоний заменил корабли Красного моря. В VII веке до н. э. дорога ладана в Египет была хорошо освоена. Собирались караваны, которым предстояло идти шестьдесят пять – семьдесят дней. Они отправлялись из Shadwa, самого большого порта Йемена, и проходили от тридцати до сорока километров в день вдоль западного берега Аравии через Медину до Петры и Газы. Петра была крупным торговым перекрестком с населением не менее восьмидесяти тысяч жителей, местом соединения всех караванных путей юга. Отсюда товары отправляли на запад, север и восток. Торговля камедями составляла главный источник богатства города. Именно благодаря караванам с ладаном стало возможным появление блестящей набатейской цивилизации, пока эволюция не привела к ее упадку. В I веке н. э. моряки изучили режим ветров, связанных с индийским муссоном, что дало возможность плыть на восток, чтобы напрямую связать Южную Индию, побережье Кералы, его специи и место, где будет основан город Пондичерри. Греки и римляне двинулись по этой новой дороге благовоний, дерева и смол Востока. На обратном пути они останавливались в Аравии, чтобы погрузить на борт мирру и ладан. Эта максимально выгодная торговля ознаменовала начало заката караванов. Начиналась другая история.

Когда мы вернулись в Харгейсу, Гуэль должен был закончить организацию нашего путешествия к деревьям. Для этого необходимы официальные разрешения, и полиция должна выделить двух вооруженных охранников, чтобы нас защищать и, вероятно, следить за нами. Пока мы ждали разрешения, Гуэль показал мне свое маленькое, совсем новое перегонное производство. Из сверкающих индийских перегонных аппаратов вытекало масло ладана красивого насыщенного желтого цвета. Глаза Гуэля сверкали от гордости, когда он показывал нам то, что еще совсем недавно могло показаться невероятным: промышленную переработку в стране, в которой практически ничего нет. Тут нужно все строить, все создавать, инфраструктура отсутствует. Три дороги и сеть троп, никакого высшего образования, нет ни техников, ни инженеров.

Посмотрев перегонные аппараты, я заглянул на склад. Строение было заполнено мешками с ладаном, которые поступают со всех пунктов сбора страны, наполненные «сырой» камедью. Это все то, что собрали с дерева. Затем нужно подвергнуть камедь сортировке, отобрав сначала очень красивые слезы, прозрачные или бледно-желтые, затем более темные, потом мелкие серого цвета и куски коры. За решающий этап сортировки отвечает женщина. Она взяла большой поднос, чтобы продемонстрировать процесс, и за несколько минут точными и быстрыми жестами превратила кучу кусочков в несколько маленьких гомогенных лотов. Захра объяснила мне, что компания была вынуждена научить эту женщину читать и писать. Обучение работников чаще всего начиналось со школьного уровня.

Феноменальный успех ароматерапии в США начиная с 2010 года привел к резкому повышению спроса на ладан. В сомалийском Пунтленде и в Сомалиленде это спровоцировало бурю. За несколько лет произошла дезорганизация традиционных каналов поставок, начался браконьерский и хищнический сбор камеди на самых доступных деревьях. Средства массовой информации забили тревогу.

Они писали о том, что ладан находится на грани исчезновения из-за бесконтрольной эксплуатации деревьев.

Гуэль предпочел смиренно улыбнуться, поскольку весь этот ажиотаж не соответствует его опыту в этой сфере. Запас деревьев в Сомалиленде огромный. Мирра занимает большие зоны страны, и Гуэль собирался показать нам, как он открывает новые площадки по сбору, где он учит сельских жителей собирать смолу с деревьев, с которых ее никогда не собирали. С ладаном все сложнее. Дерево любит высоту, скалистые склоны и крутые откосы. Деревьев много, но они рассеяны по горам от Эригаво на востоке до границы с Эфиопией на западе. Если на участках никогда не собирали смолу, понадобится время, чтобы их освоить.

А что же с ресурсами в Пунтленде? Гуэль объяснил мне, что никому доподлинно не известно, что там происходит, как собирают камедь, кто это делает, в каких условиях. Пунтленд по примеру официального Сомали стал зоной, в которой нет закона. Как бы там ни было, реальная опасность и санкции не позволяют туда попасть. Чтобы увидеть камедь Пунтленда, приходится довольствоваться посещением складов экспортеров в Дубае. Там сходится вся торговля камедями. В Дубае больше никаких историй о Сомалиленде, Пунтленде или Йемене. Только бизнес, запасы и предложение цены у перекупщиков и посредников. Непрозрачность и секретность взяты за правило.

Ближе к вечеру Захра представила мне все образцы мирры и ладана. Ароматы заполнили комнату, усиленные бризом. Мы пили чай и наслаждались одним из тех моментов наивысшего удовольствия, когда парфюм повсюду, но при этом неуловимый, обольстительный и таинственный, то приближающийся, то отступающий с потоками воздуха в близких сумерках. Мирра, всегда теплая и бальзамическая, мрачная и чувственная, летом и зимой обладает совершенно отчетливым запахом. Ладан душистый, в нем смешаны тона мастикового дерева и цитрусовых нот. Сложная, теплая композиция, напоминающая о дыме еще до того, как ладан подожгут.

Некоторые сорта ладана поступают с севера Йемена около границы с Оманом, вдали от военных действий. Традиционно закупщики из Сомалиленда, в том числе и те, кто работает на Гуэля, организуют там кампании по сбору камеди. Только здесь, на производстве, я яснее осознал, как близки берега Аденского залива, словно за время их древнего соседства парусные торговые корабли навсегда установили парфюмерную связь между Африкой и Аравией.

Мы отправились искать мирру к северу от Харгейсы в сопровождении двух автомобилей – один впереди, другой сзади, каждый с вооруженным охранником. Предстояло проехать 150 километров.

Официально охрана была приставлена для безопасности, но ее оплата – это своеобразный налог, источник небольшого дохода для солдат, ветеранов войны за независимость.

Вооруженные, в спортивных костюмах, два моих очень симпатичных охранника держались гордо. За те дни, что мы провели вместе, они вспоминали годы сопротивления. Сначала они скрывались за границей с Эфиопией, потом пошли в наступление против сомалийских войск из Могадишо и, наконец, победили. От этой войны один из них сохранил осколок в голове.

Бесконечная пустыня начинается с пригородов Харгейсы, песок сменяется камнями. Всюду пейзаж разбавлен разными видами акации, но она всегда невысокая, с типичной плоской кроной. Это был конец сезона засухи, первые дожди уже прошли. После них маленькие зеленые листочки появились в пустыне, этом царстве шипов и колючек, которыми покрыты все деревья. Семена акации, белые капсулы, твердые и остроконечные, которые легко было принять за цветы, сияли на солнце как миллионы мелких клинков. Я погружался в иной мир.

Под деревьями песчаная пустыня была цвета желтка и охры. Посреди пустоты пастухи стерегли стада дромадеров, которые умеют находить листья между колючек. Встретились нам и козы, и красивые сомалийские бараны, белые с черной головой. Расположенные на большом расстоянии друг от друга деревни выстроены вокруг колодцев. В этих селениях на палатках было больше кусков тканых покрывал и меньше пластика, чем в городе. Каждый из домов окружен по земле короной из веток, барьером шипов. Это отличное растительное заграждение, которое защищает от диких животных и возможных нежелательных гостей.

Песок закончился, дорога пошла по черным камням. Лунный пейзаж, в котором между тем продолжают расти деревья. Наша тропа пошла вверх, вскоре мы оказались в горах. На перевале перед нами открылся потрясающий вид на складки гор, оранжевых, красных и фиолетовых. Внизу следы зелени, где течет wadi, одна из тех рек, русло которых – это большие поля камней, пока после дождей вода в них не поднимется. На спуске мы проехали через густой лес, но опять-таки без листьев, и спугнули несколько семей антилоп и газелей.

Пока мы ехали, Гуэль и Захра объясняли мне, что сомалийское общество состоит из кланов и это тысячелетняя структура. Принадлежность к клану и его малым семьям определяет главное в жизни. Человек работает со своим кланом и на свой клан.

Эти связи, незаметные постороннему, управляют всем, начиная с выборов и заканчивая распределением зон сбора камеди и «правом собственности» на каждое дерево.

В деревне Дамаль Гуэль и его команда создали новый центр сбора мирры. На протяжении последних километров в пейзаже появились первые деревья, на которых собирают мирру. Это маленькое деревце, не выше трех метров, ветвистое, покрытое шипами. Оно быстро растет, у него очень нежная некрепкая древесина, и дерево не живет дольше сорока лет. Когда мы приехали, жители деревни собрались вокруг белого гостя и солдат. Девушки стыдливо остались стоять возле домов. Все мужчины хотели мне показать деревья, с которыми они научились работать.

Сбор зимнего сезона только что закончился. Мы направились к деревьям, выбранным для демонстрации сбора смолы. Сборщик снимает кусок коры толщиной несколько сантиметров на стволе и ветках в тех местах, которые он выбрал. Смолу собирают с помощью mangaf, снабженного двумя лезвиями простого деревянного рукава, который предохраняет кисть руки от шипов. На ране камедь появляется очень быстро, и через две недели можно приступать к сбору. Операцию повторяют в течение четырех летних месяцев, самого продуктивного сезона, потом начинают снова зимой. С марта по июнь дерево отдыхает.

Благодаря Гуэлю в деревне построили небольшой склад, чтобы хранить первые урожаи деревни. Это один из тридцати центров, которые он создал за несколько лет. В тени помещения несколько мешков со свежей миррой выстроились в ряд у глиняной стены. Это нежная блестящая липкая камедь, коричневого, почти красного цвета. В этом ограниченном пространстве она издавала мощный аромат. Нагнувшись над мешками, я оказался во власти запаха и, разумеется, подумал о волхвах. Кто из них принес мирру в Вифлеем, Мельхиор, Каспар или Бальтазар? Мирра будет сохнуть в течение нескольких недель, затвердеет, станет коричневой и образует скопления кусочков, которые плавятся от жара.

Касаясь пальцами камеди, я лучше понял древние тексты, в которых написано, что мирра «масляная» и перевозить ее следует в кожаных мешках.

После деревьев с миррой в пустыне наконец пришло время отправляться на встречу с ладаном. Накануне отъезда я увидел, как Гуэль говорит по телефону. Он был очень расстроен: по внезапному приказу полиции нам запретили ехать на восток, в большой регион, где собирают ладан. Гуэль представил программу нашей поездки заранее, получил разрешение, но такие непредвиденные ситуации случаются сплошь и рядом, как объяснила мне Захра. Гуэль заметался, задействовал свои связи. Непонимание, долгие объяснения, встречи в министерстве. Время поджимало. Я расстроился при мысли о том, что мне придется отказаться от встречи с деревьями, дающими ладан, когда я был уже так близок к цели. Это было похоже на крушение мечты. В последний момент по предложению Захры власти разрешили нам посетить другую зону. Поэтому искать ладан мы отправимся на запад, в направлении Сайлы и Джибути. Когда я услышал эту новость, меня охватило волнение.

Вместе с Захрой и Гуэлем я рассматривал карты путешествия, которое нас ожидало на следующий день. Я сравнил их с картами из моей книги, и Захра подтвердила, что мы будем искать деревья, дающие ладан, вдоль древнего караванного пути из Хараре в Сайлу. Слушая ответ нашей царицы Савской, я сдерживал эмоции, которые, как я уже знал, будут сопровождать меня в пути. Я рассказал им о Рембо в Эфиопии, «путнике в башмаках, подбитых ветром»[17], одержимом ходоке, говорившем на всех языках, торговце ладаном, растерянно пытавшемся придумать для себя жизнь после того, как в двадцать лет он прекратил писать. Его «Пьяный корабль» составлял мне компанию на реках Амазонии. Возможно ли, чтобы мы пошли по следам караванщика из Хараре?

Немного асфальта при выезде из Харгейсы, а потом началась тропа, идущая вдоль границы с Эфиопией. Тот же пейзаж с акациями, деревни с домами-палатками, пастухами, верблюдами. Нам предстояло встретиться с фермером из числа сборщиков Гуэля, который покажет нам свои деревья. После пяти часов пути неожиданно, словно из ниоткуда, он появился на краю тропы. Очень худой мужчина в изношенной футболке с сияющей улыбкой на лице держал в руках пластиковый пакет. Он сел к нам в машину, и мы поехали дальше. Долгие объяснения, колебания, повороты, мы начали подниматься по высохшему руслу реки. По тому, как фермер смотрел по сторонам, Гуэль понял, что в машине тот потерял все ориентиры и не осмеливается об этом сказать. Наконец он попросил разрешения выйти из машины, чтобы показать нам дорогу. Как только он пошел пешком, он как будто ожил и побежал перед машиной, широкими жестами показывая нам дорогу, которую наконец узнал.

Русло реки сужалось, наше движение вперед стало затруднительным. Мы оказались между двумя отвесными скалами, машина ехала по все более крупным камням. В конце концов мы тоже вышли и пошли за фермером пешком. Где же деревья? Сколько времени нужно, чтобы до них добраться? Жесты и широкая улыбка были единственным ответом. Для сомалийского фермера понятия времени и расстояния имеют совершенно другой смысл. Мы шли к деревьям, на этом все.

После часа ходьбы по камням мы оказались у подножия отвесного и крутого склона. Захра устала, она не хотела идти дальше, она больше не верила в обещанные фермером деревья. Один из охранников остался с ней. А вот наш проводник продолжал бежать, указывая на вершину холма. Сияя от удовольствия, подпрыгивая, он повел Гуэля, меня и вооруженного охранника вверх по склону. Он поднимался вверх словно серна, нам было за ним не угнаться. Каждое дерево, которое встречалось на нашем пути, оказывалось разочарованием. Гуэль подтвердил, что это не Boswellia. И вдруг я заметил цеплявшиеся за отвесный склон маленькие деревья, рядом с которыми наш гид активно жестикулировал. Это были они. Наконец. Молодые деревья, дающие ладан, почти недостижимые на такой высоте. Мы карабкались вверх, чтобы добраться до узкой террасы на скале.

Запыхавшийся, с колотящимся сердцем, я уцепился за дерево, встречи с которым так долго ждал.

В моем дереве не было ничего знакомого, ствол серый и нежный, под защитой тонкой пленки коры. Оно хорошо ветвилось, было молодо, и его основание уходило вниз между двумя скальными плитами, как будто оно погрузило корни в сердце горы. Внизу оставалась долина с руслом реки. Вид был завораживающим, диким. Я обвел взглядом пейзаж, и у меня закружилась голова. Я понял, что это тропа, по которой шел Рембо каких-то 130 лет назад. В памяти возникли многочисленные отрывки из книги, и я вцепился в серый ствол. В марте на ветках не было листьев. Поднялся ветер. Наш сборщик смолы подошел ко мне вместе с Гуэлем и объяснил, что дерево молодое, лет десяти, и с него смолу еще не собирали. Он достал свой mangaf, надел его мне на руку и показал, где нанести первую рану. Ветер окреп, солнце садилось, было холодно, и моя рука дрожала. Я отделил кусок коры, и сразу же мелкие капельки белого сока появились на обнаженной древесине.

Я был так близко к рождающемуся запаху ладана, что он ударил мне в лицо, сильный и уже такой узнаваемый.

Фермер показал отвесный склон напротив и отверстия в скале. В этих гротах он хранит урожай ладана в течение нескольких недель и только потом на осле перевозит груз на ферму. Сколько времени он занимается сбором смолы? Гуэль перевел мой вопрос. Мужчина умолк ненадолго, а потом с прежней улыбкой ответил:

– Я всегда этим занимался.

Испокон веков бессчетное количество времени уходит на скитания в поисках ладана по горам Сомалиленда.

Солнце садилось, я стал свидетелем редкого момента, которого так давно ждал. Передо мной были следы гения поэзии, отчаянно желавшего стать успешным коммерсантом ценой десяти лет приключений и страданий. Безумные и напрасные поиски нового смысла жизни в другом мире. В апреле 1891 года Рембо было 37 лет, он покидает Хараре совершенно больной, чтобы лечиться во Франции. Он не может ходить, так как его нога поражена раком. Шестнадцать носильщиков десять дней несли его до Сайлы.

Это был его последний караван, он умер несколько месяцев спустя.

Вцепившись в мое дерево, пристально вглядываясь, я все-таки мысленно увидел этот караван, медленно двигавшийся по тропе под деревьями, дающими ладан. Караван шел вперед, я наблюдал за его движением, а в моей голове всплывали стихи Рембо. От королевы Хатшепсут до Артюра Рембо время ладана не меняется. Для сборщика смолы, стоявшего со мной рядом, оно длится бесконечно. Я позволил каравану исчезнуть в аромате мелких белых капель, которые все так же вызывали во мне дрожь. Тут ничего не изменилось. Небо, камни, дороги и скалы, на которых растут деревья, откуда еще течет камедь.

Время неподвижно.

Эпилог. Путешествие в алхимию

К счастью, у парфюмерного путешествия нет конца. Майская роза, цветы апельсинового дерева, иланг-иланг, кедр, стиракс, ирис, гваяк… Так много других историй, и мне уже жаль, что я их не рассказал. Я все время остаюсь под впечатлением от богатства и количества ответвлений ароматной нити, которая соединяет источники эссенций, от пустынь Африки до чащи лесов Америки и Азии, от побережья Средиземного моря до тропиков. Я не устаю от встреч с ними и от встреч с людьми парфюма. Сборщики цветов в Болгарии или в Индии, «кипятильщики» смолы в Андалусии, сборщики бальзама в Сальвадоре или Лаосе, те, кто выращивает пачули, бергамот или сандаловые деревья, дистилляторы ветивера или лаванды. Столько ремесел, простых или сложных, архаичных или современных, столько необходимых звеньев в цепочке создания парфюма. Всюду меня завораживало молчаливое присутствие династий в общинах и семьях. Выживание производства смол или бальзамов, яростная решимость предпринимателей, их отчаянное желание добиться того, чтобы над землей по-прежнему парили ароматы, которые люди вдыхали на протяжении веков, все эти чудеса очаровывают меня.

Думая о том, что станет с их знаниями и их предприятиями, производители спрашивают себя, смогут ли они продолжать производство ароматов в завтрашнем мире. Что будет с ними и их натуральными продуктами, когда мир меняется с головокружительной скоростью? Образ жизни традиционных сельских общин вошел в зону сильной турбулентности. Столкнувшиеся с изменениями климата, с уничтожением лесов, с истощением почв крестьяне видят на экранах новую жизнь в городах. Миллионы крестьян и их детей не могут противостоять привлекательности мира менее сурового и полного обещаний. Фермы, деревья, перегонные производства, ремесла, связанные с парфюмом, которые я вижу, будут ли они такими же привлекательными и хорошо оплачиваемыми, чтобы удержать их? Несомненно одно: впервые, начиная с первого сбора ладана во времена Античности, вечность натуральных ароматов более не очевидна. Увеличение регламентов и требований в парфюмерной индустрии усиливает эту неуверенность. Охота на аллергены в эфирных маслах значительно усилилась, использование многих эссенций в композициях ограничено. Натуральное сырье, традиционно привлекательное и соблазнительное, теперь должно шаг за шагом доказывать свою безвредность. Нужно ли готовиться к сокращению натуральной палитры для будущих парфюмеров?

Парадокс, но никогда еще влечение западных потребителей к ингредиентам «из мира природы» не было таким сильным. Ради нашего здоровья мы хотим иметь натуральные экстракты в косметике и ароматизаторах, ради нашего благополучия они нужны нам в ароматерапии. Они необходимы для богатства и подлинности наших парфюмов. Одновременно мы требуем больше информации и прозрачности, если речь идет о происхождении этих экстрактов, о влиянии их производства на окружающую среду, об этике отношений с сельскохозяйственными общинами. Создатели духов и парфюмерные марки столкнулись с небывалой ситуацией, настолько же новой, насколько и требовательной. Спрос на продукты растет одновременно с нормами, ограничивающими их применение. Источники остаются уязвимыми и сложными, тогда как международные стандарты требуют все большей прозрачности.

Парфюмерная индустрия самоорганизуется, чтобы ответить на ожидания публики. Она устанавливает правила «этики подбора поставщиков», создает системы контроля, проекты поддержки общин, обеспечивает качество и репутацию. Тема сложная, и задача трудная. Но в последние несколько лет появилось много хороших проектов. Колодцы, школы и диспансеры для решения насущных социальных вопросов. Центры обучения сельскохозяйственным профессиям, чтобы подготовить подростков к достойной жизни в их деревнях. Технология во всех своих формах появляется в мире традиций: экономичное использование воды в сельском хозяйстве, ограничение применения пестицидов и удобрений, хранение данных в смартфонах фермеров. Общины долгое время игнорировали или презирали, теперь их открыли заново, им отводится главная роль. Подлинная революция – это сотрудничество четырех действующих лиц в цепочке создания парфюма: фермеров, дистилляторов, мастеров-парфюмеров и парфюмерных марок. Долгая традиция культа тайны в парфюмерии начинает уступать место прозрачности и этике. Наконец-то!

Я давно пребываю в убеждении, что будущее натурального парфюма находится в руках моих друзей-производителей. Филип, Джанфранко, Раджа, Джиджи, Франсис, Элиза, Захра и все остальные, замечательные мастера своего дела. Мне нравилось знакомиться с ними и вместе развивать технологии, которые побуждают их и их детей продолжать свое занятие. Ценность ладана, бензойной смолы или розы, которую признает парфюмерия, будет определяющей для их будущего. Готовы ли мы придать натуральному сырью статус люкса, которого оно заслуживает? Пока что этой привилегией пользуются только духи, в которые оно входит.

Я заканчиваю свои рассказы и глубоко ощущаю уникальный и почти волшебный характер этих парфюмов.

Путешествия позволили мне открыть алхимию, которая захватывает ароматическую субстанцию земли, чтобы совершенствовать ее перед тем, как распылить в воздухе. Как духовой инструмент превращает дыхание музыканта в мелодию, так перегонный аппарат конденсирует пар, превращая его в парфюм. Это похожее волшебство. Дыхание и пар вырываются из меди, чтобы стать музыкой или парфюмом, посланниками красоты мира.

Миллионы цветов, веток, кусков коры, зерен смолы попадают в перегонные аппараты, все они носители собственного пути в природе. Дистилляция превращает их в эликсиры, собранные и бесконечно концентрированные в одном флаконе. Когда вы его открываете, парфюм вырывается на свободу, постепенно восстанавливая завитки историй, которые были ему рассказаны. У него свой путь. После короткой остановки на коже человека он образует мощный и близкий шлейф на несколько часов. Потом он тихонько уходит, чтобы рассказать воздуху все то, что доверила ему земля в источниках всех ароматов мира.

Лексика. Словарь профессионала

Вещества

Экссудат – любое вещество, вытекающее из раны на дереве.

Бальзам – жидкий пахучий экссудат.

Камедь/смола – экссудат дерева, затвердевающий на воздухе. Камедь растворяется в воде, смола – в спирте.

Слезы – затвердевшие кусочки камеди или смолы.

Эфирное масло/ эссенция – результат дистилляции растения с помощью водяного пара. Не растворяется в воде, легче воды, поэтому отделяется от нее при помощи сцеживания.

Конкрет – пахучая помада, получаемая из растения с помощью сольвента.

Абсолют – растворимая в спирте часть конкрета, которую используют парфюмеры.

Экстракт/резиноид – продукт экстракции растения с помощью спирта.

Цветочная вода / розовая вода – душистая вода, результат дистилляции цветов в воде.

Техники

Подсочка – надрез на дереве, чтобы оно вырабатывало бальзам, камедь или смолу.

Анфлераж – древняя техника каптажа аромата цветов посредством раскладывания их на слое жира.

Дистилляция – производство эфирного масла с помощью циркуляции пара в растениях или в смеси вода – растения.

Экстракция – производство конкрета/абсолюта путем циркуляции сольвента в растительном сырье.

Перегонный аппарат – приспособление для производства цветочных вод или эфирных масел.

Конденсат – смесь воды и эфирного масла после возвращения пара дистилляции в жидкое состояние.

Флорентинец – сосуд, позволяющий собрать эссенцию с поверхности конденсата.

Экстрактор – аппарат для производства конкрета или резиноида.

Слова благодарности

Спасибо моему другу Лорану, который помешал мне не написать эту книгу.

Спасибо Гаранс и Виктору в память об Андалусии и вашей матери, спасибо за то, что вы пробудили во мне желание написать эти рассказы.

Элиана, эти хроники многим тебе обязаны. Внимательный взгляд, мощные идеи, многократное доброжелательное чтение, во всем этом часть твоего таланта. Бесконечно благодарен.

Спасибо Мари-Элен, бесценному проводнику в первоначальном тумане, и Орели, знакомой с этими берегами, неутомимой читательнице и решительной советчице.

Спасибо Ксавье, эрудиту в вопросах парфюмерии, безупречному в дружбе, и Пьеру, неутомимому соучастнику и талантливому бродяге.

От души благодарю всех тех, о ком я написал в этой книге, за то, что они разделили со мной эти моменты жизни. Сердечный привет друзьям из Naturals Together, присутствующих между страницами.

Спасибо всем парфюмерам, с которыми я пересекался с огромным удовольствием. Особая признательность моим персонажам: Фабрису Пеллегрину, Жаку Кавалье, Оливье Креспу, Гарри Фремону, Мари Саламань и Альберто Морийясу.

Я с теплотой вспоминаю моих вчерашних и сегодняшних попутчиков. Прекрасными были встречи в те годы, когда я работал в Ландах: Бенуа, Сесиль, Весела и многие другие. Я вспоминаю тех, с кем встречался в Женеве, в Грассе, в Париже, друзей из IFEAT. Марк и Сара, талантливые приятели от Индии до Италии, покупатели, производители, продавцы – все вы часть этой истории.

Я дружески благодарю Доминик Кутьер и Жана-Ноэля Мэзондье, которые открыли мне дверь в профессию.

Патрик Фирмениш, Арман де Виллутрей, Боэт Бринкгреве и Жильбер Гостин, спасибо за ваше доверие, ваши знаки дружбы и вашу бесценную поддержку нашего путешествия к источнику.

* * *

Примечания

1

Перевод Б. Пастернака.

2

Объяснение технических терминов смотрите в разделе «Лексика» в конце книги.

3

«Воспоминания» Симона Ригетти («Souvenirs», Simone Righetti), сентябрь 2005 года.

4

L’Âge d’or de la parfumerie à Grasse de Eliane Perrin, Edisud, 1987.

5

Продовольственная и сельскохозяйственная организация (ФАО) является специализированным учреждением ООН, возглавляющим международные усилия по борьбе с голодом.

6

«A la claire fontaine» – старинная французская песня XVII века (примечание переводчика).

7

Федерация промышленности эфирных масел и химических ароматизаторов (International Federation of Essential Oils and Aroma Trade).

8

Тинтин (Тентен) – молодой и энергичный бельгийский репортер с характерным чубом, главный герой серии комиксов «Приключения Тинтина» (примечание переводчика).

9

Конвенция по международной торговле дикими видами фауны и флоры, находящимися под угрозой исчезновения.

10

Артюр Рембо, «Пьяный корабль», перевод В. Набокова (примечание переводчика).

11

Там же.

12

L’Herbier Parfumé de Jean-François Butaud.

13

Plantes à Parfum de Hubert Paul, 1909, et La Parfumerie Moderne, juin 1910.

14

Nuit Des Rois – парфюм, выпущенный в 2019 году швейцарским ювелирным брендом Chopard в рамках коллекции «Королевские сады».

15

«Мысли», Блез Паскаль (примечание переводчика).

16

Rimbaud l’Africain de Claude Jeancolas, Editions Textuel, 2014.

17

Поль Верлен так назвал Артюра Рембо (примечание переводчика).

Content

Доминик Рок
Охотник за ароматами. Путешествие в поисках природных ингредиентов для культовых парфюмов от Guerlain до Issey Miyake

Пролог. Собиратели всего мира

Слезы Христа. Андалусия, ладанник

Голубая жатва. Горы Прованса, лаванда

Роза со всех концов света. Персия, Индия, Турция и Марокко

Птицы Шипки. Болгарская роза

Красавец из Калабрии. Бергамот из Реджо

Мастер-парфюмер и белый цветок. Жасмин от Грасса до Египта

Партнерство и слониха. Жасмин в Индии

Пионер и сборщики бензоина. Бензойная смола из Лаоса

Нежность коры. Шри-Ланка, корица

Королева печальных тропиков. Мадагаскарская ваниль

Листок с ароматом черного цвета. Индонезия, пачули

Земля тьмы и света. Гаити, ветивер

Факелы в горах. Перуанский бальзам в Сальвадоре

Жертвенный лес. Гайана, розовое дерево

Бесстрастные реки. Венесуэла, бобы тонка

Священное дерево. Сандаловое дерево в Индии и в Австралии

Лес королей. Уд из Бангладеш

Неподвижное время. Ладан Сомалиленда

Эпилог. Путешествие в алхимию

Лексика. Словарь профессионала

Слова благодарности

Примечания