Юрий Мори

Римаут

0. Выбор

В самом сердце города Блумензее, возле рыночной площади, располагался домик фрау Эльзы. Казалось, он стоял здесь всегда, так основательно выглядели его стены, черепичная крыша и окошко мансарды с толстой рамой из мореного дуба.

На первом этаже был крохотный магазин, полки которого ломились от дешевых безделушек. Все для туристов. Все на продажу. Ничего необычного — керамические собачки с потешно выпученными глазами и пластиковые шарики, внутри которых переливается Синее озеро, давшее имя всему городу. Конечно, здесь же — стопки маек с броскими надписями «Добро пажаловать в Город на озере!». В надпись на немецком вкралась досадная ошибка, что придавало майкам колорита и — как ни странно — увеличивало продажи.

Фрау Эльза, которой не чужда национальная тяга к порядку, заботливо выложила разноцветные футболки так, чтобы даже при случайном взгляде их стопка радовала глаз, и вздыхала. К сожалению, большинство этих сувениров сделано далеко отсюда, руками жителей восточной страны, которым, признаться, было все равно — wilkommen или welcome, да и куда приглашать — тоже не имело значения.

Лишь бы платили вовремя.

Следом за футболками Эльза собиралась расставить на витрине череду нелепых сказочных гномов, сработанных совсем уже кустарно. По краям их шляп торчали кусочки некрашеного металла, маленькие сморщенные личики вместо довольных улыбок украшали гримасы. Еще и посохи торчали куда-то в стороны, словно оружие шаолиньских монахов. Да и сами шляпки маленького народца не традиционного темно-зеленого цвета, а скорее нежно-травянистого, как молодая поросль весной. Нация торопливых дальтоников…

Вздохнув еще раз, фрау Эльза поправила крайнюю стопку маек и решила отложить раскладывание эльфов на вечер. За окном с пыхтением проехало одно из этих новомодных изобретений — мотоцикл на четырех колесах. На нем гордо восседали юноша — за рулем, и девушка — сзади, тесно прижавшаяся к водителю. Хозяйке магазинчика хотелось, чтобы это была именно девушка, потому как нравы нынешней молодежи… Они допускали всякое, а седоки были в массивных шлемах — по одежде уже давно не понять, кто есть кто.

— Лючия! Люч-и-ия!!! — громко закричали где-то рядом. Раздался смех, и мимо дверей лавочки пробежали две девчушки, в этих своих нелепых майках до пупка и нарочно порванных шортах. Скорее всего, итальянки.

Шумные бесцеремонные барышни, хотя и вреда от них никакого.

— Aspetta, Lucia, è un negozio di divertimento![1] — донеслось уже издали.

Одна Пресвятая Богородица знает, о чем это они. Хотя «негоцио» вполне могло означать некий итальянский шопинг. Вот им бы и продать эльфов, всю коробку! Девушкам, скорее всего, наплевать, какого цвета будут шапочки.

Фрау Эльза снова вздохнула. Хотелось закрыть магазинчик. Потом подняться на второй этаж, где располагалось ее небольшая квартира, снять надоевший народный наряд и глупую шляпку с лентами, заменив их на джинсы и рубашку. А после пойти повозиться в крохотном огородике во дворе. К несчастью, вспомнила она, опять увеличились платежи за отопление. Надо было заработать в этом месяце хоть что-то, иначе к зиме придется снова просить деньги у племянницы. Это, по меньшей мере, стыдно.

В свои пятьдесят шесть лет фрау Эльза была замужем всего несколько месяцев в далекой молодости, весьма неудачно. Детей у нее не было, и единственной родной душой на свете после смерти старшей сестры оставалась Маргрет.

— Добрый день, фрау! — Звякнул колокольчик и в магазин зашел высокий немолодой господин, аккуратно прикрыв за собой дверь. Лицо его было немного напряженным, словно он ломал голову над какой-то мучительной загадкой. — Мне нужно несколько сувениров… э-э-э, для родных и коллег.

Несмотря на то, что по-немецки вошедший говорил довольно чисто, чувствовался акцент, да и паузы между словами выдавали иностранца.

— Добрый день, добрый день! Добро пожаловать! — Фрау оторвалась наконец от маек, вытерла руки о вышитый фартук и поспешила к покупателю. — Вам нужно что-то особенное или на какую-то сумму?

— Я… Мне сказали… — покупатель явно замялся, то ли пытаясь вспомнить, то ли с трудом переводя с родного языка названия. — Мне нужен… э-э-э, хрустальный ключ. Да! Ключ из Блумензее. Меня попросили… — После этих слов он улыбнулся, сразу завоевав симпатии фрау Эльзы.

Хрустальный ключ? Весьма неожиданно для иностранца. Не магниты, не майка с видом озера и даже не китайские эльфы, а именно ключ?!

— Конечно, конечно! — поспешила ответить хозяйка магазинчика. — У меня есть несколько ключей. Пластик, стекло. А, хотите, есть еще несколько шаров для гадания. Прошу вас! Это здесь.

Она повернулась к дальней полке, почти в самом углу. Ключи были немного запылившиеся — не самый ходовой товар, она протирала их неделю назад, но сейчас вид у них был не самый лучший.

— Простите, фрау… — Покупатель не закончил фразу, и она подсказала:

— …Эльза. Меня зовут фрау Эльза.

— Спасибо. Так вот, фрау Эльза, мне нужен настоящий хрустальный ключ. Понимаете?

Незнакомец не сдвинулся с места, даже не вынул руки из карманов короткой курточки, но улыбки на лице у него уже не было, а в облике появилась тень некой угрозы. Странно, как меняет человека выражение лица, которое и до того не было приятным, а уж сейчас и вовсе.

— Не понимаю… — Фрау Эльза ответила машинально, но подумала совсем о другом. Кто?! Кто и зачем прислал этого человека?

— Бросьте! — повысил голос покупатель и медленно пошел к ней. — Вы все понимаете, и вы продадите его мне!

От симпатии к нему у фрау Эльзы не осталось и следа.

И все-таки: кто? Маргрет? Наставница? Они сказали бы и ее имя, значит, исключено. Тогда как он нашел ее? И, главное — что теперь делать? Он стоял между ней и выходом из магазина. Бежать наверх и попробовать запереться в квартире?

— Я не причиню вам ни малейшего… э-э-э, вреда, фрау Эльза! Не бойтесь, мне нужен только ключ. К тому же, я вам заплачу. Довольно много заплачу.

Как же, как же… Заплатит. Никакие деньги не возместят ей ключ. Настоящий. Доставшийся ей от наставницы.

— Вам же нужен сувенир? Возьмите один из этих… — залепетала фрау Эльза, мучительно желая, чтобы в лавочку зашли еще покупатели, пусть даже эти несносные итальянки. А лучше бы парочка полицейских. — Возьмите все эти ключи в подарок, и гадальный шар, и даже вот этого эльфа… Только уходите!

Странный мужчина повернулся к двери, и у нее отлегло от сердца. Он все-таки уходит!

Благодарю тебя, дева Мария, славься имя Твое!

Но радость хозяйки была преждевременной: мужчина дернул задвижку на двери и перевернул табличку за стеклом. Теперь любой на улице поймет, что магазинчик закрыт и, даже если подергает ручку, не сможет прийти ей на помощь.

Ох, как же страшно…

По улице с грохотом, от которого жалобно зазвенели стекла витрины, промчался тот же четырехколесный мотоцикл. Вот он с визгом затормозил прямо у двери магазинчика. Теперь седок на угловатом аппарате был только один. Угрожающий покупатель резко повернулся, чтобы посмотреть на источник шума, и фрау Эльза поняла — это ее шанс. Она схватила из стоявшей на прилавке возле кассы коробки первого попавшегося эльфа и, что было сил, запустила им в стеклянную дверь. Осколки брызнули во все стороны от уродливой дыры прямо над табличкой «Извините, закрыто», а увесистая фигурка едва не попала в шлем водителя квадроцикла.

— Ах ты ж… Черт тебя побери! — взревел жаждущий ключа покупатель, поворачиваясь к фрау Эльзе. Теперь лицо его покраснело, оно было искажено злой гримасой. — Старая ведьма!

Скинув шлем и бросив его на сидение, водитель за дверью подскочил и потряс за ручку. На него посыпались осколки, остатки остекления двери со звоном обрушились вниз. Сунув внутрь руку, водитель нащупал засов и открыл его, пнул дверь и очутился в магазинчике.

— Ты? — выдохнул грабитель и резко достал из кармана куртки какую-то непонятную штуку. Фрау Эльза не видела раньше ничего подобного — на пальцы напавшего на нее человека было надето нечто, напоминающее затейливую гарду шпаги, но, разумеется, без лезвия. Неясное переплетение кованых выступов, лепестков и узоров. Кастет?

Судя по виду, вещь была увесистая и очень старая. Куда старше всех ее сувениров вместе взятых. И гораздо дороже.

— Я. Конечно же, я, — спокойно ответил вошедший. Им оказался щуплый, совсем молодой паренек в яркой майке и джинсах.

Встретившиеся были явно знакомы, от чего фрау Эльзе никак не стало легче. Она вообще не понимала, что происходит. Дверь было жалко — теперь не меньше двухсот евро надо. Придется заказывать новое стекло. Плюс работа.

— Я первый за ним пришел, — сказал грабитель и протянул руку с надетой на него гардой в сторону паренька. — Убирайся!

— Сам уходи. Это не тот дом, здесь пусто. Орден совсем спятил, если посылает кого-то к непосвященным!

Грабитель неприятно улыбнулся, одними губами. Взгляд оставался замороженным, злым, как у мертвой рыбы.

— Хотя бы ключ… Это — тоже добыча.

Парень неопределенно хмыкнул и приказал Эльзе:

— Поднимайтесь наверх, фрау! Вам ничего не угрожает, но отсюда надо уйти.

— Она должна продать мне… — начал кричать грабитель, но его противник строго посмотрел на него. Крик прервался, словно мужчине заткнули рот кляпом.

— Идите, фрау! — мягко повторил юноша.

Не дожидаясь продолжения, фрау Эльза скользнула в приоткрытую дверь, за которой вверх круто поднималась узкая лестница, словно стиснутая каменными стенами. Десять ступеней, поворот, еще десять — вот она, дверь квартиры.

Запыхавшись, хозяйка магазинчика задвинула за собой тугой засов и почти без сил опустилась на небольшой пуфик. Где же мобильный телефон? Надо немедленно вызвать полицию, пусть они разбираются! Тут вам, слава Богу, не дикая страна, чтобы у почтенной фрау так нагло вымогали принадлежащую ей реликвию! Забавно, но у паренька, который ее, несомненно, спас, тоже был акцент.

Какие-то иностранные мафиози? Наверное, тоже итальянцы…

Внизу, прямо под полом, что-то громко засвистело. Раздались подряд несколько хлопков, и неимоверной силы удар сотряс весь домик. Приоткрытое по теплой погоде окно комнаты жалобно звякнуло, рама заскрипела и скользнула вниз, ударившись о подоконник. Что бы там, внизу, не происходило, лучше не присутствовать, грустно подумала фрау Эльза.

Раздался еще один громкий удар, сопровождающийся дрожанием стен. Внезапно пол под ногами сидящей хозяйки стал прозрачным, как стекло. Она посмотрела вниз и вскрикнула: ее магазинчика больше не существовало, сплошные обломки полок и прилавка, где в клубах белесой пыли валялись остатки ее товара. По центру показавшегося теперь огромным помещения, сплетаясь воедино и распадаясь, кружились два вихревых столба, белый и черный. Звуков слышно не было, и фрау Эльзе показалось, что она смотрит немой фильм.

Кино о гибели ее маленького бизнеса и надежд на более-менее сытое будущее. Да, если бы она согласилась использовать дар…

Черный столб был повыше, его пронизывали тут и там короткие багровые молнии, похожие на искрящую электропроводку. Белый же, пониже и потоньше, светил ровным ослепительным цветом, напоминая сошедшую с ума лампочку, мгновенно менявшую форму, размеры и положение в пространстве.

О, дева Мария! А ведь ей говорила Маргрет, что ключ не доведет до добра! Призывала ее избавиться от проклятого предмета, разбить его с молитвой и покаянием, а она отказалась… Наставница не простила бы такого, но ее здесь и нет.

Черный вихрь ударил особенно затейливой извилистой молнией в противника. Тот покачнулся и раздвоился, словно пропуская огонь сквозь себя, потом опять сложился вместе.

Фрау Эльза нашла в себе силы встать прямо на прозрачный пол и, придерживая подол платья, мелкими шагами пробежать в комнату. Сражение внизу и сильные удары не прошли бесследно: на пол попадали и раскололись сувенирные тарелки, которые любила привозить Маргрет любимой тете. Упала картина с видом водопада, обнажив дверцу встроенного в стену сейфа. Именно там и хранился хрустальный ключ, за которым пришел этот страшный человек.

Впрочем, человек ли?

Снова глянув вниз, фрау усомнилась в своей мысли. Там продолжалось столкновение стихий. Ни черный, ни белый явно не могли взять верх, но от первого этажа уже почти ничего не осталось. Вместо угла витрины был зияющий пролом на улицу, которой, впрочем, не было видно — только серая клубящаяся мгла, словно дым. Остальное заслоняли кровать и стоявший в углу комнаты платяной шкаф, но Эльза не сомневалась, что и там все разрушено.

«А чью сторону выбрала бы ты сама?», — прозвучало в голове фрау Эльзы. Она уже не могла отличить — то ли это ее собственная мысль, то ли кто-то другой строго и печально спрашивает ее об этом.

— Я… Я не знаю! Всегда буду на своей стороне! — сварливо ответила она вслух. Слова прозвучали в мертвой тишине странно и напыщенно, как будто она ругалась сейчас на кого-то невидимого. — Мне не нужен этот сатанинский дар!

«Как знаешь, Эльхен, как знаешь…», — грустно откликнулся тот же голос. — «Тогда это сражение будет бесконечным. Но для тебя все кончится быстро, ведь ты так и не сделала выбор».

— Выбор?! — она почти кричит. — Какой выбор? Между добром и злом? Они неразличимы! Любое действие — для кого-то благо, а для другого — вред. Я хотела никогда ни во что не вмешиваться!

«Если есть дар — им необходимо пользоваться… Так или иначе. Иначе он уйдет от тебя. А кто ты без своего дара, девочка?».

Деваться некуда. Придется сделать это прямо сейчас, хотя бы для того, чтобы выжить.

Фрау Эльза открыла сейф и достала ключ, не обращая внимания на бой внизу. В небольшом, сантиметров десяти в длину, предмете кружилась метель. Внутри изящного, старинной работы, полупрозрачного ключа шла какая-то своя жизнь. Полно, да хрусталь ли это?! Густые хлопья белого, чистого снега, сквозь которые то там, то здесь били черные молнии. Видимо, поздно…

Она зачарованно смотрела внутрь и даже не обратила внимания, как по стенам ее уютного домика зазмеились трещины.

…как рухнули перекрытия, погребая под собой ее маленький мирок…

…как взорвался на кухне газовый баллон, превращая жизнь, в которой она боялась сделать выбор, в черное клубящееся ничто с брызгами пламени…

…как ключ выпал из уже мертвой руки, свалился на заваленный пылающим мусором пол, словно пытаясь убежать из ада…

Как он растаял, чтобы возникнуть снова, но — не здесь. И не сейчас.

1. Кукольник

Небо было ярким, летним. Вот только много в нем, синем, белого: облака комками ваты, паутина следов самолетов. Неправильное небо, совсем непривычное.

К тому же — здесь на севере довольно холодно для середины сентября. Конечно, не Сибирь, солнце ласково грело черепичные крыши, брусчатые мостовые. Да и лежащих в теплых местах котов не забывало. Но осень не только по календарю. Если встать в тени, то непривычно свежий ветерок трепал волосы, старался продуть насквозь майку с портретами ребят из twenty one pilots — любимой группы прошедшего лета. По коже бежали мурашки, но девочка не сходила с места.

Агата задумчиво взяла аккорд на гавайской гитаре — подарке отца.

Осень… Звуки всех четырех струн рассыпались, словно хрустальные бусины, по уютному дворику дома, который решили купить родители здесь, в Римауте. Как капли росы легли на торчащие между плиток травинки.

Ей нравился дом. Было в нем что-то для нее непривычное, присущее только этим землям. Не южная неторопливость и лень, а строгость, нотка недалекой отсюда Германии. Красиво и стильно. Но одновременно он и пугал ее чем-то. Казался больше, чем был на самом деле. Притягивал и отталкивал, словно уродливые абстрактные фигуры в галерее родного Глобурга. Там она так же стояла, дрожа. И боясь, и любуясь.

А вот дворик отличный, только украшенная резьбой собачья будка в углу почему-то выглядела неприятно. Пустая, она напоминала брошенный хозяином дом, осиротевший и печальный. Собаку, что ли, завести? Это идея.

Правда, мама будет против. Не любит она животных. Она и людей-то не очень…

Сам домик вовсе не заброшен. На низком, из пары ступенек, крыльце у входной двери стоял его прежний хозяин. Он что-то деловито объяснял ее отцу. Павел Фроман терпеливо выслушивал немного нелепого, в расстегнутой рубашке и с всклокоченными волосами, человечка. Нависал над ним из-за большой разницы в росте. Голиаф и продавец.

— Разумеется, Антон! — время от времени говорил Павел. — Да, господин Рец.

Продавец вскидывал голову и обводил дворик взглядом уставших, припухших глаз. В том, как он смотрел, чувствовалась затаенная боль и… прощание, что ли? С этим местом, с неухоженным цветником вдоль низкого заборчика.

Даже с будкой, хотя как раз на нее Антон старался не смотреть.

— Господин Фроман… Мне, право, неловко повторяться, но я бы предпочел наличные. Понимаю, что необычно… — он развел руками. — Считайте это моим капризом… Зато цена! Цена просто отличная.

Отец вежливо кивнул. Цена действительно очень неплохая, на четверть ниже похожих предложений здесь, в Римауте. Да и самих предложений почти нет — крошечная квартирка на ратушной площади, да неухоженный особняк в соседней деревне. Сам город совсем маленький, а недвижимость стоит как на юге. То ли близость к горам сказывалась, то ли еще что-то. В любом случае лишних денег у семьи не было, дом надо покупать.

В Римаут Павла Фромана привела работа. После сокращения штатов найти новую работу было нелегко, и это место, в небольшом филиале банка МаниКэн, он счел за счастье. Сам-то он как-нибудь потерпел бы в съемной квартире на окраине Глобурга, но семья… Да и что это за будущее — терпеть? Нужно искать самому. Вот и нашел. Если показать себя с правильной стороны, перспективы в МаниКэн отличные. Сеть по всей Европе, филиалы в…

Но рано, рано об этом даже думать!

Осенний ветер таскал по плиткам двора фантик от конфеты, неведомо как попавший сюда, в это чистое и немного заброшенное место. Заставлял оживать кусочек шуршащей пленки.

— Вы уже говорили, Антон. Я решил вопрос, хотя это вызвало некоторые сложности. Деньги у меня с собой, я передам вам у нотариуса.

Продавец часто-часто закивал, Агата почему-то не могла оторвать от него взгляда. В Антоне чувствовались горе и слабость. Резкий душевный надлом. Впрочем, взрослые редко выпускают эмоции наружу, спрашивать она ни о чем не стала.

Да и кто бы ей ответил?

Из открытого багажника «аутлендера», стоящего на узкой площадке под навесом перед въездными воротами, с двумя тяжелыми сумками выбрался Виктор. У них с Агатой не очень большая разница в возрасте, всего-то три года, даже меньше. Но он чувствовал себя взрослым, а она… Она пока нет.

Укулеле, задетая внезапно сжавшимися в кулак пальцами, издала тревожный звук. От этого продавец дома заметно вздрогнул и посмотрел на Агату. Отец оглянулся и подмигнул ей: не шуми, скоро переговоры закончатся. Вик, проходя мимо, недовольно поморщился. Ничего, теперь у нее будет своя комната, играй — не хочу. Даже поздним вечером, вон какие толстые стены. Никому не помешает.

— Сейчас сын разгрузит машину, и мы с вами, Антон, сразу поедем к нотариусу, хорошо?

— Да-да! — опять часто закивал продавец, пропуская Виктора с сумками в дверь. — Моих вещей в доме нет, давно все вывез. Так что ключи против денег. Я вечером уеду отсюда. Надеюсь, что навсегда…

В глазах уже не просто боль — слезы. Но Антон больше ничего не сказал, а отцу было все равно. Им нужен дом. Пусть здесь не такой теплый климат, как на юге, зато свое семейное гнездо. Крепость в изменчивом мире. А если переведут в другой город, всегда можно продать. Судя по всему, даже с выгодой.

Виктор вернулся к машине и вытащил остаток вещей. Мать давно в доме, распаковывает и раскладывает их невеликое имущество по местам. Агата аккуратно убрала укулеле в чехол и тоже пошла внутрь. Она все-таки замерзла, да и пора знакомиться с новым жильем. Хотя… Какое оно новое? Дому лет сто, просто хорошо сохранился для своего возраста.

Отец повел продавца к машине. До Агаты донеслось всего несколько его слов, но прозвучали они слегка загадочно:

— Понимаете, я боюсь здесь оставаться… Как бы Уми не вернулся.

Отец остановился и напрямую спросил:

— Уми — это?..

— Собака. Всего лишь собака, наша с Лизой. Я боюсь, что Уми вернется…

Дальше Агате ничего не слышно, она уже внутри, в пахнущем деревом и специями доме. Слышит возню матери на кухне, но девочка не хочет сейчас помогать. Пусть Вик побегает, а ей хочется в свою комнату. И одеться теплее, с майкой и шортами она с утра промахнулась. Впрочем, в машине-то было тепло.

Скрипучая деревянная лестница с резными перилами вела на второй этаж. Там теперь их жилые комнаты, она уже знает — ее, Виктора, и спальня родителей.

Интересно, есть ли в доме вай-фай?

* * *

В автомобиле, стоявшем почти целиком в кустах чуть поодаль от ворот нового дома семьи Фроманов, сидел мужчина.

Он опустил ранее прижатый к глазам сложный объектив с направленным на дворик микрофоном. Мужчина явно пребывал в раздумьях. Он слышал весь разговор, он даже слышал, как Агата играет — кстати, у девчонки явный талант. Но вся эта информация не дала ему ровным счетом ничего. Цель его приезда в другом, а все эти мелкие странности с домом, оплатой наличными и судьбой какой-то собаки… Ему нет до этого дела. Пожалуй, стоило бы ехать следом за машиной этого Фромана и продолжать наблюдение. Не просто так же он приехал сюда, в Римаут. Предварительные сведения были довольно точными, но здесь, на месте — никаких зацепок.

Пока. Конечно же, только пока. Он никогда не приезжает зря и всегда добивается своего. Неприметный синий «пежо» тронулся с места и поехал следом, едва только автомобиль Павла добрался до ближайшего перекрестка.

* * *

Отец приехал через несколько часов, довольный и веселый. Агата как раз спустилась на кухню сделать себе бутерброд с ореховой пастой, поэтому слышала его рассказ.

— Мари, он совершенный псих! Нотариусу пришлось даже попросить справку о душевном здоровье. У него есть, кстати. Как это ни забавно. Но что он плел по дороге, Пресвятая дева!

Мама вопросительно посмотрела на него.

— Наш продавец, оказывается, был владельцем магазина игрушек. Не просто перепродавал все эти китайские трансформеры и куклы, нет! Он многое делал сам. Люди не хотели их покупать, но он делал и делал. Магазин пришлось продать. Немудрено, что он разорился! Еще у него была жена и куда-то пропала, — я думаю, просто сбежала от сумасшедшего. Возвращения собаки он боится, с ума сойти!..

Мария кивнула, наливая мужу луковый суп и раскладывая на тарелке хлебцы. На кухне уютно, все-таки умели раньше строить дома. Небольшие окошки с видом во двор, старая, но прочная мебель и удивительно современная плита, с кнопками и дисплеем, сразу приглянувшаяся матери. В углу равнодушно урчит холодильник.

Виктора не видно. Наверное, настраивает у себя в комнате сложный комплекс из настенного телевизора, пузатого системного блока и музыкального центра. Мальчишеские игрушки! Агата фыркнула над своими мыслями, но отцу показалось, что это он ее насмешил.

— Да, и не смейся. Я заехал в школу, дочка! — дожевав хлебец, сообщил Павел. — Договорился. С завтрашнего дня пойдешь, нормальное место, высшая ступень… С Виктором сложнее, приличные колледжи довольно далеко, придется подумать, где он будет учиться.

Сверху послышался приглушенный шум: братец явно подключил аппаратуру и теперь проверяет мощность звука. Если это на всю, то им повезло — в доме действительно толстые стены. Шум стихает. Наверное, сам не выдержал, уши завяли.

— Хорошо, папочка, — ответила Агата.

Она любит отца. И не только потому, что родной, — ей нравится смотреть на него. Высокий, с грубоватым лицом, он для всей семьи прежде всего символ надежности и спокойствия. Мать мягче, ей не решить и десятой доли проблем, которые так или иначе преодолевает для них отец.

— Вот и славно, принцесса. Одежда у тебя есть, старый рюкзак тоже пойдет, хотя бы до Рождества. Денег после покупки дома осталось маловато.

— Я понимаю, папа.

Мария тоже села за стол и посмотрела на Агату:

— Доченька, это новый для тебя город. Новые люди. Будь вежлива со всеми, нужно сразу создать себе хорошую репутацию.

В этом — вся мать. Репутация. Главное в жизни. Правила, устои, приличия.

Девочка начала быстрее доедать бутерброд, чтобы скорее вернуться в свою комнату. Она уже взрослая. Она все понимает. У нее свои интересы и своя жизнь, скрытая даже от Вика, не говоря уже о родителях.

— Да, мамочка. Все будет хорошо.

На стол падали крошки от тоста. Агата цепляла их пальцами и отправляла в рот. Привычки бедняков, так обычно говорит мама и вздыхает. Что поделать, они действительно небогаты.

— Представляешь, Мари, наш продавец дарил жене на праздники свои поделки! Он сам говорил — полгода назад сделал ей талисман. Какое-то местное словечко… А! Оберег. Игрушечного воина размером с ладонь. А жена все равно ушла. Можно, я не буду дарить тебе куклы?

Родители засмеялись, а Агату почему-то охватила неприятная морозящая волна, как из открытой дверцы холодильника. Непривычно. Надо будет подумать о причинах.

Раздался звонок в дверь.

В настолько старом доме ожидаешь нечто иное: колокольчик или вовсе дверной молоток. Но нет, вполне современная электронная трель. Четыре ноты. Отец вытер салфеткой губы и, удивленно вскинув брови, пошел открывать. Наверное, соседи пришли знакомиться. В таких маленьких городах это принято. Или нет?

Агата решила остаться на кухне: интересно же, кто пришел.

Отец вернулся еще более удивленным, чем уходил открывать дверь. За ним шел невысокий полицейский, заметно располневший, в мятой форме. Если бы не шевроны и кобура на поясе, он был бы похож на типичного продавца в маленьком магазине. Или на почтальона.

На вид ему было лет сорок, сорок пять. Сложно сказать точнее.

Вошедший обвел взглядом кухню, словно стремясь ткнуть своим крупным носом во все углы. Этот его нос в сочетании с маленькими глазками делал лицо местного полицейского неприятным. Не злым, но довольно несимпатичным. Игрушечный раздраженный тапир — вот на кого он был похож.

— Томас Каневски, полиция Римаута, — доложил тапир. Голос тоже не верх совершенства, скрипучий и холодный. — Представьтесь, пожалуйста. Нам так будет удобнее говорить.

— Павел Фроман. Мы только сегодня переехали в этот…

— Я знаю. Вы кто по профессии?

— Банковский служащий. Устроился в местное отделение МаниКэн.

Полицейский уже сидел за столом, записывая что-то в пестрый блокнот. Почерк у него мелкий, аккуратный. И писал быстро.

— Ясно, спасибо. А вы? — он повернул голову к женщине и вновь повел носом, будто принюхиваясь.

— Мария Фроман. Домохозяйка, — коротко ответила мать. Но не улыбнулась, видимо, полицейский ей тоже не понравился.

— Прекрасно. А девочка?

— Послушайте! Мы не в Северной Корее, в конце концов! — не выдерживал Павел. — Какое вам дело до моих детей?!

— У вас их несколько? — совершенно спокойно уточнил Каневски. Его ничуть не задевало волнение хозяина дома.

— Двое, — уже спокойнее проворчал отец. — Агата и Виктор. Сын сейчас наверху.

— Благодарю, — ответил полицейский. Дописал и перевернул лист. — Мне нужны ваши показания, господин Фроман. Вы же оформляли покупку дома у Антона Реца?

— Разумеется… — Павел немного озадачился. — У нотариуса. Он может подтвердить. Да вот и документы, я их еще не убрал.

— Нотариуса я опросил первым, — Каневски поднял взгляд от блокнота. — Вы оплачивали наличными? Довольно необычно в наше время.

— Это была прихоть самого Антона. Но я не понимаю, с чего полиции интересоваться такими…

Полицейский прищурился и записал в блокнот что-то еще.

— Дело было около часа дня сегодня. Все верно? Куда потом пошел господин Рец?

— Я не смотрел на часы, — ответил Павел. — Куда? Тоже не знаю. Мы расстались возле офиса нотариуса. На выходе. Я предложил подвезти, но Антон отказался.

Почему-то Агате стало совсем неуютно. Даже не ветерок — ощущение, что за шиворот вылили стакан холодной воды, и теперь струйки стекают по спине, вызывая легкий озноб.

— Господин Рец был убит. На автостоянке, возле своего автомобиля.

Мария негромко вскрикнула. Отец остался внешне спокойным, но лоб изгибом прорезала морщинка. Так бывает, когда Павла что-либо беспокоило.

Наступила тишина. Время, если вообразить его маятником часов, застыло в одной точке, зависло, как на неудачной фотографии, где у всех к тому же приоткрыты рты.

— Вы что, меня подозреваете?! — растерянно спросил Павел после паузы.

— Пока нет. Мы же беседуем у вас дома, а не в комиссариате. Просто опрашиваю. Денег ни на теле господина Реца, ни в его машине не обнаружено. Кто еще, кроме вас и нотариуса, знал о сделке?

Отец глубоко задумался. Морщина на лбу стала глубже. Вместо узкой канавки — улыбнись и уйдет — превратилась в каньон. Того и гляди, над ним начнут парить грифы.

— Никто… Вроде бы. Жена и дети, но они-то при чем?

— Вы кому-нибудь говорили? — так же спокойно уточнил Каневски у Марии. — А ты, девочка?

Он взглянул на Агату. Какие неприятные маленькие глазки! Ей было неприятно, но и отвернуться почему-то не получалось.

— Мы никого здесь не знаем, — ответила за обеих мать. — Кому я могла бы сказать?

— Нет, — коротко сказала Агата и все-таки отвернулась. — Папа, можно мне пойти к себе?

Павел рассеянно кивнул. Она встала из-за стола, спрятала банку ореховой пасты в холодильник и вышла из кухни. В полной тишине, прерываемой только шелестом ручки полицейского о лист блокнота. Маятник возобновил ход, но качался заметно реже, словно воздух сгустился вокруг воображаемых часов. Или — не воображаемых, а таких, как забавное старомодное сооружение у нее в комнате.

— Как он погиб? — Агата услышала вопрос отца уже от лестницы.

— Ножевые раны. Изуродовано лицо. Очень много крови, с трудом опознали, — ровно ответил Каневски. — Итак, подведем итоги… Хотя нет. Позовите мальчика, я должен опросить и его.

Агата поднялась по лестнице и толкнула дверь Виктора. Брат, конечно же, валяется на кровати с пультом приставки в руках. На экране стрельба и взрывы, ему это нравится.

— Спустись на кухню, — сказала Агата и ушла к себе, не дожидаясь ответа.

* * *

Ее колотил озноб. Только утром видела этого несчастного растрепанного человека, продавца, а вот его уже нет. Ужасно…

Агата взяла в руки укулеле, но пальцы не слушались. Она не сможет сейчас играть: перед глазами стоял взгляд Антона, полный боли и грусти. То ли она излишне чувствительна, то ли дело в чем-то еще. И это важно для нее, для всей семьи. Подумать. Ей нужно подумать.

Она пристально посмотрела на башенные часы в углу комнаты. Они стояли там, похоже, лет сто — массивные, из черного лакированного дерева, высотой почти под потолок. И не шли, хотя она первым делом приоткрыла дверцу, подергала за толстые цепи с гирьками на конце. Нет, никаких шансов. Жутковатое сооружение, зачем оно здесь?

* * *

Ужин прошел почти в полном молчании.

Нет, отец пытался говорить, что-то спрашивал у Вика, улыбался иногда, но всем было невесело. Само собой, Павла полиция подозревать не могла, но гибель пусть и случайного, но знакомого, да еще и довольно страшная… Мария говорила о школе, о важности образования, но Агата не слушала. У нее свои мысли, от которых время от времени отвлекал лежащий на столе смартфон. Сообщения от бывших школьных подруг. Лайки ее утренних фотографий домика в инстаграме. В сети кипела жизнь, даже завидно. А вот здесь было слишком тихо и слишком… неприятно. Утренняя радость от дома и дворика сошла на нет.

— Сегодня ложитесь пораньше, — сказала Мария детям. — Первый день на новом месте, столько впечатлений… Да и это…

Мать берегла репутацию. Для нее даже сказать «убийство» неестественно. Поэтому она оборвала фразу на середине.

Агата пошла в комнату, слыша скрип ступенек за спиной — Вик поднимался следом едва не бегом. Еще толкнет — с него станется. Грубый неуклюжий мальчишка. Он хороший, конечно, но мог бы быть вежливее. И тише, если уж на то пошло, а то топает как слон.

Последним, уже перед сном, Агате пришло сообщение по мессенджеру. Переписку с этим номером она всегда стирала сразу после окончания. Не хватало еще, чтобы кто-то увидел: слишком много возникнет вопросов. Особенно у мамы, она вечно боится непонятных знакомств. Неизвестных людей. Неясных ситуаций.

«Привет. Узнала что-нибудь по теме?».

«Пока нет. Но сегодня в городе снова убийство. Завтра буду спрашивать в школе».

«Будь осторожна».

«Ок».

На экране время отправки — половина двенадцатого. Стереть чат. Спать. За окнами давящая, чуждая после большого города тишина. Ни гудков машин, ни загулявших допоздна туристов.

Агата будет осторожна, все верно. Но — уже завтра.

2. Первая ночь

От старых стен веяло холодом. Наверное, чепуха, просто так кажется во сне, хотя Виктор точно не знал. Он проснулся в липкой тишине, будто обволакивающей его постель. Проснулся и посмотрел в потолок, куда падал отсвет часов на музыкальном центре — еле уловимое, размытое зеленое пятно.

— Принес же нас черт в деревню! — вслух сказал он.

Звук собственного голоса не успокоил, как обычно бывает после тревожного пробуждения. Наоборот, последующая тишина стала еще неприятнее.

Но ведь что-то его разбудило?

За толстенной — из пушки не пробьешь — стеной, разделяющей комнаты, вновь раздался неясный звук. Скрежет чего-то металлического, будто у Агаты стоял небольшой экскаватор, и сейчас он попытался прогрызть кирпич, звеня ковшом. Ничего необычного где-нибудь на стройплощадке, но не в комнате же девочки-подростка!

Одеяло долой. До выключателя идти лень, поэтому Виктор подсветил себе телефоном, ища на полу сброшенные вечером спортивные штаны и майку. Подвернулся под ногу лежащий вверх подошвой кроссовок. Отлично, еще бы второй…

Скрежет повторился. Он какой-то странный, приглушенный, непонятно даже, в комнате ли по соседству. Может быть, в коридоре, а то и на крыше. Иди пойми, если Виктор сам дом-то до конца не облазил вчера, некогда было. Точно не в подвале, остальные варианты возможны.

Второй кроссовок валялся под кроватью, в углу у самой стены. Пришлось лечь на неприятно холодный пол и вытянуть до упора руку, прижавшись щекой к раме кровати. Так… Еще. Ага, нащупал!

Он обулся и стал готов к выяснению отношений с экскаватором. В голове крутились нелепые картинки из «Трансформеров». Виктору показалось, что он обнаружит в комнате Агаты нечто подобное: сестра со скуки общается с роботами. И играет им на укулеле.

Парень начал смеяться. Тишина больше не казалась липкой и необычной, она вообще развеялась без следа, как обрывок паутины, небрежно сброшенный тряпкой. И никакого холода, кстати! Конечно, приснилось.

Дверь из комнаты под стать почти всему в этом доме — никакого пластика. Деревянное полотно в три пальца толщиной, висящее на двух мощных петлях. Рядом с начищенной медной ручкой — скважина замка. Добро пожаловать в девятнадцатый век! Здесь можно снимать исторические драмы и камерные детективы. Убийство в закрытой комнате или Арсен Люпен — грабитель холодильников.

На пороге Вик оглянулся: отсюда часы прекрасно видно. Три двадцать одна. Нелепо будет вломиться к сестре полчетвертого утра, но скрежет повторился. В коридоре он был слышен лучше, и звук явно шел из ее комнаты. Мало ли что там, нужно проверить.

Шаг. Еще. В отличие от лестницы, доски пола не скрипели. Он шел совершенно беззвучно. Привидение в кроссовках.

Перед дверью в комнату Агаты Вик остановился и прислушался. Да, это здесь. Причем вблизи был слышен не только скрежет, прерываемый секундами невнятного стука и шороха, но и чей-то тихий голос. От последнего по спине пробежали мурашки — если это говорит сестра, пусть даже во сне, завтра надо вызывать экзорциста из ближайшего собора. Голос низкий, мужской, но слова не разобрать. Возникло ощущение, что его обладатель бурчит себе под нос песню на неведомом языке.

Черт побери! Да это же наверняка воры! А он, Виктор, стоял тут с голыми руками. Зайдет и сразу же получит по голове… Только вот куда делась Агата? Или спит, или они ее связали, это чтобы не предполагать худшее.

Вик бегом вернулся в свою комнату и мучительно попытался найти хоть какое — то оружие. Вот увлекайся он бейсболом или гольфом, вопросов бы не было. Бита или клюшка прекрасно подошли бы к разговорам с говорящими экскаваторами. Но он фанат игр и телека, так что… Скейтборд?.. Хотя нет, стоп! Есть же гантели. Вот это нормально! Осталось найти, куда их сунула мать, разбирая вещи при переезде.

Он порылся в сумке, разбрасывая провода, книжки, носки и тетрадки. Есть! На самом дне лежали две блестящие даже в полутьме комнаты гантели по пять килограммов каждая. Обе сразу — тяжеловато, а вот одна вполне может послужить оружием.

В комнату Агаты брат ворвался, уже не задумываясь. Бегом, шумно хлопнув дверью. Только вот никаких воров там не было. По крайней мере, ЭТО, посередине между кроватью и стенным шкафом, не похоже на ночного грабителя. Черт его разберет, на что оно было похоже.

— Ты вообще… кто?! — испуганно воскликнул Виктор.

Фигура повернулась, лязгнув чем-то железным внутри. Почти двухметровое нечто на самом деле — не врали комиксы! — напоминало робота. Только очень странного. Сооружение было больше похоже на старинную игрушку: дерево, краска, короткие загнутые сабли в обеих руках, кривоватые толстые ноги в сапогах. Сквозь сочленения монстра пробивался лунный свет из распахнутых штор — Агата их никогда не закрывала.

— Р-р-р-м-м-м! — неведомо чем прогудела жуткая игрушка. Рта-то нет. Вместо головы у нее был металлический шар с нарисованными глазами и носом. Губы искривлены в застывшей презрительной ухмылке.

Как это у русских называется, матрешка?! Вряд ли детские игрушки настолько велики, даже у них… И уж совсем сложно было поверить, что нарисованные краской глаза могли так жутко светиться в темноте. Тревожные такие багровые угольки, как отблески гаснущего костра.

Виктор замахнулся гантелей, но ближе не подошел. Ему страшно. Ему дико страшно, как не было даже в детстве, когда он едва не утонул в море. Сунулся купаться в шторм, а потом не мог вылезти на берег — волны в последний момент стаскивали его обратно, срывая плавки, волоча к себе, в глубину. И рядом никого.

Фигура растопырила руки, отчего сабли уперлись в стены. Потом начала царапать вековой кирпич, раздирая обои и штукатурку. Именно подобные лязг и скрип разбудили Вика чуть раньше. На дверце шкафа, случайно задетой лезвием, остался глубокий разрез.

— Агата! — закричал Виктор. Теперь уж не до тишины и здорового сна окружающих, он перепугался насмерть. — Ага-а-ата!!!

— Р-р-р-м! — с другой интонацией, надо же… Словно посоветовала что-то.

Чудовищная матрешка начала двигаться прямо на парня, качая головой. Острые лезвия прорезали длинные царапины на стенах, потом резко, рывком, сошлись в воздухе недалеко от Виктора. Парень почувствовал колебание воздуха, прямо перед его лицом заскрежетали друг о друга сабли.

Вик ударил гантелей прямо по ним, добавляя звона и грохота происходящему. Как по резине ударил — спортивный снаряд отлетает назад, едва не вырываясь из руки. Надо бежать и звать на помощь, не справится ему одному с этим монстром. Виктор повернулся к двери, но ее не было — перед ним ровная стена, оклеенная старыми, как и везде в доме, обоями в крупную вертикальную полоску.

Сзади вновь раздался протяжный скрип, лязганье металла.

Парень ударил оттягивающей руку гантелей в стену, на которой остались глубокие вмятины, но понял, что так никогда отсюда не выберется. Он что-то заорал, то ли позвав родителей, то ли просто попытавшись защититься от ужаса животным воплем, в котором уже нет слов. Только страх и беспомощность.

— Нет! Не-е-ет! — он бросил ненужную гантелю на пол и начал лупить руками по стене. Позади него гремели и лязгали все те же кошмарные звуки, звон, скрипы.

Виктор сполз на пол. Ни сил, ни смелости — ничего внутри него не осталось. Только дикое желание жить, вопреки этой смертоносной кукле сзади. Вопреки всему.

Он не видел, как непонятное существо последний раз клацнуло саблями, покрутило головой, будто прислушиваясь к чему-то, и начало растворяться в воздухе, расползаясь и исчезая как клубы дыма. Через несколько мгновений сзади Вика уже никого не было, но он об этом еще не знал.

Я не знаю, зачем меня сделали. Мне даже думать тяжело: голова-то у меня — одна видимость. Шарик от подшипника с нарисованным лаком лицом.

А нет, знаю! Вспомнил: я же защитник. Талисман. Оберег. Воин со страхами хозяйки Лизы. Карманная игрушка для тех моментов, когда вдруг станет не по себе. И сабли мои остры! Я могу разрубить ими что угодно — от спички до тонкой веточки. Если хозяйке вообще придет в голову такая блажь — рубить мной что-то.

Она очень добрая, моя хозяйка. Добрая и немного несчастная, потому что у нее нет детей. Они с Антоном счастливы, но не совсем. Не вполне. Поэтому меня и сделали таким, не совсем добрым. Счастливые люди не делают женам кукол с саблями. Они делают погремушки, качели, игрушечных кукол и солдатиков, но — безопасных для маленького существа. Они греют в микроволновке молоко и не спят ночами.

Откуда я это взял? Непонятно…

Я тоже маленькое существо. Куда миниатюрнее собаки, ведь Уми больше метра в длину, а я в десять раз меньше. Обычно я стою на полке. Иногда хозяйка берет меня с собой. Стоял. Брала. Я путаюсь во времени и ничего не понимаю в часах. В одной из комнат дома я видел огромные часы, больше человека. Наверное, они сломаны. Стоят и молчат.

Но я сейчас не о часах. Я и сам не знаю, что делаю в этой комнате. Раньше здесь ночевал хозяин, когда засиживался в мастерской до ночи и не хотел будить Лизу. Тихо пробирался сюда и ложился спать.

И часы по-прежнему здесь. А за стеной комната для гостей, которых никогда не бывает. Забавно: комната для тех, кого нет.

А теперь я сам ничего не понимаю. В комнате чужие вещи. Пахнет не так, неправильно, другими людьми. Может быть, наконец-то приехали гости? Приехали и расселились по всему дому.

Но где тогда хозяйка?

Где Антон?

И самое главное — почему я стал таким большим? Стою посреди комнаты, а голова под потолок. Моя голова, сделанная из шарика, никаких сомнений. Откуда я здесь взялся и зачем?

Мне приказали. Кто-то страшный приказал, иначе бы я не послушался. Не Лиза и не хозяин — кстати, я по ним соскучился. Насколько я вообще могу скучать, я, уродливая кукла из крашеных обрезков дощечек, шарика от подшипника и двух кусков старых лезвий ножей.

А теперь я велик и страшен. Что большой — понятно, но почему страшный? Почему этот незнакомый мне паренек — наверное, из этих, из гостей — так страшно кричит, увидев меня? Одни вопросы. Вопросы, от которых моя железная голова плавится как воск на жаре.

— Не бойся! — говорю я. Ничего не выходит, только напугал еще больше.

А что-то толкает меня, жжет мою деревянную грудь, где нет сердца. Где нет даже места для сердца — откуда оно в обрезке старого ящика. Толкает к этому мальчишке и требует зарубить его саблями. Хочет зачем-то, чтобы по хозяйским обоям протянулись красные, застывающие как краска полосы. Чтобы я рвал и резал этого незнакомого мне человечка.

— Беги! — кричу ему я. Но он не слышит. У него истерика — я запомнил это слово, у Лизы была однажды. Тогда Антон обнял ее, усадил себе на колени и гладил по голове, пока она не перестала всхлипывать.

Может быть, нужно это?

Я иду к нему, растопырив руки — на шарнирах, с вделанными намертво лезвиями. Сейчас я обниму мальчишку и посажу к себе на колени. У меня никогда не было пальцев, жаль. Чем его погладить — не знаю.

Что-то толкает в спину, чей-то приказ. Но я не создан для убийства, я же защитник. Для меня это неновая мысль: если я такой большой, то могу и убить человека. Уже приходилось. Надо обдумать ее снова и принять решение. Но убивать не этого, другого, нашептывающего мне черные приказы. Того, что стоит за моей спиной и толкает, толкает, толкает…

За дверью кто-то бежит. Сюда. Я так привык к дому, что чувствую многое в нем.

Кто-то за дверью приближается. Мне — или тому, кто за спиной? — становится страшно. Да, именно ему. Меня отпускают прочные цепи, заставившие стать большим. Стать злым. Прийти сюда. Я распадаюсь на тонкие струйки воздуха, с сожалением глядя в затылок испуганного паренька. Он уже не кричит — хрипит, упав на колени и молотя кулаками по стене. Забавная железка, с которой он пришел, валяется на полу.

Меня гонит прочь одна сила, за дверью, и нехотя отпускает другая.

Та, что за спиной.

— Ты что здесь делаешь? — спросила Агата. — Чего орешь?

Загорелся верхний свет. Оттолкнув стоящую на пороге дочку, в комнату вбежал Павел. За ним, кутаясь в плед, шлепала босыми ногами мать.

— Что здесь происходит? — спросила Мария. Задела ногой гантелю, со скрипом откатившуюся по доскам, и поморщилась. Наверное, отбила себе все пальцы.

— Он… здесь? — с трудом выдохнул Виктор, с трудом вставая с пола. В залитой электричеством комнате, да еще и перед всей семьей было стыдно так уж бояться. Но страх не отпускал, держал холодными пальцами сердце, сжимал его. Пульс под горлом бился настолько гулко, что Вик удивился — как этот стук не слышат все кругом.

— Кто? — спокойно спросила Агата. — Нет здесь никого. Только один забавный подросток. Борец с кошмарами в чужой спальне.

Отец положил ей руку на плечо, призывая помолчать. Ему было непонятно, что происходит, но вечная пикировка между детьми сейчас явно не к месту.

— Кукла… Монстр… — с трудом глотая воздух, пробормотал Вик. Он чувствовал на щеках слезы, но даже не понимал: сейчас расплакался или еще тогда, один на один с чудовищем. Стыдно-то как… Почти восемнадцать, а рыдает как ребенок.

— Успокойся, нет здесь никого… Мария, срочно вызови врача, у парня шок. Я вчера записал все местные телефоны разных служб, как знал. Листок на кухне. Под магнитом на холодильнике. — Павел был нарочито спокоен и уверен в себе. Больше на публику, но куда деваться — отец семейства. — Я пока посижу с Виком. Кстати, дочка, а ты-то куда выходила из комнаты?

Агата задумчиво нахмурила брови. На ее полудетском лице это выглядит слегка комично, как ранний, не по возрасту, макияж.

— В подвал, папочка.

Виктор нервно оглянулся на нее. Потом посмотрел на стены комнаты, на мебель и не поверил своим глазам. Никаких царапин, разрезов, вообще ни следа от сабель в руках этого жуткого существа. Спальня сестры выглядела настолько безобидно, насколько это вообще возможно для старого дома. Легкий ветер шевелил гармошками штор по бокам окна, а за стеклом уже начало наливаться предрассветным сиянием небо.

— В подвал?! Но зачем? — успевая погладить по голове прижавшегося к нему и все еще всхлипывающего сына, уточнил Павел.

— Мне показалось, что меня зовут, — ответила Агата. — Я проснулась и пошла проверить. Там никого нет, кстати. Пожалуйста, не волнуйся.

Отец был искренне рад, что хотя бы ее успокаивать не надо. Он ничего не понимал, но сейчас и не до того — нужно сперва привести в чувство сына.

Мария побежала вниз, а Павел увел все еще плачущего, нервно оглядывающегося парня в его спальню. Так будет лучше, уж если Виктор настолько испугался чего-то здесь.

Агата внимательно посмотрела на измазанные, во вмятинах обои у стены — брат колотил кулаками именно там. Капли крови, уже расплывшиеся, мелкие, будто складывались в какой-то узор. В незнакомое созвездие, по которому можно было бы понять…

Хотя нет, ничего понять было невозможно. Она вздохнула и села на кровать. Сон и так безнадежно был испорчен странным зовом из подвала, куда пришлось спуститься. А потом еще и это. Когда она бежала вверх по лестнице, тоже слышны были вой и скрежет из комнаты, но родителям об этом говорить не стоит. Лишнее волнение, тем более что она сама не может сказать, что именно слышала.

Девочка взяла укулеле, подержала в руках, но потом отложила на место. Не время. Да и настроения нет. Ей все больше не нравился этот дом с его пугающими загадками.

Наушники и немного музыки из YouTube? Пожалуй, что так.

* * *

Доктора звали Кольбер. Павел даже не уточнил, имя это, фамилия, или вовсе — специальность. Совершенно не до того.

Виктор лежал, уткнувшись лицом в подушку, пока приехавший по срочному вызову доктор Кольбер, высокий, но какой-то рыхлый, совершенно неспортивного облика, со смешными усиками а-ля Эркюль Пуаро, водил по его спине фонендоскопом. Потом заставлял подняться, измерял пульс, смешно шевеля губами. Внимательно осмотрел зрачки в свете яркого фонарика. Зачем-то внимательно изучил сгибы локтей, постучал пальцем по венам. Напоследок обработал разбитые костяшки пальцев антисептиком и забинтовал их, из-за чего Вик сам себе начал напоминать боксера после тяжелой схватки.

— Приснилось… — пробормотал Кольбер. — Конечно, приснилось! Не может в нашем маленьком прекрасном городке быть эдаких ужасов. Не Голливуд же. Вы, юноша, кстати, никакое кино на ночь не смотрели? Нет? Странно… Обычно от этого бывает. И ничего… эдакого перед сном не принимали? Замечательно!

После этого он расспросил Вика о подробностях кошмара. Юноше было крепко не по себе, он отпивал из принесенной матерью кружки воду и, запинаясь, рассказывал. С самого начала и до того момента, как в комнату прибежали родные.

Павел стоял рядом с кроватью сына, испытывая некоторое бессилие — так обычно бывает, когда болеют дети. А это явно болезнь, стресс после переезда. Не более того, не стоило так уж сильно пугаться.

— Доктор, он обычно очень спокойный ребенок! Я бы скорее подумал, что кошмар приснится младшей дочери, но нет… Ничего не понимаю.

Кольбер закончил осмотр и начал писать какие-то рецепты и рекомендации, присев за низким столиком у стены, где стояла PlayStation. Покачал головой. После полез в свой чемоданчик и достал несколько блистеров таблеток. Параллельно врач успокаивал расстроенного отца и уверял Виктора, что это — уникальный для него, единичный случай — видимо, возрастной сбой психики.

Мария, уже полностью одетая, принесла медицинскую страховку сына. Доктор, дальнозорко отодвинув от глаз пластиковую карточку, аккуратно переписал с нее номер.

— Замечательно! Благодарю вас! — сказал Кольбер. — Так вот: по две таблетки успокоительного, утром и вечером. Плюс вот это лекарство, витамины и покой на протяжении двух-трех дней. Желательно… — он покосился на игровую приставку и телевизор, — исключить посторонние раздражители. Сон, гимнастика. Можно погулять по нашему чудесному Римауту, но, конечно, не в одиночку. Потом ко мне на прием, адрес на рецепте.

Мария унесла пустую кружку сына и пачку медицинских полисов — всех четыре, она захватила их вместе, не разбираясь.

Кольбер на прощание еще раз успокоил Виктора и выключил свет в комнате. В окно, несмотря на шторы, уже вовсю светило рассветное солнце.

Павел пошел вниз, чтобы проводить врача, но тот в прихожей остановил хозяина и нервно осмотрелся:

— Нас здесь никто не услышит, господин Фроман?

Павел удивленно приподнял бровь. Неужели диагноз хуже, чем врач старался показать при Викторе?

— Нет, все сейчас наверху. А что стряслось?

Кольбер провел пальцем по ниточке усов, словно колеблясь — стоит ли говорить. Потом решился. Сделал шаг к хозяину дома и, оказавшись совсем близко, тревожно прошептал:

— Вы зря купили этот дом, уважаемый! Я сам ничего не знаю толком, но слухи по городу очень уж нехорошие… Никто покупать не хотел, никто. И самого Реца убили, вы же слышали?

Павел, оторопев, посмотрел на доктора. Тот явно не хотел ничего больше говорить, просто с сочувствием смотрел ему в глаза.

— Да, но… Вот ведь, черт… С сыном все нормально? Мне сейчас только это важно — у него единичный кошмар или что-то тяжелее?

— С вашим сыном? С ним все хорошо. Просто я боюсь, это был не кошмар. Уехали бы вы отсюда…

Врач открыл дверь и, кивнув напоследок, просочился во двор. Павел посмотрел ему вслед, в голове была непонятная путаница из непонимания, испуга и удивления.

— Как — уехали? Куда?!

Но он разговаривал с уже захлопнувшейся дверью.

Осталось пожать плечами и пойти наверх. Спать сегодня не придется, некогда, пора уже неторопливо собираться на работу. Первый день на новом месте начался довольно странно, но Павел решил не обращать внимания. В маленьких городах люди всегда довольно странные: свободного времени много, поэтому в голове появляются самые дикие мысли. А ему надо работать. Много работать, и тогда карьера пойдет в гору.

Он медленно поднялся по лестнице и заглянул в комнату сына. Вик уже спал, приняв успокоительное. Перебинтованная рука свешивалась с кровати.

Агата сидела в наушниках, качая головой в такт одной ей слышимой музыке. Она не заметила отца, и он решил не отвлекать ее. Конечно, ей надо было бы поспать, но когда такое творится… Пусть сидит. Павел прикрыл и ее дверь.

Девочке не мешала музыка. Она думала, но никаких выводов пока не получалось. Главное — подвал. И еще нечто, так напугавшее Вика. Истина крутилась возле этих вещей, но упрямо не складывалась в понятную картинку. Пока не хотела.

3. Будни Римаута

Павел уехал на работу еще до восьми.

Как ни странно, отделение банка здесь открывалось с утра, в часы, которые в большом городе показались бы слишком ранними. Но тут не нужно час (а то и больше!) добираться до работы. Не было метро. Не было душных автобусов. Соответственно, нет и пробок — весь городок можно было объехать за полчаса, а обойти пешком — за три. Четыре десятка улиц, центральная площадь с фонтаном перед ратушей, небольшие пригороды, упиравшиеся в лес, железнодорожная станция совсем уж на отшибе — вот и весь Римаут. Да, еще старое кладбище на пригорке возле северной дороги и узкая река, зигзагом пересекающая городок. Единственный мостик над ней, которому за двести лет и имя-то не присвоили. Просто — мост, другого-то нет.

Управляющий, господин Фредерик, уже ждал у входа в банк. Сидел в машине и читал что-то с экрана блестящего, явно дорогого телефона. У Фредерика наблюдались обширная лысина, трое детей и жизнь настолько размеренная, что он не отказался бы от дозы адреналина. Но вот беда — никаких волнений в жизни местных банкиров отродясь не случалось. Грабить здесь нечего, в хранилище денег меньше, чем в кассе приличного супермаркета. Все же теперь безналичным образом: карты, переводы, виртуальная экономика.

— Доброе утро, господин Фредерик!

— Аналогично, господин Фроман! Прекрасная погода сегодня, не правда ли? — Управляющий, слегка отдуваясь, выбрался из-за руля своей «тойоты», аккуратно запер ее и повел Павла к входу:

— Я распоряжусь предоставить вам право открывать помещение, — просопел он. — Вы же молодой, вот и будете приезжать первым. Традиция, знаете ли!

Фроман вежливо усмехнулся. Толстяку было просто неохота приезжать на работу первым, вот и все традиции. Но пусть будет так, это даже удобно.

— Как скажете, господин управляющий, — кивнул Павел. — Я очень рад этой работе.

Это правда. Он действительно был рад работе, рад новому дому — несмотря на вчерашние и ночные странности. Он был молод и уверен в себе, только с таким настроем и надо браться за дело.

— Мне вчера звонил Каневски, расспрашивал о вас, — продолжил управляющий, звеня ключами. — Откуда, кто, рекомендации… Он очень дотошный господин, наш славный Томас! И это правильно, да, правильно. При его-то работе.

Дверь наконец поддалась усилиям Фредерика и открылась.

— Вот сбоку пульт сигнализации. Код три восьмерки двадцать, не забывайте. Иначе все три машины местной полиции будут здесь через три минуты. Ничего страшного, меня и самого не раз пытались так арестовать! — управляющий заливисто засмеялся. Даже приезд дежурных служил каким-никаким развлечением в жизни. Павел бы не поручился, что шеф иногда специально не забывал отключить сигнализацию.

— Так вот, — мгновенно становясь серьезным, продолжил Фредерик. — Рекомендации у вас отличные, служба безопасности МаниКэн тоже проверила вас досконально. В общем, я его успокоил. Если бы не гибель бедняги Реца, вы бы вообще не попали в поле зрения Томаса. Кстати, он обещал зайти сегодня, что-то уточнить у вас.

— Никаких возражений, — сухо ответил Павел. Эта ищейка со скуки решила его замучить допросами вместо того, чтобы ловить настоящего преступника? Ну и нравы в этом городке…

— Не обижайтесь, господин Фроман! — управляющий посмотрел на него через плечо, отпирая очередную дверь. — Томас, как и я, здесь родился и вырос. Всех знает. После пожара, в котором погиб пьяница Маркас, уже с полгода никаких событий. Тишина. Скука. А Каневски одинок, отдает всего себя работе, дома-то делать нечего. Поговорите с ним еще разок, ведь это для вас не сложно?

Дверь в кабинет управляющего открылась, и они зашли внутрь. Обычное офисное помещение, ничего необычного. Несколько сертификатов с размашистыми подписями на стенах, стол, кресло, шкафы. Тянуло прохладой от висящей в углу сплит-системы.

— Я вчера опять не выключил кондиционер! — воскликнул Фредерик. Кажется, и это его развлекло. — Пора пить эти новые таблетки для памяти, пора…

Он показал Павлу его кабинет, остальные помещения банка — здесь и десяти комнатушек не наберется. Но — МаниКэн, самый настоящий. Хотя и в игрушечном масштабе.

До обеда Фроман входил в курс дела, знакомился с коллегами, принимал первых посетителей. Обычная рутина, офисные стандарты. В свободные минуты ему показали кофемашину, и Павел с удовольствием сварил себе чашку американо. Жизнь входила в то русло, о котором он и мечтал в поисках работы, но потом пришел этот занудливый полицейский и испортил благостное настроение.

— Господин Фроман? — Каневски был подчеркнуто обходителен, но настойчив. — Нам необходимо еще раз поговорить.

— Как вам будет угодно, — ответил Павел. — Но хочу заметить: вы вчера довели моего сына до стресса, я буду жаловаться!

Каневски сел в кресло для посетителей, выложил на стол из сумки уже знакомый блокнот, ручку и телефон.

— Сына? Я? Чепуха, — отрезал он. — Я был предельно вежлив. Ему нужно лечить нервы, если обоснованный визит инспектора полиции приводит к стрессу. Кстати, в чем этот… стресс выразился?

Павел коротко рассказал обо всех событиях ночи. Каневски сперва писал, потом отложил ручку и дальше просто смотрел на мужчину внимательным взглядом. В нем сквозило профессиональное недоверие, как у психиатра, принимающего явно ненормального пациента.

Закончив, Фроман добавил:

— Если не верите, уточните у доктора Кольбера. Мы его вызывали под утро. Он обрабатывал раны на руках и выписал сыну успокоительное.

— Уточню… — процедил инспектор. — Еще я уточню в отделе ювенальной юстиции, что грозит родителям, подвергающим здоровье подростка опасности. Но я зашел вовсе не за этим. Вы утверждаете, что больше не видели господина Реца после встречи у нотариуса?

Павел, кипя гневом, что они же с Марией могут оказаться виновными в испуге сына, кивнул. Говорить он опасался — сейчас скажешь этому служаке что-нибудь не то и окажешься крайним.

— А как вы объясните, что сторож на стоянке видел некоего незнакомого мужчину перед обнаружением тела убитого?

— Вы что, всерьез считаете, что я довез продавца дома до стоянки, изрезал его ножом, забрал деньги и поехал договариваться о школе для дочери? Ну, знаете…

Павел даже перестал злиться. Вся эта история начала напоминать ему плохой детектив. С элементами абсурда.

— Я пока не знаю, что считать, — осторожно ответил Каневски. — На вашей одежде должны были остаться следы крови, но все свидетели утверждают, что вчера вы не переодевались. Показания совпадают. Не знаю… Но мне кажется, что вы как-то замешаны в ограблении и убийстве. Все это дурно пахнет.

— Ничего никак объяснить не могу. Мне нечего добавить, — ответил Павел. Ну его к черту, этого чокнутого полицейского. Сам не понимает, что несет. Он, Фроман, — и убийство?! Какая чушь!

— Если что-то вспомните, — традиционно завершил разговор инспектор. — То позвоните. Вчера вот забыл оставить вам визитку.

Он положил бумажный прямоугольник на край стола и вышел из кабинета. Визитка немедленно полетела в корзину для бумаг, Павел даже не посмотрел, что там написано. Хватит с него, хватит!

* * *

Агата сверилась с навигатором в телефоне. Все верно: вот их дом, со спутника видно даже черточку будки во дворе. Вот начало улицы, выводящей к ратуше. А школа — единственная на весь городок — находилась слева от площади. Улица Бургомистров. Их улица, кстати, почему-то называлась улицей Башни. Какие-то средневековые воспоминания?

«Маршрут построен», — пропищала было трубка, но девочка уже свернула программу. Какой тут маршрут? Десять минут неспешной ходьбы.

Занятия начинались в полдесятого. Агата успела не только собраться, но и позавтракать. Правда, вдвоем с мамой, что всегда было испытание для нервов. Отец давно на работе, а проснувшийся Вик попросил принести еду ему в комнату. Больной же.

Пусть ест, где хочет, лишь бы не плакал.

На улице снова тепло. Даже странно, что она так замерзла во дворе вчера днем. Сегодня по ощущениям настоящее лето, да и деревья еще зеленые. Вот только небо… Ну и бог с ним, на осеннее небо можно не обращать внимания, хватает и других забот.

Калитка скрипнула, закрываясь, и Агата впервые вышла в город. Одно название, конечно, что город. Улица совсем сельская — с одной стороны ряд домиков, похожих на их собственный, а с другой — заросли высоких кустов. Тихое место, какой уж тут шум по ночам! Правда, в тупике, которым заканчивалась их новая улочка, стояла какая-то синяя машинка. А больше — никаких признаков жизни.

Она вспоминала, с чего все началось под утро. Вспоминала и шла по узкой полоске асфальта к перекрестку. Там их половинчатая улица соединялась уже с настоящей: такие же небольшие дома, утопающие в ветках деревьев, но по обеим сторонам дороги. Опять же — ни людей, ни машин. Городок казался вымершим, и только звук ее шагов нарушал тишину. Агата с интересом вертела головой, после Глобурга здесь все было в новинку.

* * *

Агату перед рассветом разбудил женский голос. Незнакомый, звучавший печально и тихо.

«Девочка… Мне нужна твоя помощь».

Вот так — ни больше, ни меньше. Конечно, она встала, оделась в то, что было под рукой и тихонько, стараясь не скрипнуть дверью, вышла в коридор. Темнота, да и спят все, но голос не утихал. Он звучал изнутри, в голове Агаты. Похоже на сон, только все это наяву.

«Я в подвале… Помоги мне! Никто больше не слышит…».

Ступеньки лестницы были еле видны, она нащупывала очередную ногой и спускалась, держась за перила. Почему-то не возникло ни малейших вопросов, кто зовет ее, и чем она может помочь. Агата прошла по первому этажу до дверцы, за которой начиналась подвальная лесенка. Всего десяток ступеней, выложенных из старых камней, но не прямо вниз, а из двух частей: пять ступенек, поворот направо на узкой площадке и еще пять вниз.

* * *

Странная конструкция, но и это ее не удивило.

Опомнившись, что слишком темно, Агата включила фонарик в смартфоне. Да, вот так гораздо лучше. Могла бы сразу сообразить.

Подвал был большим, длиной с весь первый этаж дома и лишь немногим уже. Кирпичные стены, арки, поддерживающие от обрушения, земляной пол с неплотно уложенными длинными досками в качестве покрытия. Не то, чтобы сыро, но… как-то влажно. Ноги в наспех надетых тапочках слегка скользят.

Груды ящиков. Не современных пластиковых контейнеров, нет — деревянных, из досок, с обитыми железными полосками боками. На уголках тоже отсвечивает металл. Какие-то бочки вдоль стен, запылившиеся бутылки, доски, куча старой одежды в углу. Пачки старых газет, перевязанных истлевшей бечевкой. Пахнет сыростью и слежавшейся землей — в городе такие ароматы и не сыщешь, только где-нибудь в лесу.

В дальнем углу подвала желтой заплаткой на серо-коричневом фоне выделялась куча песка, частично раскиданного по полу, но явно брошенного на середине работы.

Яркая точка светодиода в телефоне освещала хорошо, но недалеко. Здесь бы обычный фонарь, на батарейках. У отца есть такой в машине, но не возвращаться же… Тишина. Нигде ничего не капает, не шуршит. Полностью мертвое место, кому отсюда звать, зачем?

— Здесь кто-нибудь есть? — шепотом спросила Агата. Звуки гасли, будто их впитывали стены. Никто не откликнулся.

А ведь страшно, запоздало подумала девочка. Сыро, холодно и неуютно. Ощущение полусна прошло, и она задумалась о происходящем. Кому здесь быть?

«Я здесь…», — вновь слышится в голове. — «Помоги мне…».

Слова оборвались. Агата повертела головой, подсвечивая телефоном то ящики, то стены, заглянула в самые дальние уголки подвала. Потолок нависал над девушкой, словно давил ее своей бездушной громадой. Она взглянула вверх и увидела пробежавшие тени — словно дым, в порывах ветра ткущий странные картины. Женщина с собакой на поводке. Нет, не женщина, почудилось — просто движение, сотканное из паутины и ночного страха. Агата посветила туда фонариком и… Нет, никого. Она вернулась к лестнице наверх, вышла, и уже отсюда, с первого этажа, услышала истошный крик брата. Побежала и попала в свою комнату на секунду раньше родителей.

* * *

Она отвлеклась от воспоминаний.

Улица вывела Агату в центр городка. Вот здесь уже была какая-то жизнь, не то, что на окраине: пахло булочками из призывно открытой двери пекарни, молодой парень с ведром и тряпкой отмывал витрину магазина одежды от пыли. Очень медленно, изредка сигналя, проехала машина. Водителю приходилось пропускать всех — степенную даму с сумкой для покупок, пару школьников, полицейского, вышедшего из кафе с пончиком в руке.

Отец замучается здесь ездить, вдруг подумала Агата. Он же привык к большому городу, к другим скоростям. Про Виктора — любителя погонять, и говорить было нечего.

Машина пропустила и ее, переходившую площадь перед ратушей, объехала фонтан по кругу и скрылась в одной из радиально уходивших в стороны улочек. Мимо проехал на велосипеде насупленный почтальон, то ли сильно невыспавшийся, то ли болеющий чем-то. Уж очень у него было несчастное лицо. Хмурое и искаженное неприятной гримасой. Форменная сумка сползла с плеча и время от времени хлопала мужчину по бедру, тоже не добавляя ему оптимизма.

Странно, но в отличие от Глобурга, в городке вообще не было видно собак. Вот кошек — сколько угодно: и спавших на мостовой, и бредущих по своим делам; одна даже на бортике фонтана улеглась, внимательно рассматривая прохожих. А собак даже не слышно.

Школа нашлась ровно в том месте, где ее и советовал искать навигатор. Двухэтажный домик с крупной фигурой совы над входом. Птица выглядела сытой и довольной жизнью, что сразу поднимало настроение входящим. Внутри оказалось всего трое учителей, да и детей — от шести и старше — не больше трех десятков. Римаут совсем маленький, а в окрестных деревнях тоже не сказать, чтобы многолюдно.

— Меня зовут Агата Фроман, — представилась она всем сразу, заходя в класс.

Учительница, госпожа Петерс, кивнула, записала ее фамилию и предложила занять свободную парту. Таких мест было полно, но Агата предпочла сесть не одна, а рядом с девушкой чуть младше себя, с выкрашенными в розовый и фиолетовый прядями волос. Неожиданно яркое пятно в скучном школьном быте, надо было познакомиться. Краем глаза она оценила и пару парней чуть левее, один так, ничего… Но не к ним же было садиться.

— Я слышала, ты — Агата, — сказала новая знакомая и представилась сама. — Я Энни. Ты к нам надолго?

Агата расстегнула рюкзак, вынимая тетрадки. Потом поискала ручку.

— Не знаю. Пока папа будет работать здесь.

— А-а-а! Это же вы купили дом убийцы? — неожиданно спросила Энни. В глазах у нее были интерес и немного страха.

— Какого… убийцы?! — оторопев, переспросила Агата. Перед ее глазами мелькнул несчастный продавец дома, в последний раз смотревший на свой бывший дворик.

— Кукольника же! — откликнулась Энни. — Страшный человек, так моя мама говорит…

Госпожа Петерс неодобрительно глянула на девочек. Они замолчали, и начался урок: ненавистная математика, но что ж поделать. Агате было страшно интересно, почему господина Реца считают убийцей, но она сдерживалась до перемены. За открытым окном, словно комментируя скучные формулы на доске, переговаривались птицы. Вся атмосфера в школе, как и в остальном городке, была сонной, словно переехав сюда, проваливаешься лет на пятьдесят назад.

После урока девушки вышли из класса. В буфет идти было рано, а вот поговорить — в самый раз.

— А вы откуда приехали? — спросила Энни уже в школьном дворе. Короткая аллея и скамейки под фонарями напоминали городской парк. Только очень маленький. Карманный.

— Из Глобурга. Это на юге, — сообщила Агата. Она присела и обнаружила, что скамейка была неожиданно удобной. Даже лучше сидений у школьных парт.

— Я знаю, — махнула рукой Энни. — На географии рассказывали. Почти пятьсот километров отсюда. Там же у вас море?

— Море… — грустно ответила девушка. По нему Агата уже начала скучать. Безбрежная синева, смыкающаяся с небом где-то вдали, рыбацкие катера и птицы. Много-много птиц, с криками кружащих над причалами.

— У нас моря нет, — добавила Энни. — Только речка, но она совсем мелкая и неинтересная. Да и весь Римаут скучный как уроки у Петерс.

Они засмеялись, почувствовав, что так и начинается дружба. На день или на всю жизнь — тут уж как повезет, но взаимная симпатия налицо.

— А почему ты назвала кукольника… ну, Реца, убийцей? — спросила Агата. Этот вопрос очень мучил ее и наконец-то прорвался наружу.

— А ты про него ничего не знаешь? Ну да, второй день же в городе… Ну тогда слушай.

* * *

Еще полгода назад Антон Рец и его жена Лиза были обычными жителями Римаута. Не богатыми, но и не бедными. Средними.

У Реца была маленькая лавочка, магазин игрушек на улице Короля Вахо, в подсобке которой он устроил мастерскую — во дворе их дома была еще одна, но совсем уж маленькая. В «Игрушках Реца» продавались и обычные заводские развлечения для детей, но была отдельная полка с самодельными куклами. Нередкие в этих краях туристы, попав в магазин, охотно брали именно их. Что там трансформеры или вездесущие квадрокоптеры — их везде полно! А вот купить куклу в национальном наряде, да еще сделанную вот этим человеком, его руками, это — всегда привлекательно.

И Антон, и Лиза были местными, что в таких крохотных городках всегда важно. Их уважали многие, семья и магазинчик были частью Римаута, составной деталькой несложного механизма города. Единственным человеком, с которым у Антона были некоторые трения, был Маркас. Вроде бы бывший моряк, хотя это только слухи. Седой, вечно насупленный мужичок неопределенного возраста приехал издалека и купил по случаю домик рядом с магазином Реца. С этого все и началось.

Маркас крепко пил. Трезвым за год жизни в Римауте его видели нечасто, но и это бы и ничего — его жизнь, его проблемы. Он постоянно изводил соседа и магистрат жалобами на все подряд. Слишком шумные покупатели. Магазин игрушек якобы заслонял ему солнце. Рец — опять же с его слов — воровал с крыльца газеты, которые по старинке выписывал Маркас.

Потом занудный старик переключился на собак. Ему мешали решительно все псы городка, которых и так было немного. Они лаяли. Они пытались на него напасть. От них блохи и инфекции. Потом собаки начали пропадать, их безуспешно искала полиция, но… В общем, Маркаса подозревали в причастности к травле друзей человека. Никаких доказательств не было, однако и другой кандидатуры — тоже.

И так изрядно уставший от надоевшего соседа Антон водил своего Уми на поводке. В наморднике, хотя собака была исключительно доброй. Старался никогда не упускать из виду, даже работая в мастерской. Дома всегда пристегивал Уми во дворе, возле будки. Делал, что мог, но так и не уследил.

Трагедия разыгралась в начале марта. Уми был привязан возле прилавка магазина, в глубине лавки, чтобы не мешать покупателям. Антон отошел в мастерскую, доделывая одну из кукол. Колокольчика у входа не слышал, значит, и покупателей не было.

— И куда делась собака? — замерев от рассказа, спросила Агата.

— Погоди… Здесь и начинается самое страшное.

4. Встреча

По дороге из школы Агата вспоминала рассказ Энни. Да уж, никому не пожелаешь такого окончания истории.

Рец искал собаку по всему городу. И один, и вместе с Лизой: они то объединялись, выкрикивая кличку, обходя улицы, то расходились, решив проверить одновременно разные места. Все было напрасно. От Уми остался обрезанный — явно ножом — кусок поводка там, у прилавка, и больше ничего.

Кукольник разозлился. Он не пропустил мимо ушей все предыдущие слухи. Сейчас он не без оснований полагал, что виноват Маркас. Соседи видели, как Антон после долгих напрасных поисков пришел к соседу своей лавочки. Они долго спорили возле дома, кричали, явно ссорились. Разумеется, Рец ушел ни с чем — ни собаки, ни какой-то информации он не получил. Обратился в полицию, где к нему отнеслись с сочувствием. Комиссару Брону было не по должности обходить домовладения, но даже он ездил по Римауту в поисках Уми. Каневски проявил прямо-таки небывалую энергию, дважды заходил к Маркасу, чем крепко разозлил старого пьяницу.

Опять же соседи потом рассказывали, что Каневски во второй раз выскочил из домика Маркаса, как ошпаренный, сопровождаемый отборной руганью моряка. Чуть фуражку не потерял во дворе.

К ночи Рец устал искать, потеряв последнюю надежду. Он отправил Лизу домой — это слышал один из полицейских, оказавшийся рядом, — а сам поехал куда-то на машине.

Агата вздохнула. С ее фантазией было даже страшно вспоминать дальнейшую историю, но деваться некуда. Она чувствовала, что разгадка всего, что происходит сейчас, лежит вот в этом недавнем прошлом.

Дом Маркаса загорелся уже после полуночи. Соседи не сразу заметили, только когда пламя набрало силу, начали лопаться стекла окон, и языки огня выметнулись вверх, облизывая крышу. Своей пожарной команды в Римауте не было никогда, а пока приехала вызванная из Адлерауге… Дом сгорел наполовину, остатки его являли жутковатое зрелище. При разборе завалов нашли и то, что осталось от Маркаса. Даже бывалые пожарные и помогавшие им местные полицейские ужаснулись: сгорбленное, усохшее, с прижатыми в позе боксера к груди руками тело, в котором из-за испепеляющего пламени осталось мало человеческого, отыскалось на месте кухни. Бурые, перевитые высохшими до состояния веревок мышцами, кости и обугленный череп. Череп был проломлен на затылке, что навевало нехорошие мысли о причине смерти, да и последующего пожара.

Судя по зубам, оставшимся в обгоревших челюстях, никаких сомнений быть не могло — это именно хозяин дома и никто иной. Но полиция нашла и еще кое-что: за домом валялись две пустые канистры, остро вонявшие бензином. Картина обрела очертания, рамку и даже подпись — умышленное убийство и поджог с целью скрыть следы.

Вот только кто автор?

Наряд полицейских, посланный для задержания господина Реца, не обнаружил дома никого. Ладно, самого Антона не было — видимо, испугался сделанного, и сбежал, но где Лиза? Ее телефон лежал на кухне и был выключен. Больше никаких следов.

В доме оставили полицейских и не прогадали. Уже утром мертвецки пьяного кукольника на машине привез его приятель из Адлерауге. Сам господин Рец с трудом понимал происходящее, он редко пил и ему явно хватило принятого ночью спиртного, чтобы не приходить в рассудок до полудня. Но самое интересное, что приятель клялся — Антон приехал к нему накануне вечером и сразу потащил пьянствовать. Не позднее девяти часов, и никуда не отлучался. Да и не смог бы, в силу слабости организма к спиртному. Плакал, рассказывал о поисках Уми и обещал отомстить Маркасу, только вот быть после полуночи в Римауте никак не мог.

Показания приятеля проверили. К счастью, в тот вечер они сидели в кафе, и свидетелей было не то, что много — десятки. Ни одно алиби так специально не выстроить.

Комиссар Брон, лично проводивший допросы — и сразу, и когда Рец пришел в себя, — отступился. Несомненно, основной подозреваемый, но… Он физически не мог совершить убийство и поджог. Для большей путаницы выяснилось, что Лиза бесследно исчезла — в соседний город с мужем она не поехала, а дома ее нет. Она убийца? Полицейские растерялись. Никак не складывалось это в головах тех, кто знал ее с детства.

Естественно, Антона освободили, хотя дом и лавку оставили на некоторое время под присмотром полиции. Прослушивали телефон кукольника. Все было бесполезно, Лиза бесследно исчезла, и никакие поиски не дали результата. Сам Рец продал лавочку одному из торговцев овощами, давно искавшему удобно расположенный магазин, и почти все деньги потратил на поиски жены.

Полиция негласно следила за его действиями, искала сама, но Лизу никто так и не нашел. Опять же, обвинить Реца, что он похитил или убил свою супругу, тоже не получалось — ее видели в Римауте ищущей собаку в тот день почти в полночь. Муж уже вовсю пьянствовал за сорок километров отсюда.

Замкнутый круг. Одно из странных уголовных дел, которые случаются и в наши дни, несмотря на обилие техники, интернет и самые совершенные методики поиска.

* * *

За спиной Агаты коротко просигналила машина. Девушка, не оборачиваясь, отошла к обочине, думая, что мешает проехать, но автомобиль медленно остановился рядом с ней. Синий «пежо». Забавно, она недавно такой где-то видела. Не он ли ехал, когда она шла в школу? Впрочем, популярная модель, здесь, наверное, полно именно таких.

— Добрый день! — вежливо поприветствовал ее мужчина за рулем. Он опустила боковое стекло с пассажирской стороны, чтобы его было хорошо слышно. Кроме него, в машине никого не было.

— Добрый… — настороженно ответила Агата. В голове сразу мелькнули десятки маминых предупреждений о том, что от незнакомцев надо держаться подальше. Да и постоянные новости в интернете о пропавших людях не добавляли оптимизма.

— Не бойтесь, я не маньяк! — засмеялся мужчина. На вид ему было около тридцати, широкая располагающая улыбка и внешность, чем-то похожая на отцовскую. Только волосы темнее. — Нам бы поговорить, госпожа Фроман…

Ух ты! Госпожой ее не называли года три, со времен наказания в глобургской школе за побитого одноклассника. Впрочем, не надо расслабляться — у маньяков и должна быть располагающая внешность, иначе кто же с ними пойдет.

— Секунду… — увидев ее отчетливый испуг, сказал мужчина. — Моя фамилия Лири, я служу в Европейском бюро санитарного контроля. Вот мои документы.

Чиновник протянул в окно пластиковую карточку, переливающуюся на солнце голограммой из звездного круга Евросоюза. Агата сделала шаг ближе к машине, рассматривая удостоверение. Фотография точно его, карточка на вид настоящая. ЕБСК, специальный агент второго класса. Отдел «М», что бы это ни означало.

— Кто мешает агенту быть маньяком? — резонно поинтересовалась девушка, но Лири уже видел, что она по крайней мере готова с ним разговаривать.

— В принципе никто! — снова засмеялся специальный агент. — Вы совершенно правы. Но у меня обычно нет времени на жуткие убийства и не менее жестокие изнасилования, поверьте. Просто своей работы много.

Агата улыбнулась в ответ. Смешной! Именно такой встречи ей и не хватало после того, как в голове прокрутился рассказ Энни. Забавный дядька, жаль только, что старый.

— Но в машину я к вам не сяду, дураков нет! — ответила она. — Выходите, здесь и поговорим. Я всегда интересовалась санитарным контролем.

— Серьезно? — агент выехал на обочину перед Агатой и заглушил двигатель. Выбрался наружу, оказавшись довольно высоким и стройным господином. — В ведении нашего бюро масса интересного, это вы правы. Канализация, нашествия саранчи, кислотные ливни и посадка неопознанных летающих объектов.

— Вау! Они существуют?

— Я мог бы рассказать подробно, но… — он развел руками. — Боюсь, придется потом стереть вам память. А я как назло забыл дома солнечные очки.

Они рассмеялись, на этот раз одновременно.

— Шутки шутками, но что вам, такому серьезному, от меня нужно? — спросила Агата. — НЛО последние два дня не видела, а раньше я жила не здесь.

Лири мгновенно стал ужасно важным, хотя в глазах все равно прыгали смешливые чертики:

— Скажите, вы общались с продавцом вашего дома, господином Рецем?

Пресвятая Дева, и этот туда же! Мало было мороки с тем носатым полицейским, так еще и сотрудники неведомого контроля пристали с той же темой.

— Я? Нет. Отец говорил. Но нас уже опрашивала местная полиция, этот, как же его… Стрелецки или что-то вроде.

Агата прекрасно запомнила фамилию полицейского, но сейчас решила сыграть дурочку, справедливо полагая, что агент от нее отвяжется. Хотя… Ну, вот в кино она бы с ним сходила. С удовольствием. Только где здесь в Римауте кино? Ведь нет же его.

— Ясно. Еще один вопрос. Да-да, всего один, я вас сильно не задержу: вчера ночью ваша мать вызывала врача, что у вас произошло в доме?

— Вы что, следите за нами? — расположение Агаты к этому господину начало таять, как мороженое, брошенное на солнцепеке. — Идите к доктору Кольберу и выясняйте, если нужно. С какой стати я буду вам что-то рассказывать?

— Я уже говорил с ним. Он… Несколько заблуждается в причинах и следствиях, что неудивительно. Хотелось бы услышать рассказ вашего брата, но это пока нереально. Тогда хотя бы ваш.

— Обращайтесь в полицию, — сухо ответила Агата, подражая материнским интонациям. — Я вам ничего говорить не хочу. Брат и так напуган до полусмерти…

— Это что-то в доме? — Сейчас Лири был совершенно серьезен. У него даже лицо изменилось, натянулась кожа на скулах, сделав агента похожим на молодого волка. По крайней мере, на Discovery их такими и показывали.

— Послушайте… — Агата занервничала, что случается не так уж часто. И уж точно не напоказ для этого специального волка из отдела «М» по надзору за НЛО. Второго класса. — Какое вам дело до нас? До дома? Идите себе с миром. Работайте.

Лири замялся, будто прикидывая, что он может рассказать, а что нет.

— Не обижайтесь, милая Агата. Я же сейчас именно на работе. И эта самая работа настоятельно требует понять, что происходит в этом благословенном городке уже полгода.

— Полгода? — перед мысленным взглядом Агаты пробежал рассказ Энни — то, как она уже сама все это представляет. Рец. Маркас. Даже Уми — хотя никто не говорил, даже какой он был породы.

— Именно. И я думаю, дело в вашем доме. Но пока не могу понять, как именно все обстоит. И плюс к тому — я следил сперва за господином Рецем, но… не успел помочь, там, на стоянке. Зато я видел убийцу, пока он не исчез.

У Агаты зазвонил телефон. Пришлось отвлечься от разговора и полезть в рюкзак, где-то в недрах которого и трезвонила трубка. Лири стоял рядом, спокойно ожидая окончания разговора.

— Здравствуй, принцесса! — Голос у Павла был напряженный, что для него удивительно. Хотя… Новое место, наверное, навалили на него дел в этом самом банке.

— Привет, папочка! Как твоя новая работа?

— Все хорошо. Хотя вечером, наверное, задержусь. Много нового, придется почитать инструкции. Скажи, ты сейчас в школе?

Агата подняла взгляд на Лири. Агент отвернулся и сделал вид, что его это не касается. Впрочем, так оно и было.

— Уже нет, папочка. Домой иду, в двух шагах от нашей улицы.

— К тебе вчерашний полицейский не приезжал? — нервно уточнил отец. — Если будет расспрашивать, не говори ему ничего. Скажи, пусть разговаривает с родителями, а ты еще маленькая. Только не груби, а то знаю я тебя…

— Не приезжал. Не буду. Не стану, — неожиданно коротко и по-деловому ответила девушка. Слишком уж длинные уши были у стоящего рядом господина, не ляпнуть бы лишнего. Хотя форма мочек красивая, не придраться.

— Умничка! До вечера, принцесса, — довольно закончил Павел и отключился.

Лири собрался что-то сказать, но ситуация резко изменилась: из-за поворота с включенными мигалками на крыше вылетела полицейская машина. Сирена была выключена, но покрышки визжали по брусчатке на вираже — если бояться спугнуть кого-то, могли бы ездить и аккуратнее.

Не дожидаясь остановки машины, с пассажирского сидения выпрыгнул давешний полицейский, Каневски. Сейчас у него в руках не было ни блокнота, ни ручки, зато он держал пистолет. Осеннее солнышко отсвечивало на блестящем стволе, размывало его, отчего оружие казалось мирным никелированным прибором с кухни. Но все равно выглядело внушительно. Водитель лихо затормозил возле машины Лири, заблокировав ее на всякий случай, и тоже выскочил наружу. И этот был вооружен.

Теперь специальный агент, удивленно смотревший на пару полицейских, оказался под прицелом сразу двух пистолетов.

— Ни с места! Руки за голову, — истошно заорал Каневски, явно старший по должности в этой парочке.

Лири медленно поднял руки и сцепил их на затылке в замок.

— Вы хоть права зачитайте, — сказал он. Голос был совершенно спокоен, и Агата им восхитилась. Хороший дядька, хороший. Хотя ничего не понятно, что у него за работа, но перед носатым не унижался. Да и в целом — никакой истерики. Молодец.

— Не Америка у нас, — пробурчал водитель. — В комиссариате зачитают.

Каневски, не убирая нацеленного оружия, свободной рукой расстегнул боковую молнию на форменной куртке и вытащил сложенный вчетверо листок. Потом резким движением, словно фокусник, дернул им вниз, держа за уголок. Листок расправился и, несмотря на заметные сгибы, и агент, и Агата увидели принтерную распечатку. Довольно близкий к истине был фоторобот господина Лири, узнать несложно.

— Ваш портрет составлен со слов сторожа стоянки, где убили Антона Реца, — сказал Каневски. Сейчас он довольно улыбался, отчего его лицо казалось совсем уж неприятным. Глазки почти заплыли, остался только шикарный нос над двумя рядами кривоватых желтых зубов.

— И? — так же спокойно уточнил Лири.

— Ордер на ваше задержание по подозрению в убийстве Реца в комиссариате. Извольте ехать с нами. Робин, надень ему наручники.

Водитель достал из кармана короткую пластиковую ленту с выемками и, зайдя сзади агента, велел опустить руки за спину. После этого ловко защелкнул приспособление на больших пальцах рук.

Агата слегка сощурилась — несмотря на солнечный день, жутко мешали сполохи красных и синих ламп мигалки на полицейской машине.

— Господа, вы делаете сейчас большую ошибку, — ровным голосом сказал Лири, но его никто не слушал. Водитель уже взял его за локоть и поволок к своей машине, а Каневски занимался тем, что прятал обратно фоторобот, все так же неприятно скалясь.

— Да черт вас побери, достаньте из моего кармана удостоверение! — слегка разозлился агент, но водитель молча открыл свободной рукой заднюю дверь патрульной машины. Открыл и собрался запихнуть туда задержанного привычным движением.

— Даже если вы канцлер Швейцарии и русский царь одновременно, нам плевать! — наконец-то снизошел до ответа Каневски. — Наше дело ловить убийц, а с вашими документами пусть разбирается комиссар. Ему по должности положено, да и зарплата больше моей.

Лири понял, что спорить бесполезно. Он обернулся к Агате и крикнул, уворачиваясь от водителя, пытавшегося впихнуть его на заднее сидение силой:

— Госпожа Фроман! Мы договорим немного позже, но на стоянке я видел убийцу — это огромная кукла. Робот, вооруженный мечами. Подумайте об этом до нашей следующей…

Водителю, которому на помощь пришел Каневски, наконец удалось засунуть задержанного агента в машину и захлопнуть за ним дверцу.

Агата стояла, потеряв всякое понимание происходящего. Он видел то же, что и Вик?! Что за черт, в самом-то деле? И эта кукла — убийца?

Не может быть…

— Похоже, это опасный маньяк, девочка, — сказал на прощание Каневски, уже садясь в машину. — К тебе не приставал? Очень повезло. Очень! Ступай-ка домой.

Агата дождалась, пока полицейские уедут, и подошла к машине Лири. Подняла опущенные стекла. Потом заперла двери с брелока сигнализации, который так и висел на ключах в замке зажигания все это время. Спрятала связку в карман.

А ведь прав господин агент, встретиться еще раз им точно придется.

5. Нешуточные хлопоты

Пару лет назад, когда Агате почти исполнилось тринадцать, она решила отправиться в путешествие. В старых книжках, которые теперь читают все реже и реже, лучшим способом было выдать себя за мальчишку и наняться юнгой на корабль. В книжках же не было паспортов с фотографиями, интернета, камер наблюдения на улицах и прочих сложностей. Постриги волосы покороче, смени одежду — и вперед, к пропитанному ромом боцману какой-нибудь шхуны. Он только рад будет бесплатной рабочей силе, ведь кому-то надо чистить картошку на камбузе и лазить по вантам до самых верхушек мачт.

Теперь все было не так. Вариант с кораблем Агата обдумала и забраковала. Самолеты? Тоже довольно забавно. Сегодня ты здесь, под скупым европейским солнцем, а через десять часов уже на пляже где-нибудь в Доминикане. Кстати, где это? Надо бы посмотреть в навигаторе, как доехать туда на поезде. А вот это интересно, насчет поездов… Но нет.

Причины были теми же, что и с остальным общественным транспортом — взрослые настороженно относились к путешествующим без присмотра девочкам. Хотя бы выгляди она старше — были бы шансы, а так… Первый же доброхот вызовет полицию. А она уже вовсю ищет потерянную Агату Фроман, рост метр пятьдесят один, глаза серые, волосы светлые, прическа каре. И родители, до того паниковавшие в ее поисках, немедленно примчатся за ней. Несмотря на обстоятельную записку, оставленную на кухне, о ветре странствий и прочих манящих вещах.

Путешествие решено было организовать недалеко. Для проверки собственных возможностей и выяснения, так уж ли хороша сама идея — посмотреть мир за пределами Глобурга. Всего на денек, с возвращением к вечеру. Виктору и в голову не придет волноваться, а отцу и матери отправлены тщательно продуманные сообщения о школьной экскурсии.

Ветер странствий первым делом привел Агату на автозаправку. Тормозить машины на трассе — дурной тон, так всегда говорила мама, да и приличные люди там не остановятся. А попасть в замкнутое пространство с каким-нибудь скучающим водителем фуры или, хуже того, маньяком — совсем лишнее. Попутчицей обязательно должна быть женщина, так спокойнее.

Агата стояла возле торгового павильона, не привлекая к себе внимания, и выжидала. Компания молодых ребят на внедорожнике — это, конечно, мимо. Пара пенсионеров — тоже. Несколько фургончиков с броскими логотипами фирм. Эти и из города-то не поедут. Одинокий мужчина на дорогом лимузине. Нет уж. Пусть катится по своим делам, усыпанным курсами акций и качелями валютных пар.

А вот это? Да, отличный вариант! Серебристый двухдверный автомобильчик. За рулем женщина — не юная девчонка с ветром в голове, с такой и ехать-то страшно, — но и не старушка. Эти бабульки такие зануды… На вид водитель чуть моложе мамы, значит немного за тридцать. Работник заправки в слегка испачканном сине-красном комбинезоне уже шел к машине, сама женщина открыла дверь и роется в сумочке в поисках карты или телефона для оплаты бензина. Окна приоткрыты, идеально!

Или… не стоит нарываться и лезть незаметно?

Агата подбежала к владелице машины и уже открыла было рот, чтобы изложить короткую историю о заболевшей бабушке и не-подвезете-ли-вы-меня-пожалуйста, но не успела сказать ни слова.

— Садись. Там сумка с ноутбуком, переложи ее назад, — даже не глядя на девочку, сказала хозяйка авто. Темные очки в пол-лица мешали рассмотреть ее подробно.

* * *

Агата кивнула и открыла мягко чмокнувшую навстречу ей дверь. Сумку она переправила назад, за сидения, поставила рюкзачок с водой и бутербродами под ноги и даже пристегнулась. Так всегда велел делать отец.

Женщина вернулась от кассы, села за руль и резко, но уверенно вывела автомобиль из тесного заправочного стойла, ограниченного колонками с торчащими шлангами.

Агата снова открыла рот, чтобы хоть что-то сказать, но хозяйка машины, не отрывая взгляда от дороги, произнесла:

— Не трудись. Тебя зовут Агата, тебе двенадцать, никакой бабушки в пределах тысячи миль нет. И — да! Это твое первое путешествие. С которым тебе повезло. Или не повезло, жизнь покажет.

Они мягко затормозили перед светофором. Дальше — только рельсы железной дороги и близкий выезд из Глобурга.

— Меня зовут Мадлен, — трогаясь на зеленый сигнал, добавила женщина. — А теперь спрашивай.

Агата потрясенно крутила головой, думая, не стоит ли выпрыгнуть на ходу, чтобы оказаться подальше от странной попутчицы, но решила остаться. Они уже на трассе, и скорость явно великовата для прыжков за борт.

— А почему — миль? — наконец спросила она.

— Привычка, — пожала плечами Мадлен. — Я довольно долго жила в Соединенном королевстве. Да и не только там.

* * *

Так Агата и познакомилась с наставницей. Странно, почему она вспомнила тот давний эпизод именно сейчас, сворачивая на свою узкую улочку? Кто его знает, память вообще штука причудливая. Не прикажешь ей, что помнить, а о чем забыть.

Вот еще чудеса — калитка во двор была прикрыта, а входная дверь в дом — нараспашку. Мама обычно строго следила за этим, ведь бросать вход открытым — приглашать воров. Она всегда так говорила, что, в общем, было верно. Незапертая входная дверь в их старой квартирке действительно смотрелась бы довольно дико. Воров не воров, но кого-нибудь точно заманило бы на такой лакомый кусок.

Агата зашла в холл. Нет, точно что-то не так… Дверка в подвал тоже приоткрыта, из шкатулки, поставленной мамой в прихожей, с запасными ключами и прочей мелочью, все высыпано на столик. Беспорядок вроде бы мелкий, но все детали, складываясь вместе, начали беспокоить.

— Мама! — крикнула Агата в тишину дома. — Ви-и-к!

Брат-то точно должен быть дома после ночных потрясений. Но никто не отозвался. Девушка побежала на кухню: да, и здесь кто-то копался, явно не свой. Ничего не сломано и не перевернуто, но все эти брошенные незакрытыми ящики, вытащенная зачем-то коробка с еще не разложенной посудой… Точно, воры. Но очень странные — что можно было искать в их крайне небогатом имуществе?

На втором этаже та же картина. На первый взгляд, не сломано и не украдено ничего, но рылись, это заметно. В ее комнате вещи лежали не на своих местах, та же укулеле вместо своего законного места на тумбочке возле кровати очутилась теперь на широком подоконнике. Для инструмента вредно, кстати: прямой солнечный свет же…

В родительской спальне из шкафа достали и высыпали на пол вещи из любимого чемодана папы. Сам чемодан бросили в углу, не закрыв, отчего он стал похож сейчас на зевающего бегемота.

— Какого же… — Агате захотелось выругаться. От души, и именно теми словами, за которые на улице штрафовала полиция. Однако она сдержалась, обдумывая на ходу последнее пришедшее в голову слово.

Полиция! Вот кого надо было срочно вызвать. В том, что кто-то залез в дом, ничего странного, пусть ищут. Это вам не ночные видения старшего братца, сплошная суровая реальность. Но сначала надо бы позвонить родителям и понять, куда делся Вик.

Первым, бросив все на работе, приехал Павел. Он успокоил Агату, которая не очень-то и волновалась: все живы и здоровы, просто неожиданно обнаружить, что в твой дом кто-то влез, но опасного же ничего не произошло.

Мама, как оказалось, уехала на такси с Виктором в Адлерауге — до соседнего городка всего-то сорок километров, но там и кинотеатр, и кафе в изобилии, да и магазины… Мамина страсть к шопингу даже в отсутствие денег победила даже ее страсть к порядку. Они отбыли почти сразу, как Агата ушла в школу, значит, дом стоял без присмотра полдня.

Разумеется, Павел вызвал полицию, заранее сморщившись от необходимости общаться с этим противным Каневски. Он попадал в яблочко: приехал именно надоедливый носатый полицейский в сопровождении двух младших чинов — недавно виденного Агатой водителя, арестовавшего Лири, и незнакомого эксперта, тощего, как палка, господина в массивных очках с чемоданчиком в руке.

Пока эксперт и водитель осматривали дом, ища отпечатки пальцев или любые другие следы преступников, Каневски привычно расположился на кухне и записывал показания.

— Скажите, господин инспектор…

— Господин старший инспектор, — поправил Агату полицейский. — Что ты хотела, девочка?

Ее немного бесило это «девочка», но деваться было некуда: отец как раз вышел из кухни, что-то объясняя тощему эксперту, а говорить при нем не хотелось.

— А вот этот господин, которого вы арестовали недавно… Его посадят в тюрьму?

— Если виноват — непременно посадят, — довольно ответил Каневски. — А ты с ним хорошо знакома?

— Первый раз сегодня видела! — честно ответила девушка, но дальше пришлось вдохновенно врать:

— Он у меня дорогу спросить вышел. К ратуше. А так я и не знаю, кто он такой.

— Возможно, он — опасный убийца, — сказал полицейский, записывая ее слова. — А почему он тебе про какую-то куклу говорил, кстати?

Старший инспектор поднял взгляд от бумаг и пристально посмотрел в глаза Агате. Вот влипла! Сама же разговор затеяла…

— Понятия не имею, — сделав глуповатое лицо, отвечает она. — Может быть, спутал с кем? Он точно мне что-то говорил?

— Какая-то семья кретинов, — почти шепотом произнес Каневски, вроде как сам себе, но Агата его прекрасно слышала. — Сын припадочный, отец законченный психопат, как таких в банк только берут? Девочка и вовсе дурочка. Остается мама, гм… Да, мама. Ехали бы вы все отсюда…

Девушке захотелось поспорить, но она прекрасно понимала, что ее провоцируют. Сейчас она в запале скажет что-нибудь не то, а потом объясняйся с родителями. Нет уж. Она сделала вид, что ничего не слышала.

— Раз я ничего не видела, я пойду? — улыбаясь как можно глупее, спросила она. — После школы надо хоть в душ зайти…

Каневски, не отрываясь от записей, махнул рукой: иди, мол. Толку с тебя все равно никакого. На кухню очень удачно зашел водитель, что-то доложить начальству, так что уйти удалось незаметно. Что и к лучшему. Непонятно почему, но носатый сыщик Агате активно не нравился. Вроде бы делает человек свое дело, но какой-то он был неприятный. Опять же арестовал симпатичного, хоть и подозрительно санитарного агента неизвестно за что.

Пока Агата переодевалась после школы и принимала душ в старомодной, но просторной ванной, вернулись перепуганные мать с братом. Успокоившийся было Павел вновь начал нервничать: у Виктора неведомые воры порвали какой-то сверхважный провод от компьютера к телевизору, а Мария ищет и не может найти документы.

Сумасшедший дом какой-то, подумала Агата. Она только слышала суету в коридоре, но участвовать решительно отказывалась. Если украли — то украли, что так нервничать? А проводов у Вика завались — торговать можно. Подключит свою аппаратуру старым каким-нибудь, невелика беда.

Каневски ходил по всему дому, заглядывая в самые непредсказуемые места. Даже на чердак залазил, откуда вернулся злым и грязным: и так вечно мятый мундир в пыли и неведомо откуда взявшемся мелу. Мария бросилась помочь отчистить куртку, но инспектор решительно отказался. Он вообще вел себя с женщиной подчеркнуто уважительно, словно чего-то опасался.

Всего этого Агата не видела — до отбытия полицейских она сидела у себя в комнате и подбирала аккорды для песни Ланы Дель Рей — тягучей, заунывной, как раз под стать ее настроению в последние дни. Новости ей рассказал Вик уже за ужином. Если бы не его немного нервное веселье и показ в лицах отбывших восвояси экспертов, было бы совсем тошно. Мама по восьмому кругу вытирала посуду и вилки, прежде чем подать на стол, словно боялась оставленной неведомыми взломщиками заразы. Павел ел, одновременно читая в телефоне какие-то банковские сводки — по экрану пляшут графики, столбцы цифр и прочая неинтересная детям чепуха. Понятное дело, что это часть работы, но при этом отец напряженно молчал.

Невесело. У каждого члена семьи, хоть и по своим соображениям, создалось впечатление, что они зря переехали в этот странный городок. Как ни сложно с работой в Глобурге, кажется, стоило остаться там.

— А потом он вылез из подвала и начал чихать! — заливался смехом Вик. — Аллергия, говорит, на сырость. Остальные туда и не полезли, сам Каневски не пустил. Я, говорит, один посмотрю, у меня нюх! А сам в соплях по пояс.

— Виктор! — строго сказала мать. — Нельзя говорить такие слова за столом, это портит аппетит окружающим.

— Какие слова, мам? Аллергия? — Теперь рассмеялась еще и Агата, а Мария укоризненно смотрела на них, стоя с полотенцем в руке.

На улице начался мелкий дождь. Бродившие поодиночке последние дни облака наконец-то объединились и решили немного напоить землю. По окнам кухни стучала редкая дробь, полоски воды стекали вниз. От дождя и так не праздничная атмосфера ужина стала и вовсе унылой.

— Кстати, а что искали, если ничего не сперли? — спросил Виктор.

Отец поднял взгляд от своих цифр и графиков и наградил его тяжелым взглядом. Но промолчал, видимо, тоже задумавшись.

— А вопрос-то неглупый, — в кои веки поддержала брата вечная спорщица. — Богатств у нас никаких, это же очевидно. Но почему-то залезли…

— Решили, что раз купили дом — а здесь слухи быстрее молнии разлетаются, то есть чем поживиться и внутри, — вздохнула мать. — Ладно, доедайте. Сегодня очередь мыть посуду чья, Виктора? Вот и хорошо. Мне еще нам всем белье перестилать. Брезгую спать, когда кто-то ковырялся в постели.

— Полиция сказала — ведется расследование. О результатах нам сообщат, — веско добавил Павел и вновь ушел с головой в работу.

В комнате Агата попыталась доиграть песню, но настроения уже не было. Еще этот занудный дождь за окном, придется теперь как-то терпеть до утра, хоть и сложно: убаюкивал этот ритмичный стук капель, усыплял.

Она потянулась к телефону и набрала в мессенджере:

«К нам влезли воры. Ничего не взяли. Я не понимаю, что происходит».

Ответ пришел не сразу — видимо, наставница была занята. В комнату заходила Мария, перестилала обещанное белье, потом зачем-то вытерла пыль и расправила занавески на окне. Пятнадцать лет борьбы — с закрытым шторами окном спать или нараспашку — продолжались. После ухода матери Агата привычно раздвинула шторы обратно. Окно — оно же взгляд человека наружу, зачем всегда держать веки сомкнутыми?

«Это не воры. Не об этом беспокойся».

Агата стерла сообщения и задумалась. Значит, придется сделать, как она и собиралась. Сидеть и сторожить покой близких.

Не воры… Тогда дело становится еще более странным. Кого-то притягивал сам дом? Но почему было бы не залезть сюда при прежнем хозяине? А ведь может быть, что и залазили, просто он не стал об этом говорить. Глупо же, продавая дом, прибавлять: а еще ко мне любят забираться странные воры! Ничего не берут, но удивляют от души.

Агата тихо рассмеялась и вновь потянулась к любимой гитарке. Кажется, настроение вернулось. Да и заняться больше решительно нечем, не уроки же учить? Как новичок в школе, она имела почти законную возможность повалять дурака первые несколько дней. Здесь, в отличие от Глобурга, было принято давать домашние задания, но спешить с их выполнением не стоило. Обойдутся как-нибудь без доказательств ненавистных теорем по геометрии.

Виктор включил у себя музыку — видимо, закончил с посудой. Слышно еле-еле, только бухающие басы забивают стук дождя.

Написать наставнице еще раз? Нет, это бесполезно. Все придется соображать самой, не зря же она здесь. Или зря?

Струны тревожно звенели под пальцами, становясь музыкой. Вот и отлично. До утра долгие часы, очень долгие, нужно было заполнить их красотой и спокойствием, раз уж так все загадочно.

6. Кофе и страхи

— Люблю кофе, — сказала наставница.

Они с Агатой сидели за уличным столиком крошечного кафе. За низкой деревянной оградой, похожей на поручни корабля, текло, сталкивалось и расходилось по своим делам человеческое море. Бесконечные туристы, обожающие Глобург за древние дворцы и современные небоскребы, торопливые студенты местной академии, мужчины и женщины шли, бежали, говорили по телефону, щелкали вспышками фотоаппаратов. Им не было числа, они сливались в один многоголовый поток там, за оградой.

А здесь был островок спокойствия. Мадлен аккуратно отщипнула предпоследний кусочек пирожного блестящей ложечкой и положила в рот. Агата наблюдала за ней, слушала, только изредка отвлекаясь на людей за символической границей.

— Люблю… — повторила наставница. — Его вкус чем-то похож на ощущение силы. Ты потом поймешь, я надеюсь.

— У меня получится? — спросила Агата.

Их встречи продолжались уже год, но выглядели довольно странно для обучения… Обучения чему, кстати говоря? Девушка бы затруднилась назвать это определенно. Кафе, картинные галереи, библиотеки — и почему-то старые кладбища, потом снова музей и после него — прогулки за городом. Пешком, без какой-то очевидной цели.

— А у тебя уже получилось, — безмятежно улыбаясь, сказала Мадлен и отпила глоток черного как ночь кофе. — Когда ты почувствуешь силу, то будешь уже готова.

— Но к чему… готова? Вы же ничего не говорите, а я не знаю, как получаются ваши «маленькие чудеса»…

Этими словами наставница называла разные странные события, время от времени происходившие с ними. То шустрый паренек на скутере, в огромном, не по размеру шлеме, явно охотившийся за сумочками зазевавшихся женщин, пролетит мимо, остановится и сам сдастся крайне изумленному полицейскому. То из галереи Рецци они с Мадлен выйдут прямо на набережную через неприметную дверку (Агата потом искала ее больше часа и не нашла), хотя от музея до моря добрых пять километров. Были еще десятки подобных случаев, ничем и никак не объяснимые.

А прогулки! Узкая сельская дорожка, где, казалось бы, не встретить никого интереснее везущего урожай помидор в город крестьянина, вдруг делала петлю и приводила к неведомому замку. Одни развалины, конечно, но по ним настолько интересно бродить, рассматривая осколки колонн и сохранившиеся почти нетронутыми атриумы.

— В мире есть множество вещей, неизвестных людям. Большинству людей, — сразу поправилась Мадлен. — О них ходят только легенды. Сказки. Книги и фильмы, где все довольно… искажено, скажу мягко. При этом эти вещи есть. Пойдем!

Агата давно допила свой кофе и нисколько не удивилась: эта импульсивность была в характере наставницы.

— В мире есть сила, намного превосходящая гравитацию, электричество, и даже ядерное оружие, — неторопливо рассказывала Мадлен, пока они спускались по длинной лестнице, шедшей от старинного центра города вниз, к набережной. Морем здесь уже пахло вовсю. — Редкие люди одарены настолько, чтобы получить к ней доступ. Они, такие как мы, всегда были и всегда будут. Но приходится скрывать свой дар, иначе его тут же приспособит под свои цели власть.

— Но у нас же демократия, — растерянно сказала Агата. — Свобода. Нельзя заставить кого-то просто потому…

— Можно, моя дорогая. Название власти и кому она принадлежит, не имеют значения. Нас ловят и заставляют таскать им каштаны из огня. Поэтому люди силы скрытны.

— Но вы же можете дать отпор?

— Мы… Привыкай говорить — мы. Можем… Но у нас есть ограничения — они связаны с тем, что мы люди, со всеми недостатками. Усталостью. Доверчивостью. Тягой к обществу. Любовью и ненавистью. Старостью, наконец. Были попытки поставить власть себе на службу, были… Королевы, владевшие силой. Жены и подруги властителей. Но все провалилось. Мы, сестры, по-прежнему всего лишь клуб женщин, имеющих некоторые способности. И не более.

Мадлен повернула голову, и ее спутница на долю мгновения оторопела: прекрасное лицо наставницы словно покрылось мелкими трещинками, кракелюрами, как старинная картина. Они проступили из кожи и спрятались, сделав Мадлен вдруг похожей на полотно вековой давности.

— Испугалась? — наставница вздохнула. — Вот и об этом я тоже говорю. Мы не в состоянии контролировать постоянно даже самих себя. Женщины…

— Погодите! А мужчины?! Все эти маги и колдуны в книжках и кино? Гэндальф серо-буро-малиновый?

Мадлен шла молча. Ступени под ногами, стертые миллионами ног до вмятин, будто сами собой ложились под подошвы ее туфелек.

— У них свои тайны… — наконец сказала она. — Не лезь пока туда. Тебе надо получить свой приз, раз уж есть возможность.

— Куда мы идем? — сменила тему Агата. Она чувствовала перепады настроения наставницы и, хотя та никогда не ругалась, не хотела ее раздражать.

— Сегодня я покажу еще одно проявление силы. Тебе будет полезно. Только — ничего не бойся. Это самое важное, быть сильной — и значит быть смелой.

Они вышли на берег моря. Многолюдная набережная, переполненная туристами, велосипедами, колыхающимися от ветра навесами палаток, запахами, звуками, скейтами, музыкой и вспышками телефонов.

— Здесь шумновато, — заметила Мадлен. — Зато рядом море, это мне помогает. Сейчас ты окажешься в немного другом месте. Там придется делать выбор — только свой. Не бойся…

* * *

— Если сложить двести тридцать один и шесть миллионов четыреста две тысячи…

— Перестань! Это скучно, Вик! — Агата старательно водит пальцем по экрану телефона, на нем бегут и лопаются цветные шарики. — До школы еще три недели, успеет надоесть.

— Да не будет школы…

— А, ну да! Но все равно с телефоном играть интереснее, чем эти твои цифры. И это… Говорят, старшеклассники уроки вести будут.

— Им не до того, ты что! — Виктор отвлекается от своей математики и поднимает голову. Маленькие глазки смотрят внимательно. Он с детства такой: серьезный, немного упертый и всегда готовый спорить. — Всех старше шестнадцати направили на системы жиз-не-о-бес-пе-че-ни-я!

Он поднимает вверх палец и раздувается от важности. Слово сложное, хоть по слогам произнес, а правильно.

Виктору здесь и сейчас пятнадцать без месяца, значит ей самой — двенадцать. Она младше, но, на ее взгляд, умнее. По крайней мере, сама она так считает.

Агата пожимает плечами, не отрываясь от экрана:

— За своими взрослыми ухаживать некому, а они дурью маются…

— А как за ними ухаживать? Лежат и лежат, — тихо отвечает Вик.

Неделя после эпидемии прошла быстро. Да и непонятно, что это было — болезнь или применение какого-то оружия? Интернет и связь не работают, электричество, хоть и с перебоями, но есть — остается играть в шарики, если успеваешь зарядить трубку. Родители сейчас лежат на своей кровати в спальне, Марию дети дотащили с кухни сами, а вот с отцом пришлось повозиться, звать соседского мальчишку. Повезло, что отец вообще был дома, не задержался допоздна на работе, как бывало не раз. Втроем доволокли, и — туда же, на кровать.

Главное, что все они живы. Дышат. Что-то вроде глубокого обморока. Виктор сказал умное слово «летаргия». Откуда-то из своих любимых игрушек с монстрами узнал, не иначе. Может, и летаргия. Обежав одноклассниц, Агате удалось выяснить, что так везде. Взрослые просто полегли, где пришлось. Хорошо, все было поздним вечером, почти все дома. На улицах попадались машины, уткнувшиеся в стены, столбы, иногда заехавшие в витрину магазина или впритык с чьим-то подъездом. Тоже понятно: кто был за рулем, там и остался.

Все старше восемнадцати лет превратились в бессмысленные, сопящие во сне куклы.

Джорджио из второго блока сказал, что за городом разбился самолет. Вроде как, кто-то видел, другим рассказал, а они уже ему. Но точно никто ничего не знает. Вот и старшеклассники эти, которых якобы кто-то куда-то направил — просто бред или правда? Неизвестно.

Вечерами страшно: под окнами ездят машины, из них гремит музыка. Когда по одной, когда и три-четыре подряд. Говорят, бандиты ездят. Кто их знает, опять же…

— Агатка, а что дальше будет? Ну что?

Сестра откладывает телефон в сторону. Как же он надоел уже! Раньше с ним хоть мама возилась, а теперь все на ней. На младшей, кстати говоря. Вик иногда заходит в родительскую спальню и обнимает маму, плачет. Один раз так и заснул, у нее под боком. Утешить его нечем: если никто не знает, то уж ей, Агате, откуда?

Может, напугать его как следует, отвяжется?

— Мне Эмма из девятого класса рассказала, что дальше будет. Я ее в магазине встретила, когда за соком ходила.

Молоко в холодильниках скисло, так все и едят печенье, запивают соком и колой. Взрослые отделы с выпивкой стоят почти нетронутые, редко где бутылок не хватает, а обычную еду растаскивают. Кто постарше — варят что-то, а мелкота, вроде них, живет на вредной ерунде.

— И что Эмма? — жадно смотрит на нее Вик.

Агата чувствует прилив фантазии. Что-что, сейчас сочинит на ходу, мало не покажется.

— Она сказала, это заговор. По всей Земле так: взрослых отключили, а нами, детьми, скоро займутся. Ты же видишь — свет иногда дают? Вода в кране есть, хоть и напор слабый. Это чтобы мы не умерли. А скоро они появятся и тогда…

— Инопланетяне, да? — Вик чешет затылок, вид у брата уморительно серьезный и сосредоточенный.

— Нет! — Она быстро перебирает варианты. — Не они. Это — колдуны. Злые волшебники, набравшиеся немыслимой силы. Они долго-долго прятались, целые века, а теперь решили напасть.

— А почему — сейчас?

— У них новое заклинание появилось. — Сестра понижает голос до шепота. — Паутени называется. Его придумал гениальный колдун, один из самых сильных. Это как паутина, но из теней, размером на всю планету. Как платок на глобус накинуть — представляешь?

Вик зачарованно кивает. Совсем глупый, что ли?

— Взрослые немного поспят. Недели две, кто-то и меньше, а потом встанут уже слугами волшебников. А нас, детей, они уже сами заставят слушаться.

— Неделя уже прошла… — детским голосом пищит Виктор. Лицо у него бледное, только на щеках выступили от волнения пятна.

— Ну вот. Значит дней пять еще потерпеть. Или семь. А потом новая жизнь начнется. Правда, придется служить этим всяким этим, но это не страшно. Они люди все древние, мудрые, плохого не скажут. Наоборот, теперь ни оружия не будет, ни войн, круто же!

— А если я не хочу никому служить? — упрямо спрашивает Вик. — Тогда что?

— Тогда тебя съедят, братец! — нарочно противным голосом говорит Агата и начинает смеяться. Гадко и громко, словно каркает. — Они хватают и жрут тех, кто против.

— Замолчи! Замолчи! — вскакивает он и пытается закрыть ей рот рукой. Сестра отбивается, сперва в шутку, потом начинает бить его изо всех сил. Вик, кажется, сходит с ума — он кидается на нее, неумело, но больно тыкая кулаками. Куда попадет.

Агата выбегает из комнаты, прихватив телефон, и запирает дверь снаружи. Дом старый, не только высоченные потолки и их шестой этаж на уровне обычного десятого, но и двери мощные, деревянные, с замками. Вот она ключ и поворачивает, посмеиваясь над глухими ударами с другой стороны.

Далеко внизу, под окнами, раздаются ухающие звуки, ритм, созданный скрежетом. Нравится же кому-то такое слушать!

Сзади раздается тихий шорох, едва слышный сквозь музыку снизу. Агата поворачивается на звук, и телефон выпадает у нее из руки. В дверном проеме, ведущем на кухню, стоит странный мужчина. Волосы седые, клочьями, борода до пуза. Наряжен в черную до пола мантию с откинутым на спину капюшоном. Обут почему-то в железные сапоги — она такие только в музее видела, в разделе рыцарских доспехов. В четвертом классе на экскурсии.

— Ты чего, кукла говорящая, о нас правду рассказываешь? — неожиданно зло интересуется старик. Голос у него визгливый, неприятный. Как гвоздем по тарелке водит: вззз-вззз.

— Ты кто? — оторопев, спрашивает Агата.

— Колдун я, не видно, что ли! — фыркает гость. — Мощный. Живу я теперь здесь. Так чего разглашаешь, ребенок?

— Да я все придумала же… — теряется Агата. Она приваливается спиной к запертой двери, в которую уже не стучит брат. Устал, наверное. — Так, из головы…

— Глупая ты, клянусь паутенью! — ворчит старик. — Но это не новость. Жрать лучше давай, ты ж за хозяйку нынче?

— Соку могу… — с трудом соображает девочка. — Рулет есть. Шоколадный.

— Что за дрянью вы питаетесь! — негодует колдун и взмахивает рукой. Из рукава мантии вылетает несколько мышат, с тихим писком они падают на пол и начинают разбегаться по углам. — Лови полевок, дурища! Суп варить будем.

Агата в ужасе нащупывает ключ за спиной, торчащий из замка, поворачивает, стараясь не шуметь, и выдергивает его из двери. От толчка дверь распахивается, Агата выпадает в их с братом комнатку и с гулким грохотом захлопывает массивную преграду между собой и этим жутким стариком. Сует ключ в скважину и дважды поворачивает его в замке.

Уф-ф-ф…

Она оборачивается, ища взглядом Виктора, но его нет. Только окно нараспашку — одна створка полностью, вторая почти. Легкий летний ветер играет с занавеской, то закидывая ее край на подоконник, то вытаскивая наружу, словно интересуется: далеко ли прозрачная ткань вытянется над пустотой за бортом.

На столике, прямо в раскрытой тетрадке, где Вик решал свои бесконечные примеры, что-то написано его крупным корявым почерком. Наискосок, красной ручкой поверх множества цифр.

Но Агата не смотрит, она бросается к окну — высокому, метра два, как любили раньше строить, залазит на подоконник и выглядывает вниз. Она уже готова увидеть, что там должно быть — кровь на асфальте, щуплое тело брата, едва видное с такой высоты. Возможно, кого-то из соседских детей, привлеченных зрелищем смерти — чужая гибель притягивает, есть в этом что-то манящее.

Но внизу пусто. Неровный ряд машин, так и стоящих неделю без движения, крыши старых сараев, чудом уцелевших в этом районе Глобурга, и край дороги.

— Сестра! А я разгадал заклинание, — читает над ухом наклонившейся вниз девочки противный визгливый голос. — До встречи в новой жизни.

Она поворачивает голову и видит колдуна, по-хозяйски усевшегося рядом с ней на подоконнике. В одной руке у него тетрадка брата, в другой — старомодный монокль, стекло которого дрожит у глаза. От старика пахнет затхлостью, сухим сеном и мокрыми листьями. И чем-то еще тянет, непонятным, но навевающем мысли о деревне.

— Сбежал-таки, постреленок! — с осуждением говорит старик и выбрасывает за окно тетрадку. Агата видит, как та, неуклюже, как раненая птица, рывками опускается вниз, то подброшенная ветром, то притянутая к земле.

— Сбежал… — соглашается девочка.

Она чувствует, что что-то в ней ломается. С беззвучным треском. Теперь она готова служить этому непонятному существ. — Суп из мышей с картошкой пойдет? У меня там есть на кухне пара клубней.

* * *

— Ох, моя дорогая… — Вместе с голосом наставницы девушка возвращается на набережную. Обратно. Прочь из этого липкого, как джем, наваждения. — Я думала, ты сильнее. Не в смысле способностей, а характером. Так легко сдаться…

— А что такое — паутени, Мадлен? — дрожащим голосом спросила Агата.

— Да я даже не знаю, куда занесло твое подсознание! — рассмеялась наставница. И с ее смехом морок сгинул, вернув реальность уже полностью. — Вижу, что ты боишься за родителей, за брата… Больше, чем за себя боишься. С этим нужно что-то делать. Попробуем напугать тебя больше, это бодрит.

Море перед ними начинает волноваться. Не шторм, нет, просто порыв ветра рвет гладкую поверхность, задирает барашки волн и катит их прямо на бетон набережной.

— Преодолей все, и будь как вода, моя дорогая, — шепнула на ухо Мадлен. — Стремительная снаружи и бесконечно спокойная там, на глубине. Это и есть мудрость.

* * *

Агата впитывала аромат моря. Сложную смесь запахов, которую не в силах повторить человек, созданную как будто специально, чтобы навсегда остаться в наших воспоминаниях.

— Будем лечить твои страхи, девочка… — сказала Мадлен. Воздух вокруг них — теперь уже двоих — закрутился коротким смерчем и потемнел. — Когда ты обретешь силу… Точнее, когда она дотянется до тебя и выйдет через твое тело в мир, ты должна уметь быть совершенно спокойной. Что бы ни происходило. Что бы ни грозило тебе или твоим родным.

Они снова были не на набережной. Агата вообще не понимала, что это за место, но здесь было страшно. Вокруг лежал снег, как на родительских фотографиях, сделанных когда-то в Норвегии: огромные как холмы сугробы, через которые только кое-где пробивались верхушки темно-зеленых, почти черных елей. Солнца не было видно — низкие свинцовые облака мешали даже понять, что сейчас: день? Вечер?

Может быть, раннее утро?

Наверное, должно было быть холодно, но нет — и Агата в майке и шортах, и наставница в ее элегантном льняном костюме не мерзли. Даже пар изо рта не шел.

— Все это реально только для тех, кто поверит. Так и весь мир — ты не представляешь, насколько он на самом деле декорация. Ты думала, есть живое и мертвое? Нет. Все зависит от нашего восприятия. От нашей веры. Пойдем…

Оставляя на оказавшемся неожиданно прочным снегу две нечеткие цепочки следов, они шли куда-то в глубину леса.

— Перед этим мы посмотрели на твой страх, девочка. А это, — Мадлен обвела лес рукой, — пожалуй, это мой… Холод. Старость. Смерть — но не как болезнь, короткие похороны и памятник на кладбище, а как процесс. Вечный и… до конца непобедимый.

Из-за дальних сугробов, не торопясь и словно желая покрасоваться перед редкими гостьями, начал выбираться бесформенный ком. Прокатился по склону, вбирая в себя хрустящий наст, вырос и начал приобретать форму. Ослепительно белый даже на снежном фоне, к ним медленно приближался гигантский паук. Многоногий и многоглазый, не мигая глядящий вереницей красных точек на массивной груди.

— Так я вижу смерть, — вздохнула Мадлен. — Куда там твоим смешным паутеням… Хотя, может быть именно он их и ткет?

Вопрос не требовал ответа. Агата зачарованно смотрела на страшное существо, молчаливое, издающее только еле слышный шелест при ходьбе. И в этот момент она замерзла, неожиданно, разом, будто упав в ледяную воду — так, что не вздохнуть и не крикнуть.

Наставница выпрямилась, развела руки в стороны и что-то гортанно крикнула пауку. Тот, казалось, не обратил на нее внимания. Подбирался все ближе и ближе. Агата с ужасом рассмотрела его массивное тело — оно было белым не от снега, он был словно собран спятившим создателем из множества черепов, костей, отблесков бесконечной боли и страданий. Заостренные на концах лапы пробивали снег, из которого выступала кровь. Маслянистая, густая, того тревожного темного цвета, который только ей и присущ, когда течет из вены.

— Я сильнее, — на этот раз вполне разборчиво прошептала наставница. — Я могу победить тебя и в этот раз.

В этот момент ее тело налилось внутренним сиянием. Ровный жемчужный свет хлынул во все стороны, согревая, но не обжигая. Агата встряхнулась, как проснувшийся щенок, оттаяла в этих лучах. Она не понимала, что делает Мадлен и не понимала — как. Но что-то само собой менялось внутри, настраивая, нашептывая: «Ты тоже так сможешь…».

Паук остановился. Он уперся в лавину света и, как бы ни старался, не мог пройти дальше. Все соткавшие его тушу человеческие черепа внезапно закричали, взвыли, издавая жуткую симфонию, режущую слух. Пробившие наст лапы начали погружаться в бившие из-под снега фонтанчики крови. Вот он уже утонул по брюхо, алчно щелкая хелицерами, но не мог сделать и шага.

— Со льдом будь огнем, а с огнем — водой, — выдохнула Мадлен.

Ей явно было тяжело, но она не сдавалась. На плотно сжатых в кулаки пальцах начали бугриться жилы, сползая дальше, к запястьям, локтям и выше. Вся ее фигура приобрела неприятную массивность, как перевитый наростами старый дуб.

Паук почти утонул в кровавом снегу. Вопли покойников, из которых он был вылеплен, становились все тише, пока не умолкли вовсе.

Агата закрыла глаза. Это даже не страх, это выше всего ее понимания. Не хотелось бы…

— …оказаться в этом лесу одной? Да и не надо, — как всегда немного насмешливо сказала Мадлен. — Зато ты получила еще один урок. Сила ждет тебя, но у каждой из нас — свой путь. И свой цвет.

Они вновь стояли на набережной. Барашки волн напомнили Агате исходивший от наставницы свет.

— Как вы это сделали? — сдавленно спросила она у Мадлен.

— Хватит и того, что ты видела. Пока достаточно, — ответила та. — Еще кофе, моя дорогая? Я что-то устала со всеми этими маленькими чудесами…

7. Вторая ночь

Как Агата ни старалась не заснуть — все напрасно. Вот и сейчас она вынырнула из полудремы, из жутковатых воспоминаний о страхах — своих и наставницы.

Пауки и паутени, надо же!

Девушка включила в комнате лампу, надела наушники, села на кровать — не лежать, только не лежать! — но бесполезно: усталость брала свое. Слишком много впечатлений за день, новых и странных… Например, при ней раньше не арестовывали никого, да еще так сурово, как в кино, с пистолетами и наручниками. Красивый все-таки дядька…

Впрочем, что это она размечталась?!

Изредка Агата открывала глаза, почти испуганно глядя на экран телефона. Час ночи. Кажется, всего через пару секунд — два часа шесть минут. Сон окутывал ее, накрывал мягким одеялом, старательно унося прочь из комнаты, прочь от этого дома, куда-то…

Три восемнадцать. Дождь давно кончился, и теперь царила тишина. Да что ж такое!

Девушка с трудом поднялась с постели. Сделала несколько приседаний, чтобы прогнать дрему. Помахала руками в такт музыке, но потом поняла, что, если опять начнется нечто непонятное, она ведь не услышит. Стащила с головы наушники и начала прислушиваться к тишине дома. Нет, ни звука. Никто даже не звал ее в подвал.

Она вновь села, и глаза сами собой начали слипаться. Три сорок одна. Нет, так нельзя! Она уснет, а в доме опять появится эта жуткая кукла. Судя по фразе, брошенной Лири, это не просто кошмарный сон брата, она опасна, раз убила продавца дома. Или агент врет и именно он виновен в гибели Реца, полиция ведь не ошибается?

Как же все сложно… И наставница толком ничего не объяснила. Или не хотела, или сама не знала, что посоветовать. Первое гораздо вероятнее, не зря же туманные намеки — ее стиль. Все наставницы такие, насколько Агата поняла, но ее собственная — просто мастер держать в неведении, рассчитывая, что кому надо — поймет и справится. А если не сможешь, то какая же ты ученица?

Живи обычной жизнью, в ней тоже масса интересного.

Агата решила, что лучшее средство от сна — что-нибудь съесть. Не комплексный обед, конечно, и даже не полезный завтрак. Немного тостов? Как хорошо, что в этом доме все отдельно, идя на кухню, никого не разбудишь, все спальни на втором этаже. Лишь бы лестница сильно не скрипела, да и то — никто не услышит.

Подсвечивая себе телефоном, девушка выбралась в коридор. Остальные двери закрыты, прекрасно, можно прокрасться к холодильнику.

Коридор остался за спиной. Ступени лесенки вниз вели себя благоразумно, почти не издавая звуков под ногами. Так, вздохнули пару раз, еле слышно скрипнув. Обшитые темными деревянными панелями стены превращали спуск в картинку из компьютерной игрушки, которые так любит брат: сумрачно, строго, страшно. Того и гляди, из-за угла выскочит монстр с окровавленной пастью, надо успеть переключить оружие. Вот только у нее один телефон, не заставишь его стать бластером или гранатометом.

На кухне было темно, как и в остальном доме. Через небольшие окна с улицы пробивались тонкие отблески луны, делая очертания мебели зыбкими. Холодильник казался в темноте бруском льда, случайно заплывшим сюда осколком айсберга, а стол и стулья — обрывистым берегом, к которому его принесло течение.

— Ай! — Агата, несмотря на подсветку, все-таки задела босой ногой стул. Не очень больно, но внезапно. С тихим скрежетом стул отполз чуть в сторону, как живой.

Шуметь не надо. Если кто-нибудь из родителей проснется, будет переполох, с учетом загадочных событий прошлой ночи. А уж если встанет Виктор, страшно представить, что ему почудится сегодня!

Тостер щелкнул, выбрасывая пару кусочков хлеба. Так, паста в холодильнике, сок там же. Достать, намазать, налить и погрузиться в то чуточку преступное удовольствие, которое испытывают все при ночном набеге на кухню. Но как же сладко откусить первый кусок тоста — не заботясь, куда упадут крошки, — и сделать первый глоток сока. Телефон лежит на столе, подсвечивая кухню синеватым призрачным сиянием экрана.

Так ее и застала Мария.

Мать, шурша халатом, спустилась вниз, не прячась, но занятая едой Агата не слышала ее до последнего момента. Пока та не оказалась за спиной.

— Ага… — довольно тихо сказала Мария, но дочь от неожиданности подскочила на стуле, едва не уронив тост. — Углеводы? Ночью?! Какая же ты безобразница, Агата Фроман!

Ох, имя и фамилия сразу — это серьезно… Это грозило часовой нотацией о здоровом питании и бог знает, чем еще. Здорово она попала. Зато спать больше не хотелось, что большой плюс.

Мария обошла стол и села напротив Агаты. Свет она не включила, поэтому лицо матери, подсвеченное снизу телефоном, выглядело странно. Хорошо очерченный подбородок и кончик носа, а выше все слилось с темнотой кухни. Казалось, что ее распущенные волосы не просто падали на плечи, но и облаком повисли в воздухе.

— А сама зачем пришла? — дожевывая тост, невнятно спросила Агата. Запила соком и снова вернула себе нормальную дикцию:

— За вредными углеводами?

— Воды попить! — ответила Мария. — Не то, что некоторые. Учу вас с Виктором, учу — а все впустую… Один без бургеров жить не может, вторая без тостов. Да еще ночью! Дочь, ты даже не представляешь, насколько вредными могут быть…

Агата ее не слушала. Она смотрела на мать, и почти пустой стакан в руке начал ползти донышком вниз из медленно разжимающихся пальцев. Они на кухне были уже не вдвоем: за спиной Марии поднимался синевато-белый силуэт еще одной женщины. Лицо видно было смутно, просто белесое пятно в венчике короткой стрижки. Расстегнутая куртка, из под которой торчит горло джемпера, но главное — руки. Вот их, в отличие от марева остального тела женщины, рассмотреть можно запросто. Они были белыми, словно мраморными, с прожилками вен и длинными заостренными ногтями. Ногти тоже белые, под стать остальному.

Красивые руки. Красивые и страшные, потому что тянулись сзади к матери: то ли призрак хотел положить их на плечи, то ли — схватить за шею.

Агата попыталась что-то сказать, предупредить мать об опасности, но ей в горло попала крошка от тоста, и девушка надрывно закашлялась.

— Ну вот, еще и подавилась! — осуждающе сказала Мария, прерывая свою речь. — Запей уже…

Стакан тем временем выпал из пальцев девушки и с тихим стуком ударился о стол, разбрызгивая недопитый глоток сока.

— Мама… — в ужасе захрипела Агата. Для женщины за материнской спиной это слово будто послужило сигналом к нападению. Все-таки она тянулась к шее, уже никаких сомнений.

Острые ногти впились Марии ниже подбородка. На экран телефона Агаты, так и освещавшего все снизу, упали тяжелые маслянистые капли крови. Сенсор воспринял это за касание, трубка открыла какую-то программу. Ровный свет сменился мельканием беззвучных картинок, вспышками и мгновениями темноты.

— А-а-а! — вскрикнула Мария, почувствовав боль. Она вскинула руки к шее, стараясь схватить, оторвать от себя то, что причиняет такое страдание, но Агата видела, как материнские руки проходили сквозь запястья, пальцы и жуткий мрамор ногтей женщины.

Девушка хотела встать, включить свет, сделать хоть что-нибудь, чтобы спасти Марию от этого белесого существа, но чувствовала странное оцепенение. Она была словно во сне, когда все видишь и понимаешь, но ничего не можешь сделать. Ни шевельнуться, ни закричать. Тело отказалось служить именно тогда, когда это больше всего было необходимо.

Все, как тогда в лесу с наставницей, когда появился белый паук.

Все как тогда…

— Ч-ч-что это?! — просипела Мария. Жуткие руки стиснули ее шею настолько сильно, что говорить она не могла. Из-под белых когтей брызнула кровь, каплями, падая на воротник халата, стекая по ложбинке между грудей вниз.

Мать то хваталась за поврежденное горло сама, пачкая руки в красном, то опиралась на стол, пытаясь встать. Но сзади на нее давило нечто тяжелое, непобедимое. Неподъемное, как сама смерть, которая такими темпами была очень близка.

Стояла за спиной, в самом прямом смысле слова.

Агате показалось, что она падает назад вместе со стулом и вот-вот врежется затылком в плитки пола. Это длилось и длилось, как вечность, как стекающая в полутьме кухни кровь на материнской шее. Время застыло. Но это только ощущение, на самом деле не прошло и пары секунд, и никуда она, конечно, не падала. Так и сидела за столом перед опрокинутым стаканом, лужицей сока и заляпанным кровью телефоном.

«Если не сможешь — какая же ты ученица?» — звякнул колокольчик мессенджера, и поверх всех окон выпала эта фраза.

Агата вскочила, стул из-под нее улетел назад, но не до него. Девушка внезапно почувствовала свое тело заново. Она могла говорить, кричать, но — не время.

Надо спасти маму!

Она подняла руку и направила ее на призрак. Агата сейчас не ощущала себя человеком, она — просто открытое окно, в которое, набирая силы, дул ветер. Ей в спину, но она не чувствовала этого давления, она сама — только разрыв в пространстве. Во времени. В границе между жизнью и смертью. Просто окно.

Над головой матери, уже опускающейся, сдавшейся непреодолимой силе призрачной убийцы, пролетел сгусток ярко-красного пламени. Косматая комета. Снежок, которым могли бы перебрасываться великаны над жерлом действующего вулкана. Казалось, это пламя обжигает Марии голову, снося часть волос, но сейчас не до того. И не до точных прицелов, лишь бы попасть в фигуру женщины, бледную, словно вырезанную небрежно в темноте чьими-то злокозненными ножницами.

Поймать бы этого портного!

Красный светящийся шар попал призраку в грудь, и только это сейчас действительно важно. Женщина отшатнулась назад, отпуская шею жертвы. Мария упала лицом на стол, но и это сейчас не главное.

Ветер, бивший сквозь Агату, нарастал, становясь ураганом. Вместо следующего огненного снежка с руки сорвалась непрерывная струя пламени. Поводя пальцами, девушка будто шлангом поливала этим огнем призрак, заставляя дрожать, распадаться на отдельные части. Фигура разваливалась, но пыталась собраться воедино. Она даже старалась напасть в ответ и на нее, но явно не могла.

Мне холодно… Если бы только знали, как мне холодно лежать одной в месте, где никого больше нет. Где нет времени, где нет жизни, нет даже вездесущих червей и крыс. Я никогда бы не поверила… раньше, что так бывает.

Я полностью одета, но все эти тряпки не греют меня. Там, за гранью, остается один холод, по крайней мере для меня — так. Я прошу о помощи, но никто меня не слышит, никто. Последним, кто со мной говорил, был убийца — человек, о котором я никогда бы так не подумала. Мы глупцы, Антон, мы слепые глупцы! Ни в чем Маркас был не виноват, это не он, слышишь, не он…

Не слышит. Даже мой любимый муж бросил меня здесь, оставив на память свой страшноватый талисман. Глупую игрушку, которая меня не греет.

Меня задушили. Бросили в холодную землю, без отпевания пастором, похорон и прочего. Не сказать, чтобы все эти церемонии были важны для меня при жизни, но без них все совсем плохо. Без них я стала безвольной куклой для своего убийцы, который теперь легко призывает меня в другой мир, в ваш. В тот, где для меня нет места. В котором так же холодно, как и в земле. Я пытаюсь бороться с ним, с черными приказами, но ничего не выходит. И не может выйти — пока он жив, я его пленница. Наверное, навсегда.

Помогите мне кто-нибудь! Нет ответа…

Что я делаю здесь, на своей кухне, рядом с этими незнакомыми людьми — женщиной в халате и испуганной девушкой? Я пришла убивать. Мне хорошо внушил мой хозяин — раз меня задушили, значит и я обязана платить живым людям тем же.

Зачем? Я не знаю. Это приказ и я пытаюсь его выполнить. И при этом я почему-то опасаюсь девушки. Странно, всегда думала, что мертвым терять нечего, но нет. За этой странной хозяйкой моего дома стоят какие-то жуткие силы. Навредить мне она сейчас не сможет, но сможет прогнать. Если захочет. Если успеет.

Я наклоняюсь сзади над женщиной и хватаю ее за шею. В этом есть какая-то сладость даже для меня, даже здесь, — схватить ее холодными пальцами, вонзить когти в теплые, бьющиеся под рукой артерии и попытаться разорвать это все в клочья. Залить эту кухню, на которой я долгие годы была почти счастлива, кровью. Да так, чтобы в ней утонула эта ненавистная незнакомка, ее дочь, весь этот чертов дом!

Но какова ведьма! Она сопротивляется!

Моя жертва почти мертва, нужно последнее усилие, последний удар острыми ногтями по горлу, но мне мешают. Эта девчонка куда сильнее, чем мне показалось сначала. Куда сильнее, чем думает мой хозяин — я чувствую его удивление и гнев, они живут в призраке моего мертвого тела, клубясь змеиной свадьбой внутри.

Огонь… Сперва пробный шар, будто запущенный умелой рукой бильярдный удар — Антон, помнишь, как ты любил играть? Не помнишь. Не слышишь. Ты ведь тоже мертв, уж почувствовать это я в состоянии.

Пылающий шар бьет меня в грудь, причиняет мне боль, которой не было давным-давно. Никогда. Я даже умирала не так болезненно. А мерзкая ведьма не останавливается. Огонь — все, что доступно мне сейчас. Я пытаюсь пропустить его мимо, приносящее мучение пламя, но ничего не получается. Оно настигает меня везде, отрывает от моей жертвы, мешает выполнить приказ. Я горю, но мне по-прежнему холодно. Это адское пламя не в силах согреть меня ни на миг.

Я таю и исчезаю. Не в моих силах справиться с человеком, в чьих руках такая мощь. Странно, но хозяин ничего не предпринимает. Он слаб. Господи, насколько же он слаб — он даже не в состоянии понять, кто в доме может противостоять ему. Нам, его слугам. Он силен только с беспомощными, гореть ему в вечном падении в бездну…

Агата чувствовала в себе и вокруг силы, намного превосходящие и этот призрак, и многое другое, с чем, вероятно, придется столкнуться в жизни. Главное, не забывать это чувство силы. Ее вкус. Ее сметающее все на своем пути право побеждать.

* * *

Телефон прозвенел уведомлением еще раз, и все закончилось.

Нет больше никакого призрака.

Нет никакой опасности.

Девушка опустила руку и посмотрела на экран.

«Да. Молодец».

И только после этого она позволила себе закричать. Громко, во всю силу легких, так что этажом выше едва не свалился от испуга с кровати брат, а Павел, не сразу попадая в дверь, уже рвал на себя блестящую бронзовую ручку и бежал на помощь.

* * *

Вызванный перепуганным отцом доктор Кольбер был еще мрачнее, чем прошлой ночью. Да и дела обстояли серьезнее — Мария без сознания, весь стол под ней залит кровью. Части волос нет, на голове обширный ожог. На шее не просто порезы, кажется, что на женщину напала целая банда вооруженных ножами подонков, и каждый из них счел своим долгом нанести пяток ударов.

Под суровым присмотром доктора Павел с сыном перенесли Марию на второй этаж, в родительскую спальню. Агата то забегала вперед, то останавливалась, пропуская их, чтобы посмотреть на маму. Наложенные швы, плотно перевязанная бинтами шея и мертвенная бледность делали Марию похожей на жертву какой-то катастрофы. Отец молчал, только иногда тяжело вздыхая, а Виктор, еще не до конца пришедший в себя от собственного ужаса, время от времени начинал плакать.

Молча, беззвучно, только слезы стекали по щекам, высыхая дорожками на коже.

— Я вынужден сообщить в полицию, господин Фроман, — негромко сказал врач, когда они расположили Марию на кровати. Детей отправили по их комнатам. Павел укрыл жену одеялом, поправил волосы. Сделал массу лишних ненужных движений, лишь бы хоть чем-то помочь.

— Я понимаю… — медленно ответил он. — Рассказу Агаты вы не верите?

Доктор Кольбер задумался, вертя в пальцах ручку, которой только что выписывал лекарства — то, что дать Марии, когда она придет в себя. Плюс немалая доза успокоительного для Виктора и пару таблеток самому Павлу.

— Понимаете… У нас в городке творится нечто непонятное. Но полиции нет дела до призраков с когтями. До вчерашней вашей куклы с саблями. До всех этих паранормальных… чудес. Они оперируют фактами. И раз вас в доме было четверо, травмы нанес один из вас. Пострадавшая… Ну, обжечься она могла и сама, но порезы? Кто-то из вас. Причем, скорее всего девочка, раз уж она не скрывает, что была на кухне с матерью. У нее нет нарушений психики?

— Нормально у нее все, доктор. Вы же сами понимаете, что не она напала на Марию.

Та, словно отзываясь на свое имя, начала тихо стонать. Она отбросила одеяло, села в постели, словно пытаясь встать. Павел осторожно заставил ее лечь обратно. Женщина открыла глаза и с испугом посмотрела на доктора:

— Я заболела? Что вы здесь… Почему так болит шея? — она дотронулась пальцами до бинта на голове, провела вниз до горла и удивленно спросила у мужа:

— Дорогой, что со мной?..

— Что последнее вы помните? — перебил ее Кольбер. Он говорил негромко, мягким, но уверенным тоном. — Кто напал на вас? Агата?

— Напал?.. Агата? — эхом переспросила Мария. — При чем здесь дочь? Я пошла на кухню… да, на кухню и…

— А дальше? — нетерпеливо спросил доктор.

— Я… Не помню. У меня болит голова. Болит горло. Холодно! Зачем вы открыли окно, ведь там зима! — почти закричала Мария.

Павел укутал ее одеялом, старательно, под самый подбородок, постаравшись не касаться бинтов, на которых местами проступали бурые пятнышки.

— Господин Фроман… Повторюсь, я сообщу в полицию, иначе нарушу закон. С вашей женой ничего непоправимого, к счастью. Порезы многочисленные, но не глубокие, артерии не задеты. Ожог… Волосы, конечно, будут отрастать долго. Меня волнуют ее психическое состояние и… виновник нападения.

— Ясно, — Павел внимательно слушал, но мало говорил. Мария закрыла глаза, перед этим выпив протянутый им стакан с растворенным лекарством.

— Послушались бы вы моего совета… Уезжайте из города. Забирайте семью и уезжайте.

— А работа?! А дом? Я отдал все деньги, да еще и остался должен банку…

Павлу показалось, что доктор выглядит как-то зловеще. То ли в выражении лица что-то просвечивало, то ли сама поза, будто Кольбер собирался напасть. Напряжен он донельзя.

Да нет, чушь!.. Покажется же такое. Это все от нервов.

— У меня есть… знакомый. Его интересует этот дом, — после паузы добавил врач. — С покойным господином Рецем он, к несчастью, не сошелся в цене. Может быть, с вами договорится. Много не даст, зато сразу и наличными. Очень советую принять его предложение.

Кольбер назвал сумму. Почти на треть меньше, чем отдал сам Павел.

— Вы с ума сошли? Я остаюсь без работы и без жилья, получаю черную метку от МаниКэн и уезжаю неведомо куда?! Это несерьезно.

— Если не вы, не ваши сын или дочь напали на нее, — Кольбер кивнул в сторону спящей беспокойным сном Марии, — то подумайте, что грозит в дальнейшем…

— Вы что, намекаете…

— Упаси меня Пресвятая дева! Я ни что не намекаю. Говорю как есть.

— Сукин ты сын! — взорвался Павел. — Ты не врач, ты — бандит! Вы хотите ограбить меня и выставить из Римаута! Говори, кто твой сообщник? Кто организует всю эту чертовщину в моем доме?

Кольбер вздохнул.

— Вам тоже нужно успокоительное… Я здесь ни при чем. И человек, предлагающий деньги, в высшей степени приличный господин. Мы давно знакомы. Вас не принимает сам дом, сам город, как вы этого не понимаете…

— Вон! — коротко ответил Павел и выругался. Он вскочил и почти силой поднял доктора на ноги. — Вон отсюда! Умирать будем — но вас больше никто не вызовет. Кого угодно, из Адлерауге, из Вены, из Праги, дьявол ее раздери, но не вас. Передайте вашему покупателю, чтобы он катился к черту! Вместе с вами!

Кольбер пожал плечами и, стараясь сохранить степенность и неторопливость, присущую его профессии, вышел из спальни. Павел подталкивал его к выходу, кричал что-то еще и размахивал кулаками.

Агата слышала шум из коридора, но не решилась вмешиваться. Отец разберется сам. Ее задача оказалась куда важнее, а, главное, помочь ей здесь никто не сможет. Сама. Все сама. Ведь именно для этого она смогла становиться окном для неведомой силы. Она, а не брат или папа, сможет победить призрака — сама не понимая как, служа больше инструментом, чем хозяйкой своего дара, но сможет.

Пугало только одно: не получится же быть все время рядом со своими близкими, защитить их. А ситуация явно осложнялась. Мама начала заговариваться, она слышала в приоткрытую дверь, значит еще одна проблема — ее надо лечить. Отец поругался с доктором, да и… не поможет здесь медицина. Это тоже теперь ее, Агаты, забота.

И все-таки — как же все сложно…

Она слышала, как отец, словно нарочно производя больше шума, топает по коридору. Возвращается, выставив доктора. Агата рассеянно играла брелоком со связкой ключей от машины Лири и, несмотря на более сложные заботы, думала о нем. Интересно, увидятся ли они еще? И если нет — куда девать ключи и саму машину?

Из коридора слышно, как хлопнула дверь родительской спальни. Агата совсем не хотела спать. Как ни странно после настолько страшной ночи, девушка была полна сил. Будь бы ее воля, она прямо сейчас побежала на улицу и начала… Она знала, как действовать дальше.

«Кажется, я догадалась», — набрала она в пустом, стираемом каждый раз после разговора, чате с наставницей.

«Поняла — действуй», — почти мгновенно ответил мессенджер. — «Но будь осторожна. Люди не то, чем кажутся».

Банально, конечно. Но зато правдиво до последней точки.

Агата закрыла мессенджер и начала набирать в заметках план действий на завтра. Она почти понимала, что делать, но до конца неясно — как.

Первым делом необходимо было где-то найти фотографию Лизы Рец. Раз она пропала, в интернете наверняка есть вся информация о ней, да и социальные сети никто не отменял. Если Агата не ошибается… Она пробежала по экрану тонкими пальцами, вводя в поиск известные ей факты.

Да! Запомнившееся ей этой ночью до последней черточки лицо, ставшее отчетливым, когда она изгоняла призрака. Даже куртка та же самая, только вместо джемпера — кокетливый шарфик. Ясно…

В голове девушки начал складываться причудливый пазл из многих людей, событий, намеков и известной ей информации. Только бы хватило времени распутать весь этот клубок, только бы хватило сил…

И самый главный вопрос, который служил фундаментом всех ее построений — при чем здесь этот старинный дом? В этом явно ответ на большинство вопросов. К сожалению, о доме интернет не знал ровным счетом ничего.

Или же… она не там искала.

8. Тихие уголки

Новый день в Римауте — уже осенний. Нависали низкие плотные облака, из которых вот-вот должен был пойти дождь. Как прошлым вечером: мелкий, надоедливый и надолго. Поникшие деревья в саду, вон они виднеются через мокрое стекло. Давящая погода, хотя довольно тепло.

Павел смотрел в окно. Тяжело размышляя, отпивал один глоток кофе за другим. Уволиться, продать дом дешево и уехать с больной женой на руках? Со всех сторон неудачное решение. К тому же, перед тем как его выгнали, доктор не советовал беспокоить Марию. Травмы не так страшны, как показалось сначала, значит… Везти ее в больницу не надо. Покой и еще раз покой.

Но их страховки на этот год почти исчерпаны, вот же как…

Черт возьми! Пора на работу. Господин Фредерик, конечно, вошел в положение, отпустив вчера домой, но вряд ли будет рад, если только что поступивший работник не придет и сегодня. Пусть дети ухаживают: с утра Агата, а как уйдет в школу — Виктор. Сиделку бы нанять, да не на что. Последние деньги Мария как раз вчера извела в Адлерауге. Кино, кафе и немного покупок.

Ладно, хоть сына развлекла после его кошмаров.

Павел встал и помыл чашку. Он второй день размышлял над происходящим. Никаких выводов. Понятно, что Вику просто приснилась какая-то чушь, но зачем он пошел в комнату к сестре? Мария, видимо, расцарапала себе горло сама, но — ожог на голове? Да и странный рассказ Агаты… То ли выгораживает мать, то ли сама как-то участвовала?

Стоп! Бред — он сейчас сам уподобился этому несносному Каневски и больше верил врачу, чем близким. Так тоже нельзя. Разгадка должна быть простой и не таить в себе мистики. Рец погиб от рук грабителя. Сыну приснился сон — юношеская ранимая психика, переезд, не более. У Марии — тоже начало нервной болезни, просто он не обращал раньше внимания. А теперь вот началось. Дочка защищает ее и поэтому придумала историю про призрака. Все складывается.

А кто и зачем залез в дом? Воры. Действительно, решили, что семья богатая, вот и искали ценности. Все в рамках, хоть и странно концентрируется вокруг его семьи. Плевать. Пора бежать на работу.

— Виктор, — зайдя в комнату сына, сказал он. — Я оставляю машину дома. Конечно, нарушение правил, восемнадцати тебе нет, но… В общем, если маме станет заметно хуже, звони мне, а сам вези ее в больницу в Адлерауге. Я подъеду сразу туда. Если взять выходной, управляющий меня сожрет с потрохами. Все понял?

Вик послушно кивнул. Он опять играл в свои бесконечные компьютерные стрелялки, как не надоест? Вот и сейчас на экране телевизора, на паузе, висела раскрытая пасть инопланетной твари.

— Не волнуйся, пап. Иди работать.

Сын, по крайней мере, его понимал и поддерживал. Это Агате — той вообще все равно. Но Павел зашел и к ней, повторил свои указания. Еще раз попросил присматривать за Марией.

Все. Пора выходить на работу, не забыть только взять зонтик и сумку. И поцеловать жену. Мария уже не спала. Смотрела на него из бинтов, одеяла, складок белья, как из укрытия.

— Все будет хорошо, любимая! — нежно прошептал Павел. — Ты выздоровеешь.

— Что это было, тогда… ночью? — слегка хрипя, спросила Мария.

— Не знаю, — честно ответил он. — Не важно. Поспи еще, тебе нужно отдохнуть.

— Бегите, господин Фроман! — через силу пошутила жена. — Вас ждут ваши деньги, нельзя же к ним опаздывать.

— Это — чужие деньги, — засмеялся Павел. Кажется, с ней все нормально. — Я оставил Вику ключи от машины. Если нужно, он отвезет тебя в больницу. С местным врачом я вчера поругался, так что…

Слова повисают в воздухе. Мария снова закрыла глаза, а Павлу остается только выйти, мягко прикрыв за собой дверь. Лестница, зонтик, сумка. Хлопнул себя по карманам в поисках телефона — да, на месте. И вперед, под сырое небо Римаута. До начала рабочего дня всего-то минут сорок, а еще нужно дойти. И снять офис с сигнализации.

Дождавшись ухода отца, Агата пошла в комнату Вика. Сама не зная, как рассказать, что она думала, но разговора было не избежать. Судя по тому, что неприятности нарастают, им нужно было быть готовыми к бегству. Ей самой не страшно, она-то сможет хоть что-то сделать — или так только кажется? Но нет, может. Прошедшая ночь доказала.

— Есть идея, — сходу бросила Агата. — Ты веришь, что в моей комнате позавчера реально кого-то видел?

Виктор недовольно поморщился и выключил звук у телевизора.

— Ну да… Не галлюцинации же у меня. Видел. Век бы не видеть — страшилка еще та.

— Ну вот. — Сестра огляделась, где бы присесть, но потом плюхнулась на постель Вика, у него в ногах. — И мать не сама себя душила. Можешь мне поверить.

— Ты, что ли, помогла? — ухмыльнулся брат, но потом стал серьезным. — Извини… Ей плохо, а я тут потешаюсь. Понятно, что ты ни при чем.

— Смейся, сколько влезет, мне-то что, — пожала плечами Агата. — Я боюсь не того, что было. Я боюсь следующей ночи. Точнее, не сама боюсь… Страшно за вас.

Она болтала ногами, сидя на кровати.

— Систа, — задушевно спросил Виктор. — Что здесь вообще происходит, может, хоть ты понимаешь?

— Не понимаю. Точнее… Мне немного известно, но из-за чего все происходит, а главное — кто в этом виноват, нет, не знаю. Я знаешь, что думаю? Надо быть готовыми бежать из города.

— Куда?! — От удивления брат аж подскочил. — Обратно в Глобург? А дом? А отцова работа? Некуда нам отсюда бежать, даже на мотель денег нет.

— Не знаю куда, браза. В этом и проблема. Работа… Здесь можно без головы остаться, в самом прямом смысле слова. Вернется призрак, который маму душил, и все. Ты бы видел, какие у него когти… Белые, длинные.

Виктор нервно огляделся по сторонам. Ничего страшного не наблюдалось, если только застывшая тварь во весь экран телевизора. Он щелкнул пультом, убирая картинку.

— Не надо… про призраков. Ты думаешь, я выдумал, что видел у тебя в комнате жуткого робота?

Агата покачала головой. Она так не думала.

— Вик, давай так: ты сейчас встанешь и съездишь на заправку, пусть все будет готово к спешному отъезду. Полный бак. Вот мои карманные деньги, я немного накопила. Потом отнеси в машину самые нужные вещи. Я пока соберу в сумку, а свои ты потом положишь. Надо быть готовыми ко всему.

Агата помалкивала о том, что сама бы предпочла остаться, чтобы раскрыть все тайны. Улизнуть можно будет в последний момент. Хотя — стоит ли так делать? Если она будет вдали от родных, кто их защитит…

— Договорились?

Виктор начал искать одежду, а сама она пошла к матери, проверить, не нужно ли что-нибудь. Не нужно, Мария спала. Ну, так даже лучше, девушка неспешно собрала сумку для побега. Отцовы вещи, совсем немного. Мамины — этих уже побольше. Документы. Из своего надо только смену белья, свитер и укулеле бы не забыть.

В окно видно, как Вик выруливал на улицу. Он прекрасно водит машину, так что если не нарываться на дорожную полицию, можно будет смело ехать хоть через весь континент. До русской границы, если бы это имело малейший смысл.

Хороший, кстати, вопрос, — а куда им всем бежать, если совсем прижмет?

* * *

Виктор любил ездить за рулем. Отцовская — точнее, семейная машина — немного не то. Хуже, чем спортивная «тойота» одного из приятелей, там, в Глобурге. Но тоже ничего, все-таки машина. Жаль, здесь, на узких средневековых улочках, не разгонишься. Он свернул к заправке и увидел стоящую рядом с чередой колонок полицейскую машину. Интересно… Тоже за бензином или это они городок патрулируют? Перед машиной один служитель закона, за рулем — другой. Все же больше похоже на патруль.

Каневски проводил автомобиль Павла задумчивым взглядом. За рулем парнишка? Как его там, Виктор… Забавно, папаша Фроман пешком на работу пошел, что ли? Впрочем, к самому Виктору никаких претензий. Если только водительскую лицензию проверить… Да черт с ним, не до того.

Утром пришлось выпустить из камеры мутного санитарного агента, вот это действительно проблема! Комиссар Брон созвонился с кем-то в Брюсселе, после чего отпустил красавчика на свободу. С извинениями, что Каневски изрядно удивило. Фоторобот убийцы Реца отозван из розыска, никаких претензий к Лири нет. Самого старшего инспектора происходящее озадачило, но никаких объяснений ни от начальства, ни — тем более — от задержанного он не получил. Работай дальше — вот и весь разговор с комиссаром, а ведь так хорошо все складывалось…

Вик заправил машину, расплатившись тонкой пачкой купюр. Карманные деньги, сестра-то, оказывается, запасливая! У него карманы пустые по жизни. Непонятно, кстати, на что рассчитывает Агата, но полный бак — это правильно. В любом случае.

Сама девушка накормила проснувшуюся мать. Марии с утра явно лучше, она сидит в постели и почти не нервничает. Здоровый сон и много лекарств творят чудеса.

— Что-нибудь еще, мамочка? Сейчас Вик вернется, а мне уже пора в школу.

Мария неопределенно машет головой, но молчит. Прошлая ночь сильно ее потрясла, не до разговоров. Агата собрала посуду и унесла на кухню. Вон и брат возвращается, отлично, а то пора уже убегать!

По дороге в школу ее поджидал Лири. Топтался возле закрытой машины, задумчиво заглядывая в салон через окна. Вид у специального агента был немного помятый — ну да, ночевать в комиссариате куда хуже, чем в мотеле.

— Милая барышня! Если вы скажете, что ключи от моего заслуженного «пежо» лежат на дне местной речушки, я сам пойду утоплюсь, — неожиданно весело сказал Лири.

Агата молча достала связку ключей от машины и вручила владельцу. В школу она явно опаздывает, не до разговоров.

— Вас подвезти? — вежливо спросил агент.

— Нет. Вас, наверное, снова арестуют с погоней и стрельбой, а я не доберусь до алгебры. А математика — это королева наук, вы в курсе?

Лири улыбнулся, но ей некогда с ним разговаривать. Вряд ли госпожа Петерс будет счастлива, что уже на второй день учебы новенькая так серьезно опаздывает.

— Извините, пора бежать! — Агата оставила санитарного агента наедине с его железным конем и поспешила в школу.

Лири что-то пробормотал на прощание, но она не слушала. Пусть катится своей дорогой. Может, он действительно сбежал из полиции, с него станется. Странный он тип для унылого чиновника, очень странный.

Удивительно, но на уроки она не опоздала. Минута в минуту, что для насыщенной событиями жизни Агаты — почти подвиг. Энни обрадовалась приходу новой подруги, видимо, очень уж скучно в Римауте, любое новое лицо за счастье. Уроки тянулись и тянулись, так что поговорить удавалось только урывками на переменах.

Агате пришла в голову одна идея. Что если ее новые способности, — а судя по борьбе с призраком, они есть! — применить на практике и дальше? Если до куклы воина и тела Лизы Рец не добраться, то, возможно…

— Энни, скажи… А где похоронен тот пьяница? Ну, которого сожгли в его доме?

— Маркас? — подруга удивленно посмотрела на Агату. — На кладбище, естественно. Или у вас в Глобурге где попало хоронят?

Обе засмеялись, но как-то нерадостно. О нападении призрака на мать Агата, конечно, не рассказала. Ни к чему это, да и не поверит никто.

— Я понимаю, что на кладбище, — уточнила девушка. — А где именно? Ты можешь мне показать?

Она сама себе не может объяснить, что хочет там увидеть, но почему-то тянуло побывать на могиле. Возможно, она что-нибудь почувствует.

— Если совсем нечем заняться после школы — можно сходить, — ответила Энни. — Познавательные экскурсии по Римауту, часть первая, мрачная!

Нечем заняться? Пусть будет так. Слишком сложно все объяснять, да и откуда начать, со знакомства с Мадлен? Нет уж. Это останется тайной для окружающих.

* * *

Кладбище было расположено на холме, в стороне от городка, возле дороги, ведущей к станции железной дороги. Очень тихое место, деревья, трава, аккуратные одинаковые памятники. Агате, несмотря на все терзающие ее загадки, связанные с последними днями и ночами, здесь нравилось. Строго и печально. Видневшаяся между деревьев старинная часовенка добавляла настроения: если уж последний приют — то именно такой. Вечным постояльцам можно было даже позавидовать в чем-то.

Миновав ограду с навсегда вросшими в землю коваными воротами, девушки свернули налево. Позади осталась запертая будка сторожа — Энни пояснила, что когда-то здесь работал один старичок, но потом сам навсегда переселился в лучший мир. А теперь никого. Они весело переговаривались, пробираясь по узким вымощенным камнем тропинкам. Совершенно не страшно. К тому же, облака разошлись, и погост освещало теплое осеннее солнце. Прекрасная погода для прогулок!

Могила Маркаса находилась в дальнем от входа углу кладбища, с самого края захоронений. Агата попыталась что-то почувствовать, пробираясь между памятников — но нет. Тишина, такая же, как снаружи. Энни замолчала, заметив, что новая подруга не очень расположена поддерживать разговор. Последние десятки метров они шли молча.

— Святая дева Мария! — вскрикнула вдруг Энни.

Да, есть чему удивиться: Агата бы выразилась куда жестче, но пока помалкивала.

* * *

Вместо ожидаемого холмика земли с временным деревянным крестом — яма. Глубокая как колодец, с раскиданной по сторонам землей, присыпавшей соседние памятники. И земля эта, на краях ямы, выглядела очень странно: словно обгоревшая, оплавленная, спекшаяся в неровные комья. И такое ощущение, что не снаружи этот котлован разрыли, а будто изнутри что-то взорвалось и оплавило адским пламенем окрестности.

— Ты… знала? — в панике прошептала Энни.

— Что именно? — удивилась Агата.

Она обходит яму кругом, даже заглядывает внутрь. Внизу нет никакого гроба, ничего. Только лужица воды после вчерашнего дождя. Значит, не сегодня здесь все — что бы это ни было — произошло. Минимум вчера. От комьев земли идет удушливый запах гари, не сильный, но вполне ощутимый.

— Знала, что здесь что-то случилось? — нервно уточнила Энни. Она кусает губы, ей явно страшно и хочется бежать прочь.

— Понятия не имела, — пожала плечами Агата. — Я и узнала-то о нем только вчера. От тебя, кстати.

— Надо вызвать полицию… — тихо сказала Энни и начала пятиться назад. — Это же преступление!

То ли она боялась повышать голос, то ли действительно была настолько напугана, что не могла говорить громче. Странно… Было бы чего бояться — яма и яма. Призрак пострашнее будет, даже женский. Особенно женский.

— И как ты им объяснишь, — живо представив носатого полицейского, спросила Агата, — что мы здесь забыли?

Энни осеклась. Она наткнулась спиной на соседний памятник и остановилась.

— Тоже верно… Да ладно — полиция, что я скажу маме?!

— Вот именно. Так что молчим, все равно непонятно, кто здесь бушевал. Не сам же Маркас…

От порыва ветра скрипнула ветка о ствол дерева. От этого звука Энни вздрогнула и едва не упала. Она обвела расширенными зрачками кладбище, и Агата поняла, что подругу нужно уводить отсюда. Чем быстрее — тем лучше, иначе потом придется вызывать не полицию, а врача. Но с докторами этого городка отношения у семьи Фроманов что-то не сложились.

Обгоревшие остатки креста попались им уже на обратном пути. Обняв Энни, Агата тащила ее по прямой, потому что извилистую дорогу по тропинкам не запомнила. Прочь отсюда, и так подруга в глубоком шоке. Надо бы ей воды дать попить. Отпихнув с дороги почерневшую доску, девушка на ходу полезла в рюкзак за бутылкой.

* * *

Лири опустил бинокль. Он следил за девушками от самой школы, не показываясь им, впрочем, на глаза. К одной Агате он бы подошел, но присутствие Энни его смущало. Кто это вообще такая? И что им обеим понадобилось на кладбище, черт побери? Надо дождаться, пока уйдут, плюнуть на слежку и подойти к могилам. Что-то ведь их там заинтересовало, да так испугало в результате, что Агата почти на себе уносила подружку прочь.

9. Сыщики и улики

— Господин комиссар!

Брон опустил газету, которую по старинке листал после обеда. Эти ваши планшеты и телефоны — все-таки не то: здесь и бумагой пошуршать можно, и запах свежей типографской краски… Жаль, все меньше и меньше этих газет, интернет съедает все подчистую. Но на его век должно хватить. Как и настоящего черного кофе с булочками старины Лейса.

— Что тебе, Томас?

Шеф знал Каневски с рождения, и с родителями его был знаком. Так что на «ты» и без особых церемоний. Особенно, когда в кабинете больше никого.

— Господин комиссар! Надо устроить обыск у этого Фромана. Вот чувствую — причастен он к убийству Реца.

Брон вздохнул и поерзал в кресле, устраиваясь удобнее. Газета в руках шуршала и норовила выпасть из толстых пальцев комиссара.

— Ты уже по фотороботу задержал одного непричастного человека, мало? Правительственный агент, между прочим. С неясными полномочиями. Знаешь, сколько проблем бы огребли, если б я не разобрался?

Комиссар отложил-таки газету на стол и поднял вверх указательный палец:

— Оперативно к тому же разобрался! Учись…

Палец напоминал сосиску, которой Брон угрожающе машет в воздухе. Каневски решил подобраться с другой стороны.

— А если неофициально, шеф? Без всех этих ордеров и прочей волокиты? В рамках расследования — к ним же в дом залезали вчера. Кто, кстати, непонятно.

— Так ты что, был там и не пробежался по полкам и ящикам? Не узнаю тебя, Томас… — хитро улыбнулся комиссар.

— Нет у них в доме ничего, — хмуро ответил Каневски, но глубоко в душе был очень доволен: шеф не против обыска, просто не хотел неприятностей. Надо бы на этом сыграть. — А вот машину не осмотрел, повода не было.

— Ну… — неопределенно протянул Брон. — Машину… Это ж, сам понимаешь. Тут не все так просто, потому как не очень-то…

Красиво. Такому за всю жизнь не научишься — даже если записать сейчас комиссара на диктофон, потом не придерешься. Ничего противозаконного. Ни слова. Но и смысл понятен — копай, мол, мил человек. Под свою ответственность. Ведь не запретил же вроде бы.

А вот специальный агент непонятного управления не терзался никакими сомнениями. Убедившись, что Виктор играет у себя в комнате в приставку — в окно-то отлично видно, — Лири аккуратно отпер «аутлендер» отмычкой и поставил там камеру. Крошечную, с таблетку, но исправно передававшую звук и видео на пульт в его машине. Марии можно не опасаться, она была в постели, это он тоже выяснил. А вот Агата… Ну, она когда еще доведет свою подружку и пешком вернется домой. Все чисто. Снял одноразовые перчатки и сунул их под сидение.

Теперь у него была масса информации по дому Фроманов, главное, не упустить действительно важную. На бывшую могилу Маркаса агент тоже успел сходить полюбоваться. Впечатлило. Хотя пока решительно неясно, с какого бока это зрелище важно лично для него и его расследования.

В отличие от растерянных девчонок, Лири даже взял образец оплавленного грунта. Жаль, реактивов и оборудования с собой нет, а процесс обмена с штаб-квартирой дело всегда долгое. Но вечером надо отправить в Европейский квартал, там точно разберут эту землю на молекулы.

А его работа — здесь. И, судя по всему, билет был вытащен выигрышный, не зря он анализировал весь массив данных со странными смертями по всей Европе. Римаут — вот поворотная точка карьеры от младшего аналитика и полевого агента к более серьезным должностям. Он, Лири, вполне достоин. Только бы не ошибиться, а дальше дорога вверх просматривается неплохо.

Ага, вот и девушка! Задумчивая, словно тоже прикидывала на ходу, что к чему. Вряд ли разберется, это дело — настоящий клубок загадок. Иди, иди, пора обедать и отдыхать.

Агент терпеливо ждал. Этому сложному процессу он обучился давно и применял умения на практике. Прошел еще час. Ничего не происходило, что, возможно, и к лучшему. Жалко, что прошлую ночь он провел в камере, но ничего не поделаешь. Значит, ставка на сегодняшнюю.

Ничего себе! Лири наклонился к экрану, на который выводилось сразу несколько изображений с камер. Вот появилась полицейская машина — без сирены и иллюминации, — и остановилась вдалеке от домика Фроманов. За рулем был Каневски, один. Приехал взять какие-то показания? Или зачем-то еще?

Наученный горьким опытом общения с местной полицией, свой «пежо» специальный агент теперь поставил на соседней улочке, заметить машину без долгих поисков в окрестностях невозможно.

— Куда ж это ты нацелился, господин старший инспектор? — прошептал Лири. — Да еще тоже в перчатках? Какой-то триллер, не меньше…

Тем временем полицейский совершал странные манипуляции вокруг автомобиля Фроманов. Во двор Каневски просочился незамеченным — если никому из семьи не пришло в голову выглядывать в окна, что вряд ли. Прокрался к «аутлендеру» и с чуть меньшей сноровкой, чем агент, но довольно ловко открыл багажник. Изделие японских автостроителей пользовалось сегодня сумасшедшей популярностью: камера отчетливо показывала, как полицейский оглянулся по сторонам и сунул в багажник, рядом с сумками, какой-то пакет. Полюбовался делом своих рук и зачем-то достал фотоаппарат из кармана.

Щелкнул пакет с нескольких ракурсов. Развернул его, снова сфотографировал.

Прекрасно… Чтобы хоть как-то раскрыть убийство, местная полиция подкидывает улики? Лири расхохотался: у него появилась отличная идея — небольшой сюрприз этим зарвавшимся служакам. Надо бы только дождаться отбытия этого недоумка.

Каневски исчез так же незаметно для обитателей дома — но не для агента! — как и прибыл. Наступила очередь Лири навестить машину Павла. Да, вот он бумажный сверток, совсем легкий. Сунуть в карман и отступать на подготовленные позиции.

Не полиция Римаута, а какая-то тоталитарная страна! Что он подкинул, неужели?.. Но нет — в свертке была пачка денег. Не так, чтобы очень много, несколько тысяч, но вопросов к Фроманам возникло бы очень много. Особенно, если это часть оплаты за дом. Купюры новехонькие, проследить их путь несложно.

А теперь их не будет. Лири довольно улыбнулся и сунул деньги в карман. Надо при случае передать Агате, она из всей семьи ему импонирует больше всех. И девушка она красивая, и есть в ней что-то… основательное.

Да и деньги ей не помешают.

Тем временем крайне довольный собой Каневски вернулся в комиссариат. Фотоаппарат со снимками под рукой, у Брона никаких шансов отвертеться от задержания Павла Фромана. А дальше все можно проделать по заранее разработанному плану.

— Господин комиссар, есть новости! — он ворвался в кабинет начальника. — Оперативная информация. В машине Фромана найдена пачка денег, явно из тех, что получил Рец перед смертью.

— Не кричи, — спокойно ответил Брон. — Что там у тебя? Кем найдена? Откуда они там взялись, неужели Фроман полный идиот?

— Улики, шеф, свежие улики! — на обычно хмуром лице Каневски играла неприятная улыбка. Словно плохого актера заставили изображать радость через силу. — Снято лично мной. Подумал вот, не поискать ли, пока других идей нет.

Комиссар взял протянутый ему фотоаппарат — что за дикость, кстати, все давно смартфонами снимают, — и внимательно рассмотрел отснятые кадры.

— Занятно… И ты думаешь, судья выпишет ордер на арест? На основании вот этого непонятно чего?

Каневски утратил изрядную часть своего злого веселья, но попытался напирать.

— Почему нет? Сперва ордер на обыск — едем и осматриваем автомобиль по всем правилам, находим улику официально, а там и…

— Да что — и?.. Отпечатки пальцев на пакете точно есть? Скажет — подкинули, да и все. И иди с ним спорь в суде. Нет, Томас, ты, со своим стремлением во что бы то ни стало раскрыть убийство, весь комиссариат утопишь. Умнее надо. Тоньше.

— Может, попробовать пригласить к нам Фромана и разговорить? Показать снимки, может и сам признается.

Брон призадумался, но потом согласился.

— Только без этих твоих наручников и пистолетов. Обвинения нет. Просто привези его ко мне поговорить. История мутная, и я что-то не уверен в его виновности. Дурно все пахнет.

— В убийствах вообще мало хорошего… — нейтрально ответил Каневски.

— Езжай уже, философ! И без грубостей там… Фредерика я предупрежу. Переживет его банк без сотрудника пару часов.

— Спасибо, шеф! Будет сделано! — полицейский пулей вылетел из кабинета. Комиссар снова взялся за фотоаппарат и по второму кругу внимательно просмотрел снимки. На его лице блуждала недовольная гримаса: что-то здесь не так. Вот хоть застрелись — не складывается картинка. Скромный банковский служащий зверски убил ножом почти незнакомого человека? А сторож стоянки при этом видел кого-то, крайне похожего на брюссельского агента?

Да нет, странная комбинация.

Неладное что-то происходило в родном Римауте. Как началось с этой дикой истории с погибшим в пожаре Маркасом, так и продолжалось. Просто с перерывами, но хороший полицейский должен уметь анализировать всю картину целиком. В ретроспективе, научно говоря. Маркас. Пропажа Лизы Рец. Недавнее убийство Антона — с ограблением к тому же. Эти новые непонятные хозяева дома…

А он, комиссар Брон, при всем его лишнем весе, одышке и преклонном уже возрасте — шестьдесят четыре явно не юность — неплохой полицейский. Уж получше этого торопыги Томаса.

Но и ему ничего пока не было понятно. Ни-че-го. Комиссар достал мобильный и поискал в нем номер телефона управляющего банком. Работаем по плану.

* * *

Господин Фредерик действительно не пришел в восторг. Фроману поручено изучение срочной кредитной заявки, а его — то обворуют, то в полицию приглашают. По слухам, и с женой у Павла не все было благополучно, Кольбер проговорился. Не ошибся ли он с этим новым сотрудником? Но разрешил проехаться с полицейскими, конечно. С улыбкой и вечным показным благодушием.

Банкир ведь должен вызывать симпатию, иначе кто принесет ему свои деньги?

Павел при этом был в ярости. Он прекрасно понимал объем и срочность порученного задания, и теперь сам не знал — когда все это делать. От лица Каневски его просто тошнило, даже несмотря на то, что полицейский и подчиненный ему водитель сегодня были просто идеально вежливы.

— Извините за беспокойство… Крайне ненадолго… Мы приносим свои глубочайшие извинения…

Тьфу! А кредитную заявку за меня вы просчитывать будете? Или все-таки я, и по вашей милости — ночью?

— Вы, наверное, нашли вчерашних воров? — ехидно поинтересовался он по дороге у старшего инспектора. — Вот это оперативность, поздравляю!

— Воров? — удивленно приподнял брови Каневски. — Разве у вас что-то пропало? Если нет — то скорее просто хулиганов. К сожалению, не нашли. С вами хотел побеседовать комиссар, господин Фроман.

— Что новое я ему скажу?

Инспектор повернул голову и неприятно улыбнулся сидящему рядом Павлу. Они ехали на заднем сидении, машина довольно тесная, поэтому не отодвинешься от этой зубастой улыбки.

— Это уж он вам расскажет. Есть некоторые новые обстоятельства, о которых хотелось бы поговорить.

Фроман пожал плечами и дальше ехал молча. Каневски тоже предпочитал ничего не объяснять, только водитель немузыкально насвистывал что-то с переднего сидения, подпевая негромко игравшей магнитоле.

Комиссар встретил Павла как родного: стащил свою немалую тушу с кресла, пожал руку, одобряюще похлопал по плечу. Ни дать ни взять — добрый дядюшка счастлив видеть загулявшего от семьи племянника. Подобное радушие даже немного пугало, если вспомнить опыт общения Фроманов с полицией за эти три дня.

— Ради бога, простите, что оторвали от дел! Поймите нас правильно — тоже трудимся. Служим. Помогаем и защищаем, как пишут наши американские коллеги на своих машинах. Это же не просто слова, нет! Мы стоим на страже закона, вот и приходится иногда быть… навязчивыми.

Брон расположился в своем кресле и посмотрел на Павла. Странный взгляд — открытый и честный, прямо в лицо, но — не в глаза. Фроману казалось, что толстый комиссар рассматривает что-то у него на переносице. Очарование сразу сменилось настороженностью: полиция — она и есть полиция. Не кабинет психолога.

— А в чем, собственно, дело? — осторожно поинтересовался Павел.

— В убийстве, — с широкой улыбкой, словно сообщая отличную новость, сразу же ответил комиссар. — Все в том же убийстве Антона Реца, виновника которого мы, увы, пока не нашли.

— Я все рассказал вашему… инспектору. Дважды, между прочим. Не имею больше ни малейших сведений.

— Как вы думаете, господин Фроман, а почему убили человека, продавшего вам дом?

— Ограбление, наверное? — удивился Павел. — Да откуда мне знать, у меня совсем другая работа.

— Для ограбления нет смысла убивать, достаточно отнять деньги. Ну, ударить можно или пригрозить ножом. Убийство послужило для сокрытия личности преступника, я так считаю. Чтобы не опознал.

Комиссар откинулся на спинку жалобно скрипнувшего кресла. Молчащий до того Каневски открыл было рот, но повиновался резкому жесту начальника и не произнес ни звука.

— Вы полагаете, что я — убийца? — прямо спросил Павел. У него уже нет сил повторять как попугай одно и тоже. Скорее бы его оставили в покое, дав вернуться к работе.

— Не знаю, — честно ответил Брон. — На мой взгляд, не похоже. Но вот одна странная деталь — взгляните на распечатки. Это же багажник вашей машины?

Фроман растерянно перебрал листы. Да, судя по сумкам… А вот и сетка с инструментами, они ее вместе покупали с Марией, в автосалоне, когда выбирали «аутлендер».

— Ничего не понимаю… Ну да, похоже. Зачем вы в него залезли?!

— Это еще не все фотографии, — не отвечая на вопрос, продолжил комиссар. — Вот, ознакомьтесь.

Тот же багажник, но с другого ракурса. Между сумок небольшой бумажный сверток. Вот он уже раскрыт, виднелась стопка купюр. Вот они веером — на его опытный взгляд, тысячи четыре. Плюс-минус.

— Пока вы любезно согласились побывать у нас, дружище Фредерик лично выясняет — по номерам и сериям — не те ли это деньги, которыми вы оплатили дом. Если да — то у нас для вас не очень хорошие новости. Хотелось бы услышать объяснения, что этот сверток делает у вас в машине.

Павел молчал, рассматривая распечатки.

— Вы подумайте, подумайте… В убийстве-то вас никто не обвиняет, — уговаривал Брон. — Но как-то вы в этом деле замешаны, это очевидно.

— Будьте вы прокляты с вашим городишком! — прорвало наконец Павла. — На кой черт я сюда приехал?!

— Это чистосердечное признание? — посмеиваясь, спросил Каневски, но под свирепым взглядом комиссара тут же замолчал.

— Это крик души, — твердо ответил Павел и бросил фотографии на стол. Один лист скользнул и улетел на пол, но всем не до того. — Я требую адвоката. Здесь. Сейчас. И вместе с ним мы едем и осматриваем мой дом. Мою машину. Мой туалет, если вы так любите копаться в… И если ничего не найдется, я подаю на вас в суд. За вред репутации, здоровью и деловому имиджу. Все ясно?

Каневски замер. Переломный момент — сейчас многое зависит от решения комиссара. Не может же он отказаться от такого варианта?

* * *

Лири, совсем было заскучавший от наблюдения за отсутствием событий, оживился. Неплохо! Эти деревенские увальни, одержимые желанием раскрыть убийство, действовали по крайней мере быстро. И довольно шумно: целая кавалькада автомобилей остановилась возле ворот Фроманов, начисто забив собой улочку вплоть до тупика.

Полицейские вежливо, но решительно вывели из машины Павла — хоть этот без наручников, хватило ума! Из другой машины вылез толстяк-комиссар — Лири уже имел счастье пообщаться с ним с утра. Из третьей — суетливый господин в золотых очках, в котором за километр угадывается адвокат, и еще пара каких-то мужчин. По раскладке ситуации — судейский и кто-то из прокуратуры.

Пришли брать Фромана на горячем?

Лири ухмыльнулся. Камера над воротами показала, как они все колонной заходят во двор, один из полицейских пошел в дом — ну да, ключи же нужны, все по закону…

Машину Павла сфотографировали со всех сторон. Вместе с полицейским из дома выбежал Виктор, бросился к отцу, добавляя суматохи.

Наконец багажник открыли. Лири переключился на внутреннюю камеру и с удовольствием записал процесс поисков свертка. Конечно, эти господа — в какой-то мере его коллеги, но каков фильм получился! В Брюсселе обхохочутся: сперва деловитые и важные лица становятся все более растерянными, потом и вовсе недоумевающими. Время от времени в машину заглядывал сам комиссар, недовольно щурился и оглядывался на Каневски.

На того просто больно было смотреть. Человек находился в шаге от полного провала, хоть статую с него ваяй. Аллегорическую. «Я идиот и знаю об этом».

Поиски ожидаемо закончились ничем. Адвокат торжествующе доказывал что-то судейским, время от времени поглядывая на комиссара. Тот отвел в сторону Каневски и, судя по жестам, обещал сварить его на медленном огне. Прямо в мундире.

К Павлу все потеряли какой-либо интерес. Он стоял посреди двора, обняв за плечи Виктора. Адвокат и чиновники уехали, а Брон продолжал разнос незадачливого помощника. Ситуация курьезная, но Лири почему-то стало тревожно. Веяло в воздухе скорыми неприятностями, уж это чувство он давно научился ни с чем не путать.

Каневски так и стоял на месте, а распалившийся комиссар отошел в сторону. Вот он пересек дворик и зашел за угол, там стоял небольшой сарайчик с инструментами, больше никому не нужными — Рец погиб, а Павлу в страшном сне не привидится взять и начать вырезать по дереву.

Агент переключился на следующую камеру и замер. Вот Брон неторопливо свернул за угол, пропадая из видимости остальных. Зло пнул попавшуюся на садовой дорожке лейку, та улетела в кусты. Решил выпустить пар, пока не прибил незадачливого подчиненного? Это правильно. Комиссара что-то насторожило, он открыл рот — черт побери, но где звук, почему ничего не слышно?! — и закричал что-то, выпучив глаза.

Лири всматривался в экран, но не мог разобрать, что это: туман, полосы чьей-то одежды, руки? Непонятное белесое нечто обхватило толстенную шею Брона и начало мять ее, скручивать, словно пробку с бутылки. Уж это ни с чем не спутать: душат его, методично душат. Все говорило о том: мгновенно налившееся кровью лицо комиссара, бестолковые взмахи руками, без препятствий проходящими сквозь неясное марево.

Специальному агенту даже показалось, что он слышит хруст сворачиваемой набок шеи местного шефа полиции, но это, конечно, не так. Звука с камеры не было, все происходило почти мгновенно и в пугающей тишине.

Выбежавшие из-за угла полицейские во главе с Каневски, и спешившие за ними Павел с сыном наткнулись на лежащий поперек дорожки труп Брона. Никаких сомнений, что труп — вряд ли у живого человека бывает голова, свернутая назад и набок под таким углом.

Лири трясущейся рукой отмотал запись немного назад, но рассмотреть все равно толком ничего не получилось.

Да, вот оно нечто.

Да, оно — убивает.

Но что это такое — не сможет определить ни один эксперт.

Специальный агент вдруг понял, что с развитием карьеры за счет этого дела у него могут возникнуть огромные проблемы. Похоже, они уже начались.

10. Поиски и находки

— Что там за шум был во дворе? — спросила Мария. Она стояла в дверях комнаты сына, держась за стену рукой. Слабая, но уже вполне способная ходить по дому. Бинты с головы бы снять и что-то придумать с прической — на половине головы волос почти не осталось. Но пострадавшая об этом, к счастью, пока не знала.

Виктор только что проводил отца, который взял-таки машину и поспешил на работу. Труп комиссара увезли полицейские, предварительно обследовав все вокруг. Никаких улик: в глухом углу двора никого, кроме погибшего, не было. Да и быть не могло. Каневски, автоматически ставший — пусть на время — старшим по званию в комиссариате, суетился вовсю, но бесполезно. Никого и ничего. Такое ощущение, что Брон сам себе свернул шею на ровном месте.

Спешно вызванный доктор Кольбер только развел руками — смерть налицо, а что касается причин — непонятно. Перелом позвоночника, шейный отдел, если нужна официальная формулировка без вскрытия, а виновника ищите сами. Врач нервно оглядывался, заметив во дворе Павла, но к нему не подходил. Даже, чтобы узнать о состоянии Марии — ну его, этого Фромана.

— Все нормально! — успокоил мать Вик. Не говорить же, что во дворе неведомо как погиб комиссар полиции. — Приезжали эти… Полицейские. Что-то уточнить насчет воров.

— Нашли кого-то?

— Пока нет, но ищут. Отец приезжал, забрал машину, — Вик старался ничем не выдать свое волнение. — Да все в порядке, мам! Сейчас Агата поесть приготовит, иди пока к себе.

Мария немного неуверенно повернулась и ушла из комнаты. От лекарств ее все еще слегка шатало.

Несмотря на сопротивление детей, она спустилась на кухню и даже попыталась что-то приготовить, хотя, конечно, больше мешала Агате, которая вполне в состоянии была справиться и одна. После обеда, прошедшего почти в полном молчании, Мария созналась, что очень устала и ей, наверное, лучше прилечь.

Вик мыл посуду, а его сестра стояла рядом и размышляла вслух.

— Послушай, браза… Согласись, что-то происходит именно здесь. Или в доме, или возле него, но неважно — рядом. А что мы знаем о самом доме?

— Старый, — протирая тарелки, ответил он. — Два этажа. Ну, подвал есть. И чердак, кажется. Я пока не изучал подробно.

— Так, может, этим и надо заняться?

— Интересно, что ты хочешь здесь обнаружить? Алтарь с девственницами? — Вик гадко улыбнулся. Посуда почти вся домыта, ему на самом деле вовсе не хотелось бродить по старому дому в поисках неведомо чего. Лучше поиграть в очередную «стрелялку».

— Алтарь? Да нет, вряд ли… — словно не слыша брата, сказала Агата. — Все странности крутятся вокруг чего-то в доме, но вот чего именно…

— А вдруг здесь спрятаны сокровища? — оживился Вик. — Вот это было бы отлично! Сундук с золотыми дублонами, например. Лет двести назад один из жителей Римаута был пиратом на английской шхуне, привез награбленное и укрыл где-нибудь здесь. А сам умер. От лютого пьянства и со скуки, кино-то еще не изобрели.

— Фантазер, — огорченно покачала головой Агата. — Дому всего-то лет сто. После Великой войны построен, какие дублоны, братец?! Ты в школе историю учил? Скорее уж, пара винтовок системы Манлихера, да и то вряд ли.

— Эх, систа… Нет в тебе духа приключений! — Вик поставил в шкаф последнюю тарелку. Теперь ополоснуть ложки, и кухонное рабство для него на сегодня закончено. — Золото я бы поискал, а так — чего тут интересного?

Агата встала и подошла к окошку, ведущему во двор. Тишина, словно и не было всей этой суеты с полицией и загадочной смертью комиссара. Впрочем, она все равно все пропустила, так и сидела в комнате, а оттуда не видно и не слышно.

— И, тем не менее — мне нужна твоя помощь, — уверенно ответила она. — В качестве грубой мужской силы.

Начать решили с чердака. Пустое, пропахшее пылью пространство под сходившейся вверх углом острой крышей ничем не порадовало. Впрочем, и не опечалило: вещей там никаких, разве что пара ящиков со старыми железками в дальнем углу, возле подслеповатого светового окошка. Вик слазил в один из ящиков, достал и рассмотрел ржавые шестеренки, которые потом со стуком швырнул обратно.

Насыпанный на пол песок скрипел под ногами, да и ходить пришлось аккуратно — они сейчас были как раз где-то над родительской спальней. Мама, похоже, заснула, но вдруг что-нибудь услышит. Или — хуже того — ей на голову посыплется мусор с потолка.

— Нет здесь ничего! — подытожил Вик, размахивая взятым из отцовской машины фонарем. Агата еще вчера утащила его как раз для того, чтобы осмотреть дом. — Золота точно нет. Алтарь я тоже не наблюдаю.

— Не шуми, мама услышит! — отозвалась сестра. — Нет — так нет, пошли дальше.

С чердака по рассохшейся вертикальной лесенке в коридоре они спустились тихо. Отряхнулись, подняв в воздух клубы пыли, потом пошли вниз. В своей спальне Агата давно обыскала каждый уголок, в родительскую сейчас лезть не время, а в свою комнату Вик ее пускать с обыском категорически отказался.

— Нечего тебе там шарить… — пробурчал брат. — Только мои вещи перевернешь.

Было бы что переворачивать! И так все как после взрыва, только что носки с телевизора не свисают. Да и то — как знать.

Спустившись на первый этаж, Вик и Агата осмотрели кухню. Нет, не видно здесь было никаких следов тайника. Ни сейфов, ни следов нарушения старинной кирпичной кладки — одна стена из нее, только что покрашена какой-то бесцветной краской. На выложенном плиткой полу тоже ни малейших зацепок — встав на колени, Вик добросовестно простукал плитку костяшками пальцев. Глухого звука, который бы говорил, что внизу пустота, нет.

— Стемнеет уже скоро, что мы возимся… — сказал он, вставая. — Отец приедет, раскричится. Остались кладовки у входа и подвал. Все. На этом весь дом и закончится.

Кладовки были почти пусты. Судя по всему, господин Рец, упокой его душу, собирался уезжать навсегда не день и не два. Все подчистую вывез, а ведь наверняка там было полно хлама. Не могут люди прожить в доме долго, не обрастая тысячами ненужных вещей. Когда-то дорогими сердцу сувенирами, газетами, инструментами, посудой, одеждой времен популярности диско и прочей ерундой.

— Подвал?

— Ну да… Больше ничего не остается. — Агата решительно забрала у брата фонарь и пошла к неприметной дверке. Она уже спускалась туда в первую ночь, так что путь, считай, знакомый. Главное, не поскользнуться на влажных каменных ступеньках, да и дальше надо быть осторожными: доски на земляном полу тоже не лучшее место для прогулок.

Вик, чертыхаясь, полез следом. Для него было слишком тесно, кирпичный свод над лестницей того и гляди заденет макушку. Агата ждала внизу, подсвечивая брату ступеньки.

— Там в конце ящики и бочки. Остальной подвал почти пустой, только доски бы сдвинуть на полу и стены осмотреть. На полчаса возни, вряд ли больше.

Брат что-то промычал в ответ. Вид у него был недовольный, напрасные поиски уже давно раздражали Вика. Опять же компьютер ждал.

Подвал за пару суток не изменился. Все та же тишина, сырость и своды из старого, разных размеров кирпича над головой. Если судить по этому помещению, дому вполне может быть и двести лет, а то и все триста. Здесь-то время точно остановилось давным-давно.

Виктор брезгливо покопался в стопках газет, присев на корточки. Отбросил макулатуру в сторону, потом осмотрел стены. Ни малейшего энтузиазма, да и маломальской системы в его действиях не было: копается, вроде как, но мыслями давно в своей комнате. Агата, напротив, старательно искала хоть что-то, приближающее ее к разгадке — что нужно в их доме всем этим неведомым ворам, почему появляются призраки и отчего они взъелись именно на их семью. Она чувствовала, что разгадка не так уж сложна, но в чем она — так пока и неясно.

— Доски сдвинул. Смотри, ноги не переломай, — донесся голос брата. — Нет под ними ничего интересного, земля — она и есть земля. К тому же местами мокрая. В бочках будем смотреть? А, ч-ч-ерт… Об ящик ударился!

— Осторожнее, браза. Да, все надо посмотреть.

Вик ворочал тяжелые ящики, с которыми сестра в жизни бы не справилась. Снял, кряхтя от натуги, верхний. Поставил на земляной пол, заглянул внутрь.

— Тарелки, прикинь! Весь ящик — одни тарелки. Похоже, прямо с завода. Торговал ими покойник, что ли?

— Он куклами торговал. А это… Я думаю, это задолго до Реца все сложили. Видел, сколько на этих ящиках пыли наросло?

— Видел?! Да я весь в этой грязищи!

Виктор выругался уже в голос, но исправно переложил ящики из одной пирамиды в другую, рядом. В каждый заглянул, но никаких открытий это не принесло.

— Снова тарелки… Запчасти к чему-то… Ага, тут на упаковке есть — для трактора. Едрен корень, уж и нет этих тракторов, только что в музее. Журналы… Ох, ничего себе, шестьдесят второй год. Портрет Кеннеди нужен?

— Кто такой Кеннеди? — на секунду замерла Агата.

— Джон Фицджеральд… Да понятия не имею! — Вик в сердцах отбросил журнал, и тот тяжело, как подстреленная птица, шлепнулся на пол. — Пошли отсюда! Зря время тратим.

Фонарь начал светить тусклее, явно разряжаясь. Виктор закончил переставлять ящики и, встав на один из них, заглянул поверх бочек.

— Нет, ты как хочешь, а туда я не полезу, — сказал он сестре. — Бочки старые, похоже, запечатаны давно. Даже если там вино какое, все уже скисло. Давай заканчивать!

«Помоги мне!..».

— Что ты сказал? — Агата едва не упала, резко разворачиваясь к брату.

— Я?! Бочки, говорю, старые. И я их с места-то не сдвину.

— Да нет, я не про то… Ты помочь просил?

Вик зло рассмеялся. Короткое эхо нервно откликнулось из углов подвала.

— С ума сошла? Чем ты мне поможешь? Я сам еле поднимаю все эти закрома старого пирата. Только вот дублоны никак найти не могу.

Агата оглянулась по сторонам. Но ведь кто-то говорил. Только что. Не галлюцинации же у нее начались…

— Ладно, что мы еще не посмотрели?

Вик спрыгнул с ящика. Тоже посмотрел вокруг, следуя взглядом за потускневшим лучом фонаря.

— Ну… Вон куча песка в углу, если только там порыться. Лопату где-то у лестницы видел, сейчас притащу.

«Помоги…».

Брат уверенно пошел к выходу из подвала, и Агата убедилась, что говорит точно не он. Да и голос женский, хоть и сложно было разобрать шепот.

Песок оказался на удивление сухим. Видимо, в этой части подвала не так сыро. Он легко набирался на лопату и сваливался с нее не комками, а пересыпаясь. Виктор сперва тыкал острием лопаты вниз, потом копал. Песчаный участок всего-то метров двадцать квадратных площадью, скоро уже все проверят.

Лопата уперлась во что-то при очередной пробе. Брат остановился и вопросительно глянул на Агату.

— Неужели — он? Сундучок с золотом старика Флинта?

Девушка взяла обломок доски и, действуя им как небольшой лопаткой, начала откидывать песок с того места, где послышался звук. Брат так и стоял над ней с лопатой наперевес, будто изображая стражника.

Сперва ничего нет: песок и песок. Потом дощечка тоже начала что-то цеплять. После пары откинутых горстей в свете фонаря, который Агата поставила рядом с собой, стала видна какая-то тряпка. Потом уже ясно, что это…

Рукав? Да, скорее всего, рукав куртки. Брат отшатнулся назад, но внимательно смотрел вниз, а Агата так и продолжала свои раскопки.

С каждым взмахом доски было видно все больше и больше. Вот согнутая в локте рука, высохшая, больше похожая на декорацию фильма про вампиров. Пальцы сжимают что-то, лежащее на груди. Еще взмах — видны пальцы второй руки, скрюченные, не дотянувшиеся до первой. Острый подбородок давно превратившейся в мумию женщины, локоны волос, воротник джемпера, торчащий из-под нейлона куртки.

Агата преодолевала понятное отвращение. Ей было страшно, но она почему-то понимала: ей нужно раскопать эту — уже понятно — могилу. И придется потом разжать пальцы покойницы, чтобы увидеть, что она держит в последнем, даже за чертой смерти, захвате.

Вик внезапно отбросил лопату, она улетела в темноту за пределы небольшого освещенного фонарем участка. Брат упал на колени, обхватил руками голову и начал не просто кричать — выть. Глухо, утробно, как загнанная в угол собака перед неумолимым противником.

Девушка протянула руку и разжала высохшие пальцы, стараясь не смотреть в лицо Лизы Рец — даже сейчас ту можно было узнать, несмотря на исказившую черты смерть. Подняла маленькую, не больше десяти сантиметров в длину, деревянную фигурку с растопыренными в стороны руками, в которые были вделаны блестящие в свете фонаря сабли.

— Он? — Агата понимала, что брату плохо, что его нужно уводить его отсюда, не мучить, но она ничего не могла поделать. Сейчас тяга к истине казалась ей самым важным, даже важнее чувств Виктора. — Это его ты видел в моей комнате?

«Помоги мне… Похороните… нас… всех».

Вик кивнул, раз, другой, истово, не в силах остановиться. Он рычал что-то, плакал и смеялся одновременно. Страшное зрелище. Да, пожалуй, теперь надо спасать брата.

— Я вернусь, — сказала шепотом Агата, обращаясь к покойнице. — Потерпи еще немного. Полгода ждала, потерпи. И не лезь больше в дом!

Она бросила игрушечного воина обратно на грудь Лизы. Не до того. Все равно, не в этом все дело, есть какой-то источник их неприятностей. Корень. Смысл. Эта несчастная женщина и ее талисман — всего лишь последствия, хотя и крайне неприятные.

Девушка схватила фонарь, силой подняла брата, который, похоже, был уже настолько в шоке, что сам не понимал, где и зачем находится, и поволокла его к выходу. Под ногами хрустели доски, рассыпанные Виком журналы норовили прилепиться к подошвам кроссовок, но Агата не обращала внимания. Наверх и дозу успокоительного Вику.

Сейчас это было приоритетно.

Столкнувшись в холле с агентом Лири, Агата уже ничему не удивилась. Не дом, а проходной двор, хоть запирай, хоть не запирай. Только кивнула ему и сбросила на руки ослабевшего Вика.

— Тащите на второй этаж, Бонд, в спальню. Там лекарства.

— Почему — Бонд? — удивился Лири, но нес Вика уверенно. Тот что-то говорил, но явно в бреду. Бедный парень, сколько же теперь лечить нервы…

— Потому что выскакиваете в самый ненужный момент, — туманно пояснила Агата. Она закрыла вход в подвал, поставила фонарь под вешалку и поспешила за ними. — Вы же шпион, правильно?

Лестница под двойной нагрузкой скрипела, но по крайней мере не проваливалась. Уже хорошо. Не хватало еще обрушить этот проклятый дом. Может, это и было бы к лучшему, но жить-то тогда где?

За окном было уже темно, наступал осенний вечер, а отца до сих пор не было дома. Кстати, надо бы спровадить Лири, пока Павел не вернулся: объяснить ему еще и присутствие в доме совершенно незнакомого мужика — выше сил Агаты. Не сейчас. Не сегодня.

— Какой… к черту, шпион? — наконец ответил агент, сгружая сладко пускающего слюну парня на кровать. Тяжелый он, однако. Вик при этом смотрел в одну точку и ни на что не реагировал.

— Не имею понятия, — сказала Агата, поворачивая брата на постели. — Китайский, нет? Да мне и не важно. Дайте вон те лекарства с тумбочки. И поищите воду, у Вика всегда пара бутылок где-нибудь в комнате есть.

С трудом, но лекарство в рот брату удалось затолкать. Воду он выпил уже сам, не меняя застывшего выражения лица, на одних глубинных рефлексах.

Агата тем временем рассказывала Лири все. Непонятно зачем, и даже без просьб с ее стороны. Не обращала внимания даже, что агент вытащил телефон и сейчас записывал каждое ее слово. Пусть пишет. Лично ей скрывать нечего, а этот полицейский — хотя, полицейский ли? — куда приятнее того носатого сыщика из местного комиссариата.

— На трупе в подвале есть повреждения? — деловито уточнил Лири.

— Да откуда я знаю… Я же не эксперт. Умерла ведь она от чего-то, значит, была причина.

Агент кивнул. Диктофон сам по себе, а он параллельно строчил что-то в мессенджере. Наверное, помощь вызвал. Да тоже, пусть. Если наставница бросила ее здесь барахтаться в одиночку, так пусть хоть этот поможет.

Агата очень устала. Слишком. И при этом надвигалась очередная ночь, от которой она уже не знала, чего и ждать. Надо уезжать отсюда, только как? Брат в отключке. Ну, почти в ней, глазами-то хлопал и смотрел более осмысленно, чем полчаса назад. Мать в постели. Павел сейчас приедет с работы, уставший как собака, и уговорить его на ночь глядя грузиться в машину и ехать неведомо куда — это как разговорить статую Сфинкса. Или заставить широко известного Манекен-Писа перестать уже мочиться в чашу.

— Как нам быть? — прямо спросила она у Лири. — Ведь вы же зачем-то здесь, вы же что-то знаете?

— Уехать бы вам… Да, знаю, знаю! Сейчас это нереально. Но если нужен был совет — то вот он. Я могу посторожить дом снаружи, даже обязан это сделать. Моя команда будет не раньше завтрашнего полудня, Брюссель не в двух шагах, сами знаете.

— А до того? Очередной призрак добьет кого-нибудь из моей семьи, Лири, а другой у меня нет, — с совершенно взрослой мудростью спросила Агата.

— Милая девушка… Призраков не бывает. Здесь везде чья-то злая воля, это очевидно, но я не верю в потусторонние силы, уж простите!

Лири полез в карман и достал пачку денег.

— Это пытались подбросить в машину вашего отца. Я так думаю, деньги по праву ваши. Лично ваши. Дайте мне номер карточки, я завтра положу их на счет, чтобы у вас не было сложностей с наличными.

Агата монотонно продиктовала номер. Агент собрался было записать его, но потом вспомнил про включенный диктофон.

— А вы кто есть-то? — внезапно хрипло спросил Вик. Ему стало немного легче, по меньшей мере говорил он почти осмысленно.

— Не мешай, это мой друг, — отмахнулась сестра. Объяснять все сначала еще и ему — нет, она уже слишком устала. — Спи, вечер уже.

За окном было слышно, что к дому подъехала машина. Лири с пониманием кивнул, кинул телефон в карман и быстро попрощался с Агатой.

— Все будет хорошо, милая барышня! И — если что — я неподалеку.

Он бегом спустился по лестнице, чтобы не объяснять господину Фроману, кто он, откуда и зачем. Они умудрились разминуться всего на минуту: Лири выскочил из двери и спрятался за углом, пока хозяин дома запирал машину.

Вот и славно. Так для всех спокойнее.

11. Третья ночь

Павел нервничал. Сам бы не мог такое представить раньше, но прямо сейчас сидел за кухонным столом — и злился на всех. Исключая, наверное, только Агату: она-то тоже была здесь и даже пыталась накормить его ужином. Виктор сказал, что ему опять нездоровится — заперся вон у себя в комнате, даже в приставку не играет. Просто сидел на кровати, подтянув к себе не используемые давным-давно гантели, и смотрел вокруг бешеными глазами. Мария пребывала в полусне — то ли спит, то ли нет, даже непонятно.

Управляющий после возвращения в банк раз пять заходил в кабинет Павла с пустяковым вопросами. И каждый раз внимательно смотрел в глаза, словно собираясь спросить что-то важное. Но так ни что и не решился.

Господин Фроман злился даже на покойного комиссара — неужели тот не мог споткнуться (или от чего он там умер?) — в другом месте. Не во дворе его, Павла, дома? При мыслях о Каневски Павла передернуло, как от удара током. Какой же мерзкий тип!

Странно это все… Ведь он, Фроман, всегда был веселым уравновешенным человеком. Даже самые сложные времена в поисках работы он пережил спокойно, с уверенностью в будущем. А сейчас — какие-то три дня в этом городке — все стало не так. С ног на голову все встало. Постоянное напряжение, злость, беспричинный страх словно пронзали его сотнями тонких неприятных иголок. Дикие истории про призраков, которые, якобы пугали его домашних. Нелепые обвинения в причастности к убийству. А сегодня — еще и эта мутная история с деньгами, которых никто так и нашел. Плюс смерть комиссара. Бред…

— Чай и печенье?

— Да, дочь. Спасибо…

Агата налила две чашки и поставила одну перед отцом. Насыпала печенье из пакета в тарелку, даже разложила его в виде какой-то многоугольной звезды.

— Папа, может нам уехать отсюда, а? Вот прямо сейчас — сесть всем на машину и укатить куда подальше.

Вот как? Оказывается, не он один об этом думает. Агата всегда казалась ему ребенком, совсем еще несмышленышем, а он просто не заметил, как она выросла. Почти выросла — пятнадцать лет, конечно, не совсем взросление, но уже совсем близко.

— Куда, дочь? И как там жить? Все деньги на дом потрачены, еще и занять пришлось. Да и работа здесь теперь. Если уволиться — МаниКэн мне такую рекомендацию накатает, что только собачьей няней возьмут потом работать. И то с опаской: не украду ли ошейник их питомца.

Агата молчала. Над чашками с горячим чаем висели облачка пара, как над собирающимся рвануть вулканом.

— Ты сама веришь, что в доме призрак?

Девушка собралась было рассказать, что в доме еще и труп бывшей хозяйки лежит в подвале, но не решилась. Лири обещал завтра решить эту проблему без полиции, а главное — не сообщая родителям. Уж лучше так. Отцу и без того плохо.

— Я что-то видела, — тихо ответила она. — Не я же на маму накинулась…

— Гм… Да. Тоже верно.

Павел отпил чай и застыл, глядя в темное окно. Нет, там ничего интересного, просто он очень устал. Надо выспаться и все будет хорошо. Завтра все будет по-другому, а сейчас — в постель.

У Агаты в телефоне прозвенел колокольчик. Уведомление. Девушка схватила трубку, прочитала, начала писать что-то в ответ. Да, совсем взрослая, у нее своя жизнь.

— Я спать пойду, дочка… — Она кивнула, не отрываясь от телефона. Павел тяжело встал и вышел из кухни. Вот уже слышен скрип лестницы под его медленными шагами.

«Ты нашла тело Лизы?».

«Да. И кукла с ней. У нее в руке».

«Ясно. Сегодня будет сложная ночь. Попробуй справиться».

«С чем???».

Последний вопрос наставнице остался без ответа. Агате иногда хотелось разбить телефон — надоела эта таинственность! Утомила. Ведь можно же сразу рассказать, чего ждать и чего бояться — но нет. Только так.

Впрочем, это — правила игры с самого начала, с той встречи с Мадлен на заправке. Или ты учишься, или живешь своей жизнью. Обычной. Пустой, где люди копят деньги, ходят по магазинам, работают в банках и допрашивают подозреваемых. Не видя и не слыша того, что их окружает. Не веря в это.

Она привычно стерла переписку.

Кто цель этой ночи, кто? Она сама? Отец? Мать или брат — снова? Знать бы точно, за кого бояться и чего именно ждать. А раз это неизвестно — за всех. И всего. Агата встала и пошла в комнату брата. По крайней мере он будет под присмотром. По дороге она зашла в холл и положила в карман отцовские ключи от машины. На всякий случай. Чтобы потом не искать.

Вик уже спал. Как был — сидя на кровати, зажав в руках по гантели, из-под одеяла торчали ноги в кроссовках с пятнами подвального песка. Сам ведь чувствует, что никакого толка, но все же с оружием. Защитник…

Агата тихонько погасила верхний свет, оставив только ночник на тумбочке. Села прямо на одну из сумок с одеждой, которую брат так и не разобрал после приезда, и стала ждать. Мысленно попыталась вызвать внутри то самое ощущение окна, через которое сюда дует поток силы. Ее ветер. Ни на что иное надеяться не приходилось.

Все попытки были безуспешны. Она — это просто она, та самая девочка… девушка, которая и была всегда. Только росла с годами. Никакой силы, никаких ощущений. Тишина, ветер выл где-то за старинными стенами, и все. А, там же во дворе прятался специальный агент! Может, отнести ему термос с горячим чаем?

Агата взяла телефон, но вдруг поняла, что не знает номера Лири. И свой ему так и не сказала. Смешно, но вместо звонка придется идти. Где он там, интересно? Наверное, в сарае с инструментами покойного кукольника, больше-то и негде. Не за отцовской же машиной и не в пустой собачьей будке. Туда агент и не влезет, исключено.

Она пробралась на кухню и поискала мамин термос — китайский, со смешными цветами жасмина и райской птицей. На секунду замерла, вспоминая, как еще до школы первой ступени пыталась рисовать эту картинку в альбоме. Высунув от усердия язык, лучшими маркерами Вика, за что получила от него по шее, втайне от родителей.

А отец тогда похвалил ее рисунок…

Просто чай или с сахаром? А, ладно — не возвращаться же! Агата сыплет в термос немного заварки, добавляет пяток кусочков темного тростникового сахара и доверху заливает кипятком. Нормально. Иначе он там за ночь околеет, а им еще в кино идти.

Если выживут, конечно.

Во дворе действительно было холодно. Ветер свистел в ветках деревьев, завывал на разные лады, будто ему тоже страшно. Лири на самом деле прятался в сарайчике, несложно было угадать. Перед ним непонятный прибор, ноутбук не ноутбук, но что-то вроде. Только с антенной и приделанной сбоку коробкой. Пока Агата открывала дверцу сарая, скрипя петлями, агент захлопнул свое устройство. Вряд ли девушку обрадовало бы, что на десятке квадратов, расчертивших экран, прямая трансляция из комнат ее дома. Мало кому понравится, что за ним наблюдают, пусть даже из лучших побуждений.

— Чай? — улыбнулся Лири. — Горячий чай? Вы — добрая фея, милая барышня! Здесь и правда очень холодно.

В сарае было не только холодно, но и довольно темно. Конечно, есть лампочка под потолком, но, сидя в засаде, зажигать ее станет только полный дурак. Поэтому все освещение — небольшой фонарик с каким-то хитрым фильтром, стоявший под столом. Вблизи — красноватое зарево, а с пары метров даже не понятно, что это светильник, а не отблеск из окна.

— Я вовсе не фея! — притворно обидевшись, проворчала Агата, но похвала ей была приятна. — Пейте, Бонд. Взболтайте, но не смешивайте.

Лири улыбнулся, в полутьме видно, как блестят его зубы.

— Не ворчите! Я всю ночь на страже. Пока все спокойно?

— Я бы позвала на помощь, если бы что-то случилось. Но по тем двум ночам вывод такой — не усните под утро. Если что и будет, то часа в три-четыре.

Девушка ушла. Специальный агент пожал плечами: пятнадцать лет, рановато для флирта. Но барышня прелестная, не отнять…

Он налил чай в открученную крышку термоса и поставил ее на стол. Спохватился, открыл сложный прибор и увидел на одной из камер, как Агата идет обратно, в комнату брата. Молодец, девчонка! Им бы вообще лучше всем четверым собраться, но родителям, конечно, не объяснишь. Ладно, хотя бы так.

Время тянулось медленно, как резиновое. Цифры в углу экрана не спешили меняться, будто заставляя поторопить их. Но ничего не выходило. Заснуть Лири не боялся, от принятого заранее энергетика бодрости тела — хоть отбавляй. С силой духа после крайне странной смерти комиссара было гораздо хуже: а что если в дом заявится это туманное нечто? И как он поможет — начнет стрелять? Ах да, у него и оружия-то с собой нет. Да и что толку с его табельной «беретты» против мутного призрака, сворачивающего шеи.

* * *

А Павлу Фроману снилась погоня. Самая настоящая, как в кино. Он убегал по темной аллее — видимо, какой-то парк, тусклые фонари по обочинам, дальше в стороны лес, а под ногами хрустел гравий. Не видно ни преследователя, ни цели бега — просто гнетущее ощущение, что смерть следует по пятам. И есть, есть еще небольшой шанс удрать, но сил оставалось все меньше. К тому же сколько ни беги — вокруг ничего не менялось. Одиноко и страшно. Он сейчас вовсе не взрослый человек, отец двух детей, а загнанный в темный парк подросток.

Бежать, только бежать!

Он заснул в кресле, чтобы не тревожить разметавшуюся по постели жену, и теперь ему было неудобно. Голова свешивалась вперед, на грудь, а руки, спокойно лежавшие на подлокотниках, упали вниз, будто пытаясь дотянуться до чего-то на полу. Неприятная поза, но во сне ее не сменить.

Он видел впереди дом. Сперва нечетко, в блестящем водяными каплями воздухе — да, здесь идет дождь, противный и мелкий, — а потом уже яснее и яснее. Это был его новый дом. Тот, что он купил в этом странном городе. Тот самый, в котором заснул: Павел понимал, что спит, и в то же время этот бег, эта погоня — тоже были реальны. Но в нормальном мире он бы сейчас продирался через кусты, растущие напротив ворот, по незастроенной домами стороне улицы, а тут — чистая, засыпанная гравием аллея.

Странно. И — страшно. То, что гналось за ним по пятам, все ближе, оно настигало. Павел обернулся на бегу, но по-прежнему ничего не увидел позади. Только странное тепло, что-то греющее воздух далеко впереди себя, испаряющее мелкую водяную взвесь.

Дом был все ближе. Он такой же, как в реальности — и другой. Первые два этажа и двор не отличить от того места, где он сейчас спит, а вот выше… Да-да, выше тоже есть этажи! Их много, их немыслимое количество, уходящих вверх, пронзающих низкие дождевые облака.

Что же он такое, этот его новый дом?!

Павел на бегу задрал голову, зачем-то считая этажи. Десятки, многие десятки, и это — только видимая с земли часть. У дома появились пристройки по краям, выступавшие в стороны соседских участков. Стены из приятно-песочного стали темного, будто закопченного веками цвета. Над навесом входа вырос выступ, похожий на мощный балкон с низким ограждением. Водосточные трубы стали толще и позеленели, словно тоже прибавили в возрасте сотню-другую лет. Ничего не понятно… Где это все? Зачем?

В спину его бил горячий воздух, как из тепловой пушки, которые любят ставить в холодных странах на входе в помещения. Ему сразу вспомнилась Норвегия, тот лыжный курорт, где они с Марией побывали после свадьбы. Еще вдвоем, ни Вика, ни Агаты…

Струя настолько мощная, что Павел словно получил дополнительное ускорение, толчок от неведомого существа. Словно тот и гнался за ним и стремился избавиться сразу. Не упасть бы на этой волне горячего воздуха, несущего человека к приоткрытым воротам. Главное, успеть добежать. И спрятаться. Или же — это не так уж важно?

Что-то негромко прозвенело, звук был похож на задетые рукой китайские колокольчики над входом. Давление в спину стало ураганным, Павел больше не бежал, его подняло над дорожкой, выше фонарей, на уровень верхушек деревьев. Он летел. От него сейчас ничего не зависело — впереди стена второго этажа, окно их с Марией спальни.

Никакого удара, ничего, Павла будто процедила сквозь стену неведомая сила, опаляя своим огненным дыханием. Смяла, втискивая в кресло и разворачивая вместе с ним лицом к себе.

В этот момент Павел и проснулся, резко вскидывая голову, стараясь освободиться от кошмара. Но из последнего ничего не вышло: перед ним стоял пылающий человек. Черты его лица и тела были смазаны, растерты пламенем в неясный силуэт, нестерпимая обжигающая волна шла от него непрерывно. Павел почувствовал, что у него самого начало обгорать лицо, вскинутые на защиту руки, трещат волосы на голове.

— Кто ты? Зачем?! Уходи! — закричал он.

Человек молча придвинулся вплотную к Павлу, схватил руками — двумя гудящими от жара пылающими трубами — за плечи и приподнял из кресла. Воздух бурлил от огня, наполнялся нестерпимой вонью горящей кожи, ткани, чем-то жутким.

— Где ключ? — выдохнул ему в лицо, кажется, сам огонь. У человека не могло быть настолько страшного, пронизанного мукой, но одновременно повелевающего голоса. — Где ключ от этажей дома?

— У меня… Ничего… Кто ты?.. — прошептал Павел.

— Смерть! — ответ прозвучал приговором. Пылающий человек обнял его, прижал к себе. Мгновенно вспыхнула одежда, само тело воском начало плавиться в жутких объятиях. Павел уже не мог кричать — раскаленный воздух давно сжег его горло, испарил глаза. Оба силуэта слились в один, факелом стоявший посреди спальни.

Сожженный неведомым гостем человек уже не видел ничего: ни как падает с постели его жена, закрывая глаза руками, истошно крича что-то и стараясь отползти в сторону, укрыться, спрятаться хоть где-нибудь от этого зрелища. Ни как в спальню вбежала Агата, заслоняясь рукой от нестерпимого жара. Виктор не рискнул зайти, он стоял в дверях и кричал. Только что спавший мирным сном дом переполнен болью, огнем и звуками. От всего этого может лопнуть голова, что и происходит с останками Павла — череп с сухим треском взорвался, из него поднялись клубы пламени и черного сального дыма, как от горящей бочки бензина.

Вы когда-нибудь видели снег? Не те смешные снежинки, что иной раз кружатся над Римаутом под Рождество, делая праздник по-настоящему зимним, а настоящие, никогда не тающие льдины, занесенные белыми сугробами поля, промерзшие насквозь горы?

Вряд ли. А я вот видел. И не просто видел — я жил среди всего этого холодного несчастья долгие годы. Почему-то в этом городке меня считали моряком, это не так. Я работал за полярным кругом, было дело, но никак не был связан с морем. Если кому-то интересно, я был охотником. Там, в Канаде, все по-другому — и траппер до сих пор фигура уважаемая и хорошо оплачиваемая, если конечно действовать в рамках лицензий и разрешений от департамента.

Я слишком много пил? Вот с этим и спорить не стану. Алкоголь прямо-таки создан для меня, а я — для него. Но повторять этот путь не то, что не советую, предостерегаю. Будь это дорогущий американский бурбон или самодельная брага в старом алюминиевом баке — смысл-то один. Вас это разрушит. Сперва начнет обкусывать по краям, как намокший кубик сахара, потом вгрызется глубже, а затем хрустнет вами, сожрет, как и ни было.

Забавная кличка — Маркас. Конечно, с рождения меня звали не так, это уже после всего, что случилось там, на севере, я сделал ее фамилией. Настоящая вам, да и Интерполу ни к чему. Сложно осудить и так мертвого человека, я знаю, но привычка прятаться и менять страны осталась даже здесь, за порогом.

Джонни был моим другом. У нас мало друзей — месяцы в одиночестве, когда рядом только ружье и рюкзак, не способствуют отношениям с людьми. Я и не женился поэтому. Сперва копил деньги, надеясь вернуться в родную Португалию с пачками купюр величиной в небоскреб, потом привык к своей жизни. И своему одиночеству.

Так вот, Джонни… Иногда мы шли вдвоем и мыли золотишко. Разумеется, не ставя в известность канцелярию премьер-министра и лично Ее Величество. Тихо работали на себя, благо здесь таким одиночкам, как мы работы на несколько тысяч лет вперед. Не Клондайк, но речки попадаются крайне любопытные. А в них песок. А в песке — да, оно… Проклятый металл. И в тот раз мы пошли вместе, и надо же такому случиться: богатейшее место. Лоток с ситом, по колено в воду — и мой, пока не поймешь, что ног ты не чувствуешь, а спина отказывается разгибаться.

Отдохнул, хлебнул из горлышка подкрепляющего, и дальше.

Джонни нашел самородок. Само по себе не редкость, хотя в речном песке они маленькие. Но он нашел большой. На меня как затмение накатило — стою я на берегу, а он повернулся, поднял этот блестящий комок над головой и орет. А ведь и так пара килограммов уже была намыта, даже пополам — приличные деньги. Особенно для таких бродяг как мы.

Надоел он мне за два месяца. Совсем надоел, как моя жизнь.

Я выстрелил. Медведи же вокруг, заряженное ружье — это как в нынешние времена телефон в кармане — без него себя голым чувствуешь. Выстрелил и попал Джонни в голову, три десятка шагов, чего там было попадать. Разнес его орущую башку в клочья, как в кино показывают. Крупный калибр, само собой, не шутки же.

А на меня тогда Дублон кинулся, собака Джонни. Я ствол вниз и его — туда же. К собачьим богам по частям. Мерзкая шавка, и хозяина-то не слушал, а уж меня и подавно. Я до того к псинам спокойно относился, а после возненавидел. Вот и сюда приехал, занялся вопросом. Слишком их много бегало, а у меня времени свободного — круглые сутки. Но Уми — это не я украл. Вот тут поклеп чистой воды, не было у меня такой возможности, очень уж следил за ним сосед-придурок. Надо же — кукольник! Тьфу.

Золото досталось мне одному, а звали меня по документам с тех пор и до смерти Маркасом. Фамилия как фамилия, даже на мою родную чем-то издалека похожа.

С тех пор и бегал по всему миру, боялся, прятался и много пил. Слишком много, если меня смог подловить этот… хозяин. Раньше я бы ему голову свернул быстрее, чем он чирикнет, а тут вот не успел. Всегда боялся умереть в снегу, никому не нужный, или от медвежьих когтей — ну, какая жизнь, такие и страхи. А помер с пробитой башкой, облитый бензином в собственном доме в этих спокойных краях. Бывает.

После смерти я стал сам для себя проклятьем. Я же все время горю, все время, и не могу сгореть до конца. Призрак вечной муки, хозяин так и говорит. И смеется — противно так, был бы живым, я б ему зубы в глотку засунул. Но пока он главный, у меня шансов нет. И не боюсь я ничего, вон даже из могилы выбрался самостоятельно, хоть и по приказу хозяина. Не понятно только, на кой черт, я и так мог бы являться куда он скажет. И жечь, жечь все вокруг, чтоб вам бесы пятки в аду грызли!

Вот и сейчас этого пижона спалить мне только за счастье. Мне он никто, и звать его никак. А приказ штука такая, захочешь не исполнить, не выйдет. Волшебство что какое? Так я в него не верю. Я вообще никогда ни во что не верил, кроме самого себя, да и сейчас не собираюсь начинать.

Как полыхает-то славно! Обнять его покрепче и чувствовать, как мой вечный костерок получил свежие дрова. Вот и отлично.

Оттолкнув Вика, в комнату влетел агент Лири, но и у него не было никаких шансов помочь догорающему мертвецу в объятиях совсем уж жуткого существа. Агата тащила мать за руку, прочь отсюда, куда угодно прочь. Лири бросился на помощь, толкнул Виктора, лишь бы тот не мешался. Вдвоем с девушкой специальный агент вытащили из спальни Марию. Все четверо побежали вниз, не рассуждая, что делать дальше. Просто в ужасе.

Агата сунула Лири ключи от отцовской машины, и тот немного пришел в себя — все-таки ясная задача лучше паники и ужаса.

— Быстрее отсюда! Быстрее! — крикнула девушка. Мать она тащила почти на руках, раскрутившийся бинт цеплялся за все, и Агата решительно содрала его с материной головы. Открылись ожог и проплешина на когда-то красивой прическе, но уж на это точно плевать. Виктор бежал последним, ничего не понимая, кроме жуткой смерти отца, действуя как автомат: дернули за руку — стой, толкнули — беги.

Во дворе темно, но Лири открыл машину на ощупь, затолкнул на заднее сидение Марию и ее сына. Агата прыгнула вперед и они, едва не снеся медленно открывающиеся с пульта ворота, со скрипом покрышек выехали на улицу.

В окне спальни за их спинами гасло пламя. Никакого пожара, даже стоявшее рядом со смертельным факелом кресло не сгорело. Осталось только темное пятно на досках пола. И сжавшийся, торчащий обгоревшими костями труп Павла Фромана, скалящийся в никуда вечным оскалом улыбки.

Машина неслась по спящим улочкам Римаута. За несколько дней Лири более-менее разобрался, где здесь что, поэтому сейчас маршрут был ясен.

— В Адлерауге? — спросил он у Агаты. Единственного человека из всех оставшихся Фроманов, не пребывающего в шоке.

— Да хотя бы так… Куда угодно, только подальше отсюда.

— Понимаю, что не время, — лихо закладывая вираж на узкой средневековой улочке, ведущей мимо ратуши, спросил Лири, — но вы узнали этот горящий призрак?

Агата молча смотрела вперед, на прыгавшие в лучах фар аккуратные домики, ограды, силуэт фонтана слева. Городок спал, что и неудивительно в три часа ночи.

— А я рассмотрел лицо и узнал, — продолжил агент. — По фотографии. Это был Маркас, на могилу которого вы с подругой ходили вчера.

— Значит, в запасе остался Уми… — непонятно ответила Агата. Лири не пытался выяснить, что она имела в виду. Если еще и барышня сбрендит, будет совсем плохо.

* * *

Машина притормозила на крутом повороте, а потом вновь резко набрала скорость. До выезда из Римаута всего пара улиц, они справились!

— Остается Уми, — повторила Агата. — Или они все появятся вместе.

Она повернула голову к Лири, тот мельком кинул на нее взгляд и поежился: казалось, что лицо девушки превратилось в двухцветную маску, разделенную посередине вертикальной чертой. Левая половина черная, даже глаз мерцает как-то тускло, словно осколок агата, а правая — светлая. Нормальная. Человеческая.

Да нет, чепуха, просто показалось от испуга, пережитого в доме. Лири вновь смотрел только на дорогу. Вот указатель на железнодорожную станцию, сейчас проскочить мимо кладбища, миновать переезд — и свободны. Если не от мыслей и воспоминаний, то уж от городка — точно. Лири давил на педаль газа, плюнув на правила дорожного движения.

Быстрее, главное — быстрее. И подальше.

12. Ночные маршруты

Доктору Кольберу не спалось. Одна из проблем последних лет его жизни — мучения от бессонницы. Не самая важная, но иногда очень изматывает, особенно если потом следует ранний вызов. Надо идти к больному, а врачу самому бы кто помог. Да и голова соображает плохо.

Кольбер отложил книгу и протер уставшие глаза. Пора уже ложиться, пора. Четыре утра без нескольких минут. Но именно в этот момент во входную дверь позвонили. Сперва коротко и несмело, потом непрерывно, не отнимая пальца от кнопки. При этом звонящий умудрялся колотить в дверь кулаком. Их там несколько? Или это один, но настойчивый посетитель?

Накинув поверх пижамы старомодный халат, доктор поплелся к двери. Одна из проблем врача — не вызовешь вот в таких случаях полицию. И не отключишь звонок, чтобы не мешал. Кому-то нужна помощь…

Да, он угадал, за дверью, выходившей не в дворик, как почти у всех жителей Римаута, а прямо на улицу, было немало людей. Из косо припаркованной, стоящей почти капотом в стену машины, незнакомый молодой человек вытаскивал юношу. Рядом бестолково суетилась женщина со странной, обезображенной выдранными клочьями волос, прической — Кольбер узнал недавнюю пациентку. Да-да, она из этой семейки, купившей домик Реца… А, Мария! Да, точно. Мария Фроман. Поморгав уставшими глазами, Кольбер узнал и юношу, которого уже несли к его двери. Виктор. К нему вызывали в первую же ночь после приезда.

— Что случилось? — придерживая дверь, спросил врач.

— Нервный припадок, доктор! — запыхавшись от тяжелой ноши, пояснила девушка. Сестра? Да, наверное, сейчас неважно. — Мы ехали на машине, когда у Вика началась лихорадка. Всего трясет, говорит что-то бессвязное, потом пена изо рта пошла. Мы сразу к вам. Пожалуйста, помогите!

Ехали на машине в четыре утра? Гм. Ну, молодежь бы он еще понял, хотя и с трудом, а вот куда с ними направлялась мать?! Конечно, не его заботы, но что-то здесь не так.

— Заносите его сюда! Нет-нет, в левую дверь, в мою спальню не надо. Да, свет включите, девушка, а парня — Виктора, верно? — на кушетку.

Доктор сейчас был в своей стихии. Куда-то отступила бессонница, он совсем забыл о недавнем разводе — долгом, нудном, в результате которого и оказался здесь, в городке. Приехал почти наугад, да так и прижился. Очень уж неуютно было оставаться на родине.

— Рефлексы сильно замедлены… Шоковое состояние, очевидно. Его что-то напугало или же это развитие первоначального психоза двухдневной давности. Кстати, а где ваш глава семьи? Не решился приехать?

На невинный вопрос доктора все отреагировали по-разному, но довольно странно: высокий мужчина вздрогнул, словно вспомнив что-то неприятное, девушка медленно повернула голову и уперлась в доктора взглядом, а Мария сжалась, как от окрика.

Вся семья — психопаты, подумал Кольбер.

На вопрос никто не ответил. Опять же не его дело, но надо бы позвонить в полицию. Похоже, здесь какой-то криминал.

— Подержите больного! — скомандовал мужчине доктор. — Я его пристегну сейчас, как бы он себя не травмировал. Девушка, уведите пока маму в прихожую.

Виктор начал биться в судорогах. Жутковатое зрелище, даже для привычного ко всему врача — глаза закатились, из-под прикрытых век сверкают только белки, пена стекает из уголка рта, а руками молотит — не дай бог попасть под удар!

Лекарства подействовали не сразу. Хотя мужчина явно проходил какое-то медицинское обучение, Кольберу очень не хватало помощницы. Но Лири и держал, и шприц набрал вполне грамотно — спасибо и на том.

Минут через десять Виктору стало немного легче.

— Приступ снят, но вот прогноз совершенно неясный… — вытерев лоб, заметил Кольбер. — В стационар надо. Я это сразу его отцу сказал, но ведь все умные, все знают, как лучше.

Лири пожал плечами. По сравнению с той чертовщиной, которая здесь творится, нервный припадок у брата Агаты — вообще мелочи. Вылечат как-нибудь.

— Доктор… Спасибо вам огромное, но нам необходимо ехать. Вопрос жизни и смерти, поверьте! Он может остаться под вашим наблюдением до… где-то до полудня? Потом его перевезут в больницу.

Кольбер задумался. Часов в восемь позвонить сиделке, на полдня с ней, даже если будут вызовы… Да, вполне.

Об этом он и сказал агенту. Тот крепко пожал руку врачу и поспешил забрать женскую часть семьи Фроманов. За окном фыркнул двигатель, по окнам мазнули зажженные фары, и вся компания уехала.

— Огонь! — внезапно сказал Виктор. — Он горит!

Кольбер оторвался от своих мыслей и обернулся. Глаза у юноши открыты, но совершенно пусты. Бредит?

— Кто горит? — на всякий случай уточнил врач.

— Отец… Он горит! Его сжег призрак! Он…

Кольбер вздохнул и пошел в спальню за телефоном. Надо позвонить Томасу, он же просил извещать обо всем странном, связанным с этой семейкой.

— Нас всех сожгут! — крикнул ему в спину Виктор.

Ничего. Ремни прочные, лекарство надежное. Пусть кричит, минут через двадцать уснет. А если нет — надо будет сделать второй укол.

* * *

Тем временем Лири уже довез Агату и ее мать почти до станции. Дальше переезд через рельсы и прямая дорога до Адлерауге, какие-то сорок километров — чепуха, по пустой ночной дороге.

— Не понимаю… — прошептал агент. Дорога спускалась с холма и заворачивала налево, но вместо привычного вида сверху на маленькую станцию с ниткой рельсов и частыми столбами, перед ними вновь появились маленькие домики. Окраина Римаута с другой стороны городка.

— Я заблудился, — произнес Лири. — Агата, гляньте в навигаторе, где мы сейчас.

* * *

Девушка сидела, поджав губы, изредка оглядываясь на мать, почти лежащую на заднем сидении. Мария выглядела подавленной, но все лучше, чем нервные приступы сродни тому, что у брата.

— Конечно, — она полезла в телефон. — Окей, гугл, местоположение?

Телефон чирикнул и выдал нежным женским голосом:

— Вы находитесь в Римауте.

— Открыть навигатор, карта.

— Нет данных. Проверьте соединение с сетью.

Агата набрала запрос руками, но все было бесполезно — уровень сигнала скакал от нуля до полного доступа и обратно, однако загрузить карту не получилось.

* * *

Машина тем временем, не снижая скорости, вылетела на перекресток. Пригород остался позади, а в свете фар перед удивленным Лири маячила ратуша. Не спутать — вон ряд фонарей, низкое здание местной почты и пекарня рядом.

— Мы по кругу прокатились… Вот это я балбес, где же не там свернул?

— Почти пять, — сказала Агата.

— Что? А, время… Ну да.

— Пять, господин агент, а рассвета не видно. Ни малейших признаков.

* * *

Лири тормознул на обочине дороги, немного не доехав до центральной площади — вот она, впереди, ратушу уже хорошо видно, как и чашу фонтана. Выключил фары, а потом и подсветку панели. Полный бред — вокруг машины действительно было темно, как в час ночи. В два. В три — но никак не в пять!

— Вы понимаете, что происходит? — тихо спросил он у Агаты.

— Не все, — честно ответила девушка. — Но нам надо выбраться из города, иначе потом уже никто не поможет.

— Как выбраться?

— Не знаю. Пешком, ползком, вплавь… Это не имеет значения. Я пока ничего не могу сделать.

— А потом — сможете?

Лири снова показалось, что у девушки лицо состоит из двух половин — угольно-черной и совсем светлой.

— Как повезет. Возможно, смогу.

Агата пыталась с вечера вызвать в себе хотя бы отголоски той силы, того ощущения, когда она действительно сможет отогнать призраков. Но ничего не получалось. Она устала и чувствовала себя плохо. На грани признания своего поражения… Жутко жаль отца, неимоверно, но слез нет. Ее душа словно спеклась там, в родительской спальне в один оплавленный комок.

— Давайте попробуем еще раз уехать, Бонд, — наконец сказала она. — Будем колесить, пока бензина хватит. Где-то ведь есть выход из ловушки.

По крайней мере хотелось бы надеяться, но это вслух говорить Агата не стала.

Лири завел двигатель, глянул в заднее зеркало на Марию — вроде бы, спит, — и поехал дальше. Он твердил сам себе, что никакой мистики на свете нет. Есть адронный коллайдер, полеты в космос, человек на Луне и нанотехнологии, а вот ничего сверхъестественного нет и быть не может. Только сериал в телевизоре, не выходящий за узкие рамки экрана. Два брата против демонов снаружи и внутри себя.

Круг возле фонтана, мимо ратуши, мимо школы Агаты, четыре улицы, пригороды, дорога возле кладбища, холм, спуск с него и… Ради разнообразия после поворота они выскочили на узкий мост, пересекавший местную речку. Лири даже не был уверен — есть ли здесь автомобильная дорога или только пешеходный переход. Не застряли — и ладно.

Очередной круг по городу. Если пытаться выехать в разных местах, то и обратно попадаешь тоже непонятно где. Но не выезжая за пределы Римаута, черт бы его побрал!

* * *

Вокруг ни единого человека, ни одной машины. Даже окна совершенно все темные, такое ощущение, что город не спит — он давно вымер. И сейчас за толстыми стенами старинных домишек тихо сопит и ворочается что-то чудовищное, поставившее своей целью убить их всех до рассвета, который никогда не наступит.

— Давайте, я попробую пешком? — сказала Агата. — Доедем до поворота на станцию, а там я рискну.

— Как угодно, — потеряно ответил Лири.

Ему было страшно. По-настоящему страшно, как бывает только во сне, когда выдохнуть можешь без особых усилий, а вот вдохнуть уже не получается никак. И тонешь в этом удушье, как в безмолвном равнодушном море, а на выручку никто не приходит. Да и не может прийти — откуда кому-то знать про твои кошмары?

Он останавливается у поворота и смотрит в спину тонкой девичьей фигуре, подсвечивающей себе путь экраном телефона. Минута. Две. Пять. Лири уже собирается бежать на выручку, пусть никого не найдет, пусть сам сгинет где-то на черных улицах, но нельзя же сидеть просто так!..

Пассажирская дверь тихо открылась, и Агата молча села на место.

— Нет?

— Нет… Просто вышла на эту же дорогу метрах в ста позади машины. Без шансов. И ночь не кончается.

Лири задумался, глядя на темный провал дороги впереди между рядов деревьев. Потом решительно достал телефон из кармана:

— С интернетом сегодня неладно, но хотя бы обычная сотовая связь…

Увы. Не было вообще никакого доступа. Симпатичной игрушкой за пятьсот евро можно смело забивать гвозди. Или почитать «Апокалипсис» Иоанна Богослова, если придет такая блажь в голову — на карте памяти он где-то записан вместе с тысячами справочников и несекретных инструкций.

— Эх, надо было расколоть доктора… Вы же говорили, Агата, что он предлагал отцу продать дом кому-то из знакомых? Вот это мы промахнулись. Я не подумал, точнее. Похоже, именно этот человек и есть организатор всей творящейся чертовщины.

Девушка зло рассмеялась:

— Поздно, господин специальный агент! Думаю, события теперь не остановить. А организатор скоро появится сам, есть у меня такое предчувствие.

Мария на заднем сидении заворочалась, проснулась и попросила воды. Дочь протянула ей бутылку.

— Давайте, Лири, попробуем вернуться в дом. Из городка нас не выпускают, поэтому стоит посмотреть в глаза тому, кто все это затеял.

Агент нервно закусил губу. Все равно его испуг в темноте машины никто не заметит.

— Вы уверены, милая барышня?

— Все началось из-за дома, хотя я так не понимаю главной причины этого. Что там настолько важно? Поехали. Стоять здесь вообще бессмысленно.

— Давайте еще одну попытку? Сейчас повернем за угол — а там раз! — и станция, а?

— Бензин остался? Ну, давайте покатаемся. Я-то не против, но мы так ничего не достигнем.

Они начали новый круг. Само собой, за поворотом дорога вышла к въезду в Римаут со стороны южной трассы, словно они снова, как три дня назад, только-только приехали. Тогда не было еще ничего… Никакого Лири, местных полицейских, скользкого доктора, зато за рулем сидел Павел и впереди — казалось — было долгое счастливое будущее.

«Аутлендер» слегка подпрыгнул на неровной дороге и бодро покатил по все еще спящему городу. Рассвета так и не было.

После этого круга Лири сдался. Уже не спрашивая у девушки, он свернул от центра в сторону и направил машину к улочке, где находился дом Фроманов.

Агата вспомнила почему-то название их смешного, застроенного по одной стороне тупичка — улица Башни. Странно, но никто даже не задумался, почему так. Ничего выше двух этажей там не было. Может быть, это какая-то подсказка? Эдакая шарада, смешная, если бы не вал несчастий, скатившийся с вершины этой самой башни на их семью.

Дом был темным. Судя по всему, пожар от появления призрака так и угас с его исчезновением. Но идти туда, где лежит тело отца, было мучительно. К добру или к худу, но заходить внутрь и не пришлось — когда машина подъехала к воротам, они были уже открыты. Между двух выложенных из старого кирпича столбов, ограждающих въезд, виднелась в темноте знакомая фигура. Лири даже зарычал, когда ее увидел в свете фар.

— Я же говорила, уважаемый агент. Все так, как и должно было быть. Здесь все началось и здесь же все закончится. Надеюсь, он расскажет, зачем ему настолько нужен дом… — Агата отстегнула ремень безопасности и он, освобожденный, змеей скользнул над ее плечом, уходя на место.

— Но какого…

— Ни слова больше! Пусть этот господин сам все расскажет. Я убеждена, что ему это хочется сделать.

Фигура потопталась в створе ворот и сделала шаг вперед. Мария за спинами сидевших коротко вскрикнула. Ее напугал не сам ночной гость, вовсе нет — за ним клубились несколько призраков, в которых угадывалась и женщина с белыми ногтями, и темный силуэт воина, и пара неуверенно топтавшихся мужчин, столь же белесых и расплывчатых в темноте двора.

— Тот, что повыше — Антон Рец, — уверенно сказала Агата. — А с комиссаром вы, Лири, и при жизни были знакомы.

Прямо под ногами центральной фигуры, мучительно реальной и никак не относившейся к призракам, оскалив пасть сидела собака, тоже словно сотканная из плотного густого дыма. Только зубы выглядели твердыми и пугающе острыми.

— Не хватает пылающего человека, — прошептал агент.

— Не волнуйтесь, он тоже появится. Это все его силы, он собрал, кого мог! — Агата ткнула пальцем в темную фигуру. — Не вмешивайтесь, от вас не будет толку.

Девушка открыла дверь и легко выпрыгнула наружу, в ночь, едва подсвеченную светом гаснущих фар.

— Все-таки это ты, девочка? — спросила фигура. — Как же я сразу не догадался…

И только теперь, освещая все вокруг заревом пожара, за ее спиной в глубине двора появился огненный силуэт Маркаса. Казалось, что кто-то плеснул бензина на его безумную плоть, отчего пылающий человек взревел и зашелся в сумасшедшем, изломанном танце, будто многорукий индийский бог. В воздухе запахло горелым, пугающей смесью бензиновой вони, жареного мяса и плавящегося пластика.

— Хорошо, что ты всех собрал, носатый, — жестко сказала Агата и пошла навстречу Каневски.

13. Кто боится Агату Фроман?

Он выглядел так же, как все эти дни: мятый мундир полицейского, синий с белыми вставками, длинный нос, живущий, казалось, своей жизнью. Только в маленьких глазках теперь тлело настоящее зло — не раздражение и досада, как раньше, а блестящая черная жижа. Словно нефть, она маслянисто блестела вокруг зрачков, заполняя все и стараясь выплеснуться наружу. И в осанке появилось нечто величественное, будто затюканный начальником вечный помощник наконец-то полностью осознал себя. Осознал и скинул со спины вечный груз подчинения.

— Ну, — спросила Агата, подойдя на пару шагов. — И зачем ты все это устроил?

— Попрошу на «вы» с работником полиции! — буркнул тот.

— Много чести! Какой-то жалкий тип, пользуясь обрывками знаний, разрушил всю нашу жизнь, а мне с ним — на «вы»?! — Агата громко фыркнула, вложив в этот звук максимум презрения. — Отвечай, что такого в доме? Что? Зачем это все было, зачем погиб мой отец?

— Мне нужен сам дом! — крикнул Каневски. Ага, на вид ты спокойный и уверенный, а нервы-то не в порядке…

— Я успела догадаться. — Агата обвела взглядом всю компанию призраков. В этот момент некто невидимый словно повернул регулятор громкости — округа наполнилась звуками. Тишина разом сменилась диким гвалтом: свист, хрипение, низкое рычание Уми под ногами, неясный шепот Лизы и ее мужа, скрежет сабель кукольного воина. Все вместе будто обрушилось на девушку сверху, пропитало ее насквозь.

Но изменилась и сама Агата. Вместо растянутого свитера и домашних джинсов она теперь была одета в облегающий черный костюм, на котором танцевали отблески огня пылающего Маркаса. Даже кроссовки, словно устыдившись соседству с черной кожей наряда, превратились в высокие шнурованные сапоги. Девушку можно смело снимать в таком виде в любом фантастическом боевике, даже без макияжа. Распущенные светлые волосы волной падали на плечи.

Каневски вздрогнул и посмотрел на свою соперницу по-новому. Вместо немного глуповатой девчонки Фроманов, которую он с самого начала не воспринимал всерьез, перед ним стояла юная воительница — не меньше. И хотя оружия в руках Агаты не было, вся ее тонкая фигурка, весь ее вид излучали вызов и агрессию.

— Ты хотел знать, кого из нас, Фроманов, надо было бояться? — спросила она. — Меня, гнусный человечек!

Даже голос у нее изменился, стал более низким и бархатистым, присущим куда более взрослому, искушенному и недоброму человеку.

Уми зарычал, бросившись на защиту этого странного хозяина. При жизни пес был добродушным существом, не напавшим бы ни на кого даже для спасения Антона или Лизы. Но жизнь его давно кончилась, а в этом существовании, в вечном полумраке небытия он получил единственный инстинкт — кусать, грызть, рвать насмерть. Тем более, когда ему приказал человек, не только убивший его тело, но задержавший часть сущности на земле.

— Мне нужен ключ от великого дома! — сказал Каневски, провожая глазами прыжок призрачной собаки. — Отдай мне ключ! Отдай мне власть, она моя по праву!

— Что за бред? — недоуменно произнесла Агата, уворачиваясь от собаки. Как бы ни был стремителен призрак, она двигалась еще быстрее.

Уми пролетел мимо ее плеча и ударился о машину, оставив там вмятину. Похоже, хозяин этой своры убийц не просто вытащил их на битву, но и придал им материальности.

* * *

Лири не выдержал и выскочил из-за руля, схватил собаку за шею и попытался повалить. Уми щелкнул зубами, и по руке специального агента пролегла кровавая полоса. Лири закричал от боли, ему вторил довольный смех полицейского.

Каневски пришел в себя после неожиданного превращения Агаты и теперь злобно смеялся над этими беззащитными людьми.

— Хороший песик, хороший… Фас! — внезапно заорал он, перестав смеяться… Уми рыкнул еще громче и вцепился в уже раненую руку Лири. Тот умудрился сбить собаку с ног, не отпуская шею, они с воем и рычанием откатились за машину в кусты, громко ломая ветки.

* * *

Агата шагнула к Каневски, но он испуганно отшатнулся назад, явно не желая переводить их схватку в единоборство. Сквозь него из-за спины просочились две туманные фигуры, на глазах обретая плотность и силу.

— Лиза, — сказала Агата. — Я же просила полежать спокойно. Всего сутки!

— Не могу… Никто не может… — шепотом ответил призрак женщины. — Он — наш властелин!..

— Очень жаль, — сухо сказала девушка и подняла руки, направив растопыренные пальцы на обоих Рецев.

— Отдай ключ, тварь! — укрывшись за призраками, закричал их хозяин. — Последний раз говорю! Ведьма! Вы все погибнете!

Агата молчала. Во-первых, она понятия не имела, что за ключ нужен был этому мерзкому убийце, а во-вторых… К ней вернулось фантастическое ощущение силы, всегда стоящей за спиной. Всегда, с самого рождения, теперь она прекрасно понимала это. Просто чтобы получить к ней доступ, необходимо было пройти через ужас. И она сделала этот шаг.

* * *

Она опустила руки: больше никаких огненных мячиков, никакого поливания струями чистой силы. Все это приемы для неумех.

Или для начинающих.

Каневски показалось, что черный силуэт девушки вдруг вспыхнул на мгновение ярким синим светом, словно кто-то вырезал ее фигуру из этого мира, а сам посветил вместо нее сметающим все лучом мирового пламени. Или… Или она стала окном в эту реальность из другой, неизмеримо более страшной.

Грохот пришел уже позже. Непонятно, что это было, да и не в его силах, смешного вечного неудачника, чудом заполучившего в руки умение создавать призраков, понимать законы вселенской механики.

Тянувшаяся к лицу Агаты мертвенно-белая рука Лизы с острыми когтями, начала плавиться в этой вспышке синего как воск, оплывая и капая на землю. За рукой пришел черед остального тела, а рядом с женой, не оставив ее даже за порогом, так же оплывал Антон Рец. Человек, всей причиной несчастий которого было всего лишь случайное владение тем, чего он не понимал.

Капли от обеих фигур не долетали до земли — они таяли, растворялись в наполненном грохотом и вонью воздухе, исчезали, как предстояло исчезнуть и их душам. В небытие. Никто и никогда больше не сможет вызвать их, потревожить посмертный покой двух хороших в сущности жителей Римаута.

— Чертова псина! — хрипло закричал Лири. Из кустов под ноги обессилено взиравшей на повелителя мертвых Агате выкатился клубок из человека и собаки. Никто не знает, как специальный агент смог продержаться хотя бы это время схватки, но силы его были на исходе: обе руки изгрызены до костей, на шее — глубокая рваная рана. При любом движении от Лири во все стороны летели кровавые дорожки капель, оставаясь на земле, на машине, на кожаном наряде Агаты.

Каневски снова захохотал. В его смехе не было не только веселья — вообще мало чего человеческого. Так могла бы смеяться каменная горгулья, если бы господь или его вечный оппонент дали ей голос.

— Сожри его, песик! Отдай мне ключ, ведьма!

Агата пнула призрак собаки, злобно оскалившийся в последний момент уже на нее. Лири с земли успел увидеть только одно — из тупого носка сапога на высокой подошве словно выскочило длинное черное лезвие, мгновенно разрубив проклятую псину пополам. Выскочило и исчезло. Агент не мог потом поклясться, было оно на самом деле или нет.

* * *

С громким хлопком призрак Уми исчез, покинув эти неприятные места и навсегда отправившись в страну вечной охоты.

В конце концов сам пес был ни в чем не виноват.

У агента хватило сил только на то, чтобы пачкая кровью землю и брусчатку мостовой откатиться в сторону. После этого он мало что помнил, но движение Лири спасло ему жизнь, потому что следующим, кто вступил в бой с уставшей, но не сдавшейся Агатой, был комиссар Брон.

То ли это было свойство всех призраков — а они, согласитесь, пока мало изучены, — то ли прямой приказ управлявшего ими Каневски, но комиссар напал так, как умел при жизни. Он не стал пытаться душить Агату, более того — вообще не приближался к машине. Просто достал из кобуры на поясе, перетягивавшем его по-прежнему толстое пузо, пистолет — туманный, сотканный из того же неведомого вещества, что и тела самих духов. Сжал рукоятку обеими руками и начал стрелять.

В силу неведомых причуд этого пространства, выстрелы были громкими, словно бухала корабельная пушка над глобургским заливом в праздники. И такими же далекими, доносившимися словно с расстояния в сотни метров.

Бумм!

Над плечом Агаты пролетел яркий сиреневый росчерк, ударившись за спиной в борт машины. Впервые за всю схватку девушка услышала, как в «аутлендере» вскрикнула Мария.

— Мама, вылезай! На землю! — закричала Агата, но было поздно.

Бумм! Бумм!!!

Второй выстрел из серии показался ей громче. Фиолетовые молнии прочертили пространство, одна едва не угодила девушке в руку, вторая обожгла щеку, но обе попали прежде всего в машину. Послышалось шипение воздуха из пробитой шины. Потом снова — вскрик матери, уже не испуганный, а полный боли. Протяжный, как крики чаек над тем же заливом, возле которого выросла Агата.

Бумм!

От этого выстрела она увернулась. Даже не оглядываясь, по звону разбитого стекла, ясно, что автомобилю конец. А в нем, внутри, раненая Мария.

Агата попыталась вновь представить себя окном для неведомой силы, но ничего не вышло. Она слишком устала. Даже чувствуя пульсацию мощи за спиной, напор этого чудесного и страшного ветра, она не могла впустить его в этот мир. Ни на мгновение. А в рукопашной схватке, как бы она ни стала быстра теперь, с призраками ей не справиться.

Бумм!

На глазах у нее, впервые не только за эту бесконечную ночь, но и за несколько лет жизни, выступили слезы. Мать в машине перестала кричать и теперь сипло хрипела, словно хотела, но не могла вздохнуть.

Бумм! Бумм! Бумм!

Строенный выстрел. Она снова успела увернуться от всех пуль, но вечно так продолжаться не могло.

Вдохновленный примером своего — пусть и мертвого — наставника, Каневски тоже полез в кобуру. К счастью, его движения кажутся замедленными, словно местный повелитель духов пытается достать пистолет глубоко под водой, но дальше он тоже станет опасен.

Ветер… Где ты, мой ветер силы?..

«Девочка, ты меня огорчаешь…»

Наставница?! Впервые за многие годы — не вслух и не буквами на экране?

За спиной Агаты что-то громко хрустнуло. Наверное, опять что-то в изуродованной выстрелами машине, но девушке почему-то ярко представилось то самое окно, которым она пыталась стать. И сейчас не просто вынесло стекло, нет — ураганный порыв выломал вообще всю раму, вместе с петлями, с куском стены и ударил сквозь Агату, наружу.

Бумм… Бум!

Выстрел комиссара будто отразился от внезапно возникшей на пути призрачной пули стены, не исчез, а ударил назад, в меткого, но мертвого полицейского. Фиолетовая молния остановилась на полдороги к Агате, загорелась яркой звездой и, сменив цвет на жгуче-синий, вернулась к стрелку. На месте призрака комиссара расцвел яркий цветок, затмевая даже полыхавший рядом факел Маркаса. Расцвел, распустился листьями-линиями света и погас, унеся с собой еще одного врага.

Каневски только-только вытянул из кобуры рукоятку своего блестящего пистолета, пока на него можно было не обращать внимания.

Потоки силы били сквозь Агату. Она даже могла различать их… вкус, смысл, принадлежность к какой-либо стихии.

Огненный Маркас перепрыгнул ворота, будто гигантский пылающий мячик, и устремился к ней. Растопырил руки-ветки, горящие неугасимым пламенем. Если успеет обнять, это конец. От жара скрипела кожа костюма, начали тлеть кончики волос. Агата мучительно медленно перебирала свои новые умения, не зная, что могло бы быть страшно этому жуткому существу. Призраку, убившему ее отца.

Наконец, когда Маркас оскалился через огонь уже в шаге от нее, Агата решилась. Она раскинула руки, будто тоже собралась обнять его, и стала… зеркалом. От этого даже у вытащившего пистолет Каневски отвисла челюсть — перед ним встретились два пылающих крестами факела. И огонь победил огонь — у силы, глядящей сквозь Агату на этот мир, было больше прав на существование.

Выше температура.

Сильнее злость.

Выжженный изнутри и снаружи призрак вспыхнул особенно ярко и погас, расплываясь в воздухе хлопьями пепла, разлетаясь мелкими частицами золы в стороны.

* * *

Поднявшийся после пламени ветер сдул все, что осталось от Маркаса, прямо в лицо его повелителю. Каневски мгновенно покрылся сажей, словно вылез из печной трубы. Пистолет скрылся под густо облепившей его коркой, стрелять из него сейчас было небезопасно для самого владельца.

— Ты же не человек… Ты — какая-то адская тварь! — тихо сказал полицейский.

— Это ты — тварь, а я — новая хозяйка башни, — уверенно ответила Агата.

Внутри нее все кипело, она готова была бросить этот бой, этого мерзкого человека и рвануться на помощь матери. Готова, но… Не могла. Ее права должны быть подтверждены полностью.

Откуда она взяла эти слова? Кто продиктовал ей, что она должна, а что — нет?

— Башни? Почему — башни?! — недоуменно спросил Каневски. Он обернулся взглянуть на дом за своей спиной и замер так, даже бросив отчищать ненужный больше пистолет.

Над Римаутом все-таки начинался рассвет. Еще не солнце, даже не его лучи из-за горизонта — просто небо стремительно превращалось из черного в серовато-синее, с розовой кромкой далеко на горизонте. Совсем ненадолго проступили звезды — а ведь их не было всю эту ночь, не было, как же я не обратила внимания! — подумала Агата.

И в этом нарастающем свете и она, и ошарашенный полицейский увидели, что у дома больше нет привычной крыши, острым уголком вверх. Точнее, где-нибудь она могла быть, но никак не над чердаком, потому что у дома теперь было немыслимо много этажей. Десятки. Сотни. Они уходили вверх наподобие небоскреба, которые любят строить в больших городах. Ряды окон — то небольших, квадратных, — то высоких, со стрельчатыми арками сверху, тянулись, опоясывая дом до самых облаков, подсвеченных сейчас розовой акварелью рассвета.

— Ведьма! — не оборачиваясь, сказал Каневски. — Впрочем, спасибо. Теперь это будет моим. Эй, воин!

Из ворот вышел последний его боец — непонятным образом выросшая до размеров взрослого мужчины игрушка. При ходьбе у куклы скрипели деревянные ноги, звенели намертво вделанные в грубые кулаки сабли. Призрачный рассвет отражался от металлического шара головы, на котором навсегда застыла нарисованная грустная гримаса.

— Убей ее и уходи, — повелительно сказал Каневски.

— Р-р-р-м-м-м… — откликнулся воин и почти строевым шагом пошел мимо него.

Агата вздохнула. Ну что ж… Значит, так тому и быть. Тем более, что сил почти не осталось. Надо это сказать.

— Ты же — оберег. Талисман. Вот и… Не смог спасти свою хозяйку, так хотя бы отомсти!

Каневски гадко засмеялся и наконец-то повернулся к ней. Даже зрелище башни не могло отвлечь его от убийства этой нелепой девчонки, едва не испортившей весь его план.

— Р-р-р-м-м-м! — непонятно чем вновь сказал игрушечный воин, проходя мимо него. Потом с потрясающей скоростью взмахнул рукой с приделанной к ней отточенной саблей и отрубил Каневски голову. Так и не переставшая скалиться в своей дикой радости, голова полицейского капустным кочаном отлетела к забору и замерла. Тело, еще не понявшее, что его убили, булькнуло из ровного среза шеи кровью — сперва струйкой, потом, повинуясь еще бьющемуся черному сердцу, целым фонтаном.

— Радоваться я не стану… — сказала Агата и, повернувшись, побежала к машине на помощь матери.

Когда она, уже вытаскивая тяжелораненую Марию из пробитого в десятке мест салона авто, глянула назад, фигуры воина уже не было. Только обезглавленный труп в полицейской форме, грязный до невозможности, покрытый коркой из крови и сажи.

* * *

И башни больше не было видно — привычные два этажа и чердак под крышей, но Агата твердо знала теперь, что она — есть.

Но это потом, все это потом…

Надо отдать часть силы смертельно раненой маме, спасти ее, бледную, без сознания, зажимающую рукой глубокую рану на груди, вовсе не похожую на след от пули. А башня никуда не денется, теперь у нее есть хозяйка.

Сила внутри Агаты заворчала, клубясь, завинчиваясь в спирали. Девушка чувствовала, что не умеет пока ею пользоваться так, как надо, но некогда учиться.

— Не умирай! — коротко приказала она Марии и положила свою руку на рану, откинув материнские пальцы в сторону. Через окно, которым теперь стала Агата, начали просачиваться лучики тепла, подобно первому весеннему солнцу. Они пронзали ее насквозь, но не убивали и не разрушали. Они доходили до кончиков пальцев, пощипывая подушечки, тонкими иголками впиваясь в чужую плоть.

— Ты… — Мария открыла глаза. Кожа ее порозовела, сменив мертвенную бледность на почти здоровый цвет. — Ты же…

— Да, мамочка! Это я. Все будет хорошо. Теперь точно все будет хорошо!

— Ты… одета как жрица любви! — наконец договорила мама и поморщилась. — Это непристойно.

Лири, с трудом поднявшийся на ноги, с кровоточащими руками и шеей, громко засмеялся за спиной Агаты. Засмеялся, тут же скорчился от боли и сполз по крылу разбитого пулями автомобиля, потеряв сознание. Однако сама девушка осталась совершенно спокойной.

Действительно — ну что еще могла сказать ее мама?

14. Возвращение к себе

Вдоль трещины в асфальте медленно ползет гусеница. Зеленая с белым, пушистая, смешно перебирает многочисленными лапками по огромным — для нее — ухабам. Отец ломает длинную травинку и, присев, зависнув над личинкой свифтовским великаном, пробует подцепить гусеницу под брюшко. Почти удается, но — нет! Смешно извиваясь, она соскальзывает вниз и, словно не обратив внимания на кратковременный полет, ползет дальше.

— Вот ты как!..

— Ка-а-арл… Делать тебе нечего! — фыркает мама. Она стоит за спиной отца. Он чувствует, как порывы ветра изредка задевают его полой платья, словно гладят по шее невесомыми крыльями. — Двадцать лет, а как ребенок…

— Двадцать один, Марта! — серьезно отвечает он, вставая.

— Через месяц, — парирует мама и обнимает его. — Поцелуй меня! Я гораздо лучше гусеницы.

— И мягче… — шепчет отец, уткнувшись носом в ее светлые волосы. Она прижимается к нему всем телом и замирает. Так они и стоят на одном месте, не в силах оторваться друг от друга.

По обе стороны узкой тропинки, покрытой старым асфальтом, растут высокие кусты, превращая проход в часть сказочного лабиринта. Начало он берет в парке, а ведет к спуску к реке. К великому и прекрасному Майну, на котором и стоит город, в котором они хотят жить.

— Мы купаться-то пойдем? — с трудом оторвавшись от отца, спрашивает Марта. — Или так и будем стоять?

Она улыбается. Широко и беззаботно, как только и нужно улыбаться в двадцать лет, когда вокруг лето, впереди жизнь, а рядом — любимый.

— Конечно, солнышко мое! — Он поправляет висящую на плече сумку, обнимает Марту за талию, и они идут дальше. — Здесь почти рядом.

Дорожка вьется среди кустов, то поворачивая прихотливыми петлями, то вытягиваясь на пару десятков метров в узкую серую струну. Идти становится легче, все больше вниз, под горку, значит…

Река внезапно выныривает из-за поворота. Заросший травой пляж, редкие деревья у самой воды. Повезло, людей здесь сейчас нет. Место хорошее — на машине сюда не заедешь, а пешком из парка — дорогу знать надо. Далеко не все знают.

На другом берегу рядами стоят многоэтажки Франкфурта. Серая полоса жилых домов, вечером напоминающая огромную крепостную стену с горящим кроссвордом окон, а за ней небоскребы делового центра. Но пока в разгаре день, да и вовсе не это привлекает взгляд: прямо от пляжа, сходясь в тонкую нитку вверху, ведет мост. Шириной метра четыре, не больше. С низкими, по пояс перилами. Где-то за километр отсюда — еле видно — он опускается на другой берег. Тонкие изящные опоры на всем протяжении, подвесные арки крепежа, ничего общего с грубым бетоном быков обычных городских мостов.

Такая вот неожиданность.

— Не понял… — мгновенно растеряв всю свою напускную солидность, произносит Карл. Сумка выскальзывает у него из руки и неслышно падает в траву. Он растерян. Он сейчас как сельский мальчишка, впервые увидевший стереокино или встретивший на улице, запросто, своего кумира-футболиста из телевизора. — И почему река такая широкая?

— Любимый, а откуда здесь это? — шепчет мама, тесно прижавшись к плечу. Ей любопытно и немного страшно: еще неделю назад здесь ничего не было. — Есть же Хольбайнштейг, зачем городу еще один пешеходный мост?!

— Да вот черт его… — грубовато отвечает отец и подходит к невысоким ступенькам, ведущим к узкому, явно пешеходному полотну моста.

Все выглядит основательным и — вот странно! — не очень новым. Словно не один год он стоит здесь. Камни ступенек обросли понизу мхом, перила немного заржавели. Даже полосы цемента, покрывающие уходящую вдаль дорожку — местами потрескались. Странно, но на перилах нет вездесущих замков от влюбленных, а на полотне — ни следа граффити.

Карл достает из сумки карту. Все есть — парк, центральная аллея, дорожки эти и то обозначены, узкая полоса пляжа, — а моста нет.

Хоть тресни.

Хотя он — вот он, руками трогай, ногами наступай. А его нет. Да и зачем он здесь, если задуматься? Есть другие мосты, Майн ими не обижен — езжай не хочу. На кой черт кому-то понадобилось воткнуть пешеходный переход при наличии новенького Гольбейнского мостика?

— Марта, я не знаю… — как-то смущенно говорит он, пряча карту. — И ведь выглядит не совсем… новым.

— А давай по нему пройдемся? — предлагает девушка. — Искупаемся на том берегу, какая разница. Зато — приключение!

Она прекрасна сейчас. Ветер с реки распушил темные волосы, туго обтянул платьем стройную фигуру. Марта мечтательно смотрит мимо Карла туда, над водой, вдоль моста. Она словно видит другую жизнь, еще более прекрасную, чем их общая молодость.

— Ну… — с сомнением тянет отец. — Да можно… Опасно только: вдруг он не достроен. До середины дойдем, а дальше — пусто.

— Вернемся тогда, подумаешь. Да и ограждение было бы.

Они поднимаются по ступенькам, словно служащим связкой этого берега, заросшего травой, с другой реальностью. Мосты и перекрестки — они этим славятся, какой-то странной границей между «где-то здесь» и «уже там».

Сумка снова на плече у Карла, он держит маму за руку. За перила хвататься смысла нет — грязноваты они. Да и так идти вполне нормально, не сдует. Мостик под ногами поднимается над водой, пологой дугой уходя вверх. Яркое солнце отсвечивает от мелких волн под ногами, слепит глаза, если посмотреть вниз.

— Карл, а ты меня любишь? — внезапно спрашивает мама. Она поворачивает голову и смотрит на него в упор.

— Конечно, моя дорогая!

— Точно?

— Да…

Ответ отца эхом звучит над водой, как крик заблудившейся речной птицы, хотя он отвечает тихо и с нежностью. Через пару десятков шагов Карл понимает, что что-то не так. Над водой стоит тишина: ни ветра, ни плеска волн. Мертвый штиль, как будто кто-то выключил весь звук на свете. Разом.

— Странно как-то… — говорит Марта. — Слишком здесь все… не так.

В ее голосе что-то изменилось. Неуловимо. Еле заметно. Только Карл бы и смог заметить. Она стала говорить более печально и как-то… взрослее, что ли? Он смотрит на маму и замечает, что она и внешне стала чуть-чуть иной. Волосы немного короче, появилась рыжеватая прядь, как случайный мазок краски. Вместо платья на ней немного смешной офисный наряд — белый верх, темный низ.

— Ты тоже изменился… — шепчет мама, заметив его внимательный взгляд. — Галстук только слишком яркий.

Только сейчас он обращает внимание, что одет не в любимые рваные джинсы и майку с Че Геварой, а в серый с блеском костюм и рубашку с галстуком. Ничего подобного у него никогда не было. Галстук действительно яркий, но… В общем, такой бы он и купил, если бы пришла в голову столь странная идея.

Рядом с мамой по мосту смешно вышагивает неведомо откуда взявшийся рыжий котенок. Тонкий хвост вверх как антенна, и слишком большие уши.

— Его зовут Фрик, — говорит Марта. Она смотрит куда-то за перила, на застывшее полотно бывшей реки, но откуда-то знает, что думает Карл. — Мы когда квартиру сняли — завели. Он большой вырастет.

С каждым шагом котенок действительно растет, превращаясь в роскошно лохматого зверя. Наряд мамы тоже немного меняется: пиджак, более узкая юбка.

Отцу почему-то становится страшно. Он оглядывается и понимает, что они прошли уже почти половину. Треть — точно. Парк за спиной слился в мутно-зеленую полосу, но и дома впереди, кажется, не приблизились. Они идут и идут над застывшей водой, и вокруг них ничего не меняется. Изменения происходят с ними самими: кот перестал расти и просто идет рядом с хозяйкой, ровно и молча, как заводная игрушка.

Достаточно было Карлу на мгновение отвернуться, чтобы обнаружить: мама теперь катит впереди себя коляску. Модная трехколесная конструкция иногда чуть подпрыгивает на перемычках между цементными участками.

— Манфред, — ровно говорит мама. На ней теперь не офисная роба, а что-то уютно-домашнее. — Манфред Вильгельм Лири. Ты рад?

У отца пережимает горло, он ничего не может сказать, только кивает в ответ.

— Ты слишком много работаешь, любимый… — шепчет она, на ходу поправляя что-то в коляске. — Зато своя квартира.

Отец опускает взгляд и понимает, что одет уже не в костюм: что-то удобное, обычное и не столь официальное. Он машинально расстегивает пуговицу и видит свою руку, а на безымянном пальце — сверкнувшую полоску кольца.

Марта избавилась от коляски и ведет теперь за руку мальчишку лет четырех-пяти. Он до ужаса напоминает самого Карла на детских фотографиях: те же растрепанные светлые волосы, та же готовность к улыбке и что-то неуловимо-хитрое в выражении лица.

— Привет… Вилли! — наконец произносит отец. Мальчуган серьезно кивает в ответ, почему-то не говоря ни слова. Возле ноги матери кот прямо на ходу начинает словно таять в воздухе, становясь все более прозрачным с каждым шагом.

— Девять лет прожил зверь… Жалко, мог бы больше. — Она говорит как диктор на вокзале, четко, но без интонаций. Словно читает заранее заготовленный текст.

Сын заметно вытягивается, на вид уже класс третий-четвертый. Растрепанные волосы теперь коротко подстрижены, выбриты по бокам. Странно, но ему идет.

Тишина продолжает давить. Еле слышны только шаги — самих родителей. Манфред Вильгельм, несмотря на внешнюю материальность, ступает абсолютно беззвучно.

— Ты меня любишь? — спрашивает мама.

— Да, моя хорошая… Но мне что-то страшно. Вот честно. Где мы? Что это все?!

— Это все?.. Жизнь. — Помолчав, отвечает она.

Сын уже почти с нее ростом, а перед мамой снова коляска. Другая, не та, что в первый раз. Да и сама Марта заметно изменилась — она явно лет на десять старше, чем была совсем недавно. Сильно обрюзгла, на руках заметные морщины.

— А у тебя — живот и повышенное давление, — немедленно откликается она на взгляд Карла. — Ничего страшного, возраст. Зато — Алиса. Хорошая девочка, давно бы надо было…

Возле ее ноги снова топает котенок, теперь серый с полосками.

Рядом с испуганно оглядывающим себя отцом — черт, правда живот толстый! — появляется незнакомая женщина. Ей лет двадцать пять, вряд ли больше. Не очень яркая, но что-то в ней цепляет. Он смотрит краем глаза, пытаясь понять, кто это.

— Это Фрик Второй. А это — Матильда. Ты с ней работаешь. И спишь. Ты же большой мальчик, пора заводить новые игрушки.

— Я… Да нет же!

— Ну почему нет, когда — да. Не волнуйся так сильно, давление же…

Вилли уже совсем взрослый. Дочка — подросток. Матильда, прошагав немного, исчезает. Была — и нет. Ее сменяет еще несколько женщин, ни одну из них Карл пока не знает. Он боится спрашивать, а мама молчит.

Карл замечает, что ему становится тяжелее идти. В руке откуда ни возьмись — тяжелая трость с лакированной изогнутой ручкой. Он опирается на нее, стараясь не останавливаться. Почему-то нельзя ни на секунду остаться на месте.

— Авария. — Так же пугающе ровно говорит мама. — Ничего страшного, но ногу повредил. Так и будешь хромать дальше.

Марта начинает стремительно худеть. С каждым шагом. Сперва ей это даже к лицу, но потом она болезненно высыхает, выглядя старше и старше.

— Это рак, любимый. Слишком поздно обнаружили. И даже не взялись оперировать, да. Так случается даже в Германии.

Он, тяжело наваливаясь на палку, бросается к ней, проходя сквозь совсем взрослую дочку, сквозь подругу сына, но не успевает. Мама тает в воздухе, напоследок грустно ему улыбнувшись. Карл понимает, что кричит, но не слышит даже сам себя.

Отец отворачивается и на ходу тычет палкой в очередную незнакомку сбоку от себя. Воздух. Просто воздух. Все эти фигуры — просто непонятные призраки. А рядом с сыном теперь идет совсем молоденькая девушка, неуловимо напоминающая Марту. Алиса, выглядящая старше своей спутницы, переглядывается с ней, обе безмолвно над чем-то смеются.

Кажущиеся огромными дома на том берегу нависают над ним, равнодушная сетка балконов и слепых окон, в каждом из которых отражается солнце.

Мост закончился.

Нужно сделать всего несколько шагов и сойти на другой берег. Здесь все равно уже нет дороги назад. Гусеницы становятся бабочками и умирают, иных вариантов пока не придумали.

* * *

Вильгельм Лири рывком открыл глаза. Подушка под головой была пропитана холодным потом — казалось, на нее выплеснули ведро воды и заставили лечь в самую сырость. В приглушенном свете ламп он понял, что находится в больнице. Судя по всему, удалось выжить во всей этой дикой истории, случившейся в Римауте.

Болезненный, и от того еще более яркий и достоверный сон не отпускает его. Кажется — прикрой на мгновение глаза, и снова окажешься там же. На мосту. Рядом с еще живой мамой, от которой остались только память и небольшой памятник на тихом франкфуртском кладбище с надписью «Марта Лири, 1970–2016». А отцу надо бы позвонить. Он после аварии действительно плохо ходит, уже давным-давно. Надо же, и у Фрика был такой же лохматый предшественник…

Лири скосил глаза влево и обнаружил, что у него, оказывается, появилась прекрасная сиделка.

— Здравствуйте, милая барышня! Где это мы?

Агата выпала из странного полусна, в котором находилась последние сутки — после победы над носатым убийцей пришлось слишком многое организовать. Счастье еще, что на помощь к потерявшему сознание Лири быстро приехали его коллеги. В отличие от специального агента, выглядевшего довольно богемно, трое участников его группы явно относились к спецслужбе. Это было понятно начиная с оружия у каждого и черного микроавтобуса, на котором они примчались, и заканчивая удивительной легкостью, с которой трупы Каневски и Лизы были отправлены на экспертизу, тело Павла в морг, а Мария, Виктор и сам специальный агент попали в больницу Адлерауге. При печальном состоянии дел с медицинскими страховками Фроманов — из-за которых отец и противился госпитализации, — это было чудо почище победы над призраками.

— Мы в больнице, Бонд, — грустно улыбнулась Агата. — Специальные агенты тоже страдают от собачьих укусов.

Только после этой улыбки Лири наконец понял, кого он видел во сне рядом с собой. Рядом с сестрой. Как же она, Агата, похожа на его покойную мать…

— Ты всех победила, милая барышня! — говорит Лири и снова проваливается в болезненное забытье. — Там… была… ты. На мосту.

Он, запинаясь, время от времени проваливаясь в сон, рассказал ей, что видел совсем недавно. И, кажется, видит до сих пор. После долгого молчания Агата встала и поправила спящему Лири одеяло.

С агентом все будет хорошо, хотя поход в кино, конечно, отложился надолго. А у нее сейчас слишком много хлопот, чтобы всерьез сожалеть о такой мелочи: Вик крепко повредился рассудком, и что с этим делать — врачи не знают. Понятно, что испытаний на его долю выпало немало, но как теперь быть? Мария, спасибо вовремя переданной ей Агатой частице силы, не просто выжила, но и уверенно идет на поправку. С мамой точно все будет хорошо, но как же жить дальше?

Сила… Это прекрасно, но кроме нее есть масса бытовых деталей — начиная с того, где теперь жить. Мария вряд ли согласится вернуться в дом, где так жутко погиб отец, а денег ни на что у них теперь нет. И не предвидится: зарабатывал в семье только Павел, а его больше нет.

— Запиши мой телефон. — Лири на минуту проснулся вновь и продиктовал цифры. — Сил что-то совсем нет…

Он снова отключается. Врачи долго удивлялись, как он протянул столько при огромной кровопотере. Да и шрамы на руках теперь навсегда. Агата не стала говорить, что после помощи маме подходила и к нему. Как объяснить, что она сделала? Никак… Поэтому лучше помалкивать в таких случаях.

* * *

Автобус до Римаута оплатил один из коллег Лири, извинившись, что они крайне спешат и не смогут отвезти обратно. Агата не возражала.

Она сейчас хотела только одного — попасть обратно в свой дом. А до моста они с Лири доберутся позже. Если повезет.

15. Не все то, чем кажется

Городок жил своей жизнью. Конечно, слухи здесь разлетались со скоростью света, и на вышедшую из автобуса Агату многие посматривали с любопытством. Впрочем, тому виной мог быть и ее наряд — одеяние воительницы, неведомо как оставшееся ей на память. Или обожженная выстрелом щека под толстым слоем мази. Конечно, кожаные брюки и куртка были излишне облегающими — в чем-то мама права, но зато высокие сапоги прекрасно подходили для ходьбы по брусчатке Римаута.

Возле ворот были заметны следы ночной битвы. Мелкие осколки стекла окон машины, присыпанная чьей-то рукой песком лужа крови на месте гибели Каневски, поломанные кусты там, где Лири дрался с призраком собаки.

Саму машину на руках закатили во двор и бросили на площадке под навесом. Заниматься ремонтом теперь некому — хозяин покоится в городском морге. Да, вот еще одна забота — предстоящие похороны отца, на которые нет ни сил, ни денег.

— Госпожа Фроман? — к ней навстречу от ворот шагнул незнакомый полицейский, усатый мужчина слегка за сорок — если она не ошиблась в его возрасте. С таких визитов и начинались здесь все неприятности, поэтому Агата отшатнулась.

— Не волнуйтесь! Никаких расспросов — все вчерашнее дело взято под свою ответственность Санитарным контролем, это больше не наш вопрос. Я по другому поводу.

Она старшая теперь в семье. Старшая. Единственная, кто может действовать. Никаких эмоций, вежливый тон, легкая улыбка.

— Я вас внимательно слушаю, — ответила она.

— Ваш дом пока взят под наблюдение, на случай… непредвиденных обстоятельств. Ах, да! Прошу прощения, моя фамилия Петерс. Сержант Петерс, к вашим услугам. Нас теперь в местной полиции осталось трое, но вас-то мы точно защитим!

Агата улыбнулась. Бравый сержант даже не подозревал, от чего ее пришлось бы защищать еще совсем недавно. Но полно — беды закончены. Все. Хватит.

— Вы не родственник ли?..

— Моя жена работает в школе, совершенно верно. Очень вас хвалила и ждет возвращения к занятиям, несмотря… ни на что.

Сержант выглядел надежно. Но к полицейской форме после общения с Каневски Агата еще долго будет относиться с подозрением.

— Я счастлива находится под вашей защитой, сержант, спасибо! А теперь, если позволите… Мне надо переодеться и поспать. После всего, вы же понимаете?

Петерс козырнул девушке и пропустил ее во двор, сам оставшись на посту снаружи.

А во дворе, словно специально выбрав самое заметное место, лежала, блестя в лучах солнца, маленькая кукольная фигурка. Вот ты где, приятель… Как же это тебя спецслужбы проглядели?

Агата не хотела брать чужой талисман в руки. Даже звонить коллегам Лири не было ни малейшего желания. Проходя мимо, она повела рукой в сторону игрушечного воина. Он вспыхнул неправдоподобно ярким пламенем, будто брошенный в самый центр раскаленной печи. Деревянные конечности и тельце превратились в пепел сразу, а голова и две растопыренные сабли держались пару секунд, но сдались и растеклись по каменной плитке лужицей металла. Девушка повела пальцем. Металлическое пятно, повинуясь ее жесту, растеклось в форме сплетенных букв «А» и «Ф» и начало застывать. Пусть это будет ее автографом, раз уж никому больше этот оберег не пригодился.

А сейчас — спать. Ничто не помешает ей хоть немного отдохнуть после бурно проведенного времени.

В дверь дома позвонили часа через четыре, когда солнце уже далеко перевалило за полдень, а Агата смогла наконец немного отдохнуть.

Поскольку никого больше дома не было, девушка пошла открывать сама. Возле входа топтался доктор Кольбер, без своего привычного чемоданчика с лекарствами и инструментами. Да и в целом вид у него был какой-то понурый и… виноватый, что ли.

— Добрый день, доктор, — сказала Агата, открывая дверь.

— Здравствуйте, госпожа Фроман. Я зашел… Хочу принести вам свои искренние соболезнования в связи с гибелью отца. Это ужасно… Я подозревал, что у нас в городе неладно, но чтобы настолько…

Доктор был на самом деле опечален. Даже его пижонские усики сейчас не были завернуты колечками, так рассмешившими Агату в первый раз, когда она его увидела.

— Благодарю… Мы справимся. Вик вот только…

— Да, я понимаю. С вашим братом дела обстоят действительно… Но я хотел бы еще извиниться.

— Вы? За что? — Агата подозрительно оглядела доктора.

— Мне было страшно, понимаете. Я же не местный, хотя и давно живу здесь. Приходилось ладить с полицией, иногда даже во вред…

— О чем вы? Да, проходите же в дом, — спохватилась Агата. — Что мы в дверях стоим…

— Нет, нет! Я и тут… Понимаете, это инспектор Каневски требовал от меня, чтобы я намекал о продаже дома. Ваш отец на меня разозлился и был совершенно прав, да… А теперь они оба погибли, а у меня на душе груз. Мне-то это все было не нужно, живите на здоровье здесь. Если хотите, конечно.

— Спасибо, доктор! Я принимаю ваши извинения. Дело прошлое. Живите спокойно.

Не сказать, чтобы Кольбер повеселел, но что-то в его взгляде изменилось. Он кивнул, снова глянул на Агату и попрощался.

Странный визит. Зато еще одна деталь сложного механизма последних дней встала на место. Осталось понять только одно — зачем вообще покойному полицейскому потребовался дом и что за ключ он имел в виду? Агата вышла во дворик и задрала голову: нет, привычный двухэтажный дом. Где все эти многочисленные этажи? Да и есть ли они на самом деле, или это было просто наваждение? Слишком дорогая цена за все эти смерти…

Она вернулась в дом и занялась обедом. Еще одна проблема, пожалуй, самая серьезная после избавления от поднимавшего призраков убийцы. Деньги. Скоро элементарно не на что будет поесть — да и пока спасают запасы, сделанные родителями, не более. В холодильнике уже не было привычного изобилия — не считать же за него сиротливо приткнувшиеся в углу бутылочки йогурта и полупустую банку ореховой пасты.

* * *

Краткий отчет о событиях ночи Агата отправила наставнице еще из Адлерауге (кстати, интернет тоже оплачен только за этот месяц, что потом?), но в ответ получила только короткое «жди».

Кого ждать? Сколько? Зачем? Агате хотелось как-то воспользоваться силой — но как? Грабить с ее помощью банки или подчинять себе людей, чтобы они отдали деньги — совершенно не вариант.

После скромного обеда она прошлась по дому. Да, непередаваемое ощущение — стены, если их коснуться, будто теплели под ее узкой ладонью. Дом, как бездомная собака, обрел хозяйку и теперь ласкался, показывал всем своим видом, что хотел бы помочь. Но как? Деньги из стен не посыплются, да и еда сама не вырастет. Ощущения приятные, но совершенно бесполезные в ее ситуации.

Она зашла в свою комнату и посмотрела на часы.

Угрюмая башня из черного лакированного дерева больше не казалась ей мрачной и бессмысленной. Агата приоткрыла стеклянную дверку и потянула вниз цепи, поднимая гирьки. Потом толкнула пальцем маятник влево. Он скрипнул и начал раскачиваться, мерно, проходя от одной стенки до другой внутри своего узилища. Потом девушка глянула на смартфон и приоткрыла верхнюю дверцу, закрывавшую циферблат. Попыталась выставить время — три часа дня и еще какие-то минуты, но остановилась. На белом круге с приклепанными давным-давно медными цифрами часов было что-то не так.

Тринадцать делений, вот в чем дело!

Между девятью и двенадцатью не две полоски, а три… Чудеса какие-то. Кому и зачем нужны такие часы?! Но она не сдалась, поставив стрелки на верное время. К вечеру и посмотрим, что будет показывать этот странный механизм, стучащий как большое сердце, ровно, медленно, звенящий какими-то металлическими внутренностями. Даже часы ей теперь нравились.

Надо было зайти в родительскую спальню, но для этого необходимо собраться с духом. Агата понимала, что сожженное тело отца давно увезли коллеги Лири. Да и минимальную уборку там наверняка сделали, но заставить себя…

Она стояла у двери и не решалась ее открыть. Потом решительно повернула начищенную ручку и все-таки вошла. Если бы не черный, с неровными краями круг на полу, ничего страшного в комнате не было. Кресло аккуратно поставили на место, даже кровать застелили. На нее-то Агата и присела, бездумно глядя на следы пожара. Темные обгоревшие доски в эпицентре были выжженными на пару сантиметров вглубь, шершавыми, а ближе к краям — просто обожженными до черноты, но гладкими.

И как с этим жить дальше?

Дело не в досках, конечно, дело в том, что отец никогда не вернется. Его больше нет.

* * *

Казалось, дом негромко вздохнул вместе с ней. Немного позже ее вздоха. И вновь воцарилась тишина. В заботливо приоткрытое агентами окно пахнуло теплым ветром. Странно, но горелым не пахло. В комнате вообще застыли умиротворение и покой — как на городском кладбище.

Внизу звякнул звонок. Кто бы это ни был, Агата сейчас была искренне благодарна: сидеть здесь и медленно сходить с ума совсем плохо.

Пришла Энни, но не одна. Позади нее стояла госпожа Петерс, а от ворот, не в силах сдержать любопытства, поглядывал сержант.

— Здравствуй, Агата! — вежливо, словно напоказ, сказала подруга, теребя в руках сумку. — Можно зайти?

— Здравствуйте, дорогая! — повторила за ней учительница.

— Э-э-э… — Агата даже немного растерялась. — А, да! Конечно, конечно, заходите! Здравствуйте! Пожалуйста.

Энни, с любопытством оглядываясь, зашла в холл. Госпожа Петерс вела себя скромнее. По крайней мере, головой по сторонам не крутила.

— Пойдемте на кухню, — сказала Агата. — Ни разу не принимала здесь гостей, но больше вроде бы как и негде.

— Включи чайник, я здесь немного… Мама передала… — немного путано объяснила Энни, встряхнула своими разноцветными волосами и начала выкладывать на стол пакетики с выпечкой, бутерброды, нечто, завернутое в промасленную бумагу.

Агата налила воду и включила чайник. Госпожа Петерс села на стул, очень прямо, словно демонстрируя осанку.

— Прежде всего, дорогая Агата, позволь принести наши соболезнования. От меня, от мужа, — она махнула рукой в сторону входа. — От всей нашей школы. Мы глубоко скорбим… Ваша семья только переехала, и сразу столь жуткие события. В городе говорят, что Томас сошел с ума и заявился к вам с канистрой бензина, верно?

Ага… Ну что ж, неплохой слух запустили. Молодцы агенты! Не рассказывать же правду о том, что здесь произошло.

— Да-да, — неопределенно кивнула Агата. — Он еще стрелял… Вы не поверите, насколько все было страшно.

Энни, не дожидаясь чая, ухватила бутерброд и впилась в него мелкими, но на удивление белыми зубками. Агате она напомнила сейчас белку — они с отцом в детстве кормили их в глобургском парке. С отцом…

— Простите, — она едва не заплакала. — Я не хочу вспоминать. Мать с братом сильно пострадали, они сейчас в больнице.

Про Лири никто ничего не знал, что даже к лучшему. Меньше сплетен.

Госпожа Петерс с благодарностью приняла чашку чая, неодобрительно глянула на жующую Энни, но промолчала.

— Я даже не знаю, как нам дальше жить… — честно закончила Агата. — В дом вложены все семейные деньги, отец даже должен остался.

— Вот! — качнула чашкой учительница. — Об этом я и хотела с тобой поговорить, дорогая. Меня крайне заботит твоя дальнейшая судьба. По закону нужно опекунство, либо ты должна переехать в приют, пока не выздоровеет твоя мама. Как член городского совета, да и просто как неравнодушный человек, я обязана прояснить ситуацию. Доктор Кольбер сказал, что твоя мама — не говоря уже о брате, но речь сейчас не о нем, — не совсем психически… гм, стабильна. Что-то нужно делать!

Прекрасно… Кроме всего, что уже стряслось, эти люди хотят засунуть ее в приют.

Агата почувствовала, как внутри собирается тугой вихрь ищущей выхода силы, но не представляла себе — что ей делать. Размазать по стене эту сушеную выдру? А смысл? Да и к тому же нельзя решать все на свете насилием. Кругом же не враги.

На втором этаже астматически вздохнули часы. От этого протяжного скрипа Энни подпрыгнула на месте и едва не уронила бутерброд. Даже госпожа Петерс нервно огляделась по сторонам, словно испугавшись. Послышались пять глухих, с паузами ударов.

— Часы, — сказала Агата. — Это просто старые часы, не волнуйтесь.

— Я не волнуюсь, дорогая моя, — важно заметила госпожа Петерс. — Меня, нашу маленькую госпожу Трогарт, всех нас крайне тревожит твое ближайшее будущее, а с этим вопросом нельзя допустить ни малейшего промедления…

Энни удивленно вскинула голову, услышав свою фамилию, но не успела вмешаться.

— С каким вопросом, уважаемая? — заходя на кухню, спросила наставница.

Она? Здесь?! Откуда она вообще взялась?

Агата подбежала к ней к криком:

— Мадлен! Ты приехала!!!

— Тетя Мадлен, если не сложно, — степенно произнесла наставница, обнимая ее. — Мы же договаривались, что при посторонних — тетя Мадлен.

Госпожа Петерс поджала губы и внимательно рассматривала неведомо откуда взявшуюся женщину. Мадлен глянула на нее, слегка улыбнувшись, отпустила Агату и по-хозяйски села на свободный стул.

— Да, тетя Мадлен! Разумеется! Кофе?

— Я обожаю кофе, ты же помнишь! С удовольствием, моя хорошая, с большим удовольствием.

Она достала из пакета булочку, не спрашивая ни у кого разрешения, и разрезала ее ножом пополам.

— Дай мне масла, племянница.

— Масла? Ох, я боюсь, что у нас…

— Не бойся. Никогда ничего не бойся! — отчеканила наставница. — Оно в холодильнике, поищи. Кажется, на верхней полке.

Энни внезапно спохватилась, что выглядит невежливой:

— Здравствуйте! Вы же тетя Агаты? Я рада вас видеть, меня зовут…

— …Энни Трогарт. Я знаю, девочка. Взаимно рада.

Агата широко улыбнулась. На неподготовленного человека наставница производит убойное впечатление. Впрочем, на хорошо знакомых обычно — тоже.

Холодильник был битком набит едой. От свежих овощей, пытающихся ускользнуть из слишком тесного для них прозрачного ящика внизу, до разнообразных колбас, сыров и прочей снеди. Нашлось и масло, как же без него. Еще бы понять, когда Мадлен успела все это привезти и загрузить…

Госпожа Петерс смотрела на родственницу Агаты с некоторым подозрением.

— Скажите… Только ради бога не обижайтесь — у вас есть какие-то документы, что вы действительно тетя?.. И решение об опекунстве…

— Боюсь, у вас какая-то семейная подозрительность, — очаровательно улыбнулась в ответ Мадлен. — Ладно еще ваш муж, сержант, у него работа такая, но вы-то… Впрочем, вот.

Она достала из сумочки, небрежно повешенной на край спинки стула документы.

— Паспорт на имя Мадлен Рейнхард Фроман. Фамилия похожа? — Наставница откровенно смеялась. — Вот решение ювенильного отдела полиции округа Глобурга о временном опекунстве над Виктором и Агатой Фроман до возвращения дееспособности Марии. Или до совершеннолетия детей.

Учительница внимательно прочитала все и вздохнула с облегчением.

— Прекрасно! Вы теперь тоже будете жить в Римауте, дорогуша? Нам надо учесть это в городской политике…

— У меня разъездная работа, к сожалению… Или к счастью, дорогуша. — Агата за спиной учительницы застыла с куском масла в руке, очень стараясь не расхохотаться. Энни тоже фыркнула в чашку с чаем, едва не расплескав его на себя. Госпожа Петерс по сравнению с Мадлен смотрелась как деревенская курица рядом с хищной птицей — смешно и нелепо.

— Мы с большим удовольствием примем любую помощь городских властей, это будет нелишним. Но как и где жить — извините, решим сами.

На этом поединок был закончен. Госпожа Петерс сдавленно поблагодарила за чай и откланялась. Агата проводила ее до ворот, где и попрощалась. Сама учительница остановилась возле мужа, видимо выкладывая ему ворох новостей, который не могла долго держать в себе.

— …с большим удовольствием! — услышала Агата, возвращаясь в дом. — Агата будет рада, да, моя дорогая?

— Чему, тетя?

— Энни предложила свою помощь в уходе за мамой и Виком — не вечно же они будут в больнице. Тем более, мы немного заплатим, так будет лучше для всех.

— Заплатим? Мадлен… Тетя, у нас сейчас не очень здорово с деньгами, потому что…

Смартфон в руке Агаты коротко прозвенел сообщением. «На счет вашей карты поступило 4100 евро». Лири наконец-то выполнил свое обещание и зачислил ей деньги, выкраденные им из багажника.

Жизнь начала налаживаться, по крайней мере в финансовом смысле. Хотя надолго этих денег и не хватит.

16. Тайны старого дома

Когда Энни методично — наверное, от избытка впечатлений — доела все принесенные бутерброды и ушла домой, наставница повела Агату наверх.

— Ни ты, ни я здесь не в гостях, зачем нам сидеть на кухне? Пойдем в твою комнату. Есть разговор.

— Я-то точно дома, а вы, Мадлен?

— А я к тебе по делу, вообще-то. — Она взяла так и лежавший на столе паспорт, провела рукой над строчкой с фамилией и сунула документ в сумочку. Разумеется, надпись «Фроман» пропала — наставница никогда и не была их родственницей. Необходимо было уговорить госпожу Петерс, что дети под присмотром, вот она и вмешалась.

— А решение об опекунстве я оставлю. Возможно… пригодится еще. Хотя и вряд ли.

Лестница под ногами наставницы даже не думала скрипнуть, словно та ничего не весила. Агате всегда казалось, что Мадлен — идеальна. То, как она выглядит, ходит, разговаривает, водит машину — да в любых своих действиях. И возраст… Они познакомились два с лишним года назад, но никаких изменений за это время. Прическу иногда меняет и все. Девушка подозревала, что и через двадцать лет ничего не поменяется.

В ее комнате Мадлен одобрительно глянула на башенные часы:

— Сама завела? Вот и умничка. Хороший механизм, раньше таких было много.

У Агаты даже язык не повернулся спросить, когда это «раньше» — часам на вид было лет сто пятьдесят, неужели…

Наставница присела на пуфик, стоявший в углу, и кивнула хозяйке — располагайся, мол. Чувствуй себя свободно. Разговаривать на бегу Мадлен не любила. У нее была масса таких вот привычек, выдававших, что ей на самом деле не тридцать с небольшим, а много, много больше.

— Прежде всего, поздравляю тебя! Хоть и с кучей ошибок, но ты справилась. Твое посвящение… Инициация… Не люблю это слово, посвящение лучше — так вот, оно состоялось. Ты уже видела, каков дом на самом деле?

Агата кивнула.

— Прекрасно… Но потом башня пропала, и ты теперь сама сомневаешься — есть она на самом деле или нет?

— Я уверена, что есть, — ответила девушка. — Но пока ее не вижу.

— Так-так… Да, нормальное состояние при обретении силы. Нам нужно будет закончить этот процесс. Связать все нити и расправить крылья.

— Как?..

Вопрос повис в воздухе. Наставница замолчала, обводя взглядом комнату. Даже часы в ее присутствии шли тихо, почти не звеня своими медными шестеренками.

— Сыграй мне что-нибудь, — вдруг сказала Мадлен. — Старое, доброе… Я знаю, ты можешь.

Агата взяла укулеле, провела пальцами по струнам, немного подтянула одну колком на грифе — гитарка была чуть расстроена. Она ведь так и забыла сунуть ее в машину, когда они пытались бежать. Так и пролежала здесь всю бесконечную ночь.

— Что сыграть? — не поднимая глаз от струн, спросила девушка.

— Музыку времен моей молодости ты не знаешь. Да ее здесь никто не знает… Давай, что ли, «Битлз». Это не слишком старческая просьба? — Мадлен хитро улыбнулась.

Агата рассеянно кивнула и заиграла Yesterday. Петь не хотелось, поэтому — только музыка. Только неторопливый перебор струн, каплями дождя и света разлетающийся по комнате.

— Прекрасно, — похвалила наставница, когда она закончила. — Просто отличное настроение для дальнейшего.

— А что теперь будет? — спросила Агата, отложив инструмент на постель.

— Ты уже стала хозяйкой башни, я видела твою монограмму во дворе, — вздохнула Мадлен. — Но у тебя нет ключа. Да и из-за чего происходила вся эта грустная и страшная история ты не понимаешь.

— Расскажите, наставница…

— Видишь ли, я сама знаю почти все, кроме одного — где этот ваш полицейский некромант обрел свои знания. Не понимаю, почему не вижу, но это от меня скрыто. А в остальном дело было так…

* * *

Дом принадлежал еще предкам Антона Реца. Не весь, конечно, только его видимая часть. Про башню знали немногие, и никто из них не жил в Римауте. Таких домов немало. Но и не сказать, чтобы очень много — с давних пор они расположены по всем населенным землям. Где-то это уютный европейский домик, где-то — соломенная хижина, где-то изба, ничем не отличающаяся от своих соседок.

Рец получил дом по наследству, в своем старом открыл магазинчик, и начал здесь жить лет… Да, лет пятнадцать назад. Ты только родилась тогда. Жил он спокойно и по-своему счастливо: жена, мастерская с магазинчиком, потом, уже перед самым концом — собака. Уми, ты ее видела ночью. Забавная пастушья овчарка, смешная и очень добрая.

Агата вспомнила, как Уми пыталась загрызть агента и слегка вздрогнула. Хотя… Сам пес в этом виноват не был.

— Все было хорошо, пока Каневски не научился где-то управлять призраками. Холодная мертвенная сила, не хотелось бы получить такую. Но мощная, не отнять. Если бы не ты, он бы получил почти все, что хотел. Все, кроме ключа — к нему у него не могло быть доступа.

— Но его нет и у меня…

— Дослушай, торопливая. Все будет. Так вот, научившись не просто убивать — невелика наука, — но и заставлять служить себе после смерти, Каневски уперся в одну проблему. Башню нельзя отнять, сколько ни убивай ее хозяев. Ею нужно владеть на законных основаниях, и это не человеческие законы, легко меняемые парламентом. Это, если угодно, свойства самого дома. Поэтому нам пришлось сделать так, чтобы ты приехала сюда и стала его хозяйкой. Это лучший выбор, хотя и сопровождавшийся всем этим ужасом.

Агата вскрикнула, не сдержав эмоций:

— Вам… пришлось?! Вы послали моего отца на смерть ради того, чтобы я получила дом? Брат сошел с ума, что будет с мамой до сих пор не понятно, а вам — пришлось?..

— В ином случае все было бы еще хуже. Не злись. Я давно говорила тебе — это сложная дорога. С приобретениями, но и с… потерями. Ты сама настояла на этом. Ты была согласна.

— Я и сейчас согласно, но… Вам… никого не жаль?

— Ты станешь такой же, моя дорогая. Сила вынудит полагаться на свои желания и реальную необходимость, а не на чьи-то чувства.

— Вы — ведьма! — выдохнула Агата.

— Конечно, — легко согласилась наставница. — И ты тоже, раз уж выбрала этот путь. Дальше будешь слушать или ударишься в истерику? Я подожду.

— Рассказывайте… — буркнула девушка.

— Когда Каневски понял, что дом ему очень нужен, а денег на него нет — человек он был довольно бедный, на работе в полиции не разбогатеть, — то придумал план. Одновременно глупый и очень жестокий. Для начала он настроил против кукольника Маркаса. Человек тот был пьющий, злой на весь мир после… всего, что сам же и устроил в жизни, поэтому — только подтолкни. Вот Каневски и забил Маркасу голову, вызвал ненависть к соседу. А заодно и настроил против собак — Томасу это было только на руку из-за Уми, а Маркас и сам их ненавидел. Собака была спусковым крючком, надо было вывести из себя обычно очень спокойного Антона, Каневски украл ее и застрелил.

Замысел был предельно простым — убить Маркаса, обвинив в его смерти господина Реца. И запечатать его в тюрьму пожизненно. На пути к дому оставалась Лиза, и полицейский ее задушил. Он знал, что у них нет наследников, дом в конце концов выставили бы на торги от города, а там цена была бы мизерной. Но Рец, сам того не желая, обеспечил себе идеальное алиби, уехав в Адлерауге. Каневски испугался. Все эти полгода он следил за Антоном, выжидал момент, а здесь приехали вы, Фроманы, и Павел мгновенно купил дом. Рец погиб от рук игрушечного воина, деньги забрал Каневски, но оказался в дурацкой ситуации — потратить награбленное он не мог. Номера, серии, купюры новые… Сплошные сложности. И он начал пугать вас, добиваясь продажи дома за бесценок. На его пути стояла только ты, но он был крайне слабым колдуном — кто из семьи обладает даром и спугивает призраков, Каневски и понятия не имел.

— А потом? И что это за ключ, который так всем нужен?

Мадлен посмотрела в окно. Она любила делать такие паузы, придавая сказанному большее значение.

— Потом Каневски растерялся и начала делать одну ошибку за другой. Хотя твои родные страдали от его попыток вас всех напугать, здесь сложно поспорить…

— Зачем он залез к нам в дом, когда мамы и Вика не было дома?

— А это не он, — ухмыльнулась Мадлен. — Это твой несравненный Лири. Камеры поставил и по вещам прошелся. Инстинкты спецслужбиста.

— Лири? Камеры?! — растерялась Агата. — Он за мной подсматривал? Да я ему голову оторву при встрече!

— Не говори так даже в шутку, моя дорогая! — серьезно оборвала ее наставница. — Совсем скоро твои желания начнут исполняться почти без усилий с твоей стороны. А муж без головы — это знаешь ли… слишком экстравагантно! Даже для нашего сообщества. Сестры вряд ли оценят.

— Муж?! Я не собираюсь за него выходить, он же старый уже! Да и рано в пятнадцать лет думать…

— Думать никогда не рано. Поживешь — увидишь, а пока не бросайся угрозами. К тому же с моим прибытием камеры немного… поломались. Навсегда. В общем, конец истории тебе известен — Павел, к огромному сожалению, погиб, а вы собрались бежать. Это последнее, что было бы нужно Каневски — законные владельцы дома, живущие неведомо где. Призраки, знаешь ли, привязаны к своим телам, за тысячу миль их не отправишь. А гоняться за тобой одному ему было просто страшно.

— С призраками ясно, но вот этот его талисман… Игрушечный воин.

— Лиза была бездетна, она очень привязалась к этой игрушке. Так бывает. Каневски смог и его поднять для своих целей. Получился довольно грозный убийца, правда же?

— Он ведь и отрубил голову своему хозяину…

— Не рассказывай. Что здесь было ночью, я знаю. Теперь про ключ. Кстати, без него здешнему доморощенному колдуну силы башни все равно бы не покорились. Увидел перед смертью этажи — пусть хоть это его греет там, за чертой. Если адского пламени будет недостаточно.

Агата встала и потянулась. Устала сидеть, устала слушать.

— Так что это за ключ, наставница?

— Да вот он, — Мадлен сунула руку в сумочку и достала небольшой хрустальный ключ. Сантиметров десять в длину, не больше, он не производил какого-то сильного впечатления. Игрушка, сувенир, не более того, хотя и выполненный с большим старанием. Единственное, что притягивало взгляд — бесшумная черно-белая метель внутри. Ключ казался полым изнутри, наполненным странной… Жидкостью? Или газом?!

— Забирай, теперь он твой. Но не будем откладывать на потом твое знакомство с ключом, а то были уже… Нехорошие прецеденты. Одна наша сестра сорок лет хранила его дома, боясь войти. Так и погибла, не овладев силой. Правда, и ключ не отдала никому.

— А откуда же он у вас?

— Ключ? Он возвращается к нам. К одной из сестер, чтобы мы отдали его достойной. Сейчас это ты, Агата Фроман.

Мадлен протянула ей хрустальный ключик. Хозяйка дома взяла его в руку: тяжелый. И какой-то неприятно холодный, словно наставница достала его из ледника. Очень холодный. Ледышка просто.

— А что мне…

— Просто посмотри на него. В него. Открой себя силам и взгляни внутрь. Там все твои ответы.

Часы одобрительно прошуршали своими медными потрохами и неторопливо начали отбивать удары. Раз. Два. Три.

Агата непривычно легко почувствовала себя открытым для ветра сил окном, вздохнула и взглянула на ключ, чувствуя, как проваливается, летит по ледяному желобу с тысячами поворотов, изгибов, спусков и подъемов. Вокруг бушевала метель: белые крупные хлопья били в лицо, оседали на коже, на костюме, путались в волосах. Со всех сторон били черные молнии, пронзая девушку, но не нанося никакого вреда. Было весело и страшно, как на русских горках. Впереди — она точно знала — ждет что-то волшебное. Ранее не испытанное ощущение, по сравнению с которым даже само обретение силы покажется смешным ученическим опытом.

В глаза бил яркий свет. Он был здесь повсюду, ему не мешали ни снег, ни молнии. Он творил все происходящее, будто лепя заново из человека, ставшего податливой глиной, совершенно другое существо. Агата начала понимать, как можно пользоваться силой — то бережно, создавая тонкие нити бытия и мягко касаясь мыслей других людей, — то грубо, сминая камни и руша холмы, вырывая с корнем деревья. Отныне все было подвластно ей. Но не только ей — она научилась видеть яркие звезды вокруг, других сестер, наставницу, — однако в своем доме она теперь стала почти всесильна. В своей башне — теперь она снова видела бесчисленные этажи вверх, словно перекрытия и стены стали прозрачными. И подвал был далеко не основанием дома, ниже вели лестницы, переходы, залы и кладовые. Чего только не было во все стороны, куда ни глянь!

Словно сами собой в этот безмолвный мир ворвались звуки, цвета, запахи — от тонких ароматов духов и свежей зелени до неприятной вони гниющих водорослей и привкуса смерти, сопутствующего умирающим от тяжелых болезней.

— Я здесь живу! — вроде бы негромко сказала она, но странная акустика этого места отразила звуки от стен, колокольным грохотом разнесла их по этажам вверх, пронзила нескончаемые нижние ярусы.

Вся огромная башня вздрогнула и словно ответила ей:

— Живи…

И полет по ледяным желобам кончился. Она стояла в своей комнате перед наставницей. Держала в руке ключ, в котором больше не было метели. Не было места ни белому, ни черному — только безбрежная морская синева. Ультрамарин.

— Это твой цвет, — с уважением сказала Мадлен. — И… твоя башня.

Агата посмотрела на стену комнаты возле стоявших в углу часов, ударивших последний раз. Семь вечера? Сколько же она странствовала внутри ключа?..

Стена под ее взглядом начала меняться, словно не состояла из кирпича, раствора и обоев — она вогнулась, создавая небольшую нишу, выемку с украшенной алым бархатом подставкой. Агата подошла и положила на нее ключ. Держать его в руках больше не имело смысла. Все его силы, все возможности уже были в ней, а это… Это — всего лишь символ. Знак ее власти.

Она выглянула в коридор: он стал шире, сменил цвет стен и заканчивался теперь не площадкой лестницы, а всего лишь ее поворотом. Вверх шли такие же потертые, но крепкие ступеньки, как и с первого этажа на второй.

— Пойдем? — предложила наставница. — Я здесь уже не нужна, ты справилась. Обычное любопытство — люблю чужие этажи. Они у всех нас разные, башня черпает их сама из сердца хозяйки.

— Пойдем, — эхом ответила Агата. Она легко перешла на «ты», почувствовав, что обучение закончено. Она стала одной из сестер, полноправной и сильной. Юной — да, но это отличие слишком скоро проходит.

— Каждый этаж — свой мир, со своими законами, — продолжила Мадлен. — Иногда странные места, иногда страшные. Прошлое, будущее, то, чего никогда не было, то, чего и быть не могло. Ты быстро разберешься. Там бывает интересно.

— А как это все связано с реальностью?

— Через тебя. Только через тебя, хотя ты можешь вынести оттуда что-либо и выпустить в наш мир. Людей — не советую, они здесь лишние, их это очень тяготит. А вещи или животных — запросто. Но ручной дракон будет обжигать стены, а некоторые артефакты опасны для тебя самой. Смотри, думай, выбирай.

Агата вступила на лестницу вверх, Мадлен шла на пару шагов позади.

— Так я могу влиять на реальный мир?

— Естественно, моя дорогая. Кстати, Каневски было нужно именно это. Другие миры? Тьфу! Деньги и власть, вот все, что ему было нужно. Жалкий недоучка… Километров на двести в округе — твоя законная территория. Но будь осторожна, обычные люди следят за всеми странностями. И ищут их причины, так что… Ты можешь остановить ночь, как это сделал твой мертвый враг. Однако это не пройдет незамеченным, у всего есть цена. Вспомни, где работает твой ненаглядный Лири?

Они преодолели еще один этаж — Агата с любопытством глянула в коридор: совсем другой, не как внизу, и дверей больше. Гораздо больше — их симметричные пары по обеим сторонам уходили куда-то вдаль.

— Он не… Впрочем, ладно. Какая-то санитарная служба.

— Это всего лишь нейтральное название. Обманка. Маскировка от излишнего интереса окружающих. А дальше, его должность?

— Специальный агент какого-то там класса… Второго, кажется. Отдел «М».

— Вот! — немедленно подтвердила Мадлен. — Название честное, хоть и сокращенное.

— «М» — это магия? — помедлив, уточнила Агата.

— Скорее, мистика. И они следят за нами, чтобы не было излишней… активности. Это и имей в виду. Будь аккуратна — мне бы ничего не стоило, например, вмешаться в память твоей учительницы, но это оставляет свои следы, да и изменить документы гораздо проще. А теперь она убеждена, что видела все своими глазами — и это так и есть.

Еще этаж. Еще и еще. Казалось, они идут по ним бесконечно. Следующий коридор поманил к себе Агату, прямо-таки притянул к себе и заставил сойти с лестницы. Мадлен следовала за ней, с интересом глядя вокруг. Особенно ее интересовали кружащие в воздухе блестящие мотыльки, за счет которых в этом месте и было светло.

«Двенадцатая дверь справа», — шепнул дом хозяйке. — «Только ненадолго, это отнимет у тебя много сил».

Восьмая, десятая… Ага, вот! Агата повернула круглую ручку, вовсе не похожую на те, что были внизу, и толкнула серую, скучного офисного вида дверь. Внутри была родительская спальня. До мелочей — и захочешь отличить, не сможешь. Те же верхушки деревьев за окном, несмотря на то что они поднялись на огромную высоту. Те же стены, кровать, тумбочки — отцовская почти пустая сверху, мамина привычно заставлена разной ерундой.

А в кресле сидел Павел Фроман. Как обычно дома, в мягком флисовом костюме и старомодных тапочках с опушкой по краям. Волосы немного в беспорядке, давно не причесывался. Сидел и листал что-то в телефоне, слегка нахмурившись. Видимо, обычные для него сводки и графики из банковского мира, напрочь непонятные окружающим.

— Привет, моя принцесса! — оторвался он от трубки. — Как ты сегодня?

У Агаты был ком в горле: это не расхожая метафора, так бывает на самом деле. Когда ни сказать, ни даже вздохнуть, словно кто-то сжимает холодными пальцами твою шею.

— Папа… Папочка… — наконец смогла сказать она. — Ты жив?

— В каком смысле? А, это местное черное пиво… Мы, конечно, перебрали слегка с Фредериком накануне, но ты же меня знаешь — сегодня уже все хорошо! — улыбнулся Павел. — Сейчас мама привезет продукты, и мы сядем обедать. Иди пока переоденься.

— Папочка! — Агата хотела подбежать к нему, обнять, прижаться, как в детстве, к отцу, но что-то мешало. Словно стена из сгустившегося воздуха стояла перед ней, мешая идти. — Мама же в больнице… И Вик. С ним совсем нехорошо…

— А кто такой Вик? — удивленно приподнял брови Павел. — Твой новый приятель здесь, в Римауте? Надеюсь, ничего особенно серьезного.

Дочь присмотрелась и поняла, что это не совсем он. Да, комната та же, окно, стены, но — незнакомые морщинки, седые волосы на висках. Даже вышивка на костюме — не любимый отцом бренд. Что-то другое. Похоже, но другое.

— Я… Да, я пойду, — растерянно сказала она. — Конечно же… Переоденусь.

Хотелось плакать, но слез не было. Была злость и желание еще и еще раз отрубить голову тому мерзавцу — теперь уже своими руками. Вымазаться в его крови. Станцевать на костях. Как он мог лишить ее этой нормальной жизни, как?!

Агата тихо прикрыла за собой дверь и остановилась, ничего и никого не видя перед собой. Мадлен стояла рядом, молча, с грустью глядя на ученицу. Она сильная. Она справится. Тем более, что пути назад нет, а все эти образы — всего лишь причуды самой башни. Если постараться, этого Павла можно вывести из комнаты. Можно даже вернуть его в обычный мир, и завтра он уже — якобы чудом спасшийся — будет сидеть в офисе МаниКэн. Добродушно усмехаясь и про себя искренне удивляясь незнакомым деталям — немного другим на вид деньгам, странным новшествам в документах, неведомо откуда взявшемуся сыну. Но лучше все оставить как есть и не пытаться заменить осколки другой вазой, пусть очень похожей на прежнюю.

— Мне нужно подняться еще на этаж, — слабым голосом сказала наконец Агата.

— Твое право.

И они поднялись еще на этаж, где двери были вычурными, будто украденными из Версаля. Девушка толкнула, как показалось Мадлен, первую попавшуюся, и они очутились на широком балконе, скорее даже террасе, полукругом выступавшей из башни. Низкие столбики ограждения с коваными простенками отделяли их от величественной картины — далеко внизу, будто игрушечный, лежал Римаут с блестящей ниткой реки и холмами возле станции железной дороги. Трасса. Окрестные деревеньки — хорошо видно две ближайшие, еще одна угадывается на горизонте.

— Больница Адлерауге, — жестко приказала кому-то невидимому, но послушному, Агата. Горизонт смялся как бумажный, и Мадлен показалось, что они летят над округой.

«А девочка-то очень сильна… Я даже не думала об этом раньше», — промелькнуло в голове наставницы.

Она тайком обернулась и не увидела сзади стены с дверью. Агата со своей спутницей словно парили над долиной на круглой каменной тарелке. Внизу мелькнули поля, потом домишки пригорода, и показалось здание больницы. Оно выглядело будто макет, с вырезанными деталями стен, выставляя напоказ палаты людей, интересовавших Агату: мамы, Виктора и — раз уж так получилось! — Лири.

Мадлен заметила, что первым под руку Агаты попался именно специальный агент. Мстительная барышня, не забыла про камеры — лежащего больного перевернуло животом вниз. Потом полосатые больничные штаны сползли с его задницы, и что-то невидимое от всей души ударило его пониже спины, оставляя красные вздувшиеся полосы.

* * *

Лири закричал, а Мадлен тихо бархатисто расхохоталась:

— Довольно с него! Он осознал и прочувствовал.

Несмотря на расстояние, было видно, что специальный агент закусил от боли подушку.

— Да, пожалуй… — фыркнула Агата. — Хватит.

Потом она переключилась на Виктора. Тот лежал неподвижно, опутанный проводами, тянущимися от сложных аппаратов. Мигали лампочки, на паре экранов тянулись, попискивая, сложные ломаные линии.

Мадлен заметила, как девушка словно погладила брата по голове, не руками, а протянув к нему теплую волну своего внимания, мягкую, обволакивающую, любящую.

— Вот эти иголки, верно? — спросила у нее Агата. — Я уверена и сама, но… Боюсь навредить.

— Верно, — кивнула наставница. — Ничего не бойся. Ты можешь даже больше, чем я.

Из головы Вика одна за другой вылетали тонкие острые иглы, почти прозрачные, видимые только на пределе чувств обеих ведьм. Вылетали и растворялись в воздухе, сразу теряя свою зловещую остроту.

— Сразу не буди, организму требуется отдых, — шепнула Мадлен.

Агата снова погладила брата и послушно кивнула. Даже вид Виктора разительно изменился — напряжение в мышцах ушло, неестественно откинутая на затылок голова приняла нормальное положение спящего человека. Он чмокнул губами и, едва не оторвав провод от какого-то датчика, повернулся на бок.

— Теперь — мама, — сказала Агата. — Так и хочется еще немного изменить ее характер…

— Тебе с ней жить, моя дорогая. Думай, стоит ли превращать родных в послушных кукол? Да и не только родных…

— Нет… Правда, это не нужно. Тогда только раны…

В небе над больницей, до того синим и безоблачным, начала собираться гроза. Из ниоткуда соткались и закрыли солнце черные тучи с короткими вспышками молний в глубине.

— Обращай внимание на знаки, — подсказала Мадлен. — Видишь? Это симптом того, что ты устала.

Из головы Марии тоже пришлось доставать стеклянные иглы — они были короче, чем у Вика, и их было куда меньше. Напоследок Агата окончательно залечила рану, нанесенную выстрелом комиссара. Мама дернулась, приподняв обритую почти наголо голову — после ожога терять было нечего, и приходящий в больницу парикмахер еще с утра подровнял прическу.

— Дочка, ты где-то здесь? — спросила Мария у пустой палаты.

Картинка резко отодвинулась, круглый балкон вобрала в себя обратно башня. Теперь Мадлен видела дверь в стене, она взяла обессилевшую Агату за руку и увела в коридор.

* * *

Девушка шла послушно, как потерявшийся ребенок, ничего не говоря, крепко схватив пальцами руку наставницы.

— Для первого дня обретения башни, девочка, ты прыгнула выше головы, — с легкой тревогой в голосе сказала Мадлен. — Сейчас вниз, к себе, и немедленно спать. Я задержусь у тебя, пожалуй, пока ты не научишься пользоваться своим даром. Иначе ты переутомишься и застрянешь в башне, а это довольно неприятно. Хотя… У тебя, похоже, хватит сил выбраться откуда угодно.

17. Новое испытание

Утро встретило Агату сразу несколькими новостями, не считая величественного боя часов. Первым было сообщение от брата — похоже, после ее лечения он проснулся рано и от скуки накатал ей в мессенджер целое сочинение. Делился смутными воспоминаниями о ночном пожаре, спрашивал, действительно ли погиб отец или это был только его кошмар. Даже прислал картинку, небольшой пейзаж, — забавно, но он с детства не рисовал, а тут вдруг взялся.

Тоже последствия ее… вмешательства? Даже непонятно. Потом разберемся.

Потом в комнату заглянула Мадлен — как обычно выглядевшая потрясающе, хоть сейчас на подиум.

— Проснулась? Замечательно! Я сейчас приготовлю завтрак, а потом у нас есть еще одно дело. К сожалению, не самое приятное в твоей ситуации, но такова жизнь.

Позвонила мама. Она была как обычно многословна, советы как продержаться одной в доме, пока ее не выпишут из больницы — обещают через три дня, но кто знает, дочка, кто знает… — перемешивались со слезами по отцу и требованиями не пропускать школу. Мария явно шла на поправку.

Завтрак удался. Если наставнице наскучит ее образ жизни, ее без разговоров возьмет к себе любой ресторан с кучей мишленовских звезд. Причем сразу шеф-поваром. Божественный омлет с грибами сменился кофе, который сама Агата так сварить даже бы не рискнула. Две чашки — и только чувство полной сытости помешало выпить третью.

— Какое дело сегодня? — отмывая посуду, спросила Агата.

— Ты стала равной нам, сестрам, и все хотят тебя видеть. Это не вполне обязательно, мы чувствуем своих, как ты поняла в башне, но желательно. Корпоративный этикет.

— Они мне завидуют? — прямо спросила Агата.

— Ну… Силу не спрячешь, а у тебя ее действительно немало. Плюс реальная, а не тщательно вылепленная юность. Но, с другой стороны, у нас и не клуб любителей фиалок, сестры очень разные. Добрые, злые, равнодушные. Значение имеют способности, а не характер. К тому же, эта башня, — Мадлен повела рукой, — стояла без хозяйки лет сто, не меньше. Теперь тебя многим придется учитывать в своих… интригах, скажем так. В общем, не теряйся, ты им ничего не должна. Но и на рожон лишний раз не лезь — жизнь длинная, а кто и как пригодится, только время покажет. Да! Возьми в руки ключ от башни, это не лишнее.

На удивление девушки, ожидавшей каких-нибудь чудес вроде встречи в нереальности этажей, представление сестрам прошло по обычной видеосвязи. По совету Мадлен пришлось немного покопаться, чтобы подключить смартфон к телевизору Вика — картинка на трубке получилась бы слишком мелкой, а участниц было не меньше трех десятков.

Наставница скромно присела рядом с Агатой, попадая в створ камеры, но не сильно подчеркивая свое присутствие. Пока все подключались, Агата смотрела на всплывающие окошки на экране и поражалась, насколько сестры разные. Ей почему-то представлялось, что с возможностями настоящих, не сказочных волшебниц, надо непременно выглядеть ослепительно, молодо и блистать на фоне роскошных дворцов.

Ничего подобного. Да, были сестры, схожие с Мадлен — с юными, чаще надменными лицами, ярким макияжем и подчеркнуто ухоженным видом. Но таких появилось от силы пятеро. Все остальные выглядели… по-разному. Одна, представившаяся фру Гартен, напоминала иллюстрацию к сказкам братьев Гримм — сморщенное печеным яблоком лицо, бородавка на подбородке и здоровенный крючковатый нос.

Была масса лиц незапоминающихся, будто стертых, различавшихся только возрастом, прическами и цветом глаз. Одна сестра, с непроизносимым славянским именем, выглядела совсем девчонкой, вряд ли старше самой Агаты, но ее выдавал тяжелый давящий взгляд, никак не присущий пятнадцати годам от роду.

Да и видневшиеся за спинами сестер интерьеры оставляли желать лучшего — обычные обои, стены, у девчонки — деревянные доски, а фру Гартен отличилась фоном из шкуры какого-то серого зверя. Волк не волк, но выглядело странновато.

Последний квадратик на экране. Жгучая брюнетка с не очень правильным лицом и немного раскосыми глазами. За ней виднелись белые скалы с редкими кустами с краю.

— Сестра Винтер на связи, — с заметным английским акцентом сообщила она. — Начнем?

Мадлен кивнула и сказала:

— Приветствую собравшихся. Как вы все почувствовали, у нас пополнение. Хозяйкой башни в Римауте стала моя ученица, Агата Фроман.

Все заговорили почти одновременно. Поздравления — от довольно искренних до совершенно формальных, усмешки и откровенно ехидные улыбки. Молоденькая девчонка молча подмигнула Агате, что выглядело на редкость… страшновато, с учетом ее свинцового взгляда. Фру Гартен что-то сказала на незнакомом языке — судя по интонации, не вполне доброе. Может, вообще прокляла до седьмого колена?

Агата погладила пальцами ключ, и только это вернуло ей равновесие. Он под рукой засветился ровным синим цветом, глубоким как море, словно успокаивая хозяйку.

— Перестаньте смеяться, — рявкнула сестра Винтер. — Девочка заслужила свою башню!

Судя по мгновенно притихшим участницам, у сестер она пользовалась немалым авторитетом.

— Спасибо, сестра! — откликнулась Агата. — Да, я только вчера познакомилась с ключом и прошлась по этажам. Но это не повод обращаться со мной, как со вторым сортом.

Она подмигнула в ответ молоденькой славянке, от чего та немного побледнела и немного испугалась. Конечно, Агате пришлось призвать к себе силу, но дело того стоило — судя по всему, ее взгляд теперь тоже мог проламывать стены.

— Молодец, девочка, — одними губами прошептала Мадлен. — Так их. Иначе задавят, старые курицы…

— Почему ты допустила смерть отца? — спросила одна из сестер. Всех их поименно Агата, конечно, не запомнила.

— А почему вы все меня не предупредили? — парировала она. — Вот конкретно ты, сестра, например? Я приехала сюда, вообще не зная о силе. Что бы я могла сделать?

— Это дело наставницы! — продолжала та же сестра, сверля Агату взглядом. — Я например на ее месте бы знала…

— Знала… Хватить врать! — фыркнула Мадлен. — Будущее имеет сотни вариантов, ты сама, что ли уверена, какой сбудется?

Въедливая сестра начала говорить что-то, но ее прервали.

— Если обмен любезностями закончен, — холодно заметила сестра Винтер, — давайте перейдем к делу. Мне, например, некогда. Скажи, Агата, как ты собираешься искать источник зла, поразившего твой городок?

Девушка глянула на наставницу, но та только пожала плечами — сама, теперь только сама. Хочешь иметь право — докажи его.

— Вы… Ты имеешь в виду, кто обучил Каневски? — уточнила Агата у сестры Винтер. Та криво улыбнулась в ответ:

— Разумеется, моя дорогая. Или ты оставишь нанесенное оскорбление и гибель своего отца без ответа?

— Нет.

Часы в углу всхлипнули, но Агата взглядом задержала их маятник, заставив застыть. Не время выслушивать гулкие удары, их хватает и от сестер.

— Тогда вот тебе задание…

Агата резко встала, не выпуская из рук ключ. Неведомая, но ощутимая сила трепетала за спиной двумя развернутыми крыльями. В спальне повеяло морозным ветром, как в степи перед началом бурана. До сестер ей не дотянуться, но телевизор Вика похоже доживал последние мгновения.

— …поручение, прости, сестра! — смешалась Винтер. — Точнее, просьба.

Мадлен отвернулась от экрана, якобы заинтересовавшись чем-то позади себя, и беззвучно хохотала, умудряясь даже не дрогнуть плечами. Чувствовались длительные тренировки.

— Извинения приняты. Слово «просьба» меня вполне устраивает, — довольно резко сказала Агата и села на место. Телевизору в ближайшее время ничего не угрожало.

Остальные сестры погрузились в молчание. Видимо никому из них не пришло в голову, что эта юная ученица выскочки Мадлен способна так отбрить собеседницу. Особенно Винтер.

— И раз уж ты просишь, — сказала Агата, — я хочу попросить в ответ помощи. Силы мне хватает, но я не знаю, с чего начать поиски.

— С мужчин, — ровно, будто и не было дрогнувшего только что голоса, ответила сестра Винтер. — Это не наш почерк — убивать кого-то, чтобы наслать потом на врагов призраков своих жертв. Сестры действовали бы по-другому.

Этого было недостаточно. Но хоть что-то: Агата решила, что для начала хватит.

Прощание с сестрами вышло несколько скомканным. Винтер кивнула и отключилась, остальные стали заметно вежливее, чем вначале, но оставаться на связи не пожелали. Дождавшись, когда экран телевизора погаснет, Мадлен дала волю своим чувствам. Она хохотала так, словно только что увидела лучшую комедию столетия.

— Ты обрела новых врагов, девочка! — отсмеявшись, сказала наставница. — С другой стороны, никто из них не вздумает сделать из тебя послушную своей воле куклу. Даже Винтер. Особенно сестра Винтер. Но берегись ее — она не только сильна, но и коварна. Хотя сейчас не врала, начать и в самом деле придется с мужчин.

Агата вернула к жизни часы и положила на место ключ. Свет, исходящий из него, погас, но густая синева так и наполняла его целиком, перекатываясь и маслянисто поблескивая в лучах солнца.

— Мне нужно немного подумать, сестра… — сказала она Мадлен.

Та послушно кивнула:

— Верно. Но ты справишься — я в тебя верю. Мне пора к себе, дела, знаешь ли… Всегда на связи, номер ты помнишь. Да — и не забывай ходить в школу, это я тебе как опекун говорю!

Она широко улыбнулась и вышла из спальни Агаты.

Через полчаса во входную дверь позвонили. Поскольку дома по-прежнему никого, кроме Агаты, не было — ей-то и пришлось отложить укулеле и спуститься вниз. Дом теперь словно старался ей угодить: ступени не скрипели, стены, если их коснуться, были теплыми, будто шкура живого существа. Ласкового к своей хозяйке, верного и старающегося угодить чем только сможет.

У двери стоял почтальон. Тот самый, она уже видела его в первый день в городе — да здесь такой служащий, наверное, один-единственный. Много ли работы в век мессенджеров и интернета у обычного почтальона? Только переписка стариков друг с другом и квитанции на оплату разных штрафов. Больше ничего.

Велосипед стоял прислоненным у ворот, под присмотром сержанта Петерса.

— У меня письмо для… — почтальон скосил взгляд на продолговатый конверт — стандартный, не бросающийся в глаза совершенно ничем. — Для Агаты Фроман.

— Это я, — сказала девушка.

— Вы? — немного удивился почтальон.

На его кислой физиономии отразилась досада. Лицо у него было таким постоянно, догадалась Агата, вспомнив первую встречу. Дело не в болезни или усталости, человек такой.

— Что именно вас удивляет?

— Меня? Гм… Да ровным счетом ничего. Возьмите.

Агате пришлось расписаться в маленьком журнале, который почтальон достал из сумки. Судя по первым датам на странице — начало лета — с заказными письмами в городке и впрямь было негусто.

— До свидания! — кивнул почтальон и пошел к воротам. Сержант что-то коротко спросил, и они рассмеялась как хорошо знакомые люди. Конечно, они здесь все соседи, нечему удивляться.

А вот сам факт письма определенно озадачивал. Кто и, главное, зачем бы стал писать ей, Агате, обычное бумажное письмо?

«Желать здравия не буду.

Представляться — тем более. Попробуйте найти меня, если сможете.

Я просто один из многих, кому не даете покоя вы, ведьмы. С вашей нарисованной вечной молодостью, с вашими ключами и башнями. Бороться сложно, но можно. На ваши чары у нас, воинов Ордена, есть свои силы. Может быть, меньшие…

Да что там — может быть! Мы слабее. Этот факт печален, но я признаю его.

Если ваши сестры в состоянии соблюдать хотя бы подобие сотрудничества друг с другом, то мы — увы! — каждый сам по себе. Орден это всего лишь название пути, но никак не организация.

В этом и проблема. Одна из многих наших проблем, если быть точным. Нас слишком ослепляет тяга к власти — ведь к своим местам силы мы не привязаны. Вам, ведьмам, в этом смысле и сложнее, и проще, но так уж устроен тот мир за краем, с чьей помощью мы все творим чудеса.

Итак, я магистр Ордена. Пусть этой скудной информации вам будет достаточно.

Именно я попытался не дать башне в Римауте стать очередным оплотом сестер. Способ для этого был выбран сложный, пришлось дать малую толику сил несчастному Томасу, научить его кое-чему. Впрочем, особого смысла предприятие не имело: он начал ошибаться с самого начала, ведомый странной идеей, что сможет овладеть башней и ее силами.

Глупец! Но здесь ничего уже не поделать.

Даже ваш проклятый ключ ничего бы ему не дал — такие попадали братьям в руки и раньше, воспользоваться им в любом случае могут только женщины. Не все и не всегда, но у нас вообще нет на это шансов.

Чего же мы тогда добиваемся? Победы, разумеется. Я уже давно решил, что любой ценой. Не все со мной согласны, но я уже не раз говорил: три брата — восемь мнений. Поэтому пока действую самостоятельно. Подчеркиваю — пока, у меня есть сторонники, осталось все правильно организовать.

Неплохой идеей стало помочь созданию Европейского бюро санитарного контроля. Пусть его сотрудники толком не понимают, с чем сталкиваются, но они мешают нашему врагу. Вам. И это уже прекрасно. Следующим шагом будет взять эту организацию под контроль Ордена и вернуть священные времена инквизиции. На новом витке развития и без перегибов прошлого. Ничья смерть нам не нужна, достаточно лишить вас силы. Лишить башен и не дать вам искать новых учениц.

Ваша сила под угрозой, помните это. Я знаю про ваши страхи. Ваши паутени, конечно, детская выдумка, но ледяной паук существует, не сомневайтесь. И еще многое, чего вы и представить не в состоянии. Все у вас впереди.

Да, я не живу в Римауте постоянно, но люблю этот город, люблю… Мне противно, что мерзкая молодая девчонка пользуется своей башней. Пусть Каневски был глуп и жаден, я не сдался. Мы еще встретимся, и кто знает, за кем будет победа.

Недоброжелатель».

Агата бросила листок на постель, брезгливо вытерла руки об одеяло. Какая пакость, однако!.. Значит, она настолько мешает этому неведомому Ордену? Этому вот человечку, написавшему — от руки, кстати, не поленился же — это гнусное письмо. Твердый почерк с заметным наклоном букв влево бросался в глаза даже на расстоянии.

Первым порывом стало спуститься на кухню и сжечь полное угроз произведение. Так бы она и сделала еще три дня назад. И расстроилась бы. И испугалась. Однако с тех пор все настолько изменилось, что Агата начала действовать совершенно по-другому. Для начала сфотографировать и тут же отправить снимок Мадлен. Не ради каких-то эмоций, вовсе нет — с вопросом, не знаком ли той почерк.

Второе действие было посложнее. С помощью призванной силы, Агата внимательно изучила сам листок, ища малейшие следы, некий аналог запаха ауры касавшихся бумаги людей. Она сама — естественно, почтальон — немного затхлое, но в целом неопасное ощущение. А дальше — провал. Такое чувство, что кроме работника почты никто и не касался ни письма, ни конверта. При этом она прекрасно понимала, что должна была бы дойти слой за слоем даже до работников бумажного комбината, проверявших качество стопки листов перед упаковкой. Впрочем, сейчас это скорее всего делает компьютер.

То есть этот неведомый господин, несмотря на довольно сдержанный тон в отношении своих способностей, умудрился натравить на ее семью Каневски, спрятать отпечаток своей личности на письме и продолжает угрожать? Ну что ж…

Пожалуй, она готова к бою.

«Почерк видела раньше. Это не первое письмо, за пятьдесят лет таких было штук двадцать. Каждый раз, когда новая сестра обретает свою башню. Писавшего так и не нашли».

Увы, от наставницы тоже мало проку в этом вопросе. Агата аккуратно сложила листок по сгибам и положила в конверт. Пригодится потом, если она не ошибается.

До школы было пару часов, поэтому девушка решительно направилась к лестнице вверх, велев дому оповещать ее о местном времени — вчерашнего было достаточно, на этажах часы явно идут по-другому.

Шестьдесят четвертый этаж, если она ничего не путает.

Да даже если ошиблась, невелика беда. Главное, что здесь нужная ей дверь. Хлипкая на вид, вручную покрашенная кобальтовыми спиральными узорами, изображающими волны, по которым бежит старинная лодка под парусом с изображением огромного глаза.

* * *

Там — море. То, которого ей отчаянно не хватает, чтобы выжить в этом новом странном месте.

Агата делает шаг через порог, ожидая смесь запахов и крики морских птиц, но за дверью совсем не то. Причуды силы забрасывают ее почему-то в горы. Обычный пейзаж — сплошные подъемы и спуски, ближайшие к ней вершины довольно низкие, они покрыты плотным ковром из деревьев, кустов, травы. Сплошная зелень, без проблеска других цветов. А за ними — высокие, со снежными шапками, теряющимися в облаках, колоссы. Словно стражники, ограждающие часть своего мира от назойливых пришельцев извне, и не отпускающие пленников гор отсюда. Пахнет цветами, да вот же они — повсюду под ногами. Некуда наступить, чтобы не смять фиолетовые и желтые лепестки.

— Почему я здесь? — неизвестно кого спрашивает Агата. Порыв ветра треплет ее волосы, ласкает щеки.

— Я зачем-то нужна тебе?

Ответа по-прежнему нет. Да и некому здесь отвечать, насколько видно вокруг — ни людей, ни даже животных. Тишина пасторали, вечное горное ничто.

Все это место несет внутри себя ответы на ее вопросы. Вот только надо придумать, как их сформулировать. Крикнуть? Написать? Обратиться мысленно?

Далеко внизу, по дну долины, образованной ближайшими зелеными горами, на склоне одной из которых она и стоит, виднеется живое серебро реки. Дрожащее, блестящее в лучах яркого солнца.

«Тебе нужен защитник. Тот, кто поможет найти врага и остаться в живых», — шепнул кто-то. — «Ты даже не знаешь, с кем связалась, юная ведьма…».

Она замирает, прикрыв глаза. Сейчас она видит свой дом, свою башню с огромной высоты, но различая мельчайшие детали: выведенную металлом монограмму во дворе, новенькие таблички на всех домах их смешного тупичка — «улица Башни Фроман». Поднимается еще выше и может рассмотреть оттуда весь этот край, всю доставшуюся ей землю и ее жителей. Она в состоянии прочитать их мысли, рассмотреть цвет их эмоций, вмешаться во все это, изменив все по своему вкусу. Или не лезть, пользуясь только точечным воздействием на людей, да и то, когда ей это будет нужно. Она, словно бесконечную книгу, пролистывает десятки тысяч судеб, характеров, намерений и мотивов, но не может найти единственно необходимого — своего тайного врага, который и заварил с помощью Каневски всю эту кашу. Она его не видит, но это не значит, что его нет.

Он есть.

Хозяйка башни поднимается еще выше в своем воображаемом небе и рассматривает границы своих владений, будто очерченные по земле, лесам и рекам невидимой для других бледной синей линией. Внутри почти все в ее воле, но что толку? Искать. Как угодно, где угодно — но это станет целью ее жизни. Или причиной смерти, тут уж как повезет.

Вдали послышался звонкий лай. Агата, приоткрыв глаза, сперва приняла этот звук за очередные фокусы горного воздуха, то звенящего тишиной, то наполняющегося криками птиц и грохотом короткого камнепада. Но нет — это голос живого существа. Смешного белого щенка, заросшего свалявшейся на лапах и брюхе шерстью, бегущего прямо к ней.

Все ближе и ближе. Подбегает и трется об ее ногу — смешной задорный зверь ростом ей по колено. Защитник? Пусть будет так. Не самый плохой выбор в ее жизни.

* * *

Старуха Кравиц, которую весь Римаут дружно считал ведьмой, пристроилась у окна.

Удобное кресло с низким столиком, на котором сейчас стояла чашка с горячим травяным настоем, и вид на ратушную площадь — что еще надо пожилому человеку от жизни? В ее возрасте — пожалуй, что и ничего. Это в юности ее мучили вопросы силы и бессилия, власти над природой и людьми, но она давно смирилась. Сгорела изнутри. Остались травы, собранные на окрестных холмах, у реки, на — да-да, она не боится признаться знакомым! — старом кладбище. Лечение тех, кто обратится. Советы тем, кто о них просит. Долгие разговоры — чаще всего ни о чем, но позволяющие убить время и спокойнее пережить появление всех этих новомодных игрушек, на которые так падки люди. И долгие скучные годы впереди.

Она чувствовала в себе еще небольшой запас жизни. Слишком маленький, чтобы всерьез бороться — да и за что? — но достаточный для долгих дней у окна с видом на фонтан. Впрочем, вся эта муравьиная суета, которую люди называют своей жизнью, давно ей наскучила. Даже наблюдение за ними — просто пустая привычка. Была, до этой минуты.

Кравиц едва не выронила чашку с горячим настоем, вскакивая, но умудрилась-таки поставить ее на место. Ей было не до того: по площади шла девчонка в черном кожаном наряде, который больше бы подошел какому-нибудь, прости Господи, байкеру. На плече девочки был простенький школьный рюкзачок, даже отсюда видно, что потертый и неновый. А впереди нее бежал ослепительно белый щенок, быстрый как капля ртути, словно переливавшийся из одного движения в другое. Ни ошейника, ни поводка не было, но зверь двигался впереди хозяйки как привязанный. Хотя, нет: вот он от резвости, присущей всем юным существам, от смешного избытка сил вырвался вперед, но был осажен строгим окриком девушки:

— Уми! Ко мне!

Щенок почти перевернулся в воздухе, со счастливым лаем возвращаясь назад, к ноге странно одетой девчонки.

Дай Пресвятая Дева памяти, это же… Фурман? Форман?! Нет, нет… Не то, но как-то похоже. Она из той злосчастной семьи, что купила дом покойного кукольника.

А, Фроман! Точно, ей же называли их фамилию.

Девчонка, словно услышав, что ее зовут, повернула голову и посмотрела на старую Кравиц. В ее светлых глазах на секунду блеснуло ярко-синее пламя, увидев которое старуха пошатнулась и упала обратно в кресло. Вот так номер… Но и ошибки быть не может — уж она-то пока в состоянии отличить плюшевую игрушку от живого льва.

У Римаута впервые за сто три года вновь появилась хозяйка.

Примечания

1

Подожди, Люсия, это магазин развлечений! (итал.)

Content

Юрий Мори
Римаут

0. Выбор

1. Кукольник

2. Первая ночь

3. Будни Римаута

4. Встреча

5. Нешуточные хлопоты

6. Кофе и страхи

7. Вторая ночь

8. Тихие уголки

9. Сыщики и улики

10. Поиски и находки

11. Третья ночь

12. Ночные маршруты

13. Кто боится Агату Фроман?

14. Возвращение к себе

15. Не все то, чем кажется

16. Тайны старого дома

17. Новое испытание

Примечания