Александр Николаевич Степанов

Семья Звонаревых

Том 1

© А. Н. Степанов, наследники, 2020

© Издательство «РуДа», 2020

© В. М. Пингачёв, иллюстрации, 2020

Загадки «Семьи Звонарёвых»

Когда говорят «писатель задумал продолжение книги» – это не означает, что произошло всё по щелчку пальцев: раз – и задумал сразу, приступая к написанию первой. Скорее всего, действует другой принцип из серии «аппетит приходит во время еды». Дело не в успехе первого эпического полотна – романа «Порт-Артур», который писатель хотел бы повторить. А в том, что в процессе работы, в творческом поиске не только второстепенные персонажи, необходимые для целостности сюжета, внезапно обрастают плотью, но и главные герои зачастую становятся родными, вполне себе реальными и осязаемыми. И это неспроста.

Избранный метод работы над «Порт-Артуром», благодаря которому все персонажи Александра Степанова предстают настоящими, человечными, в диалоги и поступки которых веришь безусловно, требует от автора решений чуть ли не по Станиславскому. Будто бы писатель наделяет их частичкой своей души, вживается в каждого, сам становясь то ершистым Борейко, то вкрадчивым Фоком. Оттого герои произведения предстают далеко не схематичными – они вызывают сочувствие, поскольку их поведение становится понятным исходя не только из биографических предпосылок, но и из черт характера. Казалось бы, как можно пожалеть предателей Сахарова или Стесселя? Но и им автор находит оттенки: один авантюрист по природе своей, второй плотно под каблуком жены, – благодаря этому читатель представляет их себе воочию, словно знакомых поблизости.

И даже эпизодических своих героев писатель забыть не может.

Например, в Керченской крепости в 1909 году служил Владимир Николаевич Страшников, порт-артурец – персонаж, в первом романе не слишком заметный, но знаковый: именно с сообщения Страшникова о бое в море узнают о начале войны.

И всё-таки, нельзя объять необъятное. Заведомо отказавшись от документальности описания, которой придерживались В. Семёнов и А. Новиков-Прибой, историческую достоверность в романе «Порт-Артур» А. Степанов сочетает с художественным вымыслом. Мы же никогда доподлинно не узнаем, что сказал художник Верещагин адмиралу Макарову на краю их гибели, и сказал ли что-либо вообще, но Степанов так умело оформил их образы, что не возникает сомнений: выдуманный им диалог имел место на самом деле. Именно желание автора отобрать из массы фактов наиболее характерные, из характеристик исторической фигуры предъявить наиболее их оживляющие – вызывает динамичность повествования. Писатель умело распоряжается имеющимся у него огромным материалом, создавая увлекательный рассказ о героических днях Порт-Артура так, что как бы сам собой формируется дух времени, а картины событий воссоздаются ярко до кинематографичности.

Но когда полный драматизма сюжет – от вероломно напавших японских кораблей до последних дней защиты крепости – себя исчерпывает, приходит понимание: автор приложил столько сил, чтобы читатель полюбил его героев, что и самому жалко расставаться с ними. Да и сдача крепости не закрывает несколько щедро разбросанных сюжетных линий.

Роман «Порт-Артур» заканчивается известием о том, что герой обороны крепости Борейко жив и находится у японцев. Насколько серьёзны его ранения? И воссоединится ли он со своей возлюбленной Ольгой? Если читатель может предположить, как разовьются отношения Звонарёва и Вари, то на дальнейшую судьбу героического мальчонки Васи света не проливается. Что станет с вновь овдовевшей Надей Акинфиевой? Это тоже читателю любопытно. Куда заведут поступки обычных солдат, воспылавших ненавистью к предателям-офицерам? Яркое заявление Блохина «пойду Вамензона убивать» и учинённый им самосуд неминуемо должен был сказаться на его дальнейшем мировосприятии.

Наконец, читателя обязательно должно волновать, каким будет наказание высших чинов, сдавших крепость ради корыстных целей. Так заведено в художественном произведении, что совершившие злодеяния должны понести какое-либо наказание, а добродетели будут должным образом вознаграждены. Это сейчас, благодаря интернету, возможно получить если не детальную, то общую информацию как о судьбе того или иного реально существующего участника обороны Порт-Артура, так и о том или ином историческом событии. Но не следует забывать, что в середине ХХ века сведения о суде над высшим руководством баталий русско-японской войны были труднодоступны. Советские учебники об этом не упоминали вовсе, растворив это событие в более крупных исторических реалиях того времени: революция 1905–1907 года, период реакции, первая мировая война. Где-то даже справедливо, поскольку прошедший судебный процесс легко стало возможным «пристегнуть» как к последствиям поражения в войне, так и к осуждаемым действиям царского правительства. Однако для самих участников кровопролитных боёв суд над теми, кто украл все их победы, не дав до конца исполнить солдатский долг перед Отечеством, никак нельзя назвать маловажным. Но интересоваться процессом Стесселя либо Рожественского годы спустя становилось сложным. Необходимо было бы уже поднимать не только архивы официальных документов, но и подшивки старых газет. Порой на этом пути могла поджидать опасность из-за интереса к «царскому» быть обвинённым в антисоветчине. Возможно, именно звание лауреата государственной премии помогла писателю заглянуть в некоторые архивы для объективного освещения темы. Иначе не объяснить приводимые им цитаты из прессы того времени.

Открытые финалы сюжетных линий, образовавшаяся привязанность писателя к своим персонажам логично требовала продолжения работы. Оттого в 1945 году в статье «О книге «Порт-Артур» Александр Степанов пишет: «Есть у меня и продолжение «Порт-Артура», которое я собираюсь озаглавить «Семья Звонарёвых». Повествование охватывает период времени между 1907 и 1934 гг. …Главными действующими лицами в них являются уже знакомые читателю… супруги Звонарёвы, затем Борейко, Блохин, Вася Зуев. Действие разворачивается на фоне империалистической войны 1914–1918 гг., Октябрьской революции, гражданской войны и восстановительного периода. Заканчивается оно боями под Хасаном»[1]. Тем не менее, осуществить всё задуманное полностью писателю не удалось. В 1961 году вышла первая книга романа «Семья Звонарёвых», в которой повествуется о революции 1905 года и предвоенной поре. Вторая книга, посвящённая первой мировой войне, увидела свет в 1963 году. Над третьей книгой, действие которой происходило в годы гражданской войны, писатель работал до последних дней жизни, но закончить её не успел.

Загадочной оказалась судьба и первой книги, с которой большинству молодых читателей предстоит познакомиться впервые. Грубый факт: всё, что в настоящее время предлагает интернет из произведения «Семья Звонарёвых» и выдаёт это за целое – всего лишь книга вторая, посвящённая первой мировой войне. В период оцифровки советских литературных произведений по какой-то причине первую книгу проигнорировали. Книготорговые сайты наперебой предъявляют книгу номер два и сообщают, что это весь текст; периода с 1905 по 1912 год, с их точки зрения, у автора не существует. Остаётся только гадать – произошла досадная ошибка, недоразумение, либо это преднамеренное искажение, которое, безусловно, ухудшает впечатления от произведения в целом. Ведь без первой книги большинство сюжетных линий совершенно непонятны; возникновение и исчезновение тех или иных персонажей никак читателю, получается, не объяснено. Если судить о произведении только по второй книге, никто не возьмёт в толк, откуда взялась, например, Манька Завидова, кто такие доктор Краснушкин или Иван Герасимович?

Остановимся на озвученных версиях, которые являются существенными с точек зрения современного книгоиздания и сохранения литературного наследия. Наиболее вероятно, что некто, первым оцифровывающий текст «Семьи Звонарёвых», совершил оплошность, не ответственно выполнил имеющиеся задачи. За ним перекопировало информацию множество сайтов, не перепроверив, так же проявляя безразличие к книге. Что привело к неполноценным переизданиям, некачественному электронному продукту, на котором так или иначе стараются заработать, вводя читателей в заблуждение – неосознанно, разумеется. К слову, для этого издания редакционным коллективом была проведена самостоятельная оцифровка текста по книге, вышедшей в 1990 году в издательстве «Художественная литература».

Необходимо сказать, что и к книгам, изданным в советские времена, так же имеется ряд претензий. Подобно озвученной выше ситуации – некогда одно из издательств подготовило книгу к печати некачественно, с огромным количеством орфографических ошибок и отсутствием необходимой базы примечаний, в отличие от изданий «Порт-Артура». Вослед текст перенимали другие издательства, продолжая множить некачественные переиздания точно с такими же упущениями. Они так же перекочевали в современные электронные версии. Поэтому для этой книги была проведена значительная корректорская работа и специально подготовлены примечания.

Но возможно, такая небрежность напрямую пересекается со вторым предположением? Отчего только вторая книга предъявляется читателю как целое произведение, а первая осталась за скобками? Назовём эту версию идеологической. Действительно, в первой книге много внимания уделяется вопросу – как бы его обозначили в советские времена – «роста революционного самосознания рабочего класса». Плотно освещаются нюансы подпольной работы большевиков, в которую постепенно втягиваются полюбившиеся персонажи.

С первых страниц вниманием читателя овладевает деятельный, находчивый Филипп Блохин. Он оказывается едва ли не центральной фигурой романа, особенно его первой книги, где многочисленные приключения Блохина связывают воедино сюжет.

История освобождения политических заключенных из Керченской крепости, в которой немалую роль играет Блохин, занимает почти треть книги. Надо сказать, что как самостоятельная повесть она была опубликована в журнале «Дон» под названием «В Керченской крепости» и только потом уже включена в роман. Так же и повесть «Стальной рабочий отряд» о боях под Нарвой в феврале 1918 года, опубликованная в 1958 году и переизданная под названием «Бои под Нарвой» в 1987 году, должна была по замыслу автора войти в третью книгу «Семьи Звонарёвых». Блохин здесь уже командир красноармейского рабочего отрада Стального завода – одного из тех, который стоял у истоков образования Красной Армии.

Блохин в этом романе уже не тот солдат, который инстинктивно чувствует необходимость социальных перемен. Его порт-артурское негодование продолжается по тем же причинам: некомпетентность руководства в сочетании с равнодушием к интересам простого рабочего человека. В романе развёрнуто показывается развитие рабочего движения не только во время боевых действий на Красной Пресне, но и в годы так называемой реакции. Описывая удручающие картины быта Выборгской стороны, рассказывая о положении рабочих на одном из военных заводов, где работает в конструкторском бюро Звонарёв, а в механическом цехе Блохин, писатель предъявляет своё виденье роста революционной активности. Позже, опять-таки через фигуру Блохина, затронет и проблемы крестьянства.

Дважды в ХХ веке – в его начале и в конце – происходила гуманитарная катастрофа в связи с политическими преобразованиями. Если пришедшие к власти большевики лихо отодвинули в сторону огромный пласт культурного наследия только на том основание, что оно создавалось «при царе», а лояльность деятелей культуры определяли на основании их происхождения и политического прошлого, то по схожему принципу, начиная с периода перестройки, формировалась тенденция отторжения всего советского. И литература того периода зачастую выплёскивалась, как по пословице – «вместе с грязной водой и ребёнка». Мало чем отличается требование Владимира Маяковского «сбросить Пушкина с корабля современности» от написанной в конце 80-х статьи Виктора Ерофеева «Поминки по советской литературе», где он высказывается «…я буду последним человеком, который будет плакать на её похоронах, но я с удовольствием скажу надгробное слово»[2]. Предъявляемые Ерофеевым формальные признаки вполне объективны.

Советская литература и тогда, и сейчас отталкивает большинство по многим причинам. По выражению Георгия Адамовича, «… средняя советская книга поражает прежде всего дурным качеством «выделки»… Понижение писательского мастерства и особенно понижение читательских требований, объяснимое причинами, далеко выходящими за пределы литературы, сказывается… Ощутительнее всего потеря иронии, этой важнейшей приправы во всякой литературной кухне. Советская словесность пресна. В большинстве советских произведений, – как и почти всегда в творчестве малоразвитой культуры, – действие подчинено формуле «от мрака к свету»: коснел кто-нибудь в заблуждении, был несчастлив, – познал истину, стал счастлив… Рабочий пьянствовал, нищенствовал; приятели уговорили его сходить на собрание в «ячейку»; там его образумили; он записался в партию, понял величие борьбы за социализм и другим стал подавать пример… Сразу с первых страниц знаешь, чем дело кончится, и даже в тех случаях, когда торжество добродетели и посрамление порока не так очевидно, как я только что предположил, всё-таки можно быть уверенным что коммунист окажется прав, а всякий другой человек неправ…»[3].

Действительно, и Александр Степанов в том числе не мог отвернуть от ужё чётко хронологизированных идеологическими службами сюжетных канонов: конспиративная деятельность большевиков, борьба с политическими оппонентами до Октябрьской революции и после неё; восстания 1905–1907 годов с обязательным выносом на знамя Красной Пресни; ещё более законспирированная деятельность вплоть до октябрьских событий; пропагандистская большевистская работа, в том числе и во время первой мировой войны. Другой истории знать не дозволялась, другой литературный взгляд на это время, как, например, у Аркадия Аверченко, Ивана Бунина, Леонида Андреева, давно и добротно спрятан с глаз долой советского читателя. Эта резвость по моментальному изъятию из читательского обращения авторов, ставших советской власти вдруг неугодными, не только обедняло отечественную культуру, но отчасти и привело к падению этой власти, когда всё ранее запрещаемое в 80-е массово прорвалось к читательскому вниманию.

Есть только одна проблема: не все писатели Страны Советов легко и штампованно укладываются в формулы «скудность языка» и «понижение писательского мастерства», очень даже наоборот. Если применять к литературе тождественность с наукой – то есть, в данном случае, наукой сохранения и приумножения языка, то целая плеяда отечественных авторов, живших в те времена, разработала собственные методологические подходы к этой проблематике.

Не забываем при этом, что А. Степанов искренне и преданно верил в правоту революционного движения, сражался за свои идеалы; принимал участие в разгроме Юденича, воевал против деникинцев и, провалившись под лёд во время боёв под Нарвой, приобрёл впоследствии сильно развившееся заболевание. Именно прикованным к постели, от вынужденного бездействия Степанов «взялся за перо». И теперь мы имеем его замечательные книги, при чтении которых, опять-таки, не следует забывать его метод, если угодно – творческую особенность: подобно демиургу он вдыхает искренность в своих персонажей, и им хочется верить, в сочетании их характеров и поступков не сомневаешься.

Поэтому нет никакой наигранности или искусственности в действиях Блохина после Порт-Артура; вполне логично объяснено втягивании Ольги Семёновны в большевистскую работу, куда она постепенно вовлекает и своего мужа, царского офицера Борейко. Взрывной характер Вари при её заботливом сердце по тем временам могли привести только к ссылке, а уж на этой беде, вослед иному, происходившему на глазах, поколебались и взгляды её супруга.

Вообще, тема пути интеллигенции к революции занимает в романе «Семья Звонарёвых» особое место. А. Степанов убедительно показывает, что этот путь, подчас противоречивый, для каждого персонажа – свой. При этом «одаривая» своих персонажей различными трудностями и драматическими переживаниями, писатель вроде как раскладывает перед нами всю колоду, показывая различные слои населения – от проститутки Маньки до членов царской фамилии. Протест Вари, в характере которой ещё много от прежней взбалмошной генеральской дочки, носит стихийный характер. Однако тюрьма, ссылка в Сибирь, встреча с революционерами многому её научили. И в её поведении появляются несвойственные раньше выдержка и спокойствие, которые помогают ей не только в подпольной работе, но и в личной жизни, а дальше понадобятся на фронтах первой мировой войны. Помогая Блохину и рабочим, Сергей Звонарёв изначально движим состраданием к обездоленным, исходит из передовых экономических пониманий производственных процессов, при этом с иронией относясь к любым революционно настроенным идеям. Не сразу, постепенно закрадываются в нём сомнения, и только когда едва ли не все члены «семьи Звонарёвых», под которой автор, конечно же, понимает близость духа порт-артурского боевого братства, оказываются вовлечёнными в противостояние с существующей властью; когда явная несправедливость коснулась непосредственно и его семьи, ему приходится выстрадать и свою точку зрения на происходящее.

И именно об этом продолжает размышлять Георгий Адамович в критической статье «Литературные заметки. Книга 1»: «Величайшею ценностью старой русской литературы было её представление о личности, – т. е. о человеке. Первый вопрос, который мы к теперешней литературе обращаем, таков: какое представление о человеке создала она, – и в лихорадке всех теперешних «строительств» какой тип личности она ищет и вырабатывает?.. Наиболее значительные и зрелые произведения советской литературы написаны на тему этих вопросов, наиболее важные диалоги в ней ведутся вокруг них. Губительность индивидуализма ощущается всеми… Пафосом общности можно было бы назвать то, что одушевляет советскую литературу. Если же пытаться дать определение тому, против чего она в самых страстных своих устремлениях направлена, то надо сказать: против одиночества, против индивидуализма, против замкнутости человеческого сознания в самом себе… Одних этих слов достаточно, чтобы признать, что советская литература говорит не о пустяках…»

И мы видим в произведениях Степанова, что в «Порт-Артуре» события и персонажи группируются вокруг фигур Звонарёва и Вари, как и в продолжении повествования. Возникшая в первом романе некая общность сблизившихся людей получает в дальнейшем более обширное, закрепляющее определение. Всех их, бывших участников обороны Порт-Артура, сплотили похожие взгляды, отношения к событиям, стремление к борьбе; они ощущают себя единым, о котором Борейко в конце романа говорит: «Соберутся все свои, одна семья… Звонарёвых». И хотя в книге самим Звонарёвым автор уделил меньше внимания, выводя на большие роли других персонажей, тем самым писатель тоже подчёркивает, что «Семья Звонарёвых» приобретает уже символический смысл.

Михаил Стрельцов, член Союза российских писателей и Русского ПЕН-центра

Часть первая

Глава 1

Воинский эшелон медленно подошёл к Рязанскому[4] вокзалу. На перроне выстроились рослые широкоплечие солдаты лейб-гвардии Семёновского полка[5] в серых шинелях, подпоясанных белыми гвардейскими ремнями. У каждого на ремне были надеты два патронных подсумка, на винтовках поблескивали штыки. Лихо заломленные бескозырки с синими околышами и синие погоны с императорскими вензелями придавали солдатам особо торжественный и грозный вид. Офицеры, в ремнях с револьверными кобурами и чуть приподнятыми из ножен шашками, находились в полной боевой готовности.

– Что, брат, никак для встречи героев собрались? – осипшим голосом спросил один из солдат своего соседа.

– Эге. Разве не видишь? Аккурат для встречи! И винтовочки, и патрончики. Всё в полном порядке. Попробуй пошебуршись!

– Разговоры!.. – пронзительно резким голосом протянул старший офицер, щеголеватый гвардейский капитан. – Открыть вагоны! Прибывшим не отходить от эшелона. Солдаты сгружают вещи и выстраиваются в две шеренги около своих вагонов. Господ офицеров попрошу находиться при своих взводах и строго следить за выполнением моих распоряжений.

Окинув быстрым взглядом весь эшелон, капитан двинулся к классному вагону, из которого уже вышли несколько артиллерийских офицеров. Один из них подошёл к капитану и, вытянувшись перед ним, представился:

– Начальник эшелона демобилизованных солдат Квантунской крепостной артиллерии[6] прапорщик Звонарёв!

– Лейб-гвардии Семёновского полка капитан фон Поппе! – отрекомендовался гвардеец, пожал прапорщику руку и справился, кто находится в классном вагоне.

– Его превосходительство бывший командир Квантунской крепостной артиллерии генерал-лейтенант Белый и артиллерийские генералы Тахателов и Мехмандаров, а также несколько раненых офицеров. Среди них один тяжелораненый – поручик Борейко, – доложил Звонарёв.

Капитан предложил ему ознакомиться с распорядком выгрузки эшелона, а сам зашёл в офицерский вагон. Здесь он представился Белому[7] и другим генералам.

– Ваши превосходительства и господа офицеры могут пройти в буфет первого и второго класса. Окна там завешены, вокзал охраняется, так что вы будете находиться в полной безопасности.

– В Питер-то поезда ходят? – поинтересовался Белый.

– Раз в сутки под усиленной воинской охраной, – сообщил капитан и кратко познакомил прибывших офицеров с обстановкой. – Весь путь от Москвы до Петербурга охраняется войсками. Положение здесь, в Москве, тоже крайне напряжённое. Уже с неделю идут бои с рабочими. Мы, как только приехали, сразу очистили от них всю Каланчевскую площадь, заняли все три вокзала и мастерские. Пришлось прибегать к жестоким мерам – вплоть до расстрелов на месте. Даже артиллерию пускали в ход.

– Неужели артиллерию? Против рабочих? – не поверил Тахателов. – Это всё равно что из пушек по воробьям палить!

Капитан чуть усмехнулся краешком губ.

– Напрасно вы так думаете, ваше превосходительство! Эти проклятые «воробьи» только в моей роте убили двух и ранили с десяток солдат. Кроме того, пострадали два моих офицера. Стреляют отовсюду: из-за угла, из форточек, с крыш домов. Бросишься искать – никого нет, будто сквозь землю проваливаются. Но у меня гвардейцы – ребята первый сорт. На них можно положиться. Всю эту вшивую рвань уничтожат в два счёта.

– Без суда и следствия? Позвольте, как же это можно так расправляться с людьми! – возмутился Мехмандаров. – Ведь не все же стреляют по вас?

– Миндальничать, ваше превосходительство, тоже нельзя, – решительно возразил капитан. – Иначе нас всех из-за угла перебьют, как куропаток. Взять, к примеру, эту площадь. Стоило нам прикончить здесь несколько человек, – я имею в виду захваченных инсургентов, – и сразу стало тише…

– Да, ваша задача не из почётных, – заметил Тахателов. – Не завидую вам.

Фон Поппе недовольно передёрнулся.

– Я, прежде всего, офицер и должен беспрекословно выполнять приказы начальства, – отчеканил он раздражённо.

Генералы вышли из вагона и в сопровождении денщиков с чемоданами направились на вокзал. Немного проводив их, фон Поппе вернулся к эшелону.

Артурцы в мохнатых маньчжурских папахах вытаскивали из вагонов свои вещи и складывали их на перроне. Гвардейцы-семёновцы строго следили за тем, чтобы никто из солдат не отходил от эшелона. Всех, кто нарушал эти указания, они бесцеремонно оттаскивали за шиворот на место и подталкивали в спину прикладами.

– Довоевались мы… Как паршивых собак, взашей гонят, – озорно сверкнув голубыми глазами, крикнул молодой артурец.

– Ну-ну, поговори ещё, – замахнулся прикладом солдат.

– Ты, дядя, не очень-то балуй. А то знаешь, что с такими игривыми бывает? Враз посурьёзнеешь…

Нарастающее возмущение артурцев остановил резкий свисток фон Поппе. На перрон быстро выкатили два пулёмета. Стволы были враждебно направлены на толпу. Безоружные артиллеристы, бранясь и хмуро поглядывая на карателей, нехотя выстраивались возле своих вещей.

– Ваше благородие, – обратился один чернобородый, с широким шрамом на лбу артурец к Звонарёву, – что же это получается? Целый год Артур защищали, кровь свою не щадили там, а тут за шиворот хватают, да ещё и пулемётами стращают.

– Ничего не могу сделать, братцы, – развёл руками Звонарёв. – Тут сейчас идёт настоящая война.

– С бабами да детишками воюют, – крикнул кто-то язвительно. – Оно и видно – гвардейцы!

– Прекратить галдёж! – зло заорал фон Поппе.

– А вы не дюже, вашскородие, – зашумели артурцы. – Неча нас, как собак, на морозе держать.

– Водочки б поднесли!

– Жди от такого!

– Куда дальше едете? – сбавив немного тон, обратился к солдатам фон Поппе. – Кому на юг, тех на Курский вокзал отправим. Там формируются эшелоны на Курск, Харьков, Екатеринослав, Ростов-Дон. Кто на запад или в Польшу, тот на Смоленский вокзал пойдёт. Оттуда на Вязьму, Смоленск, Минск, Варшаву. Будете идти строем, под конвоем моих солдат. Всякий, кто отстанет или убежит, будет считаться дезертиром. А за это – расстрел на месте. Понятно?

– То япошки целый год молотили нас из пушек и ружей, теперь свои замахиваются, – крикнул чернобородый со шрамом на лбу.

– Это тебе награда за артурские подвиги! – полетело насмешливо в ответ. – Сейчас гаркнут «шагом арш!» и всех – прямо в тюрьму…

– В тюрьму сажать не станем, а за такие разговоры расстреливать будем на месте, – пригрозил фон Поппе.

Солдаты начали перестраиваться, трогательно, по-братски прощались друг с другом. Больше всех оказалось южан – на Курский вокзал, затем на Смоленский.

Сравнительно немного оставалось на Рязанском вокзале – ехать назад, к Волге.

Первой подготовили к отправке партию на Курский вокзал. Солдаты уже собирались уходить, когда, с трудом передвигаясь на костылях, из классного вагона вышел Борейко. Его поддерживали под руки Блохин и денщик.

Завидя поручика, взводный фейерверкер первого взвода Родионов зычно скомандовал:

– Смирно, равнение направо!

Солдаты-артурцы сразу подтянулись. Они знали, что перед ними тот самый Медведь, который в трудные минуты в самых опасных местах был всегда около них. С ними он попал в японский плен, с ними вместе возвращался в Россию, и теперь настала минута расставания. Борейко и солдаты были сильно взволнованы. Лицо поручика дёргалось от нервного тика.

– Братцы! – дрогнувшим голосом обратился он к славным защитникам Порт-Артура. – Вышел я проститься с вами. Не мог не проститься, братцы. Вот мы и вернулись в Россию. Но вернулись не победителями, а побеждёнными. Правда, не вы в этом виноваты, не с вас за это будет спрос. Но тень поражения пала и на нас с вами, хотя воевали мы не за страх, а за совесть. Больше половины защитников Артура навсегда осталось лежать в земле. В минуту нашего расставания вспомним же их тёплым, тихим словом, – растроганно промолвил Борейко и снял фуражку. За ним обнажили головы и солдаты. После минутного молчания поручик сказал: – Не хочу говорить вам скверного слова «прощайте». Верю, что ещё встретимся мы с вами. В жизни бывает всякое. До свидания, ребята! Желаю вам скорее добраться до дому и найти там свои семьи здоровыми и счастливыми!

– Счастливо оставаться, вашбродие! Скорее поправляйтесь! – дружно откликнулись солдаты.

– Качать нашего Медведя! – предложил кто-то. Но Родионов замахал руками:

– Отставить! Забыли, что Борис Дмитриевич тяжело ранен?

Борейко помахал над головой фуражкой.

– Спасибо за всё, братцы! Не забывайте своего Медведя!

– И вы, вашбродие, не поминайте нас лихом, – неслось в ответ.

Несколько минут спустя большая колонна солдат-артурцев покинула перрон и, окружённая охраной, похожей на конвой, направилась на Курский вокзал.

Глава 2

Вскоре разошлись по другим вокзалам и остальные солдаты. Звонарёв отправился в буфет и доложил Белому о расформировании эшелона.

– Теперь можно и нам двигаться на Николаевский вокзал![8] Тут ведь только через площадь перейти, – произнёс генерал.

– Площадь простреливается с крыш домов революционерами, так что без охраны переходить её нельзя, – предупредил подоспевший фон Поппе.

– Значит, не вы, а они – хозяева положения? – иронически спросил его Тахателов.

– Не извольте беспокоиться, – козырнул капитан. – Сейчас я организую охрану для ваших превосходительств и господ офицеров, едущих в Петербург.

– Будьте любезны! – слегка кивнул ему Мехмандаров.

Фон Поппе ушёл. Генералы поднялись. Денщики стали собирать офицерские чемоданы.

Белый подошёл к Борейко, обнял и крепко поцеловал его.

– Желаю вам, Борис Дмитриевич, скорейшего выздоровления! Вот мой петербургский адрес. Пишите, всегда буду рад получить от вас весточку или помочь чем смогу. Чувствую себя как бы в долгу перед вами. Ещё в Японии я составил список офицеров, заслуживших боевые награды. Вас я представил к Георгиевскому кресту и к золотому оружию, но, сами знаете, вопрос о награждении решается на заседаниях Думы Георгиевских кавалеров. Там могут решить вопрос по-иному, – как бы извиняясь, сказал в заключение генерал.

– Спасибо на добром слове, Василий Фёдорович! – поблагодарил Борейко. – Желаю, чтобы и вы были удостоены тех наград, которые, по-моему, из генералов только вы один и заслужили в Артуре. Если, конечно, не считать покойного генерала Кондратенко.

– Значит, мы, дюша мой, не заслужили наград в Артуре? – с обиженной миной спросил Тахателов.

– Там вы и генерал Мехмандаров были ещё полковниками, – отшутился Борейко.

Распростившись с офицерами-артурцами, остававшимися на Рязанском вокзале, Белый решил идти на Николаевский вокзал, не дожидаясь охраны. Звонарёв подошёл к Борейко и торопливо сказал ему:

– Жди меня здесь, Боря. Я провожу Василия Фёдоровича и вернусь.

– Ну вот, будешь из-за меня туда-сюда мотаться. Это сейчас небезопасно, – попытался было протестовать Борис Дмитриевич, но Звонарёв и слушать его не захотел.

– Когда сдам тебя Ольге Семёновне в целости и сохранности, тогда уж избавишься от меня, – пошутил прапорщик.

Проводив взглядом Белого и Звонарёва, Борейко с помощью Блохина проковылял к печке и опустился на скамью возле неё. В печи горел дымный синеватый огонь. Сквозь разбитое стекло окна врывался морозный воздух. Слышались гудки паровозов, стук вагонных буферов, изредка – отдалённая перестрелка.

– В целости и сохранности, – горько улыбнулся Борейко, вспомнив слова Звонарёва, и обернулся к Блохину: – Как думаешь, Филя, узнает меня Ольга Семёновна?

– Как же не признать? – удивился Блохин. – Вот коли б она вас в Нагойе[9] увидела, то, пожалуй бы, не признала. Этакий здоровенный куль – с ног до головы в марле. Только и было видно – глаза да рот. А теперь ходите, без малого не танцуете. Дело на поправку идёт.

– Скорее бы увидеть её… – мечтательно промолвил Борейко.

– А вы давайте адрес, смотаюсь, – предложил Блохин.

Поручик достал из кармана письмо жены, пробежал его глазами.

– Вот… Немецкая улица, школа. Около Немецкого рынка[10], на углу. Спросить учительницу Наташу Туманову. Это Олина подруга. Она пока у неё остановилась.

Но Блохина даже не выпустили с вокзала.

– Отправлять одного денщика на поиски квартиры вашей супруги нельзя, господин поручик, – заявил фон Поппе. – Его могут арестовать на улице и расстрелять как дезертира. Я дам в провожатые своего солдата-семёновца, снабжу его пропуском. Так будет надёжнее.

– Ну и порядки! – недовольно протянул Борейко.

– Что поделаешь? Город на осадном положении! – пожал плечами фон Поппе. – С темнотой никому не разрешается выходить на улицу без специальных пропусков. Но и пропуск не всегда является надёжной гарантией безопасности. Покажется патрулям, что он поддельный, и могут пристрелить раба божьего тут же, на месте, без долгих разговоров. Потом и концов не найдёшь!

– Слушайте, это же возмутительный произвол! – воскликнул Борейко. – Интересно, кто сейчас командует тут, в Москве?

– Адмирал Дубасов[11].

– А, кремлёвский адмирал!.. – насмешливо протянул Борейко. – Слыхали про такого. Ему бы командовать бумажными корабликами на Яузе или на Москве-реке.

– Не забывайтесь, господин поручик! – вспыхнул фон Поппе. – Только ваше тяжёлое ранение и может извинить подобное высказывание. За эти слова недолго попасть под военно-полевой суд. Если хотите знать, двух прапоров уже расстреляли за порицание распоряжений адмирала…

– Надо поскорее выбираться из Москвы, пока и меня не постигла такая же участь! – шутливо проговорил Борейко, не желая ввязываться в спор с капитаном.

Фон Поппе вызвал к себе ефрейтора Семёновского полка и поручил ему помочь Блохину разыскать госпожу Борейко и доставить её на вокзал.

– Живо мне! Чтоб одна нога была здесь, другая – там.

– Я, Ваше высокоблагородие, плохо знаю Москву, – признался ефрейтор. – Дозвольте городового захватить с собой. Они хорошо знают здесь все ходы и выходы.

– Ладно, бери, – разрешил капитан и в свою очередь посоветовал достать извозчика, чтобы не тратить зря времени на ходьбу.

Блохин и ефрейтор-семёновец ушли.

Было уже больше восьми часов вечера, на дворе давно стемнело. На едва освещённых редкими керосинокалильными фонарями улицах было пустынно и глухо. Только одинокие патрули солдат и полиции неторопливо передвигались по тротуарам, держа наготове заряженные винтовки и ежеминутно ожидая выстрела из-за угла. В окнах домов тускло светились лампы и свечи. Электричества в городе не было.

Дул пронзительный, морозный ветер. Под ногами поскрипывал снег, в лицо хлестала мелкая ледяная крупа. Редкие пешеходы крались вдоль стен домов, с опаской прислушиваясь к ружейным выстрелам. Иногда пулемётная очередь разрезала сторожкую тишину.

Экипаж, на котором ехали Блохин, ефрейтор и городовой, долго петлял по затемнённым улицам и переулкам, прежде чем впереди показался тёмный силуэт какой-то церквушки.

– Вот и доехали, – сообщил извозчик. – Теперича сами ищите нужный вам дом.

– Вали вперёд! – распорядился семёновец, подталкивая городового в спину. – А мы тебя будем охранять от нападения.

Городовой барабанил во все выходящие на улицу парадные двери, но мало где отзывались на этот грохот.

– Боятся, черти! – ворчал городовой. – Грабителей развелось – страсть. Сами ж дружинники и грабят.

– Не может того быть, чтобы рабочие грабили! – возразил Блохин. – Это, наверное, настоящие грабители ходят под видом рабочих.

– Насмотрелись мы тут за эти дни, – вставил семёновец. – Идут вроде девки и бабы, а спрятались за угол – и бьют с винтовок как миленькие.

– Бабами, что ли, рабочие переодеваются? – поразился Блохин.

– Нет, самые что ни на есть настоящие бабы да девки под юбки ружья прячут и, чуть зазевался, бьют нашего брата беспощадно, – пояснил городовой.

– Выходит, весь народ в Москве супротив властей поднялся? – медленно, как бы размышляя, проговорил Блохин.

– Народ не народ, а разная там мастеровщина да железнодорожники, кое-кто из конторщиков, – сказал ефрейтор. – Словом, мелкота всякая, а порой и просто ребятишки. Вчера один сорванец, лет тринадцати, не более, офицера нашего укокошил, прямо из паршивого ливорверта в живот ему выстрелил. Помер тот офицер сегодня.

– А с мальчишкой что? – спросил Блохин.

– На штыки мы его подняли, вот что! – ответил ефрейтор. – Верещал, как поросёнок резаный. Не сразу мы его прикончили. Аж сейчас в ушах слышится, как вопил он…

Блохин внимательным взглядом глубоко запавших глаз посмотрел на семёновца.

– Жаль небось? – осторожно спросил он.

Ефрейтор не ответил на вопрос, только вздохнул:

– Такие-то тут дела!..

После долгих розысков, наконец, нашли около Немецкого рынка небольшую школу. На стук вышел мужчина средних лет и, увидев городового с солдатами, заявил твердо:

– Ежели с обыском пришли – ордер давайте. Без него в школу не пущу. Я сторож, Рудников моя фамилия.

Блохин спросил, как ему велел Борейко, учительницу Туманову.

– Сейчас её дома нету. В участок, что ли, забирать пришли?

– Да нет! Нам подруга её нужна – Борейко Ольга Семёновна. К мужу на вокзал её свезём, раненый он, из плена прибыл, – пояснил Блохин.

На шум вышла Ольга Семёновна в накинутом на плечи платке. Блохину она показалась выше ростом и значительно старше, чем была в Артуре.

– Ольга Семёновна? – неуверенно спросил он, приглядываясь к её лицу при свете огарка.

– Боже мой, кто это? – прижала руки к груди Борейко, потом вдруг рывком выхватила огарок у Рудникова и поднесла его к самому лицу Блохина. – Филипп Иванович! Вы ли? – испуганно вскрикнула она и дрожащей рукой притронулась к его руке: – Говорите, не мучьте… Что с Борей?

– Не извольте беспокоиться, Ольга Семёновна, – расплылся в улыбке Блохин. – Жив Борис Дмитриевич. Правда, ранен, трудновато ему ещё, ранение-то тяжёлое. Но ничего. Он ведь завсегда у нас молодцом был. Сидит сейчас на Рязанском вокзале, вас дожидается.

– Филипп Иванович, дорогой! – едва не задохнувшись от счастья, простонала Ольга и крепко поцеловала Блохина прямо в губы, чуть не сбив при этом папаху с его головы. – Что же я стою? – засуетилась она. – Голодный ведь, холодный… Проходите в комнату. Или лучше на кухню. Там теплее. Поешьте, обогрейтесь. А я пока соберу медикаменты да тёплые вещи для Бориса. Я скоренько.

Блохин и солдат-семёновец прошли вслед за Ольгой и Рудниковым, оставив городового в пролётке.

На кухне, в небольшой комнате, было чисто и уютно. Около стола, покрытого клеёнкой, стояли скамейка и табурет.

– Садитесь, погрейтесь немножко, – говорила Ольга, расставляя на столе тарелку с хлебом, стаканы, крынку с молоком, крутые яйца, соль. – А я сию минуту… – Но тут же спохватилась: – Филипп Иванович, дорогой мой, наверное, о Шуре хотите узнать, хотя и молчите. А? – улыбнувшись Блохину, спросила она. – Не беспокойтесь. Шура в деревне.

С потеплевшими глазами Блохин уселся поудобнее на лавке, не спеша снял шапку, большой рукой с заскорузлыми, негнущимися от мороза пальцами провёл по усам, широким кустистым бровям; расстегнул шинель и, взяв большой кусок ржаного хлеба, принялся с аппетитом жевать.

– Сейчас у нас в Москве тоже война идет, не хуже чем в Артуре, – присев напротив Блохина на табурет, принялся рассказывать Рудников. – Воюют войска с рабочими, а страдаем больше всего мы, мирные люди, особенно от войск. Убьют одного дружинника да полсотни ни в чём не повинных людей. Особенно артиллерия. Бьёт, не разбирая, кто попал под обстрел.

– А вы не прячьте тех, кто по нас стреляет, тогда и вас трогать не будут, – возразил семёновец. – В толпе не углядишь, кто в тебя стрелял. А вы, цивильные, скрываете бунтовщиков.

В шубке и белом пуховом платке, с медицинской сумкой и узлом в руках, на кухню вошла Ольга.

– Ну, Филипп Иванович, поехали, в добрый час.

На том же извозчике Блохин доставил Ольгу Семёновну на Рязанский вокзал. Там их уже поджидал Звонарёв. Ольга Семёновна бросилась к нему.

– Серёженька, здравствуйте, дорогой! Где Боря? Ведите меня к нему. Скорее, ну скорее же!

– Пошли, пошли, – подхватил её под руку Сергей Владимирович. – Только учтите… он ещё не совсем здоров… Я должен предупредить…

– Всё равно! Какой бы он ни был… Это же счастье, что он жив, вернулся, – говорила она, плача от радости.

Войдя в буфет, Ольга Семёновна сразу увидела мужа.

Навстречу ей поднялся высокий и очень худой человек. Родной до боли в груди, до слёз, самый близкий… Те же глаза, тот же упрямый рот, который сейчас пытался улыбнуться. И вместе с тем незнакомое – робкое, тревожное выражение поразило её. Сердце сжалось от любви к этому большому, сильному, но сейчас беспомощному человеку.

– Мой, мой… вернулся. Боренька! – припав к его груди, рассматривая и осыпая его лицо поцелуями, повторяла она. – Я верила… ждала… Родной!.. Как я верила… Сейчас же поедем отсюда…

– Тебе будет тяжело со мной, – горестно усмехнулся Борейко. – Может быть, мне сразу в госпиталь?

– Нет, нет, ко мне! – вглядываясь в его глаза, шептала Ольга Семёновна. – Завтра я покажу тебя врачам… и вот увидишь, быстро поставлю тебя на ноги. Ты веришь, что будет так?

– Верю! – улыбнулся Борейко.

Блохин, повинуясь взгляду Ольги Семёновны, подхватил чемоданы и понёс их к экипажу.

– Опять госпиталь, врачи, эскулапы!.. – со вздохом произнёс Борейко.

– Совсем не опять! Я ведь буду около тебя, ни на шаг от тебя не отойду. Буду жить в одной палате с тобой. Обо всём этом я договорюсь с начальником госпиталя. Ворчливый такой, но предобрый старикан. Я живо подниму тебя на ноги, – решительно произнесла Ольга Семёновна.

Звонарёв проводил чету Борейко до извозчика. Прощались долго и никак не могли расстаться.

– Смотри же, Серёжа, не забудь передать от меня привет твоей супружнице, – напомнил Борис Дмитриевич. – Уж она-то сразу возьмёт тебя в медицинский оборот. На этот счёт хватка у неё крепкая…

– Знаешь, Борька, даже не верится, что мы вернулись, – потрепал его по плечу Звонарёв. – Варя… Надюша… Семья! Оля, вы давно видели мою Варю? – порывисто обернулся он к Ольге Семёновне. – Как она, как дочурка?

– С месяц тому назад. Варя учится, Надюшка растёт… Обе ждут не дождутся своего папочку. А Надюша – вылитая Звонарёва! – особо отметила Ольга Семёновна.

– Крепко поцелуйте от меня Варю и дочку и пишите нам. Не забывайте о Борейко.

– А вы о Звонарёвых, – ответил прапорщик.

Наконец друзья расстались, и Звонарёв отправился на Николаевский вокзал, где его ждал Белый.

Супруги Борейко и Блохин благополучно добрались до Немецкого рынка и отпустили извозчика.

– Мы переночуем здесь, ты отдохнёшь, а завтра переберёмся на другую квартиру. У меня уже и ключ от неё есть, – говорила Оля, радостно заглядывая в глаза мужа.

Удобно усадив его в кресле и закутав в плед, Оля начала хлопотать об ужине. Блохин вызвался ей помочь растопить печку-голландку.

– Послушаем, Филя, как наши жёны из Артура в Россию добирались после сдачи крепости, – обратился Борейко к Блохину.

– Сейчас, только печурку растоплю. – Оля ловко уложила принесённые Блохиным дрова, зажгла пучок лучин, умело сунула его под нижний ряд сухих и тонких поленьев. – Дрова сухие, горят великолепно, – весело говорила она, присаживаясь к столу. – Ну, слушайте!

Когда русских офицеров и солдат забрали в плен и увезли в Японию, нас, женщин, принялись выселять из Артура в китайские деревни. Оставались только те, кто работал в госпиталях. Варя устроила Шуру и вашу тёщу, Филипп Иванович, в сводный госпиталь санитарками. Там после ранения лежала и я. Постепенно из Артура вывозили раненых и больных. Многие из них умерли уже после окончания войны. Лечили по-прежнему наши врачи. На весь госпиталь было четыре японских надзирателя. Приставали они к нам с ухаживаниями, но Варя была нашим верным стражем. Японцы относились к ней с почтением – генеральская дочь. Боялись – напишет отцу, а тот в Японии пожалуется кому следует. В госпитале Варя была старшей сестрой милосердия. К нам часто наведывались иностранцы – расспрашивали, фотографировали, записывали. Японцы боялись, чтобы в иностранной печати не появлялось жалоб на их плохое отношение к пленным и русскому медицинскому персоналу. Варя знала это и поэтому, чуть что не так, грозила японцам пожаловаться иностранцам…

Так дожили мы до апреля. В годовщину гибели адмирала Макарова, помню, в госпитале отслужили общую панихиду по нём.

Вскоре подошёл к Артуру немецкий пароход «Европа». Остановился он на внешнем рейде, и нас перевезли на него в шлюпках. С нашего Утёса отплывали… Перед отъездом побывали на кладбище, наплакались вволю…

– Много осталось там, на Утёсе, наших, – печально промолвил Борейко. – Вечная слава им!

– Каждый камень там кровью русской полит, – добавил задумчиво Блохин.

С минуту царило молчание.

– Наш госпиталь вместе с госпиталем Красного Креста поместили на пароход и повезли морями и океанами вокруг Азии, – продолжала Ольга Семёновна. – Я и Шура сравнительно легко переносили качки. Зато Елена Енджеевская и Шурина мать с кровати не вставали в штормовую погоду. Варю хоть и мутило порой, но держалась она молодцом.

– И долго ехали водой? – поинтересовался Блохин.

– Около двух месяцев, – ответила Ольга Семёновна. – Про цусимскую трагедию[12] в Порт-Саиде узнали от русского консула. Это известие потрясло всех нас, но особенно морских офицеров. Помню, один мичман, совсем молоденький, выбежал на палубу заплаканный, долго молчаливо смотрел в морскую даль, потом покачал головой, вздохнул тяжело. «Нельзя, – говорит, – такого позора пережить!» И застрелился тут же, на палубе. – Помолчали. Ольга, задумавшись, смотрела в окно, тихо гладила руку мужа. – Вот мы и дома, в России, снова вместе, но то, что пережили в Артуре, вовек не забудется.

– Что верно, то верно, – подтвердил Блохин. – Не забудем и не простим…

– А вам как жилось в плену, как добирались до дому? – поинтересовалась Ольга Семёновна.

– Я провалялся в госпиталях и Японии, по существу, не видел, – медленно проговорил Борейко. – А госпитали во всем мире, по-моему, одинаковы: мучают и терзают больных, а те капризничают по всякому поводу и без повода. В общем пожаловаться на японские госпитали не могу – врачи и сёстры были ко мне внимательны, донимали перевязками и операциями в меру, кормили хорошо, только на свидания со мной почти никого не пускали. Правда, наших генералов – Белого, Тахателова и Мехмандарова пропускали без разговоров и были с ними очень почтительны. Что ни говори, а генерал везде генерал, а японцы очень дисциплинированны и своих генералов весьма уважают. С Белым часто приходил и Звонарёв. Он состоял при Белом адъютантом, помогал Василию Фёдоровичу составлять отчёт о деятельности Квантунекой крепостной артиллерии во время обороны крепости. Получился у них весьма объёмистый труд. Заходил и Стах Енджеевский[13]. Того пускали реже и с большим трудом, зато Блоха с утёсовцами бывали у меня чуть ли не каждый день. Как они умудрялись пробираться, ума не приложу. Здорово они меня поддержали. Если бы не они, не знаю, что и было бы: совсем тоска заела. Чужбина, плен, одиночество. Что же может быть хуже? И болезнь… сознание, что ты беспомощен, всецело зависишь от других…

– Милый, не надо… Не вспоминай. Филиппу Ивановичу и утёсовцам спасибо. Теперь всё позади. Я всегда знала, что самые верные друзья узнаются в беде. Простой человек сам знает, почем фунт лиха, и другого не подведёт.

– Что вы, Ольга Семёновна, за что спасибо-то? – хриплым голосом, смущаясь, проговорил Блохин. – Мы с Борисом Дмитриевичем теперь вроде как породнились: вместе кровь проливали, вместе на чужбине были, вместе и о доме думали. А вот теперь вместе и вернулись. Да… А пробирались мы к Борису Дмитриевичу через мусмешек, девки так по-японски прозываются. Они прислуживали в госпитале. Полюбезничаешь с ней, цветочек подаришь аль конфетку, ну и довольна – враз в офицерскую палату пропустит. Да ещё посторожит, чтобы на доктора не нарваться. А то и ей несдобровать. Вот, доложу я вам, смешное дело получилось. Народ-то у них махонький. Нашего Бориса Дмитриевича за великана принимали, да и Сергея Владимировича тоже. С него японки просто глаз не сводили. Отбоя не было. Рослый, румяный, красивый – ну, мусмешки за ним стаей ходили. Куда он, туда и они. Сидит в палате, а сёстры да санитарки чуть ли не со всего госпиталя сбегаются и ждут под дверью, чтобы не пропустить, полюбоваться на него.

– Вероятно, Серёжа там ухаживал напропалую? – улыбаясь, справилась Ольга Семёновна.

– Нет, что вы! Они страсть степенные были, ни на кого не смотрют и ни с кем не разговаривают. Женатые ведь! Сурьёзные стали, как оженились, – хитро ухмыляясь, ответил Блохин.

– Под присмотром тестя особенно не погрешишь, – усмехнулся Борейко.

– Как жилось вам, Филипп Иванович?

– Да ничего. У русского человека жила крепкая, не то выдюжит. Всё, как говорится, было б в аккурат, одно плоховато – харчи японские жидковаты. Мы привыкли три фунта хлеба в день уминать, а нам давали фунт с небольшим. Да вместо каши рыба всякая. Сколько её надо, чтобы утробу наполнить! Ну, ясное дело, сидели впроголодь. На хозяйственные работы гоняли, порядку требовали – страсть. Чуть что оплошаешь – беда! Палками били всех, кто под руку подвернётся. Правда, книжки всякие давали читать про свободу. Но, однако, – Блохин вскинул глаза на Борейко и, помедлив немного, добавил: – путаницы там много, туману всякого напускают. Правду рабочую еле-еле отыщешь.

– Вот как, вы уже и в эсерах разбираетесь, и большевиков, наверное, знаете? – внимательно посмотрев на Блохина, живо спросила Ольга Семёновна.

– А как же, – взглянул на свою собеседницу Блохин, – рабочему человеку нужно во всём доподлинно разбираться. Самому. Чтоб никакой фальши не было.

Нужда-то – она не тётка, всему научит. А правду искать надо, пора, самая пора пришла.

– Да, – откликнулся молчавший Борейко. – Это ты справедливо заметил, Филя, друг ты мой сердечный. Правду искать надо. Не мешает это делать всегда, а сейчас и подавно. Время-то какое! Ехали и не думали, что тут война идёт. Настоящая революция! Во Владивостоке узнали – забастовка! Наш эшелон не пропускают. Потом манифест 17 октября. Что ж, говорим, свобода – даёшь Москву! Не тут-то было. Больше трёх недель держали, пока, наконец, разрешили отправку. Ну, думаю, нечего сказать – свобода! Едем дальше по Сибири, говорят – волнения в народе, революция. Ты бы видела, Оля, как забеспокоились наши генералы! А мне весело стало. Что ж, думаю, вот и дожил, посчитаюсь и я, наконец-то, со стесселями, дошёл и до них черёд. И так-то мне вдруг здорово стало. Веришь, поправляться сразу начал. Говорю себе: давай, брат, вставай, хватит разлёживаться, а то без тебя перцу на хвост Стесселю[14] насыплют. Приехали в Москву, а тут – война. Нас с пулемётами встретили, с конвоем. Что, думаю, охраняют, или нас боятся?.. А? Олечка, расскажи-ка, что у вас здесь происходит?

– Что происходит? Революция, конечно, Борис. Народ восстал. Нет больше у него сил терпеть. Не хочет. Царский манифест, о котором ты говоришь, оказался филькиной грамотой, не в обиду вам будь сказано, Филипп Иванович. Рабочие сразу это поняли. Знаешь, что они о нём поют:

Царь испугался —

Издал манифест:

Мёртвым – свобода,

Живых – под арест!

Правда, хорошо? Лучше и не скажешь. Вся суть манифеста – в двух словах. Верно и сильно! Потом правительство испугалось, начались аресты, репрессии, арестовали Петербургский Совет рабочих депутатов. Москва ответила всеобщей забастовкой. Боря, – помолчав, тихо продолжала Оля, – я познакомилась с интересными людьми через Клавочку Страхову и Наташу, моих подруг по женским курсам. Помнишь, я о них рассказывала? Они себя называют большевичками. Если бы ты знал, что это за люди! Смелые, отважные, честные, как они преданы своему делу, как верят в него! – Ольга Семёновна повернула порозовевшее от волнения лицо к Блохину: – Знаете, Филипп Иванович, этим людям нельзя не верить. Они – сильные. Будущее принадлежит им. Я это отчетливо поняла.

– Эх, милая Ольга Семёновна, это-то мы давно поняли, кому можно верить, а кому нельзя. Мы люди простые и ошибаться не имеем никакого права. А вот то, что и вы это поняли, очень даже для нас приятно. Выходит, правда-то не только нашему брату нужна. Выходит, что в нашем полку прибыло.

Глаза Блохина тепло остановились на лице маленькой учительницы. Он с удивлением для себя отметил, как изменилась она вся, эта маленькая, хрупкая женщина. Будто стала выше, строже, и голос стал звонче и увереннеё.

Внимательно смотрел на свою жену и Борейко. «Что-то в ней появилось новое… Вроде вся та же – милая, родная, добрая. И что-то новое. Что же? Да, изменились глаза. И не сами глаза, – глаза-то те же, голубые и ясные, – а выражение глаз. Не озорное, мальчишеское, беспечное. В них появилась какая-то зрелость, спокойная уверенность, будто она знает то, чего ещё не знает он, Борейко, и в то же время уверена, что он будет это знать, потому что это очень важно.

– Олечка, – Борейко взял её за руку, заглянул в глаза, – ты очень изменилась.

– Что, постарела? – лукаво сверкнув глазами, засмеялась Ольга.

– Нет, что ты! Ты красивая, даже ещё красивее стала. Но в тебе появилось что-то новое… Я даже не знаю, как это назвать, – новое выражение: что-то смелое, независимое. Что-нибудь случилось, девочка моя?

– Ничего не случилось, родной. Просто жить стало очень интересно. Помнишь, раньше, в Порт-Артуре, как было трудно, сколько вокруг было дикости, несправедливости и горя. Мы все это видели и страдали, потому что помочь ничем не могли. Стессель, Стессельша и вся эта компания были силой. А сейчас я знаю, что им пришёл конец. Да, да, не качай головой, пришёл конец, и в этом ты сам скоро убедишься.

Она встала, одёрнула туго облегающую её стройную фигурку кофточку, прошлась по комнате.

– А теперь уже поздно, давайте чай пить, и, пожалуйста, хватит серьёзных разговоров на сегодня. Я сейчас самая счастливая: ко мне вернулся ты, мой муж. Я тебя долго, очень долго ждала. И я хочу быть с тобой: смотреть на тебя, гладить твои волосы, целовать твои глаза. Понимаете, Филипп Иванович, я могу всё это исполнить. Не думать об этом, не мечтать, а просто подойти и обнять его, поцеловать. Это ли не счастье?

Она подошла к креслу, в котором откинувшись сидел Борейко, положила ему на плечи руки, прижалась щекой к волосам.

– Молодец вы, Ольга Семёновна. Как это хорошо услышать такие слова солдату. Дай-то бог и мне дождаться такого.

Он увидел, как Борейко своими огромными руками осторожно и нежно взял маленькие ручки жены и, поцеловав каждую в ладонь, благодарно прижал к глазам.

– И в самом деле, что это мы разговорились, как будто завтрашнего дня не будет. Муж с женой встретился, а я сижу, пень берёзовый, и уши развесил. А у самого дело. Знакомец тут есть у меня, я с братаном его в госпитале лежал. Умнейший был человек, да не выжил, болячка придушила. Вот, письмецо должен я передать братану да на словах кое-что. Борис Дмитриевич, вы меня уж отпустите денька на два.

– Во-первых, Филя, давай садись к столу. Без ужина никуда не пойдёшь. И потом на ночь глядя куда идти? Переночуй, пойдёшь завтра. А во-вторых – финтишь ты что-то. Говори прямо: куда идёшь?

– Борис Дмитриевич, – прямо смотря в глаза Борейко, сказал Блохин, – вам ещё Блохин никогда не врал. Правду говорю – есть дело. И мне оно очень даже нужное. Иду на Пресню. А насчёт ужина – с нашим удовольствием, солдату от хлеба-соли отказываться негоже. И опять же – я в гостях. А говорят – в гости как знаешь, а из гостей как пустят.

– Нет, Филипп Иванович, ты не гость. Запомни это: в этой семье ты свой человек.

– Правда, Филипп Иванович, оставайтесь переночевать, а завтра утром поедем вместе. Поможете мне перевезти Бориса Дмитриевича на другую квартиру. Она в центре, у Патриарших прудов. Оттуда на Пресню – рукой подать. А сейчас давайте садиться за стол.

Глава 3

Ольга Семёновна открыла глаза.

Сквозь тюлевую занавеску чуть брезжил рассвет. В комнате было холодно, и она осторожно натянула сбившееся одеяло на плечо мужа. Он спал. Лицо его в предрассветных сумерках было бледно, но спокойно. Резко выделялись широкие чёрные брови. Сегодня она расскажет ему, как жила последние дни. Сколько волнений, сколько новых впечатлений и мыслей вдруг открылось ей. У неё появились новые друзья. Она расскажет, и он поймёт. Он не может не понять её. Он будет другом и для её друзей.

Закинув руку на подушку, Ольга Семёновна задумалась. Перед глазами встали картины недавно пережитого.

Она приехала в Москву 18 октября, сразу же, как только получила письмо от мужа, извещавшего о своём скором приезде. Остановилась пока у своей подруги по женским курсам – Наташи Тумановой, девушки скромной, работавшей учительницей и жившей в маленькой комнатке при школе около Немецкого рынка.

Утром, уходя на службу, Наташа задержалась в дверях и, поправляя на голове большой шерстяной платок, сказала:

– Черносотенцы убили революционера Баумана. Сегодня рабочие Москвы будут его хоронить. Я зайду за тобой, Ольга.

Было уже двенадцать часов, когда запыхавшись в комнату вбежала Наташа.

– Идём скорей, – задыхаясь проговорила она. – Пора.

Ольге бросилась в глаза траурная повязка на рукаве у Наташи – красная с чёрными кантами лента.

На улице их подхватил поток людей. Ольга заметила, что люди шли не спеша, деловито, как на работу, – шли исполнить свой долг. Ольгу поразило, что многие были между собой знакомы. Они молча пожимали друг другу руки и шли рядом, плечом к плечу, сосредоточенные и серьёзные, как перед боем.

Чем ближе подходили к Елоховской площади, тем поток людей становился гуще. Он был уже похож на полноводную реку, текущую медленно и сильно. Ольге показалось, что улица Ново-Басманная, такая знакомая, узенькая, упрямо бегущая вверх, вдруг стала шире, дома потеснились и уступили дорогу людям, которые всё шли, шли…

Порывистый холодный ветер налетел сзади, ударил в спину. Оля крепко схватила Наташу за руку.

– Наташа, ты посмотри, сколько их… Я совсем не знала, что их так много, рабочих…

– Си-и-ла!

Ольга подняла голову и встретилась с открытым, ясным взглядом подруги.

– Посмотри. – Наташа показала рукой на окна домов: из окон, из форточек, несмотря на холод, высовывались люди, в их руках трепетали красные полотнища. – Это всё друзья. Их много. Но много и врагов. Они спрятались сейчас, затаились, но бой с ними ещё впереди. Он, – Наташа посмотрела туда, где высоко над народом медленно плыл, утопая в венках и цветах, гроб, – он мечтал собрать всех рабочих под знамёна и вот собрал…

За окном отчётливо прогремел выстрел. Ольга вздрогнула и тревожно посмотрела на мужа. Не проснулся бы… Но всё было тихо. Улица ещё спала.

…Да, ей не забыть того дня. Они шли через весь город восемь часов: по Мясницкой, через Лубянскую площадь к Театральной, по Моховой и Большой Никитской…

Поравнялись с консерваторией, и вдруг неожиданно, покрывая шум улицы, зазвучали торжественные звуки похоронного марша:

Вы жертвою пали в борьбе роковой

Любви беззаветной к народу.

Мощно звучал оркестр консерватории, звонко лились молодые голоса.

Вы отдали всё, что могли, за него,

За жизнь его, честь и свободу, —

ответили рабочие с улицы. Пели дружно, вдохновенно: песня роднила, сближала всех. Шаг выровнялся, стал ритмичным. Она, Ольга, не заметила, как стала петь громко, во весь голос, уверенно ведя грустную и мужественную мелодию.

Идти было тесно. Рядом шёл высокий рабочий в надвинутой на самые глаза меховой шапчонке. Не сбиваясь с шага, он просто, по-деловому, как помогают товарищу, когда тот устал, взял её под руку. Так и шли они, взявшись за руки…

В сумерках при свете факелов на Ваганьковском кладбище люди говорили о свободе, о революции, о борьбе с самодержавием. Говорили открыто, никого не боясь. Сегодня они были хозяева. Ольга слушала затаив дыхание эти жгучие слова. Она забыла о холоде, об усталости, она видела сильных, смелых людей, которые не боялись смерти, они побеждали её во имя своей идеи. Ольга поняла, в чём должен быть смысл жизни.

А потом долго, захлёбываясь словами, торопясь, Ольга рассказывала Наташе о Порт-Артуре, о предательстве генералов, о Стесселе, о Блохине и муже, её Борисе…

Так завязалась их дружба с Наташей.

Однажды вечером Оля возилась с печкой: сырые дрова упорно не хотели загораться. В комнате было холодно и неуютно. Так же холодно и неуютно было на душе. Тревожные мысли о муже не давали покоя. Она любила его, ждала его, больного, калеку, – всё равно ждала, ему хотела отдать всю себя… А теперь? Нет, она не могла с собой лукавить – теперь этого ей было мало. Свежий октябрьский ветер ворвался в её жизнь, заставил дышать полной грудью. Она раскрыла глаза и увидела, какая может быть интересная, яркая, полная высокого смысла жизнь. Она увидела людей сильных, отважных, – борцов. Как она хотела быть с ними! А Борис? Поймёт ли он её? Конечно, поймёт. Разве может он не понять?..

Она не расслышала, как хлопнула тяжёлая дверь парадного, кто-то быстро пробежал по коридору. Стремительно распахнулась дверь в комнату: на пороге стояла Наташа, в расстёгнутой короткой шубке, с пунцовыми от холода щеками.

– Ольга, что ты сидишь, как крот, впотьмах? Зажги свет! Знаешь, какое сегодня число? Шестое декабря! Так вот, запомни этот день. Сегодня Московский Совет рабочих депутатов принял решение о всеобщей политической стачке. Я была на заседании. Вела протокол. Понимаешь? Завтра, в среду, в двенадцать часов дня, остановятся все фабрики, заводы, железные дороги. Московский пролетариат возьмётся за оружие. Так и записано: «Объявить в Москве со среды, 7 декабря, с 12 часов дня, всеобщую политическую стачку и стремиться перевести её в вооружённое восстание». Ура, Ольга! Ставь самовар – будем пить чай. А завтра – за работу! Восьмого идём с тобой на митинг, грандиозный митинг в «Аквариуме». Я дала слово тебя привести.

– Кому ты дала слово? – спросила Оля, подбирая за Наташей разбросанные по стульям и кровати шубку, платок, варежки.

– Помнишь красу и гордость вашего курса…

– Клавочку Страхову?! – ахнула Оля. – Красавицу с длиннющими косами?

– Да, её. Только теперь она не Клавочка, а товарищ Клава. Вот она и просила привести тебя. Я ей о тебе рассказала. Пойдёшь?

– Разумеется, ещё спрашиваешь! – загораясь, ответила Ольга.

Пробраться в театр «Аквариум» оказалось не таким простым делом: так было много людей, собравшихся послушать митинг.

– Устраивайся здесь. А я сейчас, мне нужно разыскать одного человека, – проговорила Наташа, усаживая Олю неподалеку от дверей. – Всё равно хорошо слышно.

Оля осмотрелась. Вокруг сидели, стояли, по-видимому, люди разных профессий: здесь были и рабочие, и мелкие чиновники, и прислуга, кое-где виднелись студенческие фуражки.

– …Нас не обманешь царскими свободами, – доносилось со сцены. – Манифестик издали, а сами что делают? Тюрьмы битком набиты, аресты идут повальные…

– Вас ли я вижу, милая Оленька? – тихо проговорил женский голос.

Оля резко обернулась. Перед ней стояла высокая стройная женщина. Мягко улыбались чуть прищуренные серые знакомые глаза. И брови, очень знакомые брови, пушистые, почти сросшиеся на переносице.

– Клавочка! Здравствуйте, дорогая! Как я рада вас видеть, знали бы вы…

– Я тоже, – так же тихо и мягко ответила Клава. – Очень. Мне много о вас говорила Наташа. И хоть она горячая голова и часто увлекается, я ей привыкла верить. Потом мы же с вами однокашники, я вас хорошо помню. Видите, как мир тесен. Отойдёмте в сторонку. Могут же старые знакомые немного поговорить…

Они вышли в сад. Падал снег, медленно, как бы нехотя, большими хлопьями. Они ложились на землю, покрывая деревья, скамейки, воротники и шапки группами стоявших людей. Было тихо и мирно.

– Как хорошо, – вздохнув всей грудью, сказала Клава. – Как хорошо… Давайте присядем. – Она смахнула пушистой варежкой снег со скамейки. – Посмотрите, какой он лёгкий, его сдуть можно.

Оля не отрываясь смотрела на свою собеседницу. Всё нравилось в ней: крепкая, стройная фигура, уверенные, спокойные движения, манера говорить тихо и мягко и главное – лицо, чудное, милое лицо.

«Бог мой, до чего же ты хороша!» – подумала Оля, глядя в большие, ставшие в сумерках тёмными глаза.

– Видите ли, Оля, – нарушила молчание Клава. – Ваше стремление отдать свои силы борьбе за свободу, – она помолчала, а затем с особым ударением сказала, – вернее, за освобождение народа, – благородно и красиво. Но знаете ли вы, что путь, на который вы хотите вступить, не только красив, но труден и опасен? Здесь нужны сила, выдержка, характер. А главное – нужна вера, беззаветная вера в своё дело. А вы не одна. У вас семья, муж… он офицер. Да, да, я знаю, я слышала, что он портартурец, что был не в чести у начальства. Это всё так. Однако подумайте, взвесьте. В нашем деле нельзя ошибаться.

– Я сейчас смотрела на вас и думала: какая вы красивая, какая вы удивительная, – помолчав немного, сказала Оля, – и вы боретесь, у вас есть силы и воля. Я самая обыкновенная, но я хочу, понимаете, Клава, я не могу не быть с вами. И муж мой – он тоже будет со мной… Я всё решила. Если я смогу вам немного помочь – на любой работе, я буду счастлива.

– Ну что ж, – Клава улыбнулась, – вашу руку, товарищ. Грамотные, преданные люди нам нужны.

Оля пожала теплую руку подруги.

– А теперь пошли. Сейчас будут выступать наши. – Клава встала, захватила полную горсть чистого, нежного снега, сжала в комок, откусила и стала сосать. – Попробуйте, до чего вкусно. Первый снег!

Оля, смеясь, тоже собрала в пригоршню снега.

– Детям есть снег запрещается, – раздалось за их спинами. Подруги вздрогнули и одновременно повернули головы, стукнувшись лбами.

– А это к дружбе, – смеясь, сказал (Оля теперь видела) высоченный мужчина в распахнутой овчинной куртке. Зубы ослепительно блестели на его смуглом лице.

– Ох, Андрей, ты испугал нас, – проговорила Клава. – Вечно ты с фокусами… Оля, познакомьтесь. Это Андрей, самый талантливый гравёр с Прохоровки и самый блестящий оратор. В этом вы скоро убедитесь.

– Очень рад, – пожимая Олину руку, проговорил Андрей. – На аттестацию не обращайте внимания. Клава всегда надо мной подтрунивает. Она меня не любит. Такова судьба. Зато я её люблю. Это тоже судьба. А вас я уже немного знаю – Наташка обо всём доложила. Что ж, будем работать вместе. А сейчас надо идти – а, Клавочка?

Он взял её руку и заглянул в глаза. И по тому, как бережно и нежно Андрей держал эту руку в пушистой варежке, как осторожно отряхнул с неё снег, Оля поняла, что он не шутил, он действительно любил Клаву.

– Да, иди, Андрюша, – проговорила Клава, медленно вынимая руку из его тёплых ладоней. – И мы сейчас.

Андрей улыбнулся Оле и, покачивая широкими плечами, пошёл к театру.

– Я хотела спросить у вас, Оля, как вы, уже устроились, нашли комнату? Ведь, вероятно, ваш супруг должен скоро приехать?

– Да, на днях жду. Комнату подыскала, но ещё не переехала. С Наташей веселей. А что?

– Да ничего особенного. Просто я хотела вам кое-что подсказать. У Патриарших прудов освободилась квартирка. Маленькие две комнатки, но отдельный вход. Хозяйка должна срочно выехать в Петербург. Вот и сдаёт по весьма сходной цене. Возьмите с собой Наташу. Она поможет вам, и ей ближе… к делу. Да и нам это удобно – так, на всякий случай. Ведь ваша семья вне подозрений: муж портартурец, герой, офицер.

– Что ж, я с радостью, – сказала Оля.

– Ну и отлично. Можете съездить посмотреть, а можете переезжать сразу. Вот адрес и ключ.

Когда подруги открыли дверь театра, Андрей уже говорил. – Крупное сражение, которое пролетариат дал царизму, закончилось нашей первой победой, – гремел его сильный голос. – Царь пошёл на уступки и выпустил манифест, где была обещана свобода слова и печати, союзов и собраний, обещан созыв законодательной Государственной думы с привлечением к выборам всех классов населения. Но это оказалось лишь уловкой царского правительства, чтобы выиграть время и собраться с силами для наступления на революцию. Банды черносотенцев вместе с полицией по указанию жандармов и самого царя убивают наших лучших, передовых людей – революционеров, студентов, сознательных рабочих, нападают на собрания и митинги. Так на деле выглядит дарованная манифестом «неприкосновенность» личности и «свобода собраний». Политическая стачка нанесла царскому правительству серьёзный удар, она сплотила нас. Пролетариат почувствовал, что он – сила. Но одной забастовкой стереть с лица земли царское правительство нельзя. Надо идти дальше – на открытую борьбу с царской монархией с оружием в руках. Пролетариат не боится вооружённой борьбы, как бы трудна она ни была.

Люд, восставший за свободу, сокрушит твой царский трон, Долю лучшую народу в битве завоюет он.

Долой самодержавие… Да здравствует революция!

– Браво, браво, Андрей, – воскликнула Оля. – Он и вправду оратор.

– Послушаем, что этот господин нам скажет, – тихо проговорила Клава.

Место Андрея на трибуне занял невысокого роста, худощавый, с гладко зачёсанными волосами человек.

– Подумайте, прежде чем вступать с борьбу с войсками царя, – взмолился он, простирая к народу руки. – Солдаты вооружены ружьями и пушками, а у вас, дружинников, и ножей нет. Объективно восстание не имеет никаких шансов на успех. Оно обречено на разгром и поражение, а его участники – на истребление, поголовное истребление…

– Меньшевистские песенки. – Глаза Клавы презрительно сощурились, злая усмешка искривила губы.

Как всегда, стремительно подошла Наташа, взяла Клаву под локоть, тихо и отчётливо проговорила:

– Театр окружён войсками. Приказ – немедленно уходить. Наши знают. За мной.

Уже в дверях до Оли донесся растерянный голос председателя:

– Прошу не волноваться… Мы окружены войсками… Недоразумение…

Последние слова потонули в гуле возмущённых голосов:

– Вот тебе и свобода!

– Что за безобразие!

– Надо жаловаться…

– Бить их надо, а не жаловаться!

Наташа быстро прошла через двор к забору. В нём оказалась разобранная большая брешь. В проломе стоял человек.

– Скоренько, товарищи, не задерживайтесь. В Комиссаровское училище, оттуда в Благовещенский переулок.

В Комиссаровском училище среди дружинников Оля увидела Андрея. Он горячо говорил, положив руку на плечо коренастому человеку в поношенном демисезонном пальто. Сдвинутая со лба шапка открывала его с сильной проседью густые волосы.

– Здравствуй, Клавдия, – мягко проговорил он, пожимая протянутую руку Клавы. – Вот Андрей говорит, что в воздухе запахло порохом. – Он крепко пожал руки Наташи и Оли. – Как ты думаешь?

– Как я думаю, Иван Герасимович, вы знаете. Думаю так же, как вы. И думаю так давно. Хватит разговоров. Пора браться за оружие. И чем скорей, тем лучше. Если Московский комитет не призовёт к вооружённой борьбе, рабочие завтра сами пойдут на баррикады. Видите, царь-батюшка уже пошёл в наступление…

– Да, товарищи, вы правы, тысячу раз правы, – размеренно, веско бросая слова, сказал Иван Герасимович. – Надо действовать, и мы будем действовать. Сегодня же, немедленно. Надо запасать оружие – разоружать городовых, полицейских, захватить оружейные магазины… Пресня готова к борьбе. Пусть это будет нашим ответом на арест товарищей.

– Какое всё-таки несчастье! Лишиться руководителей – Марат, Южин… И когда! Когда они больше всего нужны. – Андрей, закуривая, зажёг спичку.

– Что и говорить… – Отблеск маленького пламени вырвал из темноты осунувшееся, в крупных морщинах лицо Ивана Герасимовича. – Что и говорить, – повторил он с горечью и болью. – Однако незаменимых людей нет. Будем решать сообща. А сейчас, девушки, по домам. Андрей, ты проводи их в Благовещенский переулок. А сам потом на Пресню. Соберёмся у тебя, Клавдия.

Нет, Оле не забыть этого дня. Всегда она будет вспоминать его с благодарностью. В этот день она почувствовала себя не одинокой, в кругу друзей. С ней говорили, шутили, о ней думали. Её приняли в свою семью. Не забыть ей и следующего дня – девятое декабря. Кровавым заревом витает он перед глазами…

Глава 4

В тот день они встали рано. Наташа, наскоро поев, отправилась на Пресню в Совет, Оля собралась идти на вокзал – узнать, когда прибудет поезд с порт-артурскими солдатами. С большим трудом разыскала начальника вокзала, но узнать ничего не удалось:

«Почитай, сами ничего не знаем, чистая карусель идёт».

Ещё на вокзале Оля услышала тревожные разговоры, что в центре, у Страстного монастыря на Тверской улице, идёт целое сражение. «Палят из ружей, убитых валяется – страсть, а кровищи – видимо-невидимо, пожарные смывают». Сердце заколотилось, стало трудно дышать.

«Наверное, там наши, надо идти». Открыла сумочку, посмотрела: пропуск «Борейко О. С., жена офицера…» лежал на месте. В него вложила адрес. Прочитала: «Патриаршие пруды, дом 8, Смирнова Анна Ильинична. Вход со двора». «Доберусь до Мясницкой, а там по бульварам…» Но уже на Трубной стало тревожно, слышались выстрелы, люди собирались во дворах около лавочек, испуганно прислушиваясь. У Петровских ворот путь преградила толпа народа.

– Сердешная, куда же ты идёшь? Не слышишь, что ль, что творится? Басурманы-то, погибель на их голову, в честной народ палят. Видано ли это дело?

Отчётливо слышалась перестрелка.

– Стреляют… Драгуны, говорят…

– Но и дружинники молодцы. Показали им кузькину мать…

– Убитых, кажись, много. Царствие им небесное.

– Да, мать, лучше бы это царствие на земле.

Оля попыталась подняться выше, к Малой Дмитровке. На пути стоял разъезд драгун. Пьяные, красные рожи.

– Ты куда, пули спробовать захотела?! А ну вертайсь, вертайсь, говорят!..

Уже вечерело. Но света не зажигали. Магазины были закрыты, окна припёрты деревянными щитами.

Пройти к площади Старых Триумфальных ворот, а оттуда к Патриаршим прудам тоже не удалось: на площади, у «Аквариума», на Большой Садовой появились баррикады. Строили из камней, ящиков, ворот, повалили несколько телеграфных столбов, фонарей, сняли железную решётку вокруг фонтана… Городовые, засевшие в верхнем этаже углового дома, выходящего на Садово-Триумфальную и Оружейный переулок, обстреливали дружинников и прохожих. Драгуны избивали всех встречных.

«Да, Клава права: царь-батюшка наступает», – подумала Оля. Надо было что-то делать, как-то найти Наташу, узнать, по крайней мере, что происходит. И, повернув к Цветному бульвару, Оля бросилась бежать обратно.

Когда добралась до Чистых прудов, было совсем темно, ноги подкашивались от усталости. Ольга вспомнила, что с утра ничего не ела.

Ярко светились окна реального училища Фидлера. «Зайду – может, здесь наши. Или, по крайней мере, узнаю, какие новости». У входа её остановили, спросив пропуск. Она назвала имя Страховой, Ивана Герасимовича. Этого оказалось достаточно. Внутри здания в ярко освещённом электричеством зале она увидела несколько гимназистов, реалистов, были студенты и курсистки. За роялем сидела девушка с пышной косой, пела, ей охотно подпевали. В углу тихо разговаривали несколько дружинников. Оля спустилась в подвальное помещение, где была столовая, принялась закусывать. Рядом за столиком ужинали двое рабочих из Казанских мастерских. По их встревоженным, возбуждённым лицам Оля поняла, что говорили они о событиях сегодняшнего дня.

Вдруг вбежал юноша и срывающимся голосом, испуганно крикнул:

– Мы окружены войсками! Нам предъявили ультиматум о сдаче!

Помня историю в «Аквариуме», Оля заторопилась к выходу. Но в вестибюле она увидела уже расположившихся полукругом жандармов и городовых. Около лестницы, заложив руки за спину, расхаживал офицер. Оля бросилась наверх.

В зале закипел митинг.

– Вы подумайте, какая наглость: предложить сдаться свободным гражданам! Будто здесь война, а они победители, – кричал гимназистик, то и дело поправляя буйную шевелюру.

– Ни за что не сдадимся. Лучше умрём. Умирать вместе – это так красиво!

– Да, Леночка. Но ведь они же будут стрелять…

– Вот и хорошо. А мы будем перевязывать раненых.

«Боже мой, какая зелёная молодежь. Почти дети!»

Оля подошла к группе дружинников и рабочих.

– Товарищи, что будем делать? Посмотрите, ведь здесь дети!

– Мы сдаваться не можем. У нас есть оружие, мы будем драться. Женщины и все, кто пожелают, должны покинуть помещение, – ответил пожилой, с прокуренными усами рабочий.

– Сдавайтесь все, только все, – холодно заявил офицер. – Частичную капитуляцию не признаём. Советую поторапливаться. Если через четверть часа вы не измените решения, перестреляем всех, как паршивых собак!

«Ах, «паршивых собак»! Ты перестреляешь, гадина… Тебя не было там, в окопах, в Порт-Артуре, когда гибли люди, – закипело в груди у Оли. – В тылу отсиживался, а сейчас с девчонками захотел воевать. «Сдаваться»? Не бывать этому!»

Дружинники баррикадировали вестибюль, лестницу, нижний этаж партами, досками, реалисты откуда-то принесли ящики, старые стулья, люстру.

«Надо организовать перевязочный пункт. Ведь действительно могут быть раненые. А может, попугают, как вчера в «Аквариуме». Не может быть, чтобы стреляли в безоружных людей».

Наверху хозяйничала девушка с пышной косой – та, которой хотелось «умереть красиво».

– Здесь мы раскинули перевязочный пункт. Не правда ли, очень мило! – сказала она, кокетливо улыбнувшись.

– Посмотрите-ка, Леночка, – драгуны, – проговорила её подруга, смотревшая в окно. – И пушки. Странно, зачем им пушки?

Оля подошла к окну. В полосах света, падающих от окон, было видно, как драгуны спокойно, перебрасываясь словами, устанавливали пушки. «Что это они собираются делать? Стрелять из пушек? В кого?»

Заиграл сигнальный рожок, ещё… На улицу вышел офицер, драгуны вытянулись. Вдруг со страшной силой ударил взрыв – как подкошенный упал офицер, схватившись за плечо, повалился солдат, заржала лошадь.

«Бомбу бросили с четвёртого этажа. Ну, теперь держись!» – подумала Оля, отходя от окна.

Снова запел сигнальный рожок.

– Девушки, ложитесь на пол, быстро!

Оля не успела договорить, как прогремел выстрел, за ним другой. Со свистом и грохотом влетела шрапнель, ударилась в потолок, разорвалась, наполнив комнату пороховым дымом, пылью падающей штукатурки, звоном разбитых стекол… Погас свет. С криками ужаса все бросились к дверям – в коридор, на лестницу, на первые этажи. Две девушки-санитарки упали в обморок, но тут же пришли в себя и с визгом и плачем кинулись вслед за остальными. Ударил второй залп. Со стоном упал юноша, бежавший вместе с Олей. Оля нагнулась над ним, приподняла его голову, положила к себе на колено, судорожно стала рвать пакет. По руке потекло тёплое и липкое. Залп осветил безжизненно-бледное, залитое кровью лицо. А залпы всё гремели и гремели. Пятый, седьмой, десятый…

Страх ушёл из сердца, его место заполняла дикая, страшная злоба. Стало трудно дышать. Дрожащей рукой Оля пыталась расстегнуть пуговицу, но пальцы не слушались, с силой рванула воротник, глотнула воздух пересохшим ртом.

– Ироды, убийцы! Будьте прокляты, будьте трижды прокляты! Из пушек стрелять в людей… – Оля не замечала, что кричала хрипло, надсадно. Слёзы заливали лицо, мешая смотреть, а она, прижимая к груди безжизненную окровавленную голову, кричала:

– Бейте их, бейте!

Тишина наступила неожиданно. В разбитые окна Оля ясно увидела, как от солдат отделились двое, держа на штыке белый платок.

– Сдавайтесь! – кричали они. – Всё равно всех перебьём!

– Врёшь, гадина, не перебьёшь всех, нас много! – сквозь зубы, с перекошенным от ненависти ртом проговорил дружинник. Он поправил винтовку, прицелился и выстрелил. – Вот вам ответ от дяди Акима, царские холуи!

И вновь загрохотали залпы. Раненых становилось всё больше и больше. Уже не хватало бинтов, йода…

Силы были слишком неравные. Исход борьбы стал очевиден.

– Вот что, братцы, – сказал дядя Аким. – Нам сдаваться нельзя, мы из Казанских мастерских, большевики. Нас всё равно к ногтю. Но и подыхать рановато. Я ещё не рассчитался с ними. А дюже охота посчитаться. Потому айда за мной – попытаем через чердак.

– Серёга, бери-ка меня за шею, – обратился он к рабочему, раненному в ногу. – А ты, Михей, помоги-ка Митрию. Кто с нами – пошли!

Когда солдаты ворвались в училище, то многие из дружинников уже успели скрыться. Пленных выводили партиями человек по сорок. Оля вышла со второй.

На улице было темно и холодно, от пережитых волнений била нервная дрожь. Оля подняла воротник и, зябко поёживаясь, засунула руки в карманы. Вдруг из переулка на всём скаку вылетел отряд драгун.

– Руби эту рвань! – заорал мчавшийся впереди офицер. Выхватив шашку и размахивая ею над головой, он нёсся прямо на безоружную толпу. Испуганные люди бросились врассыпную, не обращая внимания на крики и угрозы конвоя.

Оля бежала, не чувствуя под собою ног, сердце толчками билось в груди. «Ещё немного, только добежать вот до тех ворот – и спасение». Слышала, как за нею кто-то бежал, хрипло дыша. «Кто это, драгун или рабочий? Оглянуться бы», – мелькнула мысль, и в тот же миг почувствовала, что падает, – подвернулась нога, больно стукнулась лицом. Не двигаться, замереть… Кто-то тяжело упал рядом.

– Спрячь голову, прикрой рукой, – услышала прерывистый шёпот. Послушалась. И сейчас же – топот копыт и пьяная ругань офицера:

– Что это за куча валяется, руби её!

– Баба это, Ваше благородие, от страха сомлела, – голос солдата.

– Ишь, большевистская сволочь, в снег зарылась – шашкой не достать.

«Ну всё, конец», – пронеслось в голове. Горячее дыхание коня, свист сабли и резкая боль, как ожог, в руке. Открыла глаза, увидела, как, пружиня в стременах, офицер легко изогнулся и полоснул шашкой там, где лежал рабочий. Тошнотворно запахло горячей кровью.

Раздался треск выстрелов. Стреляли сверху, с четвертого этажа. Лошадь офицера на бегу споткнулась, упала, подминая под себя хозяина. «Наши выручают, скорей бежать…» Последнее, что осталось в памяти, что унесла Оля с собой на всю жизнь, – это распростёртое на снегу тело с расколотой надвое головой, кровь и пар от тёплого человеческого мозга…

А потом бежала, бежала… Ворота, двор, переулок, опять ворота, опять двор и снова переулок, пока не остановилось сердце и чёрная, мутная дурнота не заволокла глаза. Упала в снег и долго лежала, тяжело дыша и глотая запекшимся ртом снег, перемешанный с кровью. В висках стучало, и вместе с биением сердца и кровью в жилах билась мысль о ненависти к палачам – до последнего вздоха, до последней минуты, о борьбе беспощадной, вместе, плечом к плечу с теми, с кем она сегодня была по одну сторону баррикад, с кем породнилась кровью навеки.

Оля поежилась: от окна дуло. Осторожно спрятала под одеяло руку: ныл локоть, сильно стянутый бинтом. Взглянула на окно – светало. Тихо, чтобы не разбудить мужа, повернулась на левый бок – так будет удобнее смотреть на Бориса – и вздрогнула, встретившись со взглядом широко открытых, внимательных глаз.

– Что с тобой, милая? Я давно на тебя смотрю. О чём ты думаешь? Всё-таки что-то случилось. Почему ты не хочешь мне рассказать?

– Да, я расскажу тебе, я всё тебе расскажу… – Оля села в кровати, накинула на плечи шерстяной платок. – Я расскажу тебе всё с того самого дня, как я приехала в Москву…

Глава 5

Утром Блохин помог чете Борейко перебраться на новую квартиру. Вещей было немного, и всё легко поместились в санях извозчика. Добраться в центр было трудно. Весь город покрылся баррикадами.

Но помог пропуск Борейко – раненого героя Порт-Артура.

Перетащив вещи и подробно расспросив Ольгу Семёновну, как добраться до Курбатовского переулка, Блохин простился с хозяевами, дав слово «не пропадать» и вернуться к вечеру.

На Спиридоновке Блохин увидел солдат без оружия, но с сундучками и вещевыми мешками за спиной.

Нетрудно было догадаться, что это были тоже демобилизованные из Маньчжурской армии.

– Куда путь держите, земляки? – окликнул Блохин одного из солдат, тащившего тяжёлый сундук.

– Мы-та? – оглянулся тот. – В деревню, по домам путь держим, а пакеда брядём на чугунку, что на Смоленск идёт.

– Значит, мне по пути с вами, – заметил Блохин и, пристроившись к колонне, предложил собеседнику помочь поднести сундук.

– А ты его не сопрёшь, часом? – недоверчиво посмотрел на непрошеного помощника солдат.

– Коль не веришь, в середину колонны зайдём, – предложил Блохин. – Там, ежели вздумаю бежать, мигом схватят.

Довод показался солдату вполне убедительным.

– Откель и куда путь держишь, служба? – справился Блохин, чтобы продолжить разговор.

– С Маньчжурии, с Моршанского полка. Может, слыхал про такой?

– Не слыхивал… А дом где?

– Под Вязьмой деревня наша, верстов десять, не боле. А ты откуда?

– Из Минска. В мастерских работал там до войны, – ответил Блохин.

– Из мастеровых, значит? – уточнил солдат.

– Из них.

– Нехорошее дело они, мастеровые, задумали, – осуждающе проговорил солдат. – На царя поднялись, целую войну в Питере и Москве открыли.

– Если бы не допекло, не лезли б в драку, – нахмурился Блохин. – Погоди, доберёшься домой – может, сам взвоешь. Не зря, видно, мужики поместья дворянские палят.

– Так-то оно так! Всё могёт быть! – согласился солдат и, опустив голову, задумался.

Добравшись с колонной демобилизованных до Большой Грузинской улицы, Блохин отстал от неё и пошёл в ту сторону, откуда слышалась частая ружейная перестрелка.

– Куда прёшь, голова садовая? – останавливали его встречные. – Под расстрел попасть вздумал?

– За что же это стрелять меня? – недоуменно поглядывал на них Блохин. – Иду, никому не мешаю. И нешто можно людей зазря, как бешеных собак, убивать?

Миновав Тишинскую площадь, Блохин вышел на угол Малой Грузинской и Курбатовского переулка. Дальше идти было нельзя. Малую Грузинскую перегораживали несколько баррикад. Кем они были заняты, сразу трудно было понять. На ближней из них копошились солдаты, на дальней развевался красный флаг, но никого не было видно.

«Значит, там наши, рабочие», – взволнованно подумал Блохин, не в силах оторвать глаз от кумачового полотнища флага, полоскавшегося на холодном ветру.

Вдруг где-то рядом грохнул выстрел, и один из солдат, взмахнув руками, повалился на утоптанный снег. Оглянувшись, Блохин увидел, как человек в штатском соскочил с забора во двор и скрылся среди надворных построек. В тот же момент к Блохину подбежали несколько солдат с офицером.

– Кто стрелял? Откуда? – рявкнул офицер.

– Не могу знать, вашбродие, не видел… Должно, с той стороны улицы, – ответил Блохин и ткнул пальцем совсем не в том направлении, куда убежал дружинник.

– А ты что здесь делаешь? Кто такой? Где твоя часть? – набросился на него офицер.

Блохин обстоятельно рассказал о родственнике жены, даже спросил, как «сподручнее» попасть на Курбатовский переулок.

– Я тебе покажу Курбатовский переулок! – гаркнул офицер. – Марш отсюда! Ежели увижу ещё раз, пристрелю на месте, как собаку!

Перед самым носом Блохина замелькал кулак с крепко зажатым наганом.

– Слушаюсь, вашбродие! Разрешите идти? – вытянулся Блохин.

– Проваливай ко всем чертям!

Пройдя квартал, Блохин перебежал улицу и оказался в Курбатовском переулке. Там он довольно быстро отыскал нужный ему номер дома.

– Серёгин Никифор Павлович здесь живёт? – справился он у старой женщины, стоявшей у приоткрытой калитки.

– Проваливай, пока цел, – грубо бросила старуха.

– Зачем же так, мамаша? – обиделся Блохин. – Ведь не каратель я. А Серёгин мне очень нужен.

– Кто будешь? – пристально посмотрела ему в глаза старуха.

– Солдат, артурец… из плена японского я, – сообщил Блохин. – С Дмитрием Павловичем вместе…

– Погоди, погоди, – прервала его старуха. – Да неужто от Митеньки, племянничка моего? – спросила она уже сквозь слёзы и громко крикнула в глубь двора: – Никиш, скорее, тебя кличут!

На её зов из дома вышел мужчина средних лет, в очках, пышноусый и бритый.

– Кто кличет? – строго взглянул он на Блохина.

– Да вот он, солдатик, от Митеньки, – объяснила старуха.

Блохин торопливо достал из кармана шинели письмо, передал Серёгину.

– А сам он где же? – побледнел тот, и скулы его будто закаменели.

Блохин молча опустил голову. Старуха припала к забору, заголосила. Серёгин прикусил нижнюю губу, глухо кашлянул, потом медленно прочитал письмо.

– Нерадостную весть принёс ты нам, Филипп Иванович, – промолвил он, наконец. – Хорошо про тебя пишет Митяй наш здесь. Спасибо тебе, что жалел брательника моего. Заходи в дом, коль не из пугливых.

– Я вроде не из таких, – отозвался Блохин.

В комнатке маленькой, но чистой, с накрахмаленными марлевыми занавесками и с геранью на окнах Блохин увидел стоявшего у стола коренастого мужчину с морщинистым лицом и пышной, тронутой сединой шевелюрой.

– Вот познакомься, Иван Герасимович, – обратился к нему Серёгин, входя вместе с Блохиным в комнату. – Интересно тебе будет. Солдат, слуга царя и отечества, порт-артурский герой. Прямо из плену, с Маньчжурии, хочет нашего пороха понюхать.

– Ну что ж, – пожимая руку Блохину, сказал Иван Герасимович. – Это можно. Сам-то кто будешь: мужик или рабочий? Рабочий? Выходит, наш брат. И много у вас таких?

– Да, почитай, добрая половина солдат. Горюшка хватили через край. Попили с нас кровушки – поумнеешь враз. Такого навидались: как генералы продавали нас японцу с потрохами, а царь-батюшка кресты им на пузо вешал за геройство. Если б воля моя была да силы поболе – повесил бы всех на первом поганом суку. А тут едем эшелоном, слышу – бунтует народ расейский… Вот думаю, мать честная, это дело по мне. Жив не буду, если не подмогну.

Блохин разволновался под пристальным, внимательным взглядом Ивана Герасимовича, душой почуял: башковитый, сильный мужик. Этот знает, куда идти. Этот правде научит, не подведёт.

– Братцы, я уж с вами, – проговорил Блохин. – Век благодарен буду.

– Да что ты взмолился? – Серёгин положил Блохину руку на плечо. – Желаешь, идём с нами. Нынче демонстрация рабочих Пресни. Вот поглядишь, как народ расейский бунтует.

Когда они вошли во двор Прохоровки, Блохин ахнул от удивления: такого собрания народу он отродясь не видывал. Всюду, куда хватало глаз, сидели, стояли люди. Море голов – шапки, картузы, платки… Слышались смех, песни. На ветру развевались кумачовые полотнища…

– Ай да ну, сколько вас! – с восхищением проговорил Блохин.

– Сейчас будет митинг, рабочие будут говорить. Вон там видишь деревянное одноэтажное здание? Это Малая кухня. На крыльце стоят депутаты Совета. Видишь, Иван Герасимович, Страхова – это наша учителька, серьёзная женщина, а вон шапку снял, седой весь, – это начальник военно-боевого штаба Седой, – пояснял Серегин.

Митинг открыл Иван Герасимович. И с первых слов, брошенных оратором в народ, Блохин замер. Он первый раз слышал: люди открыто, не таясь, говорили о свободе, они звали к борьбе кровавой против самодержавия.

То, о чём он думал, сидя в окопах, о чём мечтал, боясь поделиться своей мечтой с товарищем, что понял всем своим нутром бедняка, об этом люди говорили… Он видел радостные, светлые лица, будто люди дождались праздника.

– Товарищи, – доносилось до Блохина, – Совет рабочих депутатов предлагает устроить демонстрацию. Пройдём с флагами и знамёнами по улицам, покажем свою сплочённость…

– Даёшь! – дружно ответили ему. – Ура!

Без суеты, организованно, как-то по-особенному весело, с шутками люди разделились на десятки, становились друг за другом, образуя шествие.

Вставай, подымайся, рабочий народ!

Вставай на врага, люд голодный! —

запел звонкий девичий голос. Песню дружно подхватили. Она окрепла, налилась силой и уже грозно и могуче звала людей:

Раздайся клич мести народной:

Вперёд, вперёд, вперёд, вперёд, вперёд!

– Смотри-ка, друг, – взволнованно проговорил Серёгин, – вот и с Даниловского сахарного пришли, а вон рабочие с завода Шмита, с Грачёва, Оссовецкого… Выходит, вся Пресня поднялась. Почитай, тыщ десять будет!

Демонстрация направилась к Пресненской заставе, потом повернула к Большой Пресне. Подходили к Зоологическому саду.

Вдруг задние ряды дрогнули, заволновались.

«Казаки!» – увидел Блохин. Волнение в народе нарастало, песня замерла. Неожиданно из толпы навстречу казакам бросились две девушки, красное знамя на тонком древке замерло в их руках.

Блохин почувствовал, как похолодели ноги, кровь медленно, толчками ушла из сердца, к горлу подкатил ком, перехватило дыхание. Он схватил руку Серёгина, до боли сжал её и, не отрываясь, смотрел туда, где стояли две тоненькие девичьи фигурки под трепещущим алым полотнищем.

– Наши, прохоровские, – услышал он прерывистый шёпот Серёгина. – В белом платье Наташка, в Совете работает, а та, в цветастом, – Татьянка из прядильного цеха! Смотри, смотри, грудью пошли на казаков. Вот это девки, вот это молодцы!

Блохин увидел, как девушки, вскинув знамя над головой, решительно двинулись вперёд.

– Стреляйте в нас, – зазвенел девичий голос, – убейте нас, живыми мы знамя не отдадим!

Блохин перевёл взгляд на казаков. Те замерли в нерешительности. На их лицах было написано смущение и удивление. Они хмуро посматривали на офицера.

– Казаки, неужели вы будете в нас стрелять? – раздалось из толпы. – За что? Мы такие же люди, как вы!

– Бейте своих офицеров, переходите к нам!

Вдруг задние ряды казаков, повернув коней, рысью двинулись обратно, вверх по Пресне. Глядя на них, повернули коней и остальные.

– Да здравствуют братья казаки!

– Ура!

Блохин кричал вместе со всеми, бросая вверх свою шапку.

Толпа, расступившаяся перед казаками, вдруг сомкнулась и бросилась к девушкам. Их посадили на сплетённые руки, подняли высоко над головами людей и понесли. А они крепко держали знамя и счастливо смеялись.

Глава 6

Все эти дни после демонстрации на Пресне Блохина не покидало странное, впервые переживаемое им состояние восторга и ликования. Где бы он ни был и что бы он ни делал – строил ли вместе с рабочими баррикады, делал ли оружие, слушал ли речи депутатов в Совете, нёс ли охрану вместе с дружинниками – его наполняло чувство радости и счастья от мысли, что он, солдат Блохин, здесь, вместе со всеми, своими руками делает революцию, создаёт свою, рабочую власть.

Многое одобрял Блохин в новой власти: выгнали взашей всех полицейских с Пресни – правильно: что им здесь, толстомордым, делать? Создали при штабе свой рабочий суд, который судил предателей и провокаторов, – и это верно: не предавай рабочее дело. Мастерили сами оружие, в фабричной лаборатории, как он слышал, даже готовили бомбы – по-хозяйски, рассуждал он, потому без оружия что за война?

Но больше всего удивлял и радовал его Совет. «Вот ведь, – нередко думалось ему, – Иван Герасимович простой ткач, мужик, как я или кто другой, к примеру. А как ведёт дело – удивление одно. Или Страхова. Слов нет: образованная, учительница, да ведь баба. А посмотри, как у неё всё башковито получается. Потому и слушает народ и верит». А что слушал и верил народ Совету – это Блохин доподлинно знал. Вот освободились места в спальнях – народ сразу в Совет. И Совет решает: дать их рабочим, которые жили на частной квартире. Или решает Совет закрыть винные лавки, пивные и трактиры, и народ понимает, что это верно, потому как от вина одно безобразие, а сейчас нужон революционный порядок. Бабы поспорили – бегут в Совет, и Совет разбирает. Мужики из соседних деревень, – мало ли у них всяких невзгод, – тоже идут в Совет, потому знают, что Совет – власть своя, посоветует. Э, да мало ли дел у Совета…

Вот и сейчас только что кончилось заседание рабочего суда. Судили начальника охранного отделения Войлошникова. Арестовали его дружинники на улице и сразу привели на Прохоровку. Судили рабочие по всей форме, тут же при всём народе и осудили за преступления расстрелять. Народ одобрил, потому собаке собачья смерть.

Блохин прошёл в Большую кухню. Спустился в столовую. Получил свою порцию каши, сдобренную салом, уселся поближе к окну. Там среди дружинников шёл оживлённый разговор.

Дружинники вспоминали о боях с карателями, перебрасывались шутками, подсмеиваясь друг над другом. Настроение у всех было бодрое, приподнятое. «До чего живуч русский человек, – подумал Блохин. – Ведь намедни какой был бой у Горбатого моста – страсть. Пушки били вперехлёст – с Кудринской, с Ваганьковского и с Николаевских казарм. Да как били! Что тебе Цзинджоу![15] Почитай, залпов двести дали! И ничего. Стоят рабочие. Каратели наблюдательный пункт устроили на колокольнях, на Кудринской, в Большом Девятинском переулке, содят оттуда из винтовок да пулемётов. И опять ничего. Стоит Пресня насмерть!

И ничегошеньки правители с ней не могут сделать. Вот это я понимаю».

– А ну стихни, братцы, на минуту, – сказал молодой дружинник с окладистой светлой бородкой. – Видели, как у Горбатого моста на баррикаде Иван Герасимович дрался? Вместе с нами и впереди всех! Ничего не боится, жизнью своей не дорожит. А почему, хочу я вас спросить? А потому, что он душевный человек. Идёт за наше рабочее дело.

– Ну что ты нам рассказываешь! – сразу набросилось на оратора несколько голосов. – Сами, что ль, не знаем? Он да Седой – всему голова…

– А коли вы такие умные, так не видели ли, во что одет Иван Герасимович? Вот то-то и оно, повесили головы. А что одет он в плохоньком пальтишке, да в такой мороз, пожилой человек, должно быть стыдно нам. Потому я с себя, тёпленький, – парень расстегнул овчинную куртку. – А мне и в пальто жарко. Во мне ещё молодая кровь играет, хоть у бабы моей спросите.

Дружный хохот покрыл слова парня.

– Это ты верно, умно подметил. Он как отец нам…

– Только, поди, не возьмёт…

– Возьмёт, – уверенно сказал парень. – Не может не взять, потому как это от всего сердца, любя, народ ему…

Блохин заглянул к дружинницам. В небольшой комнате с чисто вымытым полом кипела работа: готовились бинты, вата, инструменты. Блохин увидел Ольгу Семёновну в белом фартуке и сестринской косынке. Она что-то энергично доказывала Страховой.

– Нет, Оля, ты не права, тысячу раз не права. Здесь тебе делать нечего. Обучать сандружинниц? Ничего. Это сделает Наташа. Ты же нам нужна для другого. Пойми: мы отрезаны от центра, а связь нужна до зарезу. Сведения, которые ты нам приносишь, – бесценны. Выполнить эту задачу можешь только ты. Сама понимаешь – у тебя пропуск, удостоверение – не придерёшься. Иди, дорогая, храбрая… Мы очень тебе благодарны. – Клава поцеловала Ольгу Семёновну и, обняв за плечи, повела в другую комнату.

Повернувшись, Оля увидела Блохина, приветливо помахала ему рукой, крикнула:

– Филипп Иванович, ты уж поберегись…

– И вы тоже, – улыбнулся ей Блохин. – Поклон от меня Борису Дмитриевичу.

– Непременно.

Блохин вышел во двор, скрутил козью ножку, закурил. Прислушался: было тихо. Изредка кое-где завязывалась перестрелка, и снова всё замирало.

– Поганая тишина, – проворчал себе под нос. – Солдата не проведёшь – затишье перед грозой бывает.

Клава в дверях столкнулась с Андреем.

– Идём с нами, дело есть, – проговорила она, беря его под руку.

В комнате Ивана Герасимовича было накурено так, что люди ходили, будто в тумане плавали. Дружинники пересчитывали боеприпасы – патроны, винтовки из отбитого накануне обоза.

– Отойдём в сторонку, Иван Герасимович, разговор важный.

Иван Герасимович, мягко улыбнувшись, поздоровался с Олей.

– Какие-нибудь новости? – спросил он, отходя к окну.

– Да. И очень неутешительные, – проговорила Клава. – Прибыли семёновцы. Правительственные войска увеличились на тридцать четыре роты и на несколько отделений артиллерии. Восстание в основном подавлено во всем городе. Осталась Пресня. Сам понимаешь, Дубасов сейчас обрушит на нас все свои силы. Надо посоветоваться, что делать. Седой пошёл на Пресненский мост. Скоро будет.

Иван Герасимович сел на подоконник, закусив губу, задумался.

– Послушайте, что же тут думать, когда вопрос яснее ясного…

– Остынь, Андрей, не закипай. Я твоё мнение знаю. Слышал его вчера в штабе, когда ты крушил этих меньшевистских предателей. И был с тобой полностью согласен. Выродки! Распустить свои дружины! Агитировать за прекращение восстания! Вот на деле показали, какие они друзья рабочему классу. Гнать этих капитулянтов с Пресни!

– А ты знаешь, Иван Герасимович, многие из рядовых меньшевиков и эсеров возмущены поведением своих лидеров и переходят в большевистские дружины! – сказала Клава.

– Знаю. И очень этому рад.

– Иван Герасимович, – вставила своё слово Ольга Семёновна. – Я должна буду передать вам ещё письмо от Московского Совета.

– «Решение Московского комитета партии и Московского Совета о продолжении борьбы московского пролетариата»… – глуховатым от волнения голосом читал Иван Герасимович.

– Ура! – ликуя, в один голос крикнули Клава и Андрей.

– Подождите орать, молодежь. Вечером соберёмся в штабе, потолкуем. Андрей, собери начальников дружин, а ты, Клавдия, скажи депутатам. Посоветуемся, что скажет народ.

Расходились из штаба поздно. Впереди была ещё уйма дел: заложить фугасы у Бирюковских бань на Большой Пресне, у Горбатого моста, на заставе, на углу Малой Грузинской и Охотничьего переулка, занять дома и чердаки, что неподалеку от главных баррикад, штабу перебраться в школу Копейкина-Серебрякова, ближе к переднему краю обороны, подтащить патроны, бомбы… Пресненские рабочие готовились к решительному бою.

Андрей догнал Клаву у переулка.

– Клавочка, мне на Пресненский мост, по пути. Пойдём вместе.

– Пойдём, Андрей.

Снег повизгивал под сапогами. Холодно. Тихо. Ясное звёздное небо низко опрокинулось над головами. Дружинники жгли костры у баррикад, грелись. Клава потёрла варежкой руки, подышала на них, потом зябко засунула в рукава шубейки, взглянула на Андрея, улыбнулась и тихо спросила:

– Андрюша, о чём ты сейчас думаешь?

– Завтра, по всему видать, будет трудный день. Седой верно говорил: надо ждать окружения. А думать об этом сейчас не хочется, сейчас… когда я с тобой. О тебе думаю, родная моя, любая… Веришь, вот днём на баррикаде, бой идёт, и всё равно о тебе думаю, будто ты рядом со мной… Потому – люблю очень. Хочу быть всегда с тобой, всю жизнь рядом… Идти вместе, держать твою руку. – Андрей обнял Клаву за плечи. Они остановились, прислонясь к воротам.

– Озябла?

Он расстегнул кожух, распахнул полы, прикрыв ими Клаву, крепко обнял. Клава прижалась холодной щекой к тёплой груди Андрея, услышала медленные и сильные удары сердца. Просунула руки ему под мышки, обняла, крепко прижавшись, подняла ясное, счастливое лицо.

– Родной…

Андрей поцеловал её в глаза, в заиндевевшие ресницы, в щёки, губами отодвинул платок, нашёл губы и приник к ним. Так и стояли они, забыв обо всём на свете, среди баррикад мятежной Пресни, счастливые, одни со своей любовью.

Совсем рядом грохнул выстрел. Оба вздрогнули, очнувшись.

– Андрюша, надо идти…

– Ну подожди немного, – шептал Андрей. – Не могу от тебя уйти. Подожди…

– Надо, Андрюша. – Клава потихоньку освободилась из объятий Андрея, застегнула ему кожух, взяла его горячие руки в свои. – Андрюша, пора. Завтра увидимся.

– Да, завтра увидимся, – повторил Андрей, снова целуя её глаза, губы, руки в пушистых варежках…

Утром 16 декабря стало очевидным полное окружение Пресни. У Дорогомиловского моста, у Ваганьковского кладбища враг установил артиллерию. Пехота с пулемётами залегла на берегу Москвы-реки, казаки – близ Шелепихи. Пехота с артиллерией двинулась на Горбатый и Пресненский мосты.

В семь часов лёгкая артиллерия ударила по Прохоровской мануфактуре. Одновременно загрохотали пушки возле баррикад Пресненского и Горбатого мостов.

Наташа сидела на бревне возле опрокинутой бочки. Бой шёл, по её предположению, уже несколько часов. Она привыкла к грохоту пушек, к свисту пуль. Не впервой на баррикадах! Её санитарный пункт работал исправно. Вечером Клавдии придётся её похвалить. Шутка ли, на самой боевой баррикаде возле Пресненского моста! Впрочем, если по-серьёзному, то хвалить, конечно, не за что. Подумаешь, перевязать раненого! Вот драться самой, с винтовкой в руках, это да, это она понимает!

Наташа посмотрела на дружинников. Многие были ранены, но никто не покинул баррикады. Вон Андрей: пуля зацепила его в плечо, а ему и горя мало, командует всей баррикадой. А этот, неподалеку от неё, солдат, порт-артурец. Ишь как бьёт: редко, но наверняка.

Артиллерийская канонада стихла.

– Приготовься, братцы, – хрипловато крикнул Блохин. – Сейчас пойдут в атаку.

– Разберите бомбочки, подпустите поближе! – голос Андрея.

Наташа выглянула в просвет между досками, увидела, как бежали, пригибаясь к земле, люди в серых шинелях. Уже в который раз сегодня они вот эдак пытались взять баррикаду, но откатывались обратно, оставляя на снегу убитых. Она уже знала: сейчас их подпустят поближе, потом Андрей крикнет…

– Готовсь, ребята, – раздался голос Андрея. – Бей их! Огонь!

Грохот разорвавшихся бомбочек, треск винтовочных залпов. Солдаты смешались и бросились назад. И тут же, покрывая все звуки улицы, ударили пушки. Всё злее, всё ожесточённее гремели залпы.

– Хоть бы одну пушечку, – чуть не плакал Блохин. – Мы б им показали кузькину мать…

Раненых становилось больше. Наташе уже некогда было смотреть, как идёт бой. Она еле успевала перевязывать, а тяжелораненых отводить с баррикады во двор, в безопасное место. На помощь ей подошли другие женщины.

– Патроны! – раздался голос Андрея. Наташа бросилась к ящикам. Первый, пустой, она оттолкнула ногой, открыла другой и в ужасе замерла: патроны были на самом дне.

– Патроны даёшь!

Наташа судорожно насыпала в фартук, кинулась к Андрею, высыпала.

– Патроны все, – упавшим голосом сказала она.

– Как все? – резко повернув голову, Андрей впился в неё глазами.

– Так, все, последние. – Наташа увидела осунувшееся лицо Андрея, глубокие морщины около глаз и рта.

– Блохин, ко мне! Дуй что есть мочи в штаб, к Страховой. Скажи, чтоб патронов, скорее…

– Есть! – Блохин повернулся и опрометью бросился в ворота через проходной двор к штабу.

В штабе Блохин застал Ивана Герасимовича и Серёгина.

– Патроны на Пресненский мост! – одним духом выпалил Блохин. – Мало осталось.

– Отправляйся вместе с Серёгиным в Тишинский переулок к Терехову. Там Страхова. Она затем и пошла, поможете ей. Быстрее только!

Стрельба нарастала, но Серёгин и Блохин, не обращая на неё внимания, перелезли через высокий каменный забор, прошли глухими дворами и оказались в Тишинском переулке.

Часовня у вокзала была заполнена людьми до отказа. Многие стояли с зажжёнными свечами. На амвоне что-то уныло гнусавил поп. Около часовни тоже было много народу, судя по одежде – преимущественно рабочие. Они собрались здесь в надежде спастись от жестокой расправы карателей.

Где-то совсем близко трескуче грохнул пушечный выстрел, и тотчас последовал разрыв шрапнели.

– На картечь бьют, – определил Блохин.

Несколько человек выглянули за угол церкви и в ужасе отпрянули назад: вблизи, прямо перед ними, взвился чёрный султан взрыва.

– Ох, господи, что же они, изверги, делают?! По церкви и то стреляют! Где же от них, проклятых, можно спастись? – испуганно запричитали женщины.

Вновь и вновь гремели пушечные выстрелы. Теперь начался обстрел двухэтажного здания детского приюта. После первых же выстрелов десятки ребят с визгом и воплями высыпали на улицу и в страхе, полураздетые, разбежались в разные стороны.

Пятеро маленьких ребятишек замешкались на улице, заливаясь слезами. К ним подбежала в белом халате и косынке воспитательница, сгребла детей, прижимая к груди, загородила своим телом. Тонко пропела пуля – женщина замертво упала на мостовую. Ребята заревели пуще прежнего. К ним, забывая об опасности, бросились несколько работниц и унесли детей с улицы в ближайшие подворотни.

Вскоре обстрел прекратился, и толпа «молящихся» стала расходиться по домам. Когда поп в сопровождении пономаря вышел из часовни, Серёгин поманил за собой Блохина и вместе с ним через боковую дверь зашёл в пристройку, примыкавшую к алтарю церквушки. Там они застали двух мужчин и женщину, перевязанную по-бабьи, крест-накрест, платком.

– Товарищи, где ж оружие и патроны? – обратился к ним Серёгин. – Нас послали за ними…

Высокий, похожий на борца мужчина покосился на Блохина.

– Свой! – коротко бросил Серёгин.

– У меня всё готово, – сказала Страхова. – Орудие и патроны упакованы. Нужно только доставить их до места.

– Попробуй подвези оружие на пресненские баррикады, – насупил брови рабочий, похожий на борца. – По ним не только из ружей, а из пушек и пулемётов бьют.

– А ты послушай, товарищ Терехов, что Страхова придумала, – ответил ему низенький пожилой мужчина в здоровенных валенках и облезшей каракулевой шапке.

– Говори, – обернулся Терехов к женщине.

– Рискованно, но возможно, – предупредила та и начала излагать свой план. – Тут невдалеке – похоронное бюро. Там есть катафалк с лошадьми. Что, если на катафалк поставить гроб, наполнить его оружием и патронами и направить на Ваганьковское кладбище через Пресню под видом похорон. Я за гробом пойду как провожающая, буду голосить по-бабьи… Товарищ Федосеев, – кивнула она на пожилого рабочего, – поведёт лошадь под уздцы. Дело остаётся только за попом… Без попа ничего не выйдет.

– Надо взять такого товарища, которого здесь не знают. Может, вот этот товарищ, – глянул Федосеев на Блохина, – согласился бы… Он даже похож на здешнего попа. И ростом подходит, и рыжеватый такой же, и даже с рябинкой малость.

Все обернулись к Блохину.

– Вид-то у него совсем не поповский, да и, хоть немного, знать надо поповское дело, молитвы там разные, – усомнился в успехе предложенной затеи Терехов.

– Товарищи, дело, конечно, рискованное, но как быть? Патроны нужны. Их ждут. Медлить нельзя. – Клава подошла к Блохину. – Сейчас раздобудем вам на голову поповскую скуфью, поверх шинели натянем ризу, в руки – крест, кадило, и будете поп как поп, – заключила она.

Что-что, а поповская роль была совсем не по душе Блохину, но он знал – патроны нужны, их ждут на баррикаде. На поповские принадлежности Блохин глядел с явным отвращением.

На него поверх шинели натянули серебряную ризу. Она оказалась как раз впору. Затем нашли скуфью и надели на голову. Серегин достал ножницы и подровнял рыжую, росшую кустами бороду, причесал волосы, на руки Блохину напялили перчатки, чтобы не было видно его широких и грубых кистей.

– Теперь возьмите крест и кадило и помахивайте ими, – распорядилась Страхова.

Блохин повиновался.

– Ну как?

– Замечательно! – воскликнула она. – Вы, товарищ…

– Блохин Филипп Иванович, – представился Блохин.

– Вы, Филипп Иванович, выглядите настоящим батюшкой, – продолжала Страхова. – Нужно только, чтобы движения у вас были более медленными, степенными, даже торжественными. Ведь вы служитель самого господа бога и вокруг все – ваша паства, а вы – пастырь, добрый и уверенный в себе. Ничто житейское, даже смерть, не тревожит вас. Вы убеждены, что без воли божьей ни один волос не упадёт с вашей головы, что только бог волен в вашей жизни и смерти. Поэтому вы так смело и идёте навстречу явной смертельной опасности.

– Мне бы водочки, тогда и сам чёрт не брат, – вздохнул Блохин.

– Нет, этого нельзя, – воспротивился Федосеев. – Тут чуть перехватишь, всё дело погубишь.

– Что ж, так – значит, так, – смирился Блохин. – Давайте скорее катафалк, гроб… Очень запахи поповские не люблю, и особенно – когда ладаном несёт…

– Молодец, Филипп Иванович, – посмотрел на Блохина Серёгин. – Знал Митрий, с кем подружить, царство ему небесное.

Затем сходили в церковный подвал, где лежали покойники в гробах, ожидая своей очереди на похороны. Из одного вынули покойника, а гроб отнесли в церковь. От длительного пребывания мертвеца гроб сильно пахнул мертвечиной. Блохин даже нос зажал, когда гроб внесли в церковь.

– Воняет? Это хорошо, меньше будет подозрений, – утешила Клава.

– Так, значит, решено: вы, товарищ Федосеев, – обернулась к рабочему Клава, – ведёте лошадь и после первой баррикады увозите катафалк в первый попавшийся переулок. Товарищ Блохин тоже только доводит катафалк за первую баррикаду, а затем идёт с вами дальше вместе с пустым гробом, а я остаюсь на баррикаде или в ближайшей подворотне, – распределяла роли участников траурного шествия Страхова.

Глава 7

Через полчаса приготовления были закончены. Около часовни стоял катафалк с белым глазетовым гробом, доверху нагруженным оружием и патронами, а также перевязочным материалом. «Священник» ходил вокруг катафалка и, напевая что-то себе под нос, усиленно кадил на «покойника». За катафалком, в чёрном платке, низко повязанном по самые глаза, шла, горько плача, женщина, охватив обеими руками гроб.

– Ну, трогай, сердешный, – прохрипел простуженным голосом «поп».

Мужик дёрнул лошадь за уздцы. Выйдя на Малую Грузинскую улицу, похоронная процессия направилась к Большой Пресне.

Блохин шёл медленно, степенно, держа в правой руке серебряный крест, а в левой кадило, из которого густо клубился благовонный дым ладана. Когда катафалк поравнялся с подворотней, где столпилось десятка полтора мужчин и женщин, прятавшихся от обстрела, Блохин вскинул голову вверх, осенил толпу крестным знамением и елейным голосом провозгласил:

– Мир вам, люди православные! Да осенит вас господь бог своею благодатью!..

Почти все сняли шапки и набожно закрестились. Ободрённый таким эффектом, Блохин начал вполголоса напевать те немногие церковные фразы, которые сохранились с детства в его памяти.

– Свят, свят господь бог всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь!

К нему подбежала женщина и тревожно предупредила, что на Большой Пресне каратели по всем бьют из ружей, а то и из пушек. Но «батюшка» не растерялся и, вспомнив недавнее наставление Страховой, проговорил смиренно:

– Без воли божьей ни один волос не упадёт с головы человеческой. Только бог волен в жизни и смерти человека…

Эти слова убедили женщину, что перед ней готовый идти на любые муки священник, и, наклонившись, она чмокнула «святого» в руку. Блохин так смутился, что едва не обозвал её дурой.

– Целуй икону, а не мою многогрешную руку, – недовольно буркнул он и снова закадил ладаном: – Паки, паки миром господу помолимся…

На углу Малой Грузинской и Большой Пресни стоял отряд солдат, простреливая прилегающие кварталы улицы. Один из унтеров подбежал к Блохину предупредить «духовного пастыря», что по Пресне ехать нельзя.

– Наши-то, конечно, вас не тронут, а дружинники мигом пристрелят, – добавил он.

Блохин уже привычным жестом осенил крестом солдат, призвал мир на их головы и спокойно пошёл дальше, на Большую Пресню.

Слева, со стороны Зоологического сада, по направлению к Ваганьковскому кладбищу била артиллерия. Снаряды со зловещим визгом проносились над головами, рвалась шрапнель, осыпало улицу свинцовым дождём, осколки звенели, падая на мостовую и крыши домов. В воздухе мелодично посвистывали ружейные пули, с характерным треском ударяясь о стены и мостовую. Но катафалк по-прежнему неторопливо двигался по Пресне. Священник направо и налево благословлял людей, в страхе забившихся в подворотнях и за углами зданий. Ведущий под уздцы лошадь Федосеев, приседая при каждом близком выстреле, всячески торопил Блохина. Зато Страхова, взявшись рукой за катафалк, устало шла за гробом. Казалось, её решительно ничто не пугало.

По ту сторону Большой Пресни разгорался пожар. К небу поднимались огромные клубы чёрного дыма, застилая и улицу. Когда траурная процессия подошла к преграждавшей улицу баррикаде, Блохин высоко поднял вверх крест и благословил им дружинников, которые с удивлением, настороженно смотрели на него, ожидая какой-либо провокации, и не понимали, что им надо делать. Но тут подошла к баррикаде Клава и что-то сказала.

– Клава, ты? – услышала она голос Андрея.

– Я!

Дружинники бросились быстро разбирать баррикаду у одной из стен.

Наблюдавшие за катафалком солдаты сделали по баррикаде несколько выстрелов. Но Блохин издали осенил их крестом. Стрельба стихла, и катафалк благополучно миновал баррикаду.

Едва он скрылся от глаз солдат за баррикадой, как дружинники бросились к гробу и, подняв крышку, быстро разобрали оружие, патроны, медикаменты. Затем гроб вновь поставили на катафалк. Федосеев сел на облучок катафалка и поехал дальше по направлению к кладбищу. Блохин снял крест, скуфью, бросил кадило. Снять же узкую ризу не смог и, как был в ней, подхватил свободную винтовку, занял место среди дружинников, изредка отвечающих на выстрелы солдат.

– Ну, теперь держись, Ваше благородие, – весело поблескивая глазами, проговорил Андрей, заряжая винтовку.

– Как там дела, товарищ Страхова?

– Какие новости, Клава? – неслось с разных концов баррикады.

– Товарищи! Пресня стоит неприступной крепостью! Враг ввёл в действие тяжёлую артиллерию. В течение нескольких часов бил по Прохоровке, по заводу Мамонтовых, по фабрике Шмита, против нас стянули крупные соединения пехоты, казаков, но нигде, слышите, товарищи, нигде враг не смог ступить на Пресню. Рабочие Пресни героически сражаются за свою свободу! Да здравствуют герои-дружинники! Да здравствует Красная Пресня!

– Ура! – дружно ответили с баррикады.

Ударил залп, осколок снаряда срезал, как ножом, древко красного знамени. Наташа увидела, как знамя, качнувшись, стало медленно падать.

– Знамя, знамя! – крикнула она, бросившись к поникшему алому полотнищу. Вскинув знамя над головой, она высоко подняла его над баррикадой.

Вставай, подымайся, рабочий народ!

Вставай на врага, люд голодный… – звонко запела она, бесстрашно смотря в сторону карателей.

Раздайся клич мести народной…

– Наташка, сумасшедшая, что ты делаешь! – бросилась Клава к подруге. Но не успела. Тонкий свист пули оборвал песню. Покачнувшись, Наташа рухнула на руки Клавы.

Вперёд, вперёд, вперёд… —

прошептали её побледневшие губы. Дружинник рванул древко знамени и прочно водрузил его на прежнем месте, самом высоком на баррикаде. Порыв ветра выпрямил красное полотнище, и оно свободно заплескалось над рабочими.

Наташа открыла глаза, долго смотрела на плачущую Клаву, Андрея, на дружинников, потом перевела взгляд на небо, ясное и по-зимнему синее, на кроваво-красное знамя, развевающееся на ветру, тихо прошептала:

– Пусть всегда реет красное знамя над Пресней… Над Красной Пресней…

Вечером 16 декабря на Пресне стало известно решение Московского комитета и исполнительного комитета Московского Совета о прекращении вооружённой борьбы.

Ночью в Малой кухне собрался Пресненский Совет рабочих депутатов.

– «Новая схватка с проклятым врагом неизбежна, – читала Клава листовку Московского комитета, – близок решительный день. Опыт боевых дней многому нас научил, этот опыт послужит нам на пользу в ближайшем будущем.

Славные борцы за свободу и счастье рабочего класса, бессмертные защитники баррикад доказали и нам, и рабочим всей страны, что мы можем бороться не только с ружьями и нагайками, но и с пушками и с пулемётами. И теперь, как и в первые дни, гордо развевается красное знамя на наших баррикадах…

Мы не побеждены… Но держать без работы всех рабочих Москвы дольше невозможно. Голод вступил в свои права, и мы прекращаем стачку с понедельника. Становитесь на работу, товарищи, до следующей, последней битвы! Она неизбежна, она близка…

Ждите призыва! Запасайтесь оружием, товарищи! Ещё один могучий удар – и рухнет окончательно проклятый строй, всей стране ненавистный.

Вечная память погибшим героям-борцам, вечная слава живым!..»

Все долго молчали. Клава смотрела на худые, заросшие, постаревшие за эти несколько дней лица рабочих, на их воспалённые от бессонницы глаза, на заскорузлые от работы руки, которые только что держали винтовку. Нарушил молчание Иван Герасимович. Он встал и долго, как Клава, смотрел на своих друзей, потом тихо, медленно подбирая слова, заговорил:

– За последние дни особенно стало ясно, какая сила – рабочий класс и его партия. Мы доказали всему миру, своим палачам, на что способны, когда дело идёт о нашей свободе. Нас не обманешь больше посулами да обещаниями. Хватит! Царь-батюшка накормил нас пушками да свинцом. Свою свободу мы завоюем только своими руками.

Но час наш ещё не пробил. Палачи сейчас сильнее нас. Продолжать борьбу – выходит, дать злодеям перебить наших лучших людей. Они только этого и хотят – выжечь, потопить в крови. Московский Совет правду говорит – кончим восстание организованно. Сохраним оружие, выведем людей, сбережём силы для новых боёв…

Иван Герасимович остановился, потёр рукой глаза, провёл по волосам.

– Да, товарищи, в этом сейчас наша задача. – Он опять остановился, обвёл взглядом слушавших его людей. – Как вы думаете? Что ты скажешь, Кузьма?

Кузьма, худой, с обвисшими прокуренными рыжими усами, неторопливо встал, одёрнул куртку и неожиданно высоким и нежным голосом сказал:

– Что ж, Иван Герасимович, думать и гадать тут нечего. Сами понимаем, не без голов. И молчим мы тут не потому, что сумлеваемся, а больно уж уходить с Пресни неохота, своя она, родная. Кровь за неё проливали…

– Так вернёмся ещё, дядя Кузьма, – перебил его молодой голос.

– Ну дык и я говорю, что вернёмся, а я что, разве другое толкую?

Клава вышла в коридор, присела на подоконник, прислонилась спиной к стеклу. Окна запорошило снегом в палец толщиной, но холода она не чувствовала. Устало прикрыла глаза. Кончилось заседание Совета, сейчас кончится совещание боевого штаба. На нём все начальники дружин. До неё доносился голос Седого, его распоряжения…

– Клавочка, устала, дорогая? – очнулась она от тихого голоса Андрея. Он сидел тоже на подоконнике, держал её руку в своей. – Кончилось заседание. Вот послушай – последний приказ штаба:

«…Мы начали, мы кончаем… Кровь, насилие и смерть будут следовать по пятам нашим. Но это – ничего.

Будущее – за рабочим классом. Поколение за поколением во всех странах на опыте Пресни будут учиться упорству…»

– Осталось несколько часов. С утра каратели начнут гвоздить по Пресне. Тяжёлую артиллерию подтянули… А сколько ещё надо сделать.

Помолчали. Андрей смотрел на Клаву, на её бледное тонкое лицо, чёрную, выбившуюся из-под платка прядь волос.

– Вот что, Андрюша. – Клава сняла варежку, тёплой рукой провела по небритой щеке Андрея. – Хотела сказать тебе… Поберегись немножко… Нам ещё жить надо… – Голос её осёкся, она замолчала, прикусив губу, но глаз не отвела. Большие, тёмные на похудевшем бледном липе, они смотрели на Андрея не мигая. – Ведь я тоже очень люблю тебя, на всю жизнь… А сейчас пока, до свидания… Поцелуемся, Андрей.

Они встали и, крепко обнявшись, поцеловались крест-накрест по-русски три раза.

Потом Клава быстро пошла к выходу. В дверях оглянулась: Андрей стоял и смотрел ей вслед.

– Так, значит, Патриаршие пруды. Борейко. Квартиру помнишь.

Она в последний раз улыбнулась ему, посмотрела, как он, взмахнув рукой, кивнул ей головой и тоже улыбнулся. В улыбке сверкнули его белые зубы.

Блохин узнал о приказе штаба на баррикаде. Дружинники молча выслушали Андрея:

– Заложить фугас, самим отходить к Пресненской заставе. Оружие сдать в указанные приказом места. Установку фугаса поручаю тебе, Блохин.

– Ты бы с нами, Андрей. Привыкли к тебе, всё веселее вместе.

– Сейчас не могу, ребята. На Прохоровку надо – снять посты, ликвидировать боеприпасы – приказ штаба. На заставе встретимся. – И, крепко пожав руки товарищам, он зашагал вверх по Большой Пресне.

Дружинники обстоятельно, по-хозяйски собирали оружие, осматривая в последний раз свою баррикаду.

– А жаль всё-таки отдавать её карателям. Здорово она нам послужила.

Блохин распоряжался, как лучше заложить фугас.

– Чтоб в самую душу им, сволочам…

Чуть брезжил рассвет. Было особенно, по-утреннему, холодно и неуютно.

– Поди, часа четыре будет. Рано ещё… Сейчас самый сон. В аккурат к бабе под бочок…

– Вот он тебе саданёт под бочок, сразу жарко станет. Собирайся живей.

Вдруг ночную тишину разорвал залп. Первые снаряды пронеслись с воем над головами, затем один из снарядов дал недолёт и обсыпал дружинников вихрем свинцовых пуль. Блохин понял, что следующий снаряд попадет прямо в баррикаду.

– Сматывай, ребята, удочки, иначе всех нас сейчас прихлопнут, тяжёлое бьёт. С этой шутки плохи, – скомандовал Блохин дружинникам и, низко пригнувшись к земле, юркнул в ближайшую подворотню.

За ним последовали другие защитники баррикады. Будто гигантские молоты, били частые разрывы снарядов по баррикаде. В воздух взлетали брёвна, куски железа, щепа. Одновременно солдаты с криками «ура» пошли в наступление. Но только они приблизились к баррикаде, как раздался оглушительный взрыв.

– Ура! Бей их! – выскочили из ворот дружинники, забрасывая бегущих солдат бомбами-македонками.

Атака семёновцев захлебнулась. Дружинники бросились в ворота соседних домов, ожидая повторения наступления.

– Братцы, гляди-ка, – выглянув из ворот, закричал Блохин, – вот это номер, испугались нашего фугаса семёновцы, отступили! И, видать, наступать не собираются. Пошли-ка и мы на баррикаду, что раньше времени уходить!

Солдаты больше активности не проявляли, вяло постреливая в сторону баррикады.

– Чудное дело получается, – не вытерпел Блохин, – не пойму что-то, чего это они присмирели. Не иначе, как прорвались на Пресню в другом месте.

– Тикать надо, товарищи, – проговорил молодой дружинник, – да и время, должно, уж много…

Дав залп из винтовок в сторону семёновцев, дружинники покинули баррикаду и направились к заставе.

Только спустя много времени, поняв, что рабочие ушли с баррикады, семёновцы рискнули подойти к ней. Заняв баррикаду, солдаты бросились обыскивать близлежащие дома, вытаскивали всех захваченных в них жителей на улицу. Человек пять мужчин отвели в глубь двора. Среди них один был в форменной фуражке с кокардой. Он ни за что не хотел подчиняться солдатам и громко протестовал против насилия.

– Я буду на вас жаловаться господину градоначальнику. Я чиновник четырнадцатого класса, коллежский регистратор. Вы не имеете права приравнивать меня к рабочим. Я личный дворянин! – громко выкрикивал он.

– Что с ним делать, вашбродие? – обратились солдаты к своему командиру.

– Набейте морду и отпустите! – приказал офицер.

Чиновника несколько раз ударили по шее и пинками выпроводили со двора.

Остальные четверо, в простых поношенных пальто, видимо из рабочих, хмуро стояли, окружённые солдатами. Вдруг один из них выхватил винтовку из рук зазевавшегося солдата и, вскинув её наперевес, бросился на офицера. Но солдаты прикладами сбили его с ног и начали топтать своими сапожищами. Рабочий стонал и старался, как мог, прикрыть своё лицо.

– Да не возитесь вы с этой сволочью! – крикнул офицер и выстрелил несколько раз подряд в истерзанное, распростёртое на заснеженной окровавленной земле тело рабочего.

В это время открылось окно во втором этаже, и из него высунулась женщина с большим тазом в руках. Солдаты задрали головы, глядя на неё. Тогда женщина выплеснула содержимое таза им на головы.

Поднялся страшный вой. Солдаты смахивали с лиц едкую жидкость и тем ещё больше усиливали обжигающее действие. Острый запах серной кислоты всё усиливался.

– Не растирайте руками, дурни, кислоту по мордам. Смывайте её водой, – скомандовал офицер.

Многие солдаты были тяжело изувечены крепкой кислотой.

По распоряжению офицера дом тщательно обыскали, удалось задержать ту женщину, которая облила серной кислотой. Она была ещё совсем молода, миловидна, но держалась смело до дерзости.

– Убивайте меня, палачи, но мои метины на ваших подлых мордах останутся до самой смерти! – дерзко бросила она в лицо офицеру и солдатам.

– Вспороть ей брюхо! – распорядился офицер. Женщину увели в сторону, задрали юбку, и кто-то из солдат полоснул штыком по её животу. Она дико закричала. Один из солдат сжалился над ней и приколол её.

С Пресненской заставы, куда с другими дружинниками попал Блохин, хорошо была видна вся улица Большая Пресня, перегороженная в нескольких местах баррикадами. Внизу, недалеко от зоопарка, уже хозяйничали солдаты. Ближе к заставе ещё виднелись красные флажки на баррикадах, но и там уже не было дружинников, и только трусость мешала солдатам снять эти баррикады. Не решаясь подойти к ним, пехота и артиллерия продолжали сильно обстреливать их. Правее горели мебельная фабрика Шмита и жилые дома. С Кудринской площади пушки били прямо по пожарищу. Огромные багровые языки взлетали всё выше и выше. Грохнул сильный взрыв, и во все стороны вместе со снопами искр разлетелись огненные головёшки. Сразу задымились крыши соседних деревянных домов. Пожар разрастался. Было видно, как десятки людей пытались гасить новые очаги огня, спасая своё жилье и имущество. Но над ними тотчас разорвалось несколько шрапнелей, и перепуганные, искалеченные люди исчезли с крыш.

В то время со стороны Ваганьковского кладбища раздался гулкий артиллерийский залп, и над пожарищем разорвалось ещё несколько снарядов.

– Вперехлёст взяли: бьют и с Кудринки, и с Ваганькова. Конец Пресне приходит. Заберут её каратели!

– Тикать отсюда надо. Иначе всех, как куропаток, перестреляют, – слышалось в толпе.

На заставу стекалось всё больше и больше дружинников. Они внимательно вглядывались в сумерки, стараясь найти выход из окружения.

– Вот что, товарищи, – обратился к ним Иван Герасимович. – Будем пробираться к Ваганьковскому кладбищу. Там, правда, стоит артиллерия, но пехоты совсем мало. Нагрянем на них из темноты с разных сторон, вызовем панику, а сами тем временем вырвемся с Пресни.

Глава 8

Дружинники разбились на небольшие группы и начали пробираться от заставы к Ваганьковскому кладбищу. Маленькие покосившиеся деревянные домики, дровяные склады, штабеля леса – всё это служило им хорошим прикрытием для наступления.

Не встречая никакого сопротивления, дружинники незаметно перелезли через забор кладбища и на площади перед главным входом на кладбище увидели две пушки, которые прикрывал взвод пехоты. Артиллеристы вели прицельный огонь по пожарищу и по Большой Пресне, разбивая баррикады у Пресненской заставы.

Пехотинцы с интересом следили за стрельбой и меньше всего думали о прикрытии пушек от внезапного нападения дружинников. Неподалеку от орудий расположились артиллерийские упряжки и зарядные ящики с патронами.

Офицеры находились немного в стороне и с крыш домов наблюдали за результатами стрельбы. Около наблюдательного пункта стояли ординарцы с офицерскими лошадьми.

Дружинники вышли во фланг и тыл орудиям. По условному сигналу они дали дружный ружейный залп по солдатам и бросились к пушкам. Не ждавшие нападения артиллеристы заметались около пушек. Подлетели передки и успели одно орудие вывести на карьер с позиции.

Но лошади другого орудия оказались ранеными и не смогли подъехать к пушке. Перепуганные номера бросили пушку и скрылись в темноте. Пехота последовала за ними. Офицеры, как воробьи, слетели с крыши. Они уже твёрдо усвоили из боев предыдущих дней, что офицерам дружинники пощады не дают, и потому, вскочив на лошадей, карьером помчались в темноту. О сопротивлении никто из них не подумал.

Дружинники подошли к оставленной солдатами пушке. Возле неё лежало несколько снарядов, но среди рабочих артиллеристов не оказалось. Тут подошёл Блохин.

– Угостим царских палачей из их же пушки! – предложил он. – А ну, ребята, подсобляй! Я за наводчика, а вы слухайте мою команду.

В темноте трудно было разглядеть деления прицела, но это мало смущало Блохина. Он на глаз придал орудию угол возвышения и навёл его на взблески выстрелов на Кудринской площади. Сам зарядил пушку, поставил шрапнель на пятьдесят делений, дёрнул за шнур. Пушка с грохотом откатилась по накатнику и снова встала на своё место. Снаряд разорвался где-то около зоопарка.

– Надо прицел прибавить, – решил Блохин.

Новый снаряд разорвался уже над Кудринкой.

Выпустив все снаряды по Большой Пресне, где уже хозяйничали солдаты-семёновцы, Блохин снял с пушки замок и прицел.

– В колодец их! – распорядился он.

– Расходись! – приглушенно донеслась из темноты команда.

Блохин стал пробираться к Трехгорной заставе, а оттуда по Нижне-Пресненской улице к Кудринской площади, а там и Патриаршие пруды рядом.

Невдалеке догорала мебельная фабрика Шмита и дымились пепелища других, более мелких строений. По всем улицам продвигались отряды солдат. Было очевидно, что вся Пресня занята царскими войсками. Об одном сейчас думал Блохин, – как бы скорее выйти к зоопарку и попасть к Борейко.

Впереди он увидел рабочего в чёрном поношенном пальто, который шёл с винтовкой в руке.

«Вот дурак! – мысленно выругал его Блохин. – Наскочат солдаты, мигом под расстрел попадёт».

В это время из-за угла показался отряд семёновцев. Их нетрудно было узнать по белым поясам на шинелях. Блохин подбежал к рабочему, вырвал у него из рук винтовку и процедил сквозь зубы:

– Беги, растакой сын, покеда тебя не прикончили! Подсумки тоже скинь.

Молодой парень сразу смекнул, что его хотят спасти от карателей. Не раздумывая долго, он исчез в темноте, а Блохин с винтовкой и двумя подсумками вышел к семёновцам.

– Стой! Куда прёшь? – окликнули его солдаты.

– Дезертир? – подскочил к нему офицер.

– Никак нет, вашбродие! Портартурец я. Сегодня в Москву с Дальнего Востока приехал, – ответил Блохин.

– А винтовка откуда? – допрашивал офицер.

– У цивильного отобрал. Вижу, идёт по улице с ружьём. Думаю: по какому такому праву цивильный ходит с казённой винтовкой? Отобрал я у него оружие, а тут как раз ваши солдатики идут – ну, я и подошёл к ним, чтобы передать им винтовку и подсумки, – пояснил Блохин.

– А почему самого цивильного не задержал? Это же мятежник был, понимаешь, дурья голова! – топнул от возмущения ногой офицер. – Отвечай, где он?

– Убёг, вашбродие! В темноте сховался, нигде его не видать, – оглянулся по сторонам Блохин.

– Убёг, убёг, – зло передразнил его офицер. – За то, что ты упустил рабочего-повстанца, мы тебя самого расстреляем, – пригрозил офицер. – Как на Пресню попал?

– Послал меня командир роты, поручик Борейко, купить кой-чего пожрать, а я заблудился, – соврал Блохин. – Туда пойдёшь – стреляют, в другую сторону подашься – тоже палят. С ног сбился… Год в Артуре воевал, три ранения имею, два креста получил, пошёл сполнять приказание командира и… Вашбродие, извольте на мои бумажки посмотреть, – протянул он свои документы офицеру.

– Посмотри, что там у него! – небрежно бросил офицер унтеру.

– Давай сюда, – подвёл унтер Блохина к фонарю и по складам принялся читать бумаги. Эта процедура заняла довольно много времени.

– А ты, часом, не переодетый цивильный? – подозрительно оглядел его унтер.

– Хочешь, портки скину и казённое клеймо покажу? – предложил Блохин.

Унтер распахнул его шинель и обыскал.

– Цивильные тебе ничего не давали?

– Да на какого лешего они мне? Говорю же, заблудился. Ведь впервой я в Москве, – уверял Блохин.

– Ну как, разобрался? – подошёл офицер.

– Так точно, Ваше благородие, – ответил унтер. – Бумажки хорошие. Видать, настоящий герой. Кровь в Артуре проливал…

– Всё равно расстрелять, чтобы не шлялся где не надо! – махнул рукой офицер.

– За что же, вашбродие? – перепугавшись не на шутку, насупился Блохин. – У меня жена, дети, за престол воевал, а тут расстрел незнамо за что!

– Ты артиллерист? – справился офицер.

– Так точно, вашбродь, артиллерист, Квантунской крепостной артиллерии бомбардир-лабораторист.

– Это ещё что за должность? – удивился семёновец.

– В лаборатории, значит, снаряды снаряжаем порохом или пироксилином, – объяснил Блохин.

– Всё ты врёшь, – не поверил офицер и обернулся к унтеру: – Позови-ка кого-либо из господ офицеров-артиллеристов. Сейчас разберёмся, что это за птица.

Подошёл артиллерийский поручик, и семёновец поделился с ним своими сомнениями относительно Блохина. Поручик просмотрел документы Блохина.

– Кто у тебя был командиром артиллерии? – спросил он.

Блохин назвал.

– А ротой кто командовал?

– Их благородие поручик Борейко.

– А какой он из себя?

– Здоровенный такой. Выше вас на голову, вашбродие. Водку пить был страсть здоров. Ведро выпьет и не пьянеет, – с уважением произнёс Блохин.

Офицеры захохотали.

– Герой, значит, вроде тебя? – усмехнулся семёновец.

– Правильно. Я этого Борейку знаю, вместе в артиллерийском училище были. Детина ражий и выпивох здоровый. Любого на курсе мог перепить и никогда пьяный не был, – проговорил поручик.

– Так точно! – поддакнул Блохин. – Да изранило их в Артуре. На двух костылях ходят и больше стакана водки не кушают! Беда, да и только!

– Морду он тебе часто бил? – справился семёновец.

– Без дела не дрались! А за дело и обижаться нечего, – дипломатически ответил Блохин.

– Правильно, – одобрительно кивнул поручик.

– Врёт он или нет? – спросил семёновец артиллериста.

– По-моему, нет! – твердо заявил тот.

Офицер-семёновец взглянул на Блохина, махнул рукой:

– Пошёл ко всем чертям! Чтобы духу твоего здесь не было!

– Покорнейше благодарю, вашбродь! – гаркнул Блохин.

Теперь Блохин старался не попадаться на глаза солдатам и особенно офицерам, хотя сам был в солдатской шинели.

Блохин за эти дни узнал все ходы и выходы на Пресне, но только на Пресне. Поэтому он и обратился к женщине с вопросом, как пройти к Патриаршим прудам.

– Проваливай к своим карателям, там тебе покажут дорогу в палачи, – злобно бросали ему в ответ.

– Ишь ты, сирота заблудшая, – провожали его хмурыми взглядами. – Плачет по тебе, палачу, пуля дружинника!

Раза два над головой Блохина со свистом проносились пули, неизвестно кем и откуда выпущенные. Но стреляли, видимо, по нему. Приходилось держаться поближе к стенам домов и мест потемнее.

– Слава богу, живы-здоровы! – облегчённо вздохнула Ольга Семёновна, увидев его.

Закрыв дверь, она провела Блохина в комнату.

– Ну, герой, здорово! – радостно встретил его Борейко. – Иди, чёрт рыжий, поцелуемся! Я, брат, всё знаю, можешь молчать. Эх, Филя, если бы не моя нога, если б вернуть прежнее здоровье, я бы ещё показал себя.

Открылась дверь, из соседней комнаты вышла Клава. Она была в Наташиной шерстяной кофте. Длинные тёмные косы, как змеи, спускались до самых колен.

– Здравствуйте, Филипп Иванович, – сказала она. – Как наши? Где они?

– Да, по-моему, всё в лучшем виде. У Ваганьковского кладбища видел Ивана Герасимовича и других… Потом я отделился от них, стал пробираться сюда.

– А Андрея не видели? – тихо спросила Клава.

– Андрея? Нет. Последний раз видел утром на баррикаде, он ещё приказал фугас заложить. А сам пошёл на Прохоровку. Говорит – посты надо снять, и боеприпасы опять же там…

Помолчали. Оля подошла к Клаве, накинула ей на плечи шерстяной платок.

– Ты бы прилегла, Клавочка. Может, уснула бы. Придёт Андрей, он тебя сам разбудит.

– Нет, дорогая, я уж посижу лучше. – Клава зябко закуталась в платок, удобнее уселась в кресле. Подобрав под себя ноги, замерла.

– А мы, брат, пойдем-ка на кухню, подзаправимся немного по-солдатски. Чай, голодный?

– Сейчас бы водочки самую малость да горяченьких щец. Во сне даже снились…

Борейко ловко подхватил костыль и, держась другой рукой за Блохина, захромал в кухню. Оля тоже пошла за ними, собрать на стол.

Когда спустя некоторое время она вернулась в комнату, то увидела Клаву уже одетой. Волосы были уложены сзади в большой узел, на голове маленькая изящная меховая шапочка, ладную фигуру обтягивала узкая жакетка с меховым воротником, в руках муфточка, – элегантная молодая дама, только с чуть бледным, утомлённым лицом.

– Я пошла, Оля. В десять часов должна быть в одном месте – таков приказ. Там увижу Ивана Герасимовича, может быть, Андрея. Во всяком случае, узнаю всё. Прощай, родная. Ещё увидимся.

Прошло несколько дней. Борейко проводили Блохина в деревню, нагрузив подарками детям и жене.

– Спасибо вам за всё, Борис Дмитриевич, и вам, Ольга Семёновна. Увидите пресненских, передайте им поклон.

– Ты, Филя, не пропадай. Если что, дай знать. Мы пока в Москве задержимся, врачи тут хорошие. А потом будем перебираться куда-нибудь потеплее – на юг, наверное. На всякий случай у тебя адрес Звонарёвых есть. Держи связь через них. Да и они люди стоящие, на них положиться можно… Пиши, друг.

Блохин тепло, по-родственному простился и заспешил на вокзал.

Оля была на кухне, когда раздался звонок. Открыв дверь, она увидела женщину в большом сером платке и с плетёной корзинкой в руках.

– Кого вам, милая? – удивлённо спросила она. Женщина поправила рукой платок, и на Олю глянули знакомые серые глаза.

– Господи, Клавочка! Разве вас узнаешь…

Клава поставила в коридоре корзину, прошла в кухню не раздеваясь.

– Я к тебе на минутку. Проститься зашла. С чаем не хлопочи. Оставь. Сядь лучше. – Она развязала платок, положила его на колени. Чтобы не вскрикнуть, Оля больно закусила губу. Перед ней сидела женщина с очень бледным, усталым лицом, коротко подстриженные чёрные волосы были забраны под гребенку. Серые под пушистыми нежными бровями Клавины глаза смотрели с чуть заметной усмешкой.

– Клавочка, милая, – не выдержала Оля. – Что случилось?

Клава глядела в окно, молчала.

– Два дня тому назад расстреляли Андрея и с ним ещё несколько человек дружинников. На Прохоровке, во дворе… Их там и схватили – не успели скрыться.

Поражённая Оля молчала. Она с ужасом смотрела на Клаву, на её спокойное, точно каменное лицо, на чуть дрожащие пальцы рук, бессильно лежащие на платке.

– Они сражались, – доносился до Оли тихий, глуховатый голос. – Небольшая группа храбрецов против целого отделения солдат. – Клава замолчала, потом, будто собравшись с силами, добавила: – Когда их поставили к стенке, во дворе было много рабочих, арестованных. Андрей крикнул: «Прощайте, товарищи, боритесь за дело рабочих, да здравствует Красная Пресня!» И запел «Варшавянку», они все пели… до конца.

Клава взглянула на Олю, на её бледное, залитое слезами лицо и быстро отвела глаза. Голос её дрогнул, когда она попросила:

– Не плачь, Оля, прошу тебя. Мне плакать нельзя, я должна быть твёрдой и смелой, как он. И я такой буду.

– Клава, милая… – Оля бросилась на колени, схватила Клавины руки, спрятала в них лицо.

– А знаешь, Оля, – голос Клавы потеплел. – Я всё-таки счастливая… Даже в своём горе. У меня был Андрей, лучший человек на свете, самый любимый на всю жизнь. И он для меня не умер, он живёт вот здесь, в сердце. Я буду с ним всё время вместе, как он хотел. Я так и унесла его в памяти таким, как видела в последний раз. В сумраке коридора он стоял около замёрзшего окна, смотрел мне вслед. Я оглянулась – он улыбнулся мне, ярко блеснули его белые зубы, взмахнул рукой…

Клава умолкла, на губах её дрожала улыбка. Она встала, распахнула пальто, подошла к окну, рука привычным жестом потянулась к причёске.

– Всё никак не привыкну, что нет кос.

– Зачем же ты, такие косы!

– Что косы… Зачем они мне? Без них удобнее, да и для конспирации лучше. А сейчас у меня ответственное задание. Еду в Польшу. Ну, милая… – Клава подошла к Оле, обняла её. – Прощай, будь здорова и счастлива, поцелуй за меня своего мужа. Он у тебя славный. Думаю, что ещё увидимся. После того, что пережили, не можем не увидеться. Оставлю тебе адрес одного нашего товарища. Так, на всякий случай, – добавила она, улыбнувшись. Повязала низко платок, взяла корзинку, вышла, тихо прикрыв дверь.

А Оля, вернувшись в кухню, повалилась на стул и, опустив голову на руки, горько заплакала.

Глава 9

Туманный ноябрьский день 1907 года постепенно переходил в сумерки, и улицы столицы выглядели серыми, хмурыми, неприветливыми. Загорались фонари. Их тусклый свет слабо пробивался сквозь белёсую мглу тумана. По тротуарам Большого проспекта Петербургской стороны торопливо двигались пешеходы, подняв воротники пальто, поглубже нахлобучив шапки и прикрываясь зонтами от холодной измороси.

Скрежеща железом и часто звеня, по улице медленно полз трамвай. На подножках гроздьями висели пассажиры, не попавшие в вагон. Среди них, крепко ухватившись одной рукой за ручку вагона, с толстым портфелем в другой, стояла высокая шатенка в тёмно-синем пальто и простой синей шляпке. Неловкость положения мало смущала её. Наоборот, риск, казалось, даже нравился.

Когда трамвай остановился, она спрыгнула с подножки и направилась в ближайший переулок. У углового фонаря ей попались навстречу трое щеголевато одетых повес. Один из них, нахально заглянув ей в лицо, бросил фамильярно:

– Недурна канашка!

Шатенка, нахмурив брови, окинула его презрительным взглядом с головы до ног, промолвила уничтожающе:

– Нахал и дурак!

Столь неожиданный и решительный отпор привёл молодых ловеласов в явное замешательство, а шатенка как ни в чём не бывало вышла на Малый проспект и вскоре очутилась перед громоздким серым многоэтажным домом. Зайдя в центральный подъезд, она легко взбежала на третий этаж и, остановившись перед дверью с медной дощечкой «Инженер Сергей Владимирович Звонарёв», резко дёрнула за ручку звонка.

За дверью тотчас послышался быстрый топот, дважды щёлкнул замок, и на лестницу вырвался свет из прихожей. На пороге стоял мальчик лет двенадцати в мундирчике реального училища.

– Тётя Варя! – обрадовано воскликнул он. – Тётя Варя пришла!

Вслед за ним к двери подбежала двухлетняя девочка и, протянув вперёд ручонки, закричала звонко:

– Мамуся, моя мамуся плисла!

– Здравствуй, моя деточка! Сейчас переоденусь и тогда расцелую тебя, моё золотко, – ласково улыбнулась ей молодая мать и сказала мальчику: – Отведи её, Вася, в столовую, пока я приведу себя в порядок.

Вася взял девочку за руку.

– Пойдём, Надюшка, я тебе башню из кубиков построю, – пообещал он, заметив, что она готова вот-вот расплакаться.

– Аннушка, как с обедом? – окликнула хозяйка кухарку, снимая пальто.

Из кухни выглянула пожилая, степенная женщина.

– Сейчас, Варвара Васильевна, всё будет на столе.

Варвара Васильевна Звонарёва прошла в ванную.

Там с чисто профессиональной привычкой она тщательно вымыла руки, обтёрла лицо и шею мокрой губкой, затем освежилась одеколоном и переоделась в просторный домашний капот. Лишь после этого она направилась в столовую, к дочери. Девочка хныкала, отмахивалась от Васиных уговоров и посулов.

– Не капризничай, Наденька, – сказала Варвара Васильевна, взяла её на руки и несколько раз поцеловала. – Нехорошо быть такой непослушной.

Когда девочка успокоилась, Звонарёва взглянула на мальчика.

– A y тебя, Вася, какие сегодня успехи в училище?

– По арифметике – пятёрка, по русскому – четвёрка, – бойко ответил тот.

– А по немецкому?

Вася виновато опустил голову и робко показал два пальца.

– Опять двойка? – строго спросила Варвара Васильевна. – Ты не знал урока?

– Учил… знал, но… – чуть слышно пробормотал Вася и, покраснев, вздохнул: – Я, тётя Варя, всегда сбиваюсь в глаголах, когда меня к доске вызывают.

– Теперь я каждый день буду сама проверять, как ты готовишь уроки, – твёрдо заявила Варвара Васильевна и укоризненно покачала головой. – Срам! Из двоек по немецкому не вылазишь, всё ленишься.

– Немец ко мне придирается, – просопел Вася.

– Я тоже начну придираться к тебе, авось на пользу пойдёт – лучше учиться станешь!

В передней задребезжал продолжительный звонок.

– Это дядя Серёжа! – вскочил с места Вася и ринулся открывать дверь.

Минуту спустя в столовую вошёл Сергей Владимирович Звонарёв – высокий, плотный, с ярким румянцем на полных щеках.

– Добрый вечер, Варенька! – поклонился он жене и поцеловал её руку.

– Сегодня я и ты запоздали, – указала Варвара Васильевна глазами на стенные часы. – В клинике профессор демонстрировал редкий случай оперативного вмешательства в область мозжечка…

– Ну а мы обсуждали на заводе конструкцию некоторых новых станков, – сообщил Звонарёв и усмехнулся. – К сожалению, у нас ещё слишком живуче постыдное чувство преклонения перед заграничной техникой. Вот и сбывают нам иностранцы втридорога такую заваль, как эти станки.

– Ты, конечно, спорил, доказывал?

– Спорил, – признался Звонарёв и снова усмехнулся. – Увы, безрезультатно… Как говорится, плетью обуха не перешибёшь…

– Но ты же всё равно не успокоишься, знаю, – заметила Варвара Васильевна.

– Конечно, нет! – улыбнулся Сергей Владимирович.

За обедом сидели молча – так было принято у Звонарёвых. Надя – на своём высоком стульчике, рядом с матерью, а Сергей Владимирович и Вася – напротив. Все основательно проголодались. Даже Надюша на этот раз не капризничала. После второго блюда Варвара Васильевна пожаловалась мужу на плохие успехи Васи по немецкому языку.

– Это никуда не годится, – сказал недовольно Сергей Владимирович, обращаясь к мальчику. – Ты же собираешься стать инженером. А нам, инженерам, знать иностранные языки крайне необходимо. Придётся нанять учительницу – немку…

– Такую, чтобы построже была, – добавила Варвара Васильевна.

Вася уныло исподлобья смотрел куда-то в угол комнаты и в душе ещё больше ненавидел немецкий язык, причинявший ему столько неприятностей в училище и дома.

После обеда Сергей Владимирович прошёл в спальню отдохнуть. Он прилёг на диване, а Варвара Васильевна устроилась с книжкой в руках в глубоком кресле. Прочитав не больше двух страниц, она почувствовала, как дрёма начала одолевать её. Взглянула на мужа. Он лежал, заложив руки за голову, и задумчиво смотрел на потолок.

– А я думала, ты дремлешь, – сказала Варвара Васильевна.

– Нет… мысли разные, – отозвался Сергей Владимирович и повернулся на бок, лицом к ней. – Недавнее…

Порт-Артур… перед глазами. Говорят, на днях судебный процесс над Стесселем и его компанией начинается.

Варвара Васильевна сразу оживилась.

– Наконец-то, – вырвалось у неё облегчённо. – Только подумать: полтора года ведётся следствие! Видно, наш генералитет решил сделать всё, чтобы замять это дело.

Сергей Владимирович покачал головой.

– Замять этого «скандала в благородном семействе» никому не удастся. И наши, и заграничные газеты давно вывернули Стесселя наизнанку. Наша союзница Франция прямо обвиняет его в продаже русской крепости. Во французских газетах даже приводится сумма, полученная им от японцев, – что-то несколько миллионов рублей золотом.

– Какая низость – продавать свою крепость! – воскликнула возмущённо Варвара Васильевна. – Может ли быть прощение такому негодяю?

– Поживём – увидим, – вздохнул Сергей Владимирович.

– Тебя снова вызовут как свидетеля?

– Возможно.

– И что же ты будешь говорить?

– То, что может сказать каждый русский человек, которому дороже всего Родина – правду, – ответил Сергей Владимирович и, помолчав, добавил убеждённо: – Думаю, что все артурцы скажут то же самое… А их, вероятно, немало приедет в Питер на процесс.

– Папу, наверно, тоже вызовут сюда, хотя в его годы очень тяжело добираться из Владивостока до Питера, – заметила Варвара Васильевна.

– Пожалуй, со многими свидимся, – мечтательно промолвил Сергей Владимирович. – Уверен, что Борейко и Оля прикатят обязательно… Ну и Стаха с Лёлей надо ждать… Соберёмся снова все вместе… Блохина пригласим.

– А разве Блохина на суд не вызовут? – спросила Варвара Васильевна.

– Едва ли, – сказал Звонарёв. – Свидетели – исключительно офицеры. Вызывали лишь двух-трёх унтер-офицеров, стесселевских прихвостней. А ты же знаешь, как Филипп Иванович ненавидит Стесселя.

– Да, кстати, – спохватилась вдруг Варвара Васильевна. – На днях звонила мне Шура Блохина. У Филиппа Ивановича что-то произошло с администрацией завода… Его собираются увольнять, а Шура ждёт третьёго ребёнка… Надо как-то помочь им…

– Помочь, конечно, нужно, – согласился Звонарёв, – но… помогать надо осторожно… Филиппа уже дважды за политику арестовывали. Хорошо, что ему удавалось выйти сухим из воды.

– Филипп Иванович ведёт себя по отношению к семье возмутительно, – промолвила с негодованием Варвара Васильевна. – Уж лучше бы он не срывал её из деревни, да и сам сидел бы там. За плечами жена, дети, а он на рожон лезет, правду ищет, пока в тюрьму не угодит. Хотя бы ты попробовал его урезонить.

– Не буду! – категорически возразил Сергей Владимирович. – Филипп Иванович – честный, прямой человек, а такие, как он, ради правды готовы жертвовать всем. На заводах такое творится, что сам ангел взбунтуется. – С минуту Звонарёв лежал молча, обдумывал что-то, затем решительно сказал жене: – Ты, Варенька, сообщи Шуре, чтобы Филипп зашёл ко мне… Не на завод, а сюда, на квартиру. Потолкуем, обсудим, куда и как лучше пристроить его.

– Смотри, не наживи себе неприятности с ним, – предупредила Варвара Васильевна.

Звонарёв лукаво прищурился:

– Постой, постой, неужели ты, Варенька, трусиха у меня?

Варвара Васильевна вспыхнула:

– Я? Никогда в жизни.

– Ну, значит, вместе будем помогать Филиппу Ивановичу, – весело промолвил Звонарёв и громко зевнул. – Что-то на сон потянуло… Придётся вздремнуть…

Варвара Васильевна вышла из спальни. Старушка няня уже укладывала Надюшу спать. Вася в своей комнате усердно учил уроки: зубрил немецкие глаголы.

– Смотри, сама всё проверю, – напомнила Варвара Васильевна.

Вася тяжело вздохнул и забормотал:

– Граб… граб… гэграбэн… Их грабэ, ду грабст…

– Правильно, хорошо, – кивнула строгая тётка.

Вася шморгнул носом.

– Сейчас правильно, а как выйду к доске, всё перепутаю…

На его лице появилось такое страдальческое выражение, что Варвара Васильевна не удержалась от улыбки, сказала ободряюще:

– Не отчаивайся, всё будет хорошо.

Глава 10

Как-то вечером, незадолго до ужина, к Звонарёвым пришла Шура Блохина. Такая же высокая, как Варя, но шире её в плечах. Бедно одетая – потрёпанное пальто, старый выцветший платок на голове, дырявые валенки, – Шура выглядела значительно старше своих двадцати двух лет.

Варя сердечно встретила гостью, обняла, поцеловала её.

– Я на одну минутку… Я не буду заходить в комнаты, – смущённо проговорила Шура, но Варя заставила её снять пальто и платок и повела в столовую. Шура шла, тяжело переступая с ноги на ногу.

– Ты снова располнела, – заметила Варя.

Щёки Шуры покрылись густым румянцем.

– И не говорите, – промолвила она, застыдившись. – Через месяц ребёнка жду… Третьего.

– Тяжело тебе будет с тремя…

– Ничего, как-нибудь обойдётся, – вздохнула Шура. – Мы двоих-то старшеньких у моей матери в деревне оставили. Своя хата у неё, птица… Пенсию за отца получает – десять рублей в месяц. Жаль, не привык Филя в деревне, всё его в город тянет. Потому и переехали сюда.

– А как Филипп Иванович относится к старшему сыну? – поинтересовалась Варя.

Своим неосторожным вопросом она невольно разбередила старую сердечную рану Шуры, оставшуюся после первого в жизни, неудачного романа.

– Любит его Филя, – сказала она тихо и добавила ещё тише: – И никогда им меня не попрекает.

– Замечательный человек твой Филипп Иванович, – с чувством искреннего восхищения воскликнула Варя. – Если бы не пил, то…

– А он теперь почти совсем не пьёт, – вставила Шура. Оглянувшись по сторонам, она сообщила доверительно: – Ведь он у меня в социал-демократах ходит… Давно уже. За рабочий народ жизнь готов отдать. Хоть, знаете, и тяжело нам бывает… и голодные, и холодные сидим, но ценю я Филю за это… Ценю и люблю…

– Как же это он водку одолел? – удивлённо спросила Варя.

– Говорю же, они, социал-демократы, вылечили его, – пояснила Шура. – Сказали ему: «Всем ты нам человек подходящий, но одна беда у тебя – выпиваешь. У нас к пьяницам никакого доверия нет. Они за водку отца родного продадут…» После этого, верите, Филя мой как переродился – не пьёт. Вижу иногда по глазам – страсть ему выпить хочется. Предложу за полбутылкой сбегать, так даже сердится. «Не растравляй мою душу, – говорит. – Сказал – баста, значит, баста!»

В столовой Варя усадила гостью на диван, сбегала на кухню распорядиться, чтобы подавали ужин, затем, вернувшись к Шуре, уселась рядом, сказала:

– Сейчас поужинаем вместе.

– Куда мне, такой, за стол, – запротестовала Шура. – Я ведь на минутку… в рванье.

– Только попробуй отказаться, – нарочито строго промолвила Варя. Шура улыбнулась и сразу помолодела от этой улыбки, не посмела больше возражать.

– Ну, а что подпольщики об инженерах говорят? – спросила Варя.

– Разное, – уклончиво ответила Шура.

– А всё же?

– Говорят, что инженеры помогают заводчикам рабочих дурачить…

– Далеко не все, – возразила Варя. – Вернее, лишь некоторые, – уточнила она, – просто-напросто непорядочные люди.

– Ох, Варвара Васильевна, ошибаетесь, – убеждённо промолвила Шура. – Видела я забастовки и знаю, что почти все инженеры с мастерами за хозяев горой стояли.

– Мой Серёжа не из таких, – твёрдо заявила Варя.

– А много ли их таких, как Сергей Владимирович? – заметила Шура. – Раз, два, и обчёлся…

Стол был уже накрыт. Варя послала Васю звать Сергея Владимировича к столу.

– Завтра я схожу с тобой в акушерскую клинику, – предупредила Варя Блохину. – Постараюсь выхлопотать тебе там койку.

– Что вы, Варвара Васильевна, – опешила Шура. – Я уже договорилась с одной бабкой-повитухой – неподалеку от нас живёт.

– От таких повитух тысячи женщин погибают, – сказала Варя. – Грязь, невежество…

– А в клинике много платить надо?

– Постараюсь бесплатно устроить тебя, – пообещала Варя.

В это время в столовую вошёл Сергей Владимирович, как всегда, аккуратный, свежий.

– Здравствуйте, Шурочка! – дружески пожал он руку смутившейся гостье. – Как живёте-можете?

– Неважно, Сергей Владимирович, – ответила Шура. – Филиппу Ивановичу с субботы объявили расчёт… Опять туго нам придётся.

– Где он работал последнее время?

– На Новом Леснере[16]… Хочет попробовать на Парвиайнен[17] устроиться.

Сергей Владимирович прошёлся по комнате, что-то обдумывая, потом остановился перед Шурой.

– Можно устроить Филиппа Ивановича на работу ко мне, на военный завод, – сказал он. – Предприятие это государственное, положение рабочих у нас устойчивее, чем на других заводах. Скажите Филиппу Ивановичу, чтобы зашёл ко мне в субботу вечером.

– Спасибо вам, Сергей Владимирович, за ваши заботы о нас, – промолвила растроганно Шура.

За столом Варя рассказала мужу о том, что Блохин перестал пить.

– Вот это совсем хорошо! – воскликнул Звонарёв.

– И хорошо, и плохо, – улыбнулась Шура. – Пока Филя попадал в участок по пьяному делу, никто на него внимания не обращал. Рабочий, пьяница, как другие. Теперь же, как бросил пить, сразу его на заметку взяли. Рядом с нами живёт околоточный надзиратель. То вроде приятелем моему муженьку был, выпивали вместе, теперь заявил Филе: «Ты у меня в подозрении стал насчёт политики. Уж лучше пей, да в крамолу не суйся…».

– Хитрая бестия этот околоточный, – усмехнулся Сергей Владимирович. – Пей, мол, топи горе в водке… И царю, и монопольке хорошо. А ведь от водки горе ещё горше становится. Я рад, Шурочка, за Филиппа Ивановича, что он понял это.

После ужина Шура стала быстро прощаться, но её не пустили.

– До Полюстрова не ближний конец. Не пущу, и всё, – категорически заявила Варя.

– Как же Филипп Иванович один там будет? – обеспокоенно взглянула на неё Шура. – На розыски пойдёт, всю ночь пробродит.

– Ничего не станется с твоим Филей, – сказала Варя. – Переночуешь у нас. Не в твоём положении ходить по ночам.

В соседней комнате раздался телефонный звонок. Вася бросился туда и тотчас закричал:

– Дядя Серёжа, тётя Варя, скорее сюда! Это дядя Борейко и ещё кто-то… Скорее же!

Варя побежала к телефону. Опрокинув по дороге стул, она выхватила трубку из рук Васи.

– Ты, Медведюшка? Что, что? – громко выкрикивала она. – Оленька? И Лёля здесь? Целую, целую всех вас! – затараторила она радостно. – Сюрпризом, значит? Смотрите же, ждём вас обязательно в воскресенье, к обеду… Только попробуйте опоздать. Сейчас, сейчас зову! Серёжа! – обернулась Варя к мужу. – Тебя зовут к телефону. Тут все – Борейко, Оля, Стах, Лёля…

Звонарёв тоже был взволнован приездом друзей, но разговаривал с ними гораздо сдержаннее, справился об их здоровье, самочувствии и в шутливой форме отдал им приказ явиться к нему на смотр в воскресенье.

Варя не дала ему разговориться, снова вырвала у него из рук трубку и, произнося сотню слов в минуту, долго ещё болтала с подругами о последних столичных новостях, о ценах на продукты, о домашних делах.

В одиннадцатом часу ночи прибыла телеграмма из Владивостока от отца Вари, генерала Белого. Он извещал о своем скором прибытии в Петербург.

– Почему он решил остановиться в гостинице, а не у нас? – обиженно спросил Звонарёв.

– Ты же знаешь моего папу, он не любит никого стеснять своим присутствием, даже самых близких, – напомнила Варя.

– Встретим его на вокзале, там видно будет, – решил Звонарёв и неожиданно обратился к Шуре: – А вы, Шурочка, чтобы обязательно были у нас с Филиппом Ивановичем в воскресенье. Соберутся друзья, вспомним прошлое.

– Я-то не приду, нет, – отказалась Шура. – Неловко мне как-то… в таком виде… А Филе скажу.

– Да, да, передайте ему, что я, Борейко, Стах Енджеевский – все очень хотим видеть его. И вас будем ждать вместе с ним! – настаивал Звонарёв.

Переночевав у Звонарёвых, Шура на следующий день побывала с Варей в акушерской клинике. Там Варе удалось выхлопотать ей как жене защитника Порт-Артура, бесплатное место в родильном отделении.

Глава 11

В субботу в доме Звонарёвых с утра поднялась суета. В помощь кухарке была приглашена ещё одна женщина, затем в хозяйственный водоворот была втянута и Надюшина няня, и все они под руководством Вари усердно месили тесто, толкли сахар, взбивали яйца, готовили начинку для пирогов.

Вернувшийся из училища Вася, к своей радости, тоже был привлечён к кулинарной работе. Растирая яичные желтки, он то и дело, улучив момент, совал сладость себе в рот. Маленькая Надюша толкалась тут же, пока не залезла руками в тесто. Потом лизнула солонку, приняв соль за сахар, и со слезами была удалена из кухни под надзор Васи.

Звонарёв по случаю субботы вернулся раньше, чем обычно. Дома его тоже ждали хозяйственные заботы, но пришёл Блохин и избавил хозяина от хлопот на кухне: неудобно же при госте заниматься такими делами.

Широкоплечий, коренастый, Блохин в штатском костюме казался ещё шире и плотнее. Глаза, глубоко посаженные на изрытом оспинами лице, глядели строго, проницательно, готовые ежеминутно вспыхнуть от гнева и раздражения.

Поздоровавшись с Варей и поблагодарив её за заботу о Шуре, Блохин прошёл в кабинет Звонарёва.

– Ну-с, Филипп Иванович, закуривай и рассказывай про своё житьё-бытье, – сказал Звонарёв, указав Блохину на кресло у окна и усаживаясь рядом.

– Что рассказывать-то, Сергей Владимирович, – невесело проговорил Блохин, свёртывая цигарку. – Сами знаете. Опять расценки снижают, опять ввели штрафы, чуть что – увольняют… Чёрные списки на особо строптивых рабочих завели. Одним словом, совсем замордовали нас хозяева да их приспешники. А тут ещё жандармы и шпики всюду рыщут.

– Шура говорила, что тебя с Нового Леснера уволили. За что же? – поинтересовался Звонарёв.

– С мастером схватился, – хмуро ответил Блохин и нервно затеребил кончик правого уса. – Он, шкура, рабочих под штраф подводил, перед хозяевами выслуживался… Известное дело – мастер! Меня в отместку оштрафовал, за ворота выгнал. В расчёт за неделю получил рубль с четвертаком. Вот и живи как хочешь.

– Ты, кажется, токарь по металлу?

– И токарь, и слесарь, и фрезеровщик. Почитай на всех станках работал.

– А с политикой как?

– Грешен, батюшка, – шутливо признался Блохин и сейчас же снова нахмурился. – Нельзя, Сергей Владимирович, нам, рабочим, без политики…

– Но время-то какое!.. Рискованно ведь, – напомнил Звонарёв.

– Верно, рискованно, – согласился Блохин. – Но драк без риску не бывает. Или, значит, бейся, или, ежели сдрейфил, лапки кверху, чтобы заводчик тебя до смерти заездил. Разве не так?

– Я не вдаюсь в политику, – уклончиво ответил Звонарёв. – А насчёт работы помочь могу. Приходи в понедельник ко мне на завод. В механический цех устрою. Работы у нас сейчас хватит – чиним повреждённые на войне пушки, ружья и всякое снаряжение. Рублей десять в неделю можно заработать.

– Начальство у вас военное?

– Военный завод – значит, и начальство военное.

– Боюсь, как бы мне не сорваться, – усомнился Блохин. – Не люблю офицеров, ещё с фронта оскомина осталась.

– А Борейко как же? – хитро прищурился Звонарёв.

– Он не в счёт, – решительно заявил Блохин. – Погоны и мундир у него офицерские, а душа наша, настоящая солдатская. Шура сказывала, что он тут, в Питере. Наверное, тоже по Стесселеву делу вызвали.

– Приходи завтра, повидаешься со своим другом у меня, – сказал Звонарёв.

– Приду, – кивнул головой Блохин. – Беспременно надо на Борейко глянуть: таким ли он медведем остался, как в Артуре был, или обломался?

Вошёл Вася и пригласил их к чаю…

Далеко за полночь трудилась со своими помощницами на кухне Варя, пока не закончила всех приготовлений к приёму гостей. Только тогда в квартире погас свет и установилась тишина.

Гости немного опоздали к назначенному сроку, и Звонарёва уже начала нервничать. Она то и дело посылала Васю на улицу – не идут ли. В голубом бархатном платье, с пышной причёской золотистых волос и нежным румянцем молодая хозяйка выглядела сегодня особенно очаровательной.

Наконец в передней прозвучал долгожданный звонок. Варя, будто на крыльях, перелетела через прихожую к дверям, и там поднялась радостная суета – объятия, поцелуи, приветственные возгласы.

– Здравствуй, здравствуй, Серёжа, – гудел басом Борейко, крепко сжимая и встряхивая руку Звонарёва. – А ты, брат, разжирел, стал солидным, лет эдак на сорок с хвостиком.

Друзья обнялись, расцеловались.

– Неправда, Боря! Серёжа великолепно выглядит. Просто ты не привык его видеть в штатском, – попыталась выручить Звонарёва Ольга Борейко.

Стах Енджеевский выглядел удивительно свежо и молодо. По-прежнему в его глазах горели весёлые озорные огоньки. Как и раньше, подвижна была Ольга Семёновна Борейко. Томной и несколько вяловатой выглядела Елена Фёдоровна Енджеевская.

Из прихожей все шумно направились в гостиную. Тут было светлее, и стали заметны многочисленные шрамы на лице и шее Борейко. Левая половина его лица дёргалась от нервного тика: казалось, будто он кому-то хитровато подмигивает. Борейко старался держаться прямо, подтянуто, но временами заметно прихрамывал на левую ногу.

– Нога? Беспокоит? – участливо осведомилась Варя, заметив, как он поморщился, оступившись.

– Немного, – признался штабс-капитан. – Мелкие осколки нет-нет да и выходят наружу. Тогда приходится ложиться и звать эскулапов.

– Я заставлю Бориса посоветоваться здесь с врачами, – сказала Ольга Семёновна. – Он у меня органически не переносит их. Иногда терпение лопнет, прежде чем уговоришь его показаться доктору.

– А ты как чувствуешь себя, Стах? – обратился к Енджеевскому Звонарёв.

– Признаться, я и думать забыл о своих ранениях, – махнул рукой Енджеевский. – О них только и можно узнать из моего послужного списка; шрамов – и тех почти не осталось. А твоя нога, Серёжа?

– Прошу, полюбуйся! – с этими словами Звонарёв легко подпрыгнул и лихо выбил дробь ногами. – Могу даже вприсядку.

– О, да ты молодцом! – поразился Борейко. – Вот бы мне так!

Звонок в передней возвестил о приходе нового гостя.

– Это определенно он, Блохин! – воскликнула Варя и скрылась в прихожей. Через несколько минут оттуда раздался хрипловатый голос Блохина:

– Разрешите зайти?

Он был тщательно побрит, припомажен, с завитыми в колечко усами.

– Филя, друг сердечный! – бросился ему навстречу Борейко и стиснул его своими могучими руками.

Блохин был настолько растроган этой встречей, что вытащил платок и утёр набежавшие на глаза слёзы. Борейко был тоже взволнован до глубины души.

– Даже в слезу ударило, так обрадовался! – конфузливо сказал Блохин, и его некрасивое лицо осветилось удивительно мягкой и доброй улыбкой.

За вкусной едой и выпивкой незаметно летело время. Женщины разрумянились, мужчины свободнее разместились в креслах; Борейко расстегнул воротник мундира, Звонарёв закурил.

– Нет, вы подумайте, други мои, – загремел голос Борейко. – До чего мы дожили! Скажи мне об этом тогда, в Порт-Артуре, морду бы набил за розыгрыш – нипочём бы не поверил. Суд над Стесселем! Вот это ловко! – Борейко разразился таким оглушительным хохотом, что зазвенели бокалы на столе. – Воображаю Стессельшу, нашу бывшую всевышнюю владычицу артурскую, если бы ей сказать тогда… Что бы с ней было!

– Ну и что, ты рад этому? – спросил Енджеевский.

– Рад, конечно. Засудим-таки Стесселя, под петлю его подведём. Я первый буду его громить, сокрушу… Выпьем, друзья мои, чтобы Стесселя – под петлю.

– И мне кажется, что дело это необыкновенное. – Звонарёв вытер салфеткой губы, повернулся к Енджеевскому. – Царское правительство будет судить царского генерала. Первый раз в российской истории. Чудеса!

– А мне кажется, что вы всё ещё наивные, несмышленые мальчишки, – проговорила Ольга Семёновна, подойдя к мужчинам. – Подумаешь, удивил: суд над Стесселем! Во-первых, на эту скамью подсудимых рядом с ним не мешало бы посадить и некоторых других артурских генералов да петербургских министров…

– С самим царём-батюшкой во главе, – вставил своё слово Блохин.

– Вот именно, Филипп Иванович, вы правы. А во-вторых, судить дать право солдатам, народу. Вот тогда был бы другой разговор. А то комедия, да и только.

– Вот это по-моему, – крякнул от удовольствия Енджеевский. – Это мужской разговор. Хитры, канальи, захотели отыграться на Стесселе. Мы, мол, ни при чём. Это всё он…

– Наша, мол, хата с краю, мы ничего не знаем, – зло усмехнувшись, вставил снова своё слово Блохин.

– Так и получается. А в результате что? Всех помилуют да ещё ордена за измену дадут.

– Браво, Стах! Жму твою честную руку, – подошла к мужчинам Варя. – Я Сергею уже говорила, что всё это хитрая игра, очень тонко задуманная.

– Ничего. Как ни штопай дырку – нитки всё равно видать. А тут нитки белые. Как-нибудь разберёмся, – трезвым, спокойным голосом сказал Блохин.

– Братцы, помилуйте! – взмолился Борейко. – Что вы на нас с Сергеем напали? Конечно, вы правы, и особенно моя милая, мудрейшая супруга. Я лишь ратую за то, чтобы бить Стесселя, громить его по-артиллерийски, прямой наводкой. Так, Филя? Что молчишь? Думаешь, Борейко захмелел? Нет, брат, я им на суде покажу ещё, вот увидишь…

– Конечно, Борис, по-моему, наш долг – разоблачить Стесселя, – поддержал Звонарёв.

– Ну давайте, разоблачайте, герои! – усмехнулась Варя. – Посмотрим, что из этого выйдет.

– А выйдет весьма простенькая комбинация, – улыбаясь, спокойно добавила Оля. – Стессель останется при своих интересах, а вас, героев-разоблачителей, в шею погонят со службы.

– Что же, по-вашему, и разоблачать нельзя? – озадаченно спросил Звонарёв. – Что же тогда делать?

– Бить их надо, – отодвигая стул и вставая, проговорил Блохин, – как били в пятом году на Пресне. Из пушек, по-артиллерийски. В этом вы, Борис Дмитриевич, правы.

Разговор незаметно перешёл на другую тему. Всех волновало положение на заводах, репрессии на свободомыслящих людей, аресты…

– Трудное время мы переживаем, – размышлял Звонарёв. Девятьсот пятый год насмерть перепугал правительство. Вот они и пошли косить направо и налево. Сколько людей погибло, кровью набухла земля… А что дало восстание народу? Ничего. Только ещё хуже стало. Потому моё мнение – сейчас никакой политической борьбы. Вот улучшение экономического положения рабочих – это другое дело.

– Нет, вы послушайте, люди добрые, что за чушь он городит, – вдруг взорвался Борейко. – Я всегда считал тебя, Сергей, либералом, но ты переплюнул все мои ожидания. Он за экономическую борьбу! Это что ж выходит: брюхо набей жратвой, а голову положи на полку? Пусть она там полежит за ненадобностью.

– Ну зачем ты утрируешь?..

– Я не утрирую, а правду говорю. Что ж получается: солдат и думать не моги, а исполняй что тебе начальство велит. Это, пожалуй, и Стессель возражать бы тебе не стал…

Блохин внимательно слушал вспыхнувший горячий спор. Под его желтоватой, в глубоких складках кожей щёк ходили желваки. Видимо, ему стоило большого труда сдерживаться.

Внимательно слушала разговор и Варя. Щёки её пылали, глаза метали искры. Нет, сидеть и слушать спокойно она не могла, с неё было довольно. Она резко вскочила со стула, отбросив ногой подол длинного платья, вплотную подошла к Звонарёву.

– Стыдно тебя слушать, что ты говоришь. А ещё называешь себя русским интеллигентом, слугой народа! Какой же ты слуга народа? Позор! Ты предлагаешь, чтобы народ не боролся за свою свободу. Кто же за неё будет бороться? Может быть, по-твоему, не было девятого января? Может, царь не расстрелял детей, стариков? Может быть, думаешь, что этот царь кровавый даст народу свободу? Как бы не так, дождёшься…

Варя тяжело дышала, пылавшие щёки побледнели, она наступала на Звонарёва, как на крепость, готовясь сокрушить её.

– Что ты на меня кричишь, Варвара? – невозмутимо парировал Звонарёв. – Крик – это ещё не доказательство. Я человек трезвый, не романтик. И привык брать в расчёт только результаты дела. По-моему, революция пятого года ощутимых положительных результатов для народа не принесла. Рабочим стало жить ещё хуже, поэтому…

Но Варю не так легко было заставить отказаться от победы. Демонстративно отвернувшись от Звонарёва и не дав ему договорить, она с не меньшим пылом продолжала:

– Нет, его слушать нельзя, иначе такая поднимается злость, что можно полезть в драку… У меня есть знакомый – это жених моей сестры, доктор Краснушкин. Замечательный человек – умница, талантливый врач… Так вот он такие разговорчики очень просто называет – «меньшевистские штучки». Что такое меньшевики и большевики, я ещё доподлинно не знаю, но ей-богу, Сергей, – Варя повернулась к Звонарёву, – я узнаю, и тогда…

– Погиб, погиб, Варенька, – добродушно смеясь и ласково беря жену за руку, проговорил Звонарёв. – Я уже давно погиб, как только женился на тебе. Сдаюсь и прошу помилования. – Звонарёв поцеловал руку жены.

– Ну вот, всегда так, – потухая, проговорила Варя. – Не хочет со мной говорить серьёзно.

– А напрасно, – бросил из угла Блохин, – Варвара Васильевна дело говорит.

– Друзья мои хорошие, – обняв за плечи Звонарёва, проговорил Стах. – В кои годы мы собрались вместе, так давайте не будем уж ссориться. Давайте лучше выпьем и вспомним старое, пережитое, а слово для тоста – Боре.

– С моим удовольствием, – широко улыбаясь, встал Борейко. Он налил всем бокалы светлого янтарного вина, помолчал немного и сказал:

– Дорогие друзья и боевые товарищи! Три года тому назад в эти ноябрьские дни мы в Порт-Артуре отбивали бешеные атаки японцев на Высокую гору. Серёжа уже лежал в госпитале, Варя неотлучно сидела около него. Всех нас ежеминутно подстерегала смерть. Судьбе было угодно, чтобы мы выпили до дна горькую чашу предательской капитуляции и позора японского плена. Всё это мы перенесли и пережили и сегодня снова собрались вместе. Я предлагаю выпить бокал, во-первых, в память павших артурских героев, да покроет вечная слава их прах, во-вторых – мы выпьем за нас самих, а в-третьих… – тут Борейко обвёл всех блестящим взглядом, – за наше будущее возвращение в освобождённый от японцев Порт-Артур. Ура!

Все восторженно подхватили этот тост.

– Ты, Боря, правильно высказал затаённые желания каждого из нас, – сказал Енджеевский, целуя Борейко. – Артур, обильно политый кровью русской, стал для нас родным и близким уголком. Освободить от японцев его – наша святая обязанность.

– Едва ли мы только доживём до этого! – вздохнул Звонарёв. – Пройдёт немало времени, пока Россия оправится от поражения…

– Но я уверена, что если не мы, то наши дети или внуки сумеют освободить Порт-Артур, – горячо возразила мужу Варя.

– Царское правительство не смеет и помышлять о новой войне с японцами. Ренненкампф[18] и Меллер-Зако-мельский[19] стреляют в русских рабочих, – с горечью проговорила Ольга Семёновна.

– Достреляются на свою голову! – глухо сказал Блохин.

После обеда мужчины перешли в кабинет Звонарёва, а женщины – в гостиную.

– Значит, ты уже на третьем курсе медицинского института? – спросила Ольга у Звонарёвой.

– Да, должна окончить весной десятого года.

– Учишься, конечно, за свой счёт?

– Нет, за счёт мужа, – пошутила Звонарёва. – На наш институт сильно косится министерство народного просвещения. Считают, что нам, женщинам, кроме акушерства и гинекологии, ничего не надо знать. А я решила стать хирургом. Сейчас много практикуюсь. И говорят, что у меня настоящая рука хирурга – твёрдая и быстрая.

– Живых ещё не оперировала? – с некоторой тревогой справилась Елена Фёдоровна.

– Пока нет, но ассистировала профессорам на операциях, и они остались довольны.

– Молодец, Варвара! Ты знаешь, чего хочешь в жизни, и твёрдо идёшь к цели! – похвалила подругу Ольга Семёновна.

– А ты? Разве у тебя нет цели в жизни?

Ольга Семёновна улыбнулась:

– Есть, конечно. Но об этом как-нибудь потом. А пока учусь. Мало знаю, ох как мало знаю! А надо знать много. Борис кое в чём помогает.

– Я понимаю тебя, Оленька, – сочувственно взглянула на неё Енджеевская. – Мы со Стахом стараемся не отставать от жизни, выписываем журналы, книги, ведём знакомство с передовой польской интеллигенцией. Поляки к нему относятся с большим уважением: считают его своим – потомком участника восстания тысяча восемьсот шестьдесят третьего года. Но всё это не то. Живи мы в Варшаве, я, наверное, училась бы на историко-филологическом факультете университета, а Стах был бы там вольнослушателем.

– Интересно, куда девалась Надежда Акинфиева? – как бы между прочим справилась Варя, и её глаза вдруг стали холодными.

– Живёт в Одессе, работает сестрой милосердия, – сообщила Ольга Семёновна.

– Замужем?

Енджеевская засмеялась и обняла Варю.

– О, да ты до сих пор не избавилась от ревности! Поверь мне, что всё давно кончилось.

– Просто удивительно, что ты думаешь о таких глупостях, – недовольно взглянула Ольга Семёновна на Варю.

Та заставила себя улыбнуться.

– Хорошо, хорошо, не буду! Пойдёмте звать мужчин, а то они, наверное, уже накурились до одурения и скучают о нас.

Но мужчины и не думали скучать. Увлечённые политическими спорами, они усиленно дымили папиросами и, казалось, совершенно позабыли о своих дамах.

– Прошу в столовую, попить чайку, – пригласила их Варя.

За чаем общий разговор угас. Все вдруг почувствовали усталость от горячих споров. Гости стали собираться домой.

– Ты не очень пьян, Филя? – спросил Борейко на прощание у Блохина.

– Раз на ногах твёрдо стою, значит, терпимо, – улыбнулся тот.

– Смотри, Филипп Иванович, не забудь: завтра в десять часов утра я жду тебя на заводе, – напомнил Звонарёв.

В первом часу ночи гости покинули уютную квартиру Звонарёвых.

Глава 12

В газетах было объявлено о начале судебного процесса по делу Стесселя. Первое заседание назначалось на одиннадцать часов утра 27 ноября 1907 года, в офицерском собрании Армии и Флота, на углу Литейного проспекта и улицы Кирочной.

В повестке, которую получил и Сергей Владимирович Звонарёв, значилось: вызывают в качестве свидетеля.

«Форма одежды – парадная, для штатских лиц – фрак», – стояло на оборотной стороне повестки.

– У тебя, Серёжа, и в заводе не было фрака! Что же теперь делать? – растерянно спросила Варя у мужа.

– Пусть дядя Серёжа возьмёт фрак напрокат в костюмерном магазине, на Большом проспекте, – подсказал Вася, уже успевший ознакомиться с содержанием судебной повестки.

Но Сергей Владимирович решительно отклонил этот план.

– Пойду в пиджаке. Не пустят – перестану ходить.

С какой стати я буду наряжаться, ради кого?

– Но если все будут во фраках… – заикнулась было Варя.

– Это не бал, не званый обед, а суд над предателями родины, – прервал её Звонарёв. – И никто не заставит меня надеть для этого случая парадный костюм и лакированные ботинки.

– Если тебя не пустят на заседание суда, то и я не смогу там побывать, а мне так хочется посмотреть на Стессельшу, – призналась Варя.

– Попросишь отца, он и достанет тебе билет, – успокоил Звонарёв. – А я всё равно должен буду находиться в свидетельской комнате.

Варя посмотрела на календарь, затем на часы и всплеснула руками:

– Серёжа, да ведь сегодня приезжает папа! Скоро шесть часов. Надо торопиться на вокзал.

– Я не забыл об этом, – покачал головой Звонарёв. – Сейчас будем собираться.

Через полчаса Звонарёвы с Васей и Надей уже тряслись на извозчике, направляясь с Петербургской стороны на Знаменскую площадь. В тёмных улицах моросил дождь, и на намокшей мостовой расплывалось множество вечерних огней.

На вокзале Звонарёвы встретились с двумя другими сестрами Вари. Старшая – Руся – была замужем за гвардейским поручиком, сыном Стесселя, а вторая – Катя – ещё только собиралась выходить за своего поклонника – врача, который стажировался при Военно-медицинской академии.

Варя сухо поздоровалась со старшей сестрой и её мужем, потеплее приветствовала Катю и совсем по-дружески пожала руку доктору Краснушкину. Он в свою очередь назвал Варю «коллегой», чем окончательно расположил её к себе.

Звонарёв был одинаково вежлив и любезен со всеми. Сёстры занялись детьми, которых давно не видели, расспрашивали Варю о занятиях в институте, несчётно раз целовали и тискали Надюшу, пока она не расплакалась. Мужчины закурили, перебрасываясь отдельными словами, – разговор явно не клеился.

Тем временем на перроне появилась группа генералов и офицеров. Варя сразу узнала генералов-артурцев Тахателова и Мехмандарова. За ними следовало несколько артиллерийских офицеров. В их числе прихрамывал и Борейко.

– Здравствуйте! – подлетела к ним Варя. – Вы пришли встречать папу?

– Здравствуй, мой неверный невеста Варя! Обманул меня, за другой пошёл замуж! – сказал Тахателов и заключил Варю в свои медвежьи объятия. – Ты такой же стрекоза, как и в Артуре был?

– Ой, что вы! Я теперь солидная дама. Очень, очень рада видеть вас, – смеясь промолвила Варя и без стеснения поцеловала Тахателова в губы. Затем она дружески, как со старыми знакомыми, поздоровалась с Мехмандаровым, офицерами и подчёркнуто тепло приветствовала Борейко.

– Папе будет особенно приятно видеть вас. Вы, как известно, терпеть не можете всякое начальство, особенно генералов, и, тем не менее, решили встретить папу, – сказала она ему тихонько.

– Генерал генералу рознь. Василий же Фёдорович для меня, прежде всего, храбрый боевой командир, и мне будет очень приятно пожать его мужественную руку, – искренне проговорил штабс-капитан.

– Где твой грозный муж и повелитель? – обратился вдруг Тахателов к Варе.

– Стоит у вас за спиной и по-прежнему трясётся при виде генеральской формы, – ответила она.

– О нет! Если он рискнул жениться на тебе, значит – это очень храбрый человек. Здравствуй, дюша мой, Сергей Владимирович! Покажись – всё у тебя в целости? Голова, руки, ноги? Твой Варя ещё не изувечил тебя? – шутливо спросил генерал, пожимая руку инженера.

– Мы с женой живём душа в душу. Она – огонь, я – вода… Поэтому у нас всегда всё мирно и спокойно, – ответил Звонарёв.

– Надо думать, что Стессель получит по заслугам за все его артурские деяния, – громко проговорил Тахателов.

– Приложим к этому все наши силы, – отозвался Мехмандаров.

Молодой Стессель с женою, недружелюбно покосившись на генералов и офицеров, поспешили отойти подальше от них.

Вскоре подошёл сибирский экспресс. В окне вагона первого класса показалась фигура Белого. Заметив отца, Варя, держа на руках дочурку, бросилась в вагон, за нею спешили её сёстры.

– Господа офицеры, прошу построиться. Офицеры запаса – на левом фланге, – обратился Тахателов к встречающим.

Офицеры выстроились перед вагоном во фронт по старшинству чинов. Борейко и Звонарёв оказались на самом левом фланге. Заметив офицеров, Белый поспешил расстаться с дочерьми и внучкой и вышел на перрон.

– Господа генералы и офицеры! – скомандовал Тахателов.

Военные взяли под козырёк, Звонарёв приподнял над головой шляпу.

– Здравствуйте, господа! Очень рад видеть вас в добром здоровье, и позвольте поблагодарить вас за встречу, которой я весьма тронут, – взволнованно проговорил Белый.

Он по очереди перецеловался со всеми.

– Выходит, здесь ты один штатский, – весело сказал он, здороваясь со Звонарёвым. – Как у тебя дела, здоровье?

– Всё хорошо, Василий Фёдорович! Варя и дети здоровы. Жаловаться не на что! – ответил инженер.

Белый взял зятя под руку и, опираясь на него, медленно направился к выходу с вокзала. Офицеры двинулись за ним, на ходу расспрашивая его о различных делах. Варя с детьми, Катя и Руся с мужем замыкали шествие.

Белый выглядел очень усталым, и это сильно старило его. Он тяжело опирался на руку Звонарёва.

– Может быть, вы, Василий Фёдорович, не в гостиницу, а прямо к нам? – предложил Звонарёв.

– Спасибо, Серёжа, я уж в гостинице буду, – ответил Белый.

– Все вызванные на суд генералы размещаются в Европейской гостинице. Номер в три комнаты вам, Василий Фёдорович, уже приготовлен, – сообщил ему Тахателов. – Карета ждёт вас у вокзала.

Ещё раз поблагодарив офицеров за встречу, Белый, обращаясь к Борейко, задушевно проговорил:

– А я, признаться, не ожидал вас видеть в числе встречающих! Тем приятнее мне этот сюрприз. Надеюсь, что мы ещё не раз встретимся. Если чем-либо могу быть вам полезен, Борис Дмитриевич, всегда к вашим услугам. Я никогда не забуду о ваших подвигах в Артуре. К сожалению, вы до сих пор не отмечены боевыми орденами. Теперь я постараюсь эту оплошность исправить, – сказал Белый, пожимая руку штабс-капитану.

– Я, ваше превосходительство, не рождественская ёлка, чтобы меня украшать. Обойдусь и без орденов, – поклонился Борейко.

– Увы, неисправим! – улыбнулся Белый, покачав головой.

В карете с генералом поместились Звонарёвы и дети, остальные поехали на извозчиках.

– Неприятно, что с вами приехал и молодой Стессель, – недовольно поморщился Белый. – Он, наверно, станет просить за отца. Но я не могу поступать против совести и присяги! Как ни верти, Стессель целиком виновен в преждевременной сдаче Артура. Крепость могла быть взята штурмом, когда силы защитников иссякли бы, но сдаваться на капитуляцию русская крепость не должна! От этой ответственности Стесселю на суде не уйти!

– Какое же, по-вашему, ждёт его наказание? – поинтересовался Звонарёв.

– По нашим законам за преждевременную сдачу крепости полагается расстрел. Но, вероятно, Стесселя подведут под амнистию, и казнь заменят каторжными работами с последующей ссылкой в Сибирь на поселение, – ответил генерал.

– А не найдут ли повода для оправдания его? – высказал предположение Звонарёв.

– Этого не может быть! – протестующе воскликнул Белый. – Если Стесселя оправдают, я первый подам в отставку, да не я один, Тахателов, Ирман, Семёнов, Третьяков – все порядочные артурцы уйдут из армии. Виноват Стессель, и оправдывая его, суд переложит его вину на всех нас, артурцев! Я честно воевал и хочу сохранить незапятнанным свой военный мундир, который ношу уже свыше сорока лет.

В номере гостиницы Руся попыталась передать отцу личное письмо от Стесселя, но Белый категорически отказался его принять.

– Нет, дорогая, письма я не возьму. Ты же знаешь, сношения с подсудимым в ходе судебного процесса недопустимы! – сказал он. – Можешь от моего имени передать твоему свекру, что я буду давать показания строго руководствуясь долгом перед Родиной, своей присягой и честью военного мундира. Как родственник Анатолий Михайлович для меня на суде не существует.

– Но Анатолий Михайлович очень просит тебя, папа, хотя бы тайно повидаться с ним в один из ближайших дней. Он хотел посоветоваться с тобой, как себя лучше вести на суде, – настаивала Руся.

– Ни о каком свидании не может быть и речи. Особенно тайном, следовательно – подозрительном, недозволенном, жульническом. Об этом я и слышать не хочу! Распоряжался он в Артуре ни с кем и ни с чем не считаясь, пусть же теперь один и держит ответ за все свои дела, – решительно отклонил генерал просьбу дочери.

Руся расплакалась от огорчения.

– Пойдём отсюда, Руся! – с нарочитым трагизмом промолвил молодой Стессель. – Знаешь пословицу: старая хлеб-соль забывается. Отец нужен был Василию Фёдоровичу в Артуре, когда представлял его к чинам и орденам! Тогда и разговор был другой. А теперь чем же может быть полезен «государственный преступник»? Теперь с ним можно и не церемониться.

– Вы забываетесь, поручик! Потрудитесь выйти! – вспыхнул Белый.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – вытянулся молодой Стессель и, резко повернувшись, вышел из комнаты.

– Раз ты прогоняешь моего мужа, значит – ты прогоняешь и меня! Прощай, моей ноги больше не будет в твоем доме! – вскрикнула Руся.

Белый осуждающе взглянул на дочь.

– Твой муж позволил себе дерзость. Не будь дурой и отнесись к этому разумно. Тебя никто не прогоняет и не считает ответственной за слова мужа.

Руся, всё ещё плача, продолжала одеваться.

– Мне нужно идти домой, папа, – уже мягче проговорила она.

– Это другое дело! Если надо, то я тебя не задерживаю. Объясни свекру и свекрови моё мнение. Если они не окончательно сошли с ума от злобы и страха, то поймут меня. До свидания, доченька! – сказал Белый и ласково поцеловал Русю в лоб.

– Тяжело ей приходится меж двух огней, – вздохнула Катя, когда Руся скрылась за дверью.

– Сама виновата! Давно бы отреклась от Стесселя, раз он предатель и изменник! А муж, если хочет остаться с нею, пусть порывает с родителями или рвёт с ней и остаётся с ними, – запальчиво высказалась Варя.

– Значит, ты могла бы бросить и меня? – полушутливо спросил Звонарёв.

– Если ты окажешься предателем, изменником и вообще подлецом – брошу ни минуты не задумываясь! Возьму Надюшу и уеду к папе с мамой или к Кате, – отрезала Варя.

– А меня куда же? – насупился Вася.

– Оставлю с твоим ненаглядным дядей Серёжей, – бросила Варя.

– И чего ты, Варя, кипятишься? – недоуменно пожал плечами Белый.

– Это она так, для острастки! – объяснил Звонарёв, улыбаясь. – У неё это бывает.

Посидели, вспомнили прошлое, друзей и знакомых.

– Вот что, дорогие деточки, не надоел ли вам папаша? – иронически спросил генерал.

– Да, да, нам уже пора домой, скоро десять часов, – спохватилась Варя. – Ты извини, папа, что задержались.

Вот и Надюша совсем сонная. Васе и Серёже рано вставать, да и мне надо к девяти часам на лекцию.

На прощанье она попросила у отца достать два билета на одно из заседаний суда.

– Зачем два? – удивился Белый. – Серёжа и так пройдёт по судебной повестке.

– Я хочу, папочка, привести с собой подругу. Она очень интересуется артурским процессом, – пояснила Варя и представила себе, как изумился бы генерал, узнав, что эта «подруга» не кто иной, как бывший его штрафной солдат – Блохин.

Глава 13

С утра 27 ноября 1907 года в здании суда было необычайно многолюдно. Вестибюль, широкая лестница и площадки на ней заполнились офицерами, вызванными в свидетели по делу Стесселя, и простой публикой, сумевшей достать билеты в зал заседания этого первого в истории России Верховного военно-уголовного суда[20]. От входа по лестнице до самого зала заседания расположился почётный караул из представителей различных гвардейских полков в исторической парадной форме, напоминавшей о славных боевых делах этих полков за последние два столетия. Молодые гвардейские офицеры в киверах, касках, парадных меховых шапках проверяли билеты у посетителей.

Повсюду слышались оживлённые разговоры, радостные восклицания артурских друзей, снова встретившихся в этот знаменательный день. Герои, покрытые бессмертной славой, украшенные орденами, отмеченные ранами, взволнованные и возбуждённые, обменивались воспоминаниями, засыпали друг друга вопросами. Не думали и не предполагали они там, в далёком Артуре, отстаивая среди ужасов смерти и страданий русскую крепость на Дальнем Востоке, что эта героическая эпопея закончится хотя и запоздалым, но всё же судом над предателями-генералами, ещё недавно ходившими в ореоле героев.

В публике слышались имена храбрецов, известных по сообщениям из Артура, на них смотрели с почтением и восторгом. Тут же спорили о деяниях Стесселя и других подсудимых[21]. Одни горой стояли за них, другие убеждённо доказывали их виновность. Первых было немного, вторых – значительно больше.

Варя с мужем немного опоздали и не сразу нашли в толпе чету Борейко. Рядом с Борисом Дмитриевичем стоял хмурый Блохин, молчаливо наблюдая за окружающими.

– Судьба играет человеком, друг Филя! – иронически говорил ему Борейко. – То вознесёт на вершину славы и почёта, то низвергнет без следа в пучину бесславия и позора. Стессель в Артуре мечтал о лаврах героя, о памятнике на мраморном пьедестале, а попал на скамью подсудимых. Здорово, не правда ли?

– И поделом ему, – махнул рукой Блохин. – Только не верится мне, чтобы его осудили. Такие канальи всегда из воды сухими выходят.

– Придворная камарилья отыгрывается на Стесселе! – заметил Енджеевский, подходя. – С ним на скамье подсудимых должны быть Алексеев, великие князья и, пожалуй, Куропаткин. Но они, боясь народного гнева и спасая свои шкуры, головой выдали Стесселя на публичное растерзание.

– Дайте срок, Евстахий Казимирович! До всех доберёмся, всех за ушко да на солнышко вытащим, – мрачно проговорил Блохин.

Толпа вдруг зашевелилась.

– Идут, идут! – прокатилось волной по зданию суда.

Снизу по лестнице поднимались окружённые родственниками Стессель, Фок, Рейс и Смирнов. За ними следовали озабоченно-взволнованные защитники с папками в руках.

Впереди шагал Стессель, крупный, массивный, краснолицый. В чёрном штатском сюртуке, с Георгиевскими крестами в петлице и на шее, опираясь на большую палку с серебряным набалдашником, он злым, наглым взглядом окидывал глазеющую на него публику и зычным командирским голосом бросал короткие реплики своему окружению.

Несколько отступя за ним следовал худощавый, сдержанно-молчаливый Фок. Он с презрительной миной встречал взгляды любопытных. В полной парадной форме, при всех орденах и лентах, Фок, казалось, шёл не на суд в качестве обвиняемого, а на царский приём. Только злобно вспыхивающие серо-голубые старческие глаза выдавали его внутреннее волнение.

Третьим, грузно переступая по ступенькам лестницы, шагал Рейс – коренастый, краснолицый, в полном парадном мундире. Громко сопя от волнения и ни на кого не обращая внимания, он весь ушёл в свои думы.

Группу замыкал не по летам подвижный Смирнов, седой, с лихо закрученными вверх седыми усиками и ярко блестевшими от возбуждения глазами. По улыбке, не сходившей с его моложавого лица, нетрудно было догадаться, что генерал чувствовал себя совершенно невиновным и твердо верил в оправдательный приговор. В руках он держал толстую папку.

Защитник Смирнова, военный юрист, статный, моложавый морской офицер в чине капитана второго ранга, едва поспевал за ним.

– Смирнов так и жаждет стесселевской крови, – пробасил Борейко.

– В Артуре он был каким-то блаженным и, видимо, тут, на суде, тоже будет чудить, – едко бросил Блохиа.

Наконец двери зала заседаний открылись, и публика ринулась в большое двухсветное помещение с колоннами. Долго и шумно занимались места, указанные в билетах.

Подсудимые и защитники прошли вперёд, к удобным мягким диванам. Вера Алексеевна Стессель, в чёрном траурном платье, с застывшим лицом, заняла место в первом ряду вместе с сыном и невесткой. Когда Стессель отходил от жены к «дивану» подсудимых, генеральша демонстративно поцеловала мужа и затем несколько раз перекрестила его.

– Колдует над своим хозяином! Может, оно и помогает в царском суде, но от рабочего суда так просто не открестишься, – пробормотал Блохин, поглядывая на чету Стессель.

Три секретаря суда по спискам начали проверять наличие в зале вызванных свидетелей.

– Где же запропастился наш отец? – забеспокоилась Варя, когда секретарь назвал фамилию Белого.

– Здесь! – раздалось в глубине зала, и, раскланиваясь на ходу со знакомыми, Белый прошёл вперёд к своему месту.

Посередине эстрады возвышался большой, покрытый сукном стол. На нём стояли треугольное зерцало с петровскими уставами на гранях, три графина с водой, пепельницы.

Длинная перекличка всех ста пятидесяти четырёх свидетелей, вызванных на суд, закончилась только в одиннадцать часов утра. После этого раздался звонок, и вслед за ним прозвучала команда:

– Встать! Суд идёт!

Все поднялись. Справа, из судейской комнаты, вышли одиннадцать генералов, один старее другого. У некоторых от дряхлости беспомощно тряслись руки и головы. За исключением двух генерал-лейтенантов, все остальные были полные генералы, увешанные крестами и медалями, как церковные иконостасы[22].

– Цвет нашего генералитета! Всю рухлядь сюда собрали.

– Самому молодому – под восемьдесят. Герои времён Очакова и покорения Крыма.

– Они, поди, уже совсем из ума выжили!

– Такие сговорчивее. Вынесут приговор, какой прикажут! – тихо переговаривались друзья.

Председатель, седовласый старик с мелко трясущейся головой, разрешил публике садиться и вставил орла на зерцало[23].

Судебное заседание открылось. По списку привели к присяге подсудимых и свидетелей.

Белый предъявил себе отвод как родственнику Стесселя. Суд от показаний его не освободил, но к присяге решил не приводить.

Стессель обратился к суду с просьбой о вызове ещё двадцати свидетелей.

– Сколько же их у вас всего? – спросил председатель.

– С вновь вызываемыми – девяносто шесть человек, – доложил секретарь суда.

– А сколько свидетелей обвинения? – поинтересовался один из членов суда.

– Двадцать девять человек, – сообщил прокурор, сравнительно молодой генерал-лейтенант.

В публике пронёсся шум.

– Безобразие! Всё делают, чтобы оправдать Стесселя! – возмутился Борейко.

– Это же не судьи – фокусники, – шепнул Блохин. – Посудят, посудят и оправдают. Шутка ли – сто свидетелей! И волки будут сыты, и овцы целы!

В зале усиливался шум. Председатель суда нервно позвонил.

– Прошу соблюдать тишину и порядок!

Шум в публике постепенно стих, и председатель приказал секретарю суда, лысоватому судейскому полковнику, огласить обвинительное заключение. Откашлявшись, полковник скрипучим, неприятным голосом довольно громко начал читать:

– «По указу его императорского величества Верховный военно-уголовный суд предъявляет подсудимому бывшему генерал-лейтенанту Стесселю Анатолию Михайловичу, пятидесяти восьми лет от роду, генералам Фоку Александру Викторовичу, шестидесяти четырёх лет, генералу Рейсу Виктору Александровичу, сорока шести лет, генералу Смирнову Владимиру Николаевичу, пятидесяти двух лет от роду, следующие обвинения: бывшему генерал-адъютанту, генерал-лейтенанту в отставке Стесселю: первое – в преждевременной сдаче крепости Порт-Артур, не вызванной обстоятельствами обороны; второе – в неверных донесениях его величеству о положении дел в крепости, умышленно изображавших положение как совершенно безнадёжное; в-третьих – в допущении к распространению записок генерала Фока, подрывающих авторитет некоторых начальников и командиров; четвёртое – в самовольном оставлении крепости Порт-Артур, вопреки прямому приказу о выезде в Маньчжурскую армию; пятое – в самовольном отъезде в Россию, бросив на произвол судьбы подчинённый ему гарнизон, отправляющийся в плен в Японию… В-шестых… в-седьмых… в-десятых…» – монотонно читал председатель.

– Вы признаете себя виновным в предъявленных обвинениях? – обратился к Стесселю председатель суда.

Стессель быстро поднялся с кресла, на котором сидел, и громко ответил:

– Ни по одному из приведённых пунктов обвинения я себя виновным не признаю. Всё это пустые оговоры генерала Смирнова… Он, а не я, виновен в преждевременной сдаче крепости. – И Стессель грузно опустился на место.

Зато, как на пружинах, вскочил с места Смирнов и с дрожью в голосе выкрикнул:

– Это называется – с больной головы на здоровую! – И, потрясая толстой папкой, которую держал в руках, продолжал: – У меня тут собраны сотни доказательств виновности Стесселя. Его заявление – сплошная ложь. Я докажу это.

Председатель замахал рукой на разошедшегося генерала.

– Прошу вас успокоиться. В своё время вы доведёте до сведения суда все ваши обвинения.

В зале суда снова поднялся шум. Были слышны отдельные выкрики: «Смирнов прав! На виселицу Стесселя!» Председатель снова взялся за звонок.

– Прошу успокоиться, господа. Вы на заседании суда.

Постепенно шум смолк, чтение обвинительного заключения продолжалось. Секретарь бесстрастно продолжал:

– «Генералу Фоку предъявляется обвинение в написании и распространении записок, подрывающих авторитет некоторых начальников и командиров, ответственных за оборону крепости; второе – в не вызванном обстоятельствами боя отходе с Цзинджоуских позиций; третье – в преждевременном оставлении передовых позиций Порт-Артура на Перевалах и на Зелёных горах, что повело к ослаблению обороны крепости и быстрой её сдаче».

Фок тоже не признал себя виновным, но, в отличие от Стесселя, отвечал своим обычным скрипучим бесстрастным голосом, не вступая ни с кем в полемику.

Не признал себя виновным и Рейс в предъявленном ему обвинении в подписании позорной капитуляции.

– Я только выполнял распоряжения своего начальника, – оправдывался он.

Смирнов также отверг обвинение в бездействии власти и невоспрепятствовании преждевременной сдаче крепости.

– Я лишен был Стесселем какой бы то ни было власти и узнал о капитуляции лишь после её заключения. Стессель действовал сам, ни с кем не советуясь и даже вопреки мнению совета обороны крепости, – пояснил генерал. – Я ничего поделать не мог.

Председатель объявил перерыв в заседании суда, публика с шумом начала выходить из зала в фойе.

– Кто же виноват в сдаче крепости? – сердито бурчал Блохин. – Выходит, солдаты да матросы. А что они кровь проливали, живота своего не жалели, так это не в счёт.

– Подождём, послушаем, Филипп Иванович, до конца, тогда и вынесем своё мнение, – с улыбкой заметил Звонарёв.

– Да чего там ждать? Дело ясное – всех оправдают, – упрямо твердил Блохин.

– Тогда наш суд потеряет всякое уважение в глазах общественности, – возразила Варя.

– А сейчас он им пользуется? Всё заранее подтасовано, – твердил Блохин.

– Права, пожалуй, была Оля: всё это сильно смахивает на спектакль, – отозвался Звонарёв.

Ольга Семёновна подошла к Блохину, мягко взяла его под локоть.

– Вы здесь поспорьте, а мы пройдёмся, – сказала она, улыбнувшись Варе.

Они вышли в вестибюль, где по-прежнему было много народа. Все оживлённо разговаривали, спорили, был слышен смех, реплики в адрес подсудимых. Оля посмотрела на Блохина, на его расстроенное, злое лицо, пожала его руку и тихо спросила:

– Филипп Иванович, вы помните Пресню, Ивана Герасимовича?

Блохин, вздрогнув, остановился.

– Почему вы спрашиваете? Что-нибудь случилось?

– Нет. Просто я видела его здесь, на заседании. Он со своими друзьями. Мне страшно захотелось подойти, пожать его руку, спросить о Клаве. Но при наших было неудобно. Давайте поищем их.

Они медленно прошлись по вестибюлю, спустились по лестнице, вновь поднялись и на площадке, неподалеку от окна, увидели Ивана Герасимовича. Узнали они его сразу, хотя он сильно изменился. В элегантном чёрном фраке и белой, круто накрахмаленной рубашке, мягком, изящно повязанном галстуке, он мало походил на того Ивана Герасимовича, с которым у Оли и Блохина были связаны воспоминания о горячих незабываемых днях на Пресне, но непокорные, густые, хотя и совсем седые волосы, а главное – манера внимательно и цепко слушать собеседника, чуть наклоня голову, лёгкий прищур глаз – всё было прежним, дорогим.

Оля остановилась, перевела дух… «Значит, они живы, значит, они действуют», – подумала она.

– Как хорошо, что они живы и что они здесь, – услышала шёпот Блохина, поняла, что «они» относилось не только к Ивану Герасимовичу.

– Мне бы очень хотелось сказать «здравствуйте» старому знакомому, – осторожно подбирая слова, тихо сказала Оля, когда они подошли близко.

Иван Герасимович быстро, одним взглядом окинул Олю, Блохина, и вдруг глаза его потеплели, наполнились светом и лаской.

– Здравствуйте, дорогая моя, здравствуйте, – проговорил он, пожимая Оле руку. – Я бы с удовольствием вас расцеловал, да нельзя – общество… И вас узнаю, – обратился он к Блохину, – порт-артурский герой. Что, судить своё начальство пришёл? Нехорошо: начальство, говорят, надо уважать… Знакомьтесь, – легко повернувшись к своему собеседнику, сказал он. – Это мои московские друзья. А это мой петербургский друг – доктор Краснушкин.

Оля с интересом посмотрела на доктора. Вспомнила, что именно о нём говорила Варя. По-мужичьи скроен – невысок, крепок и силен. Широкие и тёплые ладони крепко пожали руку. Наклонил голову, чёрные как смоль прямые волосы упали на лоб, откинул их резким движением – открыл ясные, спокойные карие глаза.

– Хотите небось узнать о своей подружке, – не называя имени, спросил Иван Герасимович. – Жива и здорова, работает, но далеко отсюда… Сейчас в Швейцарии. А вы где? В Москве? В Батуме? Ого, куда забрались! Вот видите, гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдётся.

Народ дружно потянулся в зал заседаний, – перерыв окончился. Направился туда и Иван Герасимович, по пути тихо беседуя с Олей. Краснушкин прошёл вперёд, и, пользуясь этим, Блохин спросил:

– Иван Герасимович, может, это и нельзя – тогда простите, а если можно, то адресок… А? Хотелось бы увидеться, потолковать. Я – здесь, на военном заводе.

– Да? – живо обернулся к нему Иван Герасимович. Но разговаривать было трудно, они подходили к дверям. Вокруг толпился народ.

– Ну, вы потолкуйте, а я пойду, – сказала Оля, прощаясь с Иваном Герасимовичем, который вместе с Блохиным направился к своим местам.

После перерыва суд перешёл к постатейному разбору обвинений. Начали со Стесселя. Молодой прокурор, генерал-лейтенант, обратился к Стесселю:

– Прошу вас, ваше превосходительство, объяснить, почему при наличии продовольствия в крепости более чем на два месяца вы доносили его величеству об остром его недостатке в осаждённой крепости?

– Всё это выдумки генерала Смирнова. Продовольствия было всего на два-три дня, – возмущался Стессель.

Поднимается Смирнов, извлекает какую-то бумажку из своей папки и читает по ней:

– «На двадцатое декабря муки пшеничной имелось шестьдесят тысяч пудов, чего бы хватило по крайней мере на два с половиной месяца для гарнизона в двадцать пять тысяч человек». Под бумажкой подпись крепостного интенданта, а вот акт приёма японцами большого количества разного продовольствия, в том числе пятидесяти тысяч пудов пшеничной муки, – протягивает Смирнов другую бумажку председателю суда.

Прокурор внимательно рассматривает обе бумажки и удовлетворенно заключает:

– Можно считать доказанным факт наличия в крепости продовольствия на двадцать пять тысяч человек.

Стессель с места пытается опровергнуть это, но его призывают к порядку.

– Суд переходит к следующему вопросу – обеспечению гарнизона боеприпасами, – заявляет председатель суда. – По отчёту командира Квантунской крепостной артиллерии, подтверждённому данными японского командования, японцам было сдано свыше двухсот тысяч артиллерийских снарядов, более миллиона ружейных патронов, сотни пудов взрывчатки…

Смирнов добавляет с места:

– Сюда надо приплюсовать ещё свыше сорока тысяч снарядов, которые артиллеристы успели уничтожить в последнюю минуту.

В публике раздались одобрительные возгласы: «Молодцы артиллеристы!» Председатель звонит. Когда наступает тишина, Смирнов продолжает:

– Уничтоженные снаряды были самые ценные, крупных калибров. Вот данные на девятнадцатое декабря, за пять дней до капитуляции. – Генерал вынимает бумагу и зачитывает: – Всего снарядов двести шестьдесят тысяч, из них тяжёлых тридцать семь тысяч, а японцы показывают, что они получили всего шестьдесят снарядов крупных калибров и многие из них негодные. Из шестисот тридцати орудий, имевшихся в крепости на девятнадцатое декабря, они получили всего триста десять орудий, остальные были уничтожены артиллеристами… в том числе все орудия крупных калибров.

В зале сильный шум: «Браво, артиллеристы!» Аплодисменты. Звонок председателя. Смирнов продолжает свои разоблачения:

– Ружейных патронов около пяти миллионов. Значит, войсками было уничтожено свыше четырёх миллионов патронов. Их выбросили в море уже после подписания капитуляции. Из тридцати пяти тысяч винтовок, бывших в крепости на девятнадцатое декабря, сдана японцам двадцать одна тысяча, остальные уничтожены и потоплены…

Весь красный, задыхаясь от волнения, Стессель вскакивает с места и кричит:

– Всё это уничтожено по моему приказанию!..

– Вопреки вашим приказаниям. Вы угрожали расстрелом тем, кто не хотел сдавать оружие врагу. Рискуя своей жизнью, солдаты и матросы уничтожали ружья, пушки, взрывчатку, – отчеканивает Смирнов.

В зале поднимается сильный шум возмущения, раздаются крики: «На виселицу Стесселя! Чего там дальше разбирать, и так ясно, что он предатель и изменник!» Звонка председателя совершенно не слышно. Тогда он снимает орла с зерцала, что означает закрытие заседания. Судья уходит, но людей из зала не выпускают. Когда, наконец, народ успокаивается, выходит секретарь суда и обращается к присутствующим в зале суда:

– Если такой шум будет продолжаться, вся публика будет удалена из зала и слушание дела продолжится при закрытых дверях.

– Секретничать хотите?! Под шумок вынести Стесселю оправдательный приговор! – в азарте кричит Варя. Звонарёв рукой зажимает ей рот.

– Если ты не можешь сдержать своего негодования, то мы вынуждены будем уйти отсюда, – предупреждает он Варю.

Судьи возвращаются в зал, занимают свои места. Заседание продолжается. Прокурор протирает свои очки и обращается к Смирнову:

– Прошу вас рассказать о вывозе продовольствия из Артура перед началом его блокады.

– По распоряжению Стесселя было вывезено в Маньчжурию несколько составов со снарядами и продовольствием, что, конечно, ослабило обороноспособность крепости…

Стессель вскакивает со своего места, размахивает руками и кричит:

– Ложь, всё это ложь! Не я отправлял снаряды и продовольствие, а мне было приказано это сделать наместником – адмиралом Алексеевым. Он виновен, а не я…

В зале снова шум, выкрики: «Алексееву место рядом со Стесселем!» Председатель звонит. Прокурор ждёт наступления тишины.

– Адмирал Алексеев категорически отрицает этот факт. У вас было предписание от наместника об отправке эшелонов?

– Приказание было отдано на словах, и я его выполнил, – объясняет Стессель.

Перекрёстный допрос помог выяснить поистине варварское отношение Стесселя к китайскому населению Порт-Артура. Он необоснованно обвинял китайцев в шпионаже, казнил их без суда и следствия, в то время как они оказывали защитникам крепости неоценимую помощь. По сути дела связь осаждённого Порт-Артура с внешним миром, и в частности с армией Куропаткина, поддерживалась благодаря китайцам, которые, рискуя жизнью, на утлых джонках умудрялись прорываться по морю к Чифу.

Не раз проникая в тыл к японцам, китайские разведчики указывали затем русским артиллеристам места расположений вражеских осадных батарей, особенно одиннадцатидюймовых гаубиц и мортир. Подавление огня этих батарей было вопросом жизни и смерти для крепости, так как все её форты и укрепления были рассчитаны только на снаряды шестидюймового калибра.

Большую помощь могли бы получить портартурцы и от китайских рыбаков, которые неоднократно предлагали организовать лов рыбы в районе крепости. Стессель, однако, остался верен себе. Он приказал уничтожить все лодки, принадлежавшие китайцам, и этим обрёк гарнизон и население Порт-Артура на голод.

Словом, Стессель и его приспешники сделали всё, чтобы восстановить китайцев против русской армии, и теперь не могли найти никакого оправдания своим действиям…

– Так. У меня вопросов больше нет. Виновность генерала Стесселя очевидна, – заканчивает прокурор.

Но тут поднимается председатель суда и обращается к Стесселю:

– Быть может, вы дадите объяснения по вопросам прокуратуры на следующем заседании суда?

– Конечно, я разоблачу все эти козни моих врагов и, прежде всего, генерала Смирнова, – резко отвечает Стессель.

– Суд не интересуется сейчас вашими личными отношениями с генералом Смирновым, – останавливает его председатель суда. – Ввиду позднего времени объявляю заседание суда закрытым.

Председатель суда снял орла с зерцала, и судьи удалились. Публика стала расходиться, громко обмениваясь впечатлениями о заседании.

Так медлительная и ржавая, как само царское самодержавие, судебная машина, скрипя и запинаясь на каждом шагу, сдвинулась с места после полуторагодичного предварительного следствия.

Варя с мужем заторопились домой, лишь на минуту подойдя поздороваться к Белому. Утомлённый генерал тоже спешил к себе в гостиницу отдохнуть.

– Я сюда больше не ходок! Предателей оправдают, а всю вину на русского солдата свалят, хотя только он один по-настоящему защищал Артур, – проговорил, уходя, Блохин.

Глава 14

Суд длился уже около месяца, но продолжительным словопрениям не было видно ни конца ни края. Стессель вызывал всё новых и новых свидетелей в свою защиту. Суд шёл ему навстречу, отказывая в вызове свидетелей обвинения.

Кое-кто из генералов-судей успел за это время благополучно умереть, двух стариков разбил паралич на почве переутомления, вызванного длительными судебными заседаниями. Состав суда приходилось пополнять новыми членами. Последние не были в курсе дела, и поэтому заседания приходилось назначать реже, чтобы дать возможность новым судьям ознакомиться с материалами предыдущих заседаний.

Звонарёвы, Борейко и Енджеевские ходили на заседания суда от случая к случаю. Публики было уже не так много, как раньше, но заинтересованные лица неизменно находились в зале суда.

В переднем ряду по-прежнему сидела Вера Алексеевна Стессель. За последнее время она сильно похудела и постарела: лицо покрылось сетью мелких морщин, в волосах прибавилось седины. Но с её тонких губ не сходила неприятная, злая улыбка, а глаза, обведённые синевой, смотрели на окружающих с нескрываемой ненавистью и презрением.

Около неё почти всё время стоял сын в парадной гвардейской форме с малиновым лацканом на расшитом серебром и золотом мундире. Поручик был очень похож на мать: такие же, как у неё, мелкие черты лица, тонкие губы. Молодой офицер предупредительно раскланивался со знакомыми и сообщал матери их имена. Руся в тяжёлом бархатном платье с длинным шлейфом и пышной причёской занимала место рядом со свекровью и почти беспрерывно утирала кружевным платком заплаканные глаза.

Однажды во время перерыва к Вере Алексеевне подошёл генерал Никитин[24]. Он, как всегда, был навеселе и оживленно заговорил с опальной генеральшей:

– По доброте своей Анатолий Михайлович в беду попал! Ну скажите, что ему стоило в Артуре перевешать всех своих врагов и, прежде всего, моряков? Не вышел Вирен[25] в море – на Казачьем плацу вздёрни! Не отдал Григорович[26]необходимый провиант – вздёрни и его! Некому было бы теперь против Анатолия Михайловича выступать. А сейчас даже этот щелкопёр Ножин[27], что писал пасквиль на Артур и артурцев, в трёх томах собрал всякие сплетни и грязь, и тот осмеливается обвинять Анатолия Михайловича бог знает в чём! В Артуре вздёрнуть его было плёвое дело. Никто о нём сегодня бы и не вспомнил!

– Вся беда в том, что Анатоль боялся разгневать Петербург, – с явным сожалением промолвила Вера Алексеевна.

– Выпил бы водочки или коньячку, и все страхи рассеялись бы как дым, – полупьяно бубнил Никитин, повышая постепенно голос. – Водка русскому человеку, кроме пользы, никогда ничего не приносила! А то всего боялся ваш Анатоль: моряков поприжать, Ножина вздёрнуть и на передовые позиции ездить. Пуще же всего боялся он вас самой, матушка Вера Алексеевна! И всё потому, что был трезвенник! Выпил бы стопку, не только на передовые форты поехал бы, а сам в атаку повёл стрелков. Да и дома почувствовал бы себя настоящим хозяином, а не бабьим прихвостнем.

Слушая его, Вера Алексеевна то бледнела, то краснела от стыда и возмущения. К громким словам Никитина уже прислушивались в зале. Многие не стесняясь высказывали свои нелестные замечания по адресу мадам Стессель и её собеседника. Наконец, молодой Стессель догадался пригласить генерала в буфет, на рюмку коньяку.

– Пойдем, Саша, пойдём! Будь умнее своего отца и помни: кто пьян да умён, два угодия в нём! Но пей – ума не пропивай, знай меру, – громко поучал молодого офицера Никитин.

– Какой ужас! – закрыла лицо рукой Вера Алексеевна. – Бывал у нас в доме, считался лучшим другом мужа, а теперь не стесняется публично поносить его. За что такое тяжкое наказание?

В это время в зал ввели под руки совсем уже одряхлевшего Надеина[28]. Он был в мундире, увешанном звёздами, лентами и крестами. При каждом шаге его голова тряслась от слабости, подгибались ноги. С трудом два адъютанта довели его до предназначенного ему кресла. Отдуваясь, как после тяжкой работы, старик вытер платком лоб и шею и огляделся вокруг. Заметив жену Стесселя, он попытался встать, неуклюже поклонился ей и зашамкал во всеуслышание:

– Покарал гошподь бог Анатолия Михайловича за великую его гордыню! Шовсем забыл он в Артуре о своём меньшом брате-страстотерпце – рушком шолдатике. Ни ражу не побывал на фортах и передовых линиях. Гошподь-то всё видит, да не скоро скажет. Весь народ ополчился против Анатолия Михайловича. Не миновать ему теперь шмертной кажни жа ждачу Артура. Принял бы он перед шмертью чин ангельский, поштригся в монахи и в раю успокоился бы перед ликом всевышнего шудьи.

– Господь с вами, Митрофан Александрович, да за что же казнить Анатолия? – напугано всплеснула руками Вера Алексеевна.

– За вше его великие прегрешения, за великую гордыню его перед народом, – наставительно проговорил генерал. – Царь Пётр ему наверняка отрубил бы голову.

Мадам Стессель зарыдала.

– Плачь, плачь, матушка, слежами горе выходит! – утешал её Надеин.

Руся побежала за водой. Возвращаясь, она увидела, как в зал входили Звонарёвы, и сообщила об этом Вере Алексеевне.

– Позови ко мне Варю и её мужа, – попросила та. – Он ведь свидетель по делу и показывает против Анатолия Михайловича. Мне обязательно нужно с ними поговорить.

Руся направилась к сестре, сидевшей в глубине зала. Пробираться туда было нелегко. Варя встретила сестру без всякой радости и, выслушав просьбу её свекрови, уже хотела ответить отказом, когда увидела, что к ней идёт сама Вера Алексеевна. Избежать встречи было уже невозможно. Скрепя сердце Варя подошла к генеральше.

– Милая Варенька! Если бы ты знала, как ты возмужала и похорошела, – запела Вера Алексеевна, заключая Звонарёву в свои объятия. – С твоей стороны просто нехорошо забывать нас.

– Я учусь в медицинском институте и очень занята, – сухо ответила Варя, освобождаясь от объятий.

– Приходи в первый ряд, мне надо поговорить с тобой и твоим мужем, – настаивала Стессель.

– Я здесь со знакомыми, и мне неудобно их покидать, – отказалась Варя.

– Вижу. Это, кажется, мосье Борейко, а с ним бывшие учительницы из Пушкинской школы. Они даже не хотят со мной поздороваться, – презрительно скривила губы генеральша.

– Насколько я знаю, в Артуре вы не водили с ними знакомства, – колко напомнила Варя.

– Все, кто был в Артуре, теперь отворачиваются от нас, а тогда заискивали и лебезили перед нами, – вздохнула Вера Алексеевна.

– Учительницы никогда ни перед кем не лебезили, – резко возразила Варя.

– Ты по-прежнему дерзка, Варя! Чувствуется тлетворное влияние всё этих же, с позволения сказать, учительниц, – недовольно поморщилась генеральша.

– Что вам от меня надо? – раздраженно спросила Варя.

– Прежде всего, чтобы ты была вежлива со старшими… – начала было Стессель, но, заметив, что Варя готова уйти, генеральша остановила её. – Подожди, Варя! У меня важное дело!

– Говорите же! – нетерпеливо вырвалось у Вари.

– Варенька, – заискивающе взглянула на неё Вера Алексеевна. – Попроси отца не выступать против Анатолия Михайловича. Его «Отчёт о деятельности Квантунской крепостной артиллерии» подводит мужа прямо под виселицу. Анатоль так говорит: «Белый своим отчётом накинул мне петлю на шею…»

– Отец написал только то, что было в действительности, – сухо сказала Варя.

– Ах, боже, там же написаны ужасные вещи! – закатила глаза генеральша. – Твой отец утверждает, что в момент сдачи крепости боеприпасов было вполне достаточно. Пусть он скажет, что это были наполовину негодные снаряды или что к ним не было пушек…

– Отец этого никогда не скажет! Ещё что?

– Пусть твой муж тоже не выступает против Анатолия. Он столько раз обедал и ужинал у нас, пусть хотя это вспомнит, – совсем уже плаксиво проговорила Вера Алексеевна.

– Мой муж будет говорить только правду, а отцу я даже не считаю возможным передать вашу просьбу, – ответила Варя и решительно отошла от генеральши.

– Ты бессердечная и неблагодарная девчонка, и бог когда-нибудь покарает тебя за это! – кликушески бросила ей вдогонку Стессель.

Подойдя к своим, Варя с возмущением передала просьбу Веры Алексеевны.

– Шкодить в Артуре не боялась, а теперь отвечать не хватает храбрости, – негодующе пробасил Борейко.

– Мелкие, подлые, трусливые людишки, – брезгливо сказала Ольга Семёновна.

Вскоре судебное заседание возобновилось. Начался допрос Стесселя по поводу военного совета шестнадцатого декабря тысяча девятьсот четвертого года, на котором рассматривался вопрос о сдаче крепости японцам. Генерал не признал себя виновным в предъявленном ему обвинении. Держался он то дерзко до наглости, то начинал трусить и что-то невнятно бормотал себе под нос. Перемены в его облике были поистине разительными. Если минуту назад он, выпятив грудь, отвечал на вопросы зычным командирским голосом, то в следующую минуту, когда его, уличая во лжи, припирали к стенке, – он сразу скисал.

– Индейский петух! – метко назвала его Ольга.

– Породистый, но глупый жеребец! – добавил Енджеевский.

На них зашикали соседи.

Судебная процедура почти перестала привлекать публику. Председатель суда всё время отклонял вопросы обвинения, что было явно на руку Стесселю. Стоило бывшему генералу чуть замяться с ответом, как предсдатель объявлял вопрос несущественным для дела.

– Выгораживают Стесселя, как только могут! – возмущался Борейко.

– А ты надеялся на другое? – спрашивал с усмешкой Енджеевский.

Рядом со Стесселем сидели Фок и Рейс. Они внимательно прислушивались к тому, что говорил их бывший начальник. Смирнов же, покручивая седенькие усы или пощипывая эспаньолку, рассматривал какую-то бумажку.

После двухчасового заседания председатель суда объявил очередной перерыв на десять минут. Все хлынули из зала.

В вестибюле к Звонарёву подошёл молодой Стессель и ещё раз просил его повлиять на Белого, чтобы тот смягчил обвинения против Стесселя. Но инженер категорически отверг эти домогательства.

– Вы же сами слышали в «Европе», каково мнение по этому поводу Василия Фёдоровича, – напомнил он. – Все попытки Раисы Васильевны остались тогда безуспешными, и, по-моему, не стоит их и возобновлять.

– Ну а вы, Сергей Владимирович? Неужели вы как один из свидетелей обвинения не проявите максимум доброжелательности к своему бывшему начальнику, который так по-дружески относился к вам в Артуре, – наседал поручик Стессель.

– Я буду давать показания по чести и совести, кривить душой не собираюсь и преступления, чьи бы они ни были, прикрывать не стану, – резко ответил Звонарёв.

В буфете Звонарёвы увидели Белого. Генерал пил сельтерскую воду и о чём-то оживлённо говорил с обступившими его бывшими артурцами-артиллеристами.

– Костяк обороны всякой современной крепости составляют фортификационные сооружения и артиллерия, а мышцы – пехота. Штаб и инженерные войска играют роль мозга и нервов, – объяснял Белый.

– А моряки? – спросил кто-то.

– Это, несомненно, аппендицит в организме береговой крепости, – вмешался подошедший Никитин. – Толку от них никакого, зато неприятностей бездна.

– Не согласен, – возразил Белый. – Я отвожу морякам почетную роль кулаков, действующих на расстоянии от крепости. Моряки прекрасно показали себя на суше и геройски действовали на море. Вся беда их в том, что ими в Артуре руководили такие бездарные начальники, как старки, витгефты и прочие горе-вояки.

– Спасибо, Василий Фёдорович, что вы всегда заступаетесь за нас, многогрешных «самотопов», как именует нас пресса, – поблагодарил Белого адмирал Григорович.

Белый крепко пожал руку адмирала.

– Как бывший начальник Квантунской артиллерии всегда с чувством огромного уважения вспоминаю о блестящих действиях подчинённых мне тогда моряков-артиллеристов, – сказал он почтительно. – Офицеры и матросы заслужили общее восхищение своей точной, меткой и выдержанной стрельбой, а главное – умением необычайно быстро ориентироваться в совершенно им незнакомой обстановке сухопутного крепостного боя.

– К сожалению, лишь отдельные сухопутные начальники обладают столь здравым взглядом на вещи, – огорченно вздохнул Григорович. – Большинство злорадно поддакивает злобному улюлюканью нашей печати… А она вот уже третий год подряд обливает моряков грязными помоями.

– Вспомните надпись на медали за японскую войну: «Да вознесет вас господь в своё время!» Я твёрдо верю, что пройдут года, десятилетия, полвека, но найдётся человек, который правдиво и беспристрастно расскажет русскому народу о героической порт-артурской эпопее. И тогда наши потомки с гордостью будут вспоминать об артурских моряках и армейцах и с благоговением произносить их имена, – взволнованно проговорил Белый.

– Вы правы, Василий Фёдорович! – подтвердил Григорович. – Время – лучший судья. Оно судит беспристрастно и нелицемерно, каждому воздавая по его делам.

Звонок возвестил о конце перерыва. Все стали расходиться: кто в зал заседания, кто в свидетельскую комнату, а кто и домой. В числе их были Звонарёвы и Борейко.

Глава 15

Судебная машина, спотыкаясь на каждом шагу, всё же подвигалась к концу дела. Как ни старалась защита обелить обвиняемых, так велики и очевидны были их проступки, что замазать все преступления предателей не представлялось возможным. Помимо воли Верховного суда с каждым заседанием делалось всё яснее и понятнее, что главные виновники сдачи Порт-Артура находились вне стен суда, что вместе со Стесселем и его подручными на скамью подсудимых должны были попасть военный и морской министры, не обеспечившие боеспособность Артурской крепости, а также министры финансов и иностранных дел, задержавшие отпуск средств на сооружение крепостных фортов и строительство великого Сибирского пути и тем лишившие возможности завоза необходимого продовольствия и боеприпасов в Порт-Артур. В измене и предательстве был замешан ряд великих князей во главе с самим царём, которые вместе с придворной камарильей, помещиками и капиталистами мечтали о лёгкой наживе и огромных прибылях на Дальнем Востоке, в «жёлтой России», и из своих корыстных целей умышленно развязали войну с Японией.

Но кто посмел бы обвинить правящую династию в столь тяжких грехах?! Чтобы успокоить общественное мнение и укрепить престиж монарха, на одном из секретных заседаний во дворце решено было выдать с головою Стесселя на суд и расправу, свалив на него всю вину за неудачный исход войны.

– Чернь жаждет крови, дадим же её черни! – бросил тогда крылатую фразу царский министр граф Витте, именуемый в обществе Полусахалинским за отдачу японцам по Портсмутскому миру половины острова Сахалин.

Дошла очередь до свидетельских показаний Звонарёва. Борейко должен был выступать несколько позже Енджеевского.

– Как известно, под Цзинджоу вела наступательные бои третья японская армия генерала Оку, – спокойно начал Звонарёв. – С нашей стороны ей противостоял всего лишь один пятый сибирский стрелковый полк. Что вам сказать о позициях полка? Только то, что они были преступно плохо разработаны, преступно плохо подготовлены…

– Прошу вас выбирать выражения, – предупредил Звонарёва председатель суда.

– Окопы были мелкие, оплетены всего-навсего двумя рядами простой проволоки… Не лучше обстояло дело и у нас, у артиллеристов. Артиллерия стояла на открытых позициях. Пушки выстроились, как на параде. Японцы без труда, с двух-трёх залпов вывели их из строя, перебили и перекалечили прислугу. И всё это почему? Да потому, что наши генералы и слушать не хотели о закрытых позициях. «Позор, видите ли, русскому солдату прятаться от японских пушек». Вот что они говорили. Им было всё равно, что почти весь полк лёг под Цзинджоу… Погибли русские солдаты и офицеры, как герои, как храбрецы… Не в пример их трусливым генералам. – Звонарёв проговорил это, смотря в глаза генералу Фоку[29].

– Я вам делаю второе предупреждение. В случае повторения оскорбительных выражений лишу вас слова, – возмутился председатель суда.

…Звонарёв вспомнил то страшное время, бой под Цзинджоу. Против целой армии один полк! Почти без артиллерии, без пулемётов! Разве можно было принимать в расчёт устаревшие трофейные китайские пушки! Когда он на взмыленном коне прискакал в штаб Фока с донесением от полковника Третьякова: «Положение катастрофически трудное. Требуется помощь…» – что тогда ответил Фок?

Увидев, что генерал Надеин распорядился немедленно отправить в полк батарею, Фок отменил этот приказ, грубо, площадно изругал полковника Третьякова. «Помощи ему не будет, – заявил он. – Пусть сам как хочет, так и справляется с атаками».

– Имелись ли в распоряжении генерала Фока свежие части? – спросил прокурор.

– Своими глазами я видел три совершенно свежих полка дивизии Фока и три батареи. Они стояли непосредственно около штаба дивизии.

– Хорошо ли была видна боевая позиция пятого полка с наблюдательного пункта генерала Фока? – справился прокурор.

– Прекрасно. И поддержать полковника Третьякова генералу Фоку было нетрудно. Поэтому я считаю бездеятельность генерала Фока преступной, граничащей с прямой изменой, а гибель пятого полка – его преступлением…

– Господин Звонарёв, вы только свидетель и не имеете права давать оценку деятельности генерала, тем более в оскорбительных выражениях. Вынужден вас лишить слова.

– Безобразие, лишают слова за правду! – гремел голос Борейко.

в Балканских войнах в составе болгарской армии. После 1917 года эмигрировал в Болгарию. Скончался 2 декабря 1926 года. Похоронен в братской могиле вблизи города Свиштова.

– Нечего было тогда вызывать свидетелей!

– За такие преступления надо карать смертной казнью, – раздавались гневные реплики из зала.

Вслед за Звонарёвым давал показания Енджеевский.

– В бою под Цзинджоу генерал Фок оказался не только предателем, но и трусом, – начал своё выступление Стах.

– Если вы, господин поручик, будете продолжать так же, как начали, я лишу вас слова и привлеку к дисциплинарной ответственности за оскорбление.

– Я никого не оскорбляю, господин председатель суда, а только называю вещи своими именами. Я как начальник разведки, – продолжал спокойно и независимо Стах, – знал, что против пятого полка развернулась целая японская армия, и донёс об этом непосредственно в штаб Фока. Тем не менее, Фок на моё донесение не обратил внимания. Когда же вспыхнул бой по всей линии, и стало очевидным, что сведения разведки были справедливы, генерал Фок просто потерял голову от страха. Он бросил на произвол судьбы истекавший кровью пятый полк и отдал приказ немедленно форсированным маршем двигаться прямо в Порт-Артур. Моей команде разведчиков в двести стрелков Фок приказал прикрывать своё отступление. Подумайте только! Команда разведчиков должна была задержать продвижение целой японской армии в Порт-Артур! Фок позорно бежал, спасая свою шкуру. Он бросил на произвол судьбы своих солдат, орудия, боеприпасы…

– Подсудимый по своему возрасту вам годится в отцы, – перебил Стаха прокурор. – Из уважения к его сединам постеснялись бы подобных выражений.

– Мне не за что уважать его седины, господин прокурор, – с достоинством ответил Енджеевский, покидая трибуну.

– Жалею, что в Артуре не повесил этого мальчишку за его недисциплинированность и красноту, – злобно выкрикнул Фок.

Только к вечеру вызвали Борейко для свидетельских показаний.

– Не волнуйся, Боря, – провожая его, сказала Оля, – не горячись! Возьми себя в руки и говори спокойно. Не давай им повода лишить тебя слова. Конечно, суд – это комедия. Но пусть смеяться будем мы, а не они. – Она пожала ему руку. – Ну, ни пуха ни пера!

– Второго декабря 1904 года был убит на форту номер одиннадцать наш любимый генерал Кондратенко[30], – тихо начал Борейко. – Командование обороной перешло в руки генерала Фока. Что же сделал новый командующий? Он приказал четвертого декабря сдать японцам форт номер одиннадцать. Форт, который японцы безуспешно штурмовали в течение нескольких месяцев, форт, который стоил столько крови и жизней! Может быть, в этом была необходимость? Враг наступал, и сдача была неизбежной? – постепенно накаляясь, загремел в зале голос Борейко. – Нет! Ещё седьмого декабря солдаты держали форт, и японцы прекратили атаки, видя их бесполезность. А форт всё-таки сдали. И сдали по приказу Фока! Кондратенко за него жизнь отдал, а Фок сдал и тем самым открыл путь к Порт- Артуру. Мне не разрешат здесь назвать это изменой или предательством. Но народ сам сумеет в этом разобраться.

За сдачей второго форта были сданы форты номер три и укрепление номер два. Чтобы они продержались, нужна была небольшая поддержка из резерва. Но генерал Фок, наоборот, сократил чуть ли не вдвое численность гарнизона этих фортов. Это ли не прямая измена воинскому долгу? – отчетливо и громко спросил Борейко.

В зале зашумели:

– На виселицу Фока!

– За измену давно пора вздернуть!

– Далее, – покрывая общий гул возмущения, продолжал Борейко. – Генерал Фок по приказу Стесселя приказал очистить от наших войск Китайскую стенку от Куропаткинского люнета до батареи литера Б. Сдачей Китайской стенки фактически уничтожилась основная линия обороны Восточного фронта. Это предательство видели простые солдаты, и они – слышите? – Борейко повернулся к подсудимым, – они, а не вы были верны своей присяге! Они отказались выполнить ваш предательский приказ. А что сделал Стессель? Он приказал батареям второй линии обороны открыть огонь с тыла по Китайской стенке и батарее литера Б. Не японцы, а свои по приказу Стесселя стреляли в солдат! Стало ясно, что генерал Стессель и Фок сговорились с японцами о сдаче русской крепости. Это ли не измена Родине?! – гремел на весь зал голос Борейко.

– Нет, это возмутительно, – напрягая голос, говорил председатель суда. – Штабс-капитан Борейко, вы забываетесь! Вы ещё не прокурор, не государственный обвинитель, чтобы обличать в измене. Вина подсудимых ещё не доказана! Я лишаю вас слова и прошу удалиться из зала заседания.

Последние слова председателя потонули в гуле возмущённых голосов. Люди вскакивали со своих мест и устремлялись к столу прокурора. Образовалась давка. Напрасно председатель, надрываясь, кричал, – порядок установить было невозможно. Ему ничего не оставалось, как закрыть заседание.

Безобразное ведение судебной процедуры до крайности возмущало Борейко и Енджеевского. Иногда после судебных заседаний они заезжали к Звонарёвым, чтобы у них отвести свою душу. Особое негодование у Бориса Дмитриевича вызвали показания Стесселя по поводу его бегства из Порт-Артура и об исчезновении трофейного китайского золота.

– Ты представляешь себе, Серёжа, – гневно говорил в тот день Борейко у Звонарёвых. – Когда спросили Стесселя, почему он бросил на произвол судьбы гарнизон Артура, удрал в Россию и не пошёл в японский плен, этот генерал-прохвост, не моргнув глазом, ответил: «По повелению вдовствующей императрицы[31]». – Борейко презрительно усмехнулся: – Нашёл себе командира в юбке! Оказалось, что при сдаче Артура императрица прислала Стесселю телеграмму, в которой выражала радость по поводу того, что части гарнизона удалось уцелеть во время осады. Телеграмма эта заканчивалась словами: «Буду рада видеть вас по возвращении». Ну а ловкач Стессель истолковал эти слова как «повеление» Марии Фёдоровны об отъезде в Россию. Его наглость поразила даже придворных! Со старой царицей чуть родимчик не приключился. Царь затребовал от неё объяснений по этому поводу и, говорят, сильно недоволен Стесселем. Ещё бы! Как хочешь выкручивайся, но боже сохрани упоминать лиц императорской фамилии!

– Стесселю нечего терять, вот он и идёт ва-банк! – пояснил Звонарёв.

– Ещё почище история с пропажей китайского золота, – сказал Енджеевский. – По оценке наших экспертов, его было в Артуре на восемьсот тысяч рублей. В действительности же золота было раз в десять больше. Его никуда не вывозили, японцам не сдавали, но, тем не менее, оно бесследно исчезло.

– Но это же не иголка в сене! – недоверчиво промолвила Варя.

– Стессель уверяет, что передал золото японцам, но никаких подтверждающих документов у него нет. Генерал Ноги официально заявляет, что командованию японской армии ничего не известно об этом золоте, – развёл руками Енджеевский.

– А не спросили Стесселя, что он вывез из Артура на тридцати трёх подводах? – напомнил Звонарёв.

– Спрашивали, – ответил Борейко. – Говорит, домашнее имущество, ковры наместника Алексеева и так далее.

– И ему верят? – насмешливо воскликнула Варя. – Надо произвести обыск у Стесселя, перевернуть у него всё вверх дном.

Борейко безнадежно покачал головой:

– Кто-кто, а уж Стессельша не дура. Смею вас уверить, что по дороге из Артура она сдала золото на хранение в один из иностранных банков. Там оно находится в полной сохранности, будь хоть сто раз краденым.

– Смотря где, – возразил Звонарёв. – Вероятно, лежит в сейфах швейцарского или английского банка…

– Не всё ли равно где? Почему не во французских или немецких банках? – удивилась Варя.

– Далеко не всё равно, – покачал головой Звонарёв. – Во Франции Стессель был разоблачен прежде, чем у нас. Там его золота в банке не утаишь, а из Германии по родственной договоренности с нашим царем золото могли бы и выдать. Все международные жулики и мошенники исстари хранили награбленное имущество в Англии. Ну и наша царская фамилия тоже пристроила свои капиталы там же.

– Выходит, Стессель не только трус и предатель но и крупный вор, – вырвалось брезгливо у Вари.

– А мало ли их у нас в верхах?! – воскликнул Енджеевский. – Возьмём, к примеру, царского дядюшку великого князя Владимира Александровича. Был председателем комитета по сооружению храма-памятника «Спаса на крови», что стоит на месте убийства его отца Александра II, и при постройке украл свыше миллиона рублей. Или великий князь Александр Михайлович, который ведает авиацией. Того прямо прозвали «летающим вором». Сергей Михайлович обкрадывает артиллерию. Витте во время заключения Портсмутского договора игрой на бирже миллионное состояние приобрёл. Да разве перечтёшь всех?!

– Но ведь это же безобразие! Куда же мы идём? – ужаснулась Звонарёва.

– Посмотрим, куда кривая выведет, – вздохнул Сергей Владимирович.

– А мне верится, что новая революция не за горами, – задумчиво проговорил Борейко и, окинув всех вспыхнувшим взглядом, сжал кулаки. – Только на этот раз она будет похлеще, чем в девятьсот пятом году…

Все на время погрузились в думы о дальнейших судьбах России, и вдруг прозвучал звонок в передней, затем оттуда донесся приглушённый, хрипловатый голос:

– Принимают в этом доме незваных гостей?

– Папочка! – сорвалась с места Варя.

В дверях показался Белый. Поцеловав дочь, он сказал ей по-отцовски ласково:

– Пришёл проведать, как ты живёшь тут, как твоя семья. Мать мне строго наказала: подробно ей обо всем рассказать.

Звонарёв и офицеры поднялись навстречу генералу. Он дружески поздоровался с ними, подсел к столу. Варя захлопотала с чаем.

– До смерти надоел мне этот суд, – устало и раздражённо сказал генерал. – Совершенно ведь ясно, что Стессель, Фок и Рейс виновны, и что Смирнов на скамье подсудимых случайно. Так нет же – стараются усложнить, запутать дело. Дней через пять-шесть уеду. Вот и зашёл к вам перед отъездом.

– К Стесселям перед отъездом не думаешь заглянуть? – поинтересовалась Варя.

– Нет, – ответил Белый. – Стессели смотрят на меня как на личного врага. Они не могут понять, что долг генерала и честного человека не разрешает мне поступить против истины, будь я десять раз их родственником.

– Вера Алексеевна и Руся упрекают и нас в чёрствости и жестокосердии, – сообщила Варя. – Но не может же Серёжа давать лживые показания.

– Увы, Стессель слишком погряз в тёмных делах, слишком много сделал зла России, чтобы его можно было защищать, – нахмурился Белый. – Всем насолил: и пехоте, и артиллерии, и особенно морякам. Адмирал Григорович, Вирен, Шенснович[32] и Эссен[33] дали убийственные показания против Стесселя. Григорович характеризовал его как труса, хвастуна и фанфарона, лишь по большому недоразумению попавшего в коменданты крепости.

– Моряков-свидетелей вызвано очень мало, и только адмиралы, а из младших офицеров всего двое-трое. Конечно, моряки пользуются случаем свести со Стесселем артурские счёты. Обвиняют его в создании умышленной розни между моряками и армией, что приводило к снижению обороноспособности крепости, – добавил Борейко.

– Мы тоже стремимся уехать домой, но нам не разрешают до конца судебной процедуры. Говорят, что нас могут вызвать для дачи повторных показаний, – пожаловался Енджеевский.

– Не беспокойся, после наших сегодняшних выступлений едва ли нас захотят слушать второй раз. Это им невыгодно, – усмехнулся Борейко.

Немного помолчав, генерал бросил беглый взгляд на лежавшую перед ним газету и заговорил недовольно:

– Сейчас в газетах и журналах идёт яростная полемика между противниками и сторонниками Стесселя. Выступают многие офицеры, критикуют своих командиров, причём часто сводят с ними личные счёты. По-моему, в армии подобные выступления недопустимы. Коль скоро ты недоволен порядками в армии, уходи в отставку и критикуй, кого душе заблагорассудится, а пока носишь мундир, держи язык за зубами.

– Не считаете ли вы, что выступления на суде против Стесселя и его компании тоже недопустимы? – нс без иронии спросил Енджеевский.

– Ведь я говорю совсем о другом, – пожал плечами Белый. – На суде Стессель и его сообщники уже не являются командирами. Это просто подсудимые, и выступление против них отнюдь не подрывает ни авторитета начальников, ни чести офицерского мундира. Но в газетах офицеры критикуют своих прямых, а иногда и непосредственных начальников. Вот против чего возражаю я самым категорическим образом, – пояснил генерал свою мысль и добавил: – Я имею сведения, что в конце января суд закончится. Осталось ждать всего неделю с небольшим.

– Очень благодарны вашему превосходительству за приятное сообщение, а то уж очень надоело два месяца толкаться здесь без дела, – проговорил Борейко.

Вскоре гости ушли, и Белый остался в кругу своих близких.

Глава 16

Только 7 февраля 1908 года, после более чем двухмесячного судебного разбирательства, был, наконец, вынесен приговор по делу Стесселя.

Переполненный до отказа зал стоя слушал пространное определение Верховного суда. Подсудимые тоже стояли навытяжку, внимательно вслушиваясь в чтение.

– «По указу его императорского величества Верховный военно-уголовный суд по делу о преждевременной сдаче крепости Порт-Артур над бывшим генерал-лейтенантом Стесселем, бывшими генералами Фоком, Рейсом, Смирновым…» – монотонно и нудно читал председатель суда генерал Акимов.

Мадам Стессель, окружённая своими близкими, находилась в первом ряду и не спускала сердитого взгляда с мужа. Стессель, бледный, с нервно подёргивающимися руками и лицом, то и дело пил воду из стоявшего поблизости графина. На изжелта-тёмном лице Фока сохранялось бесстрастное выражение, будто приговор его не касался. Рейс нервничал больше всех. Его ноги мелко дрожали от слабости, а лицо побледнело до такой степени, что казалось, он вот-вот упадёт в обморок. Смирнов был совершенно спокоен. Его щёки были покрыты обычным здоровым румянцем, и он со скучающим видом слушал затянувшееся чтение приговора.

– Тянут-потянут, никак вытянуть не могут, – нетерпеливо поглядывала на часы Варя. – Сказали бы просто:

за измену и предательство казнить Стесселя, Фока и Рейса, а Смирнова оправдать.

– Это ещё как сказать, – пробасил приглушенно Борейко. – Может, и тянут для того, чтобы вместо казни благодарность объявить им царскую.

– Тогда я в глаза назову председателя суда самым настоящим прохвостом, – сказала Варя.

– И за оскорбление суда получишь три года тюрьмы, – предрёк Звонарёв.

Генерал Акимов сделал непродолжительную паузу, откашлялся и, несколько повысив голос, прочитал медленно, с расстановкой:

– «Суд постановил признать отставного генерал-лейтенанта Стесселя Анатолия Михайловича, пятидесяти девяти лет от роду, виновным в преждевременной сдаче крепости Порт-Артур, им не были использованы все возможности для продолжения её обороны, что предусмотрено статьями свода военных постановлений, и приговорил его к смертной казни через расстреляние».

– Ах! – громко вскрикнула Вера Алексеевна и истерически зарыдала. Её под руки вывели из зала. Сам Стессель ещё больше побледнел, пошатнулся, закрыл лицо руками.

По залу пронёсся гул одобрения, кто-то даже начал аплодировать, но на него тотчас же зашикали.

– Засудили-таки хоть одного предателя, – радостно прошептала Варя, пожимая руку стоящего рядом Борейко.

– Господа, прошу соблюдать тишину и порядок, – громко проговорил председатель суда и продолжил чтение.

– «Принимая во внимание, что под руководством Стесселя Порт-Артурская крепость выдержала невиданную в военной истории одиннадцатимесячную осаду и удивила весь мир геройством его защитников, суд постановил ходатайствовать перед его величеством о замене смертной казни осуждённому Стесселю десятью годами заключения в крепости».

Это определение вызвало негодование в публике.

– Не под руководством Стесселя, а вопреки его изменническому руководству крепость выдержала столь длительную осаду! – гневно выкрикнул Борейко.

– Сдал крепость, да ещё и золото украл, – неслось со всех сторон зала.

– Рука руку моет!

– Вы бы ещё орден ему за предательство дали!

Председатель суда отчаянно дребезжал звонком, призывая публику к порядку, но прошло несколько минут, прежде чем водворилась тишина. Когда было объявлено, что виновность бывшего генерала Фока не доказана и что суд оправдал его, в публике снова поднялась волна возмущения.

– Неправильно! Отменить приговор!

– Фок виновен больше Стесселя!

– На виселицу их обоих!

Дежурные по суду безуспешно пытались утихомирить возмущенных офицеров.

– Рекомендую проходить дальше во избежание крупных неприятностей, – предупредил Борейко подлетевшего к нему дежурного капитана.

Вид Бориса Дмитриевича был так внушителен и грозен, что капитан поспешил ретироваться.

В это время Варя схватилась с другим офицером.

– Вы рискуете получить по физиономии, если не уберётесь подобру-поздорову от меня, – пригрозила она.

– Я не знаю, кто вы такая, мадам… – начал было судеец.

– Честная русская женщина, которая до глубины души возмущена оправданием этого прохвоста Фока, – оборвала его Варя.

– Это не даёт вам права нарушать порядок в зале суда, – не отступал от неё дежурный.

– Убирайтесь прочь от моей жены! – потерял терпение Звонарёв.

Офицер успел только крикнуть: «Я протестую», как Борейко вытолкал его к выходу. Поднялся невероятный шум.

– Господа, господа, прошу соблюдать тишину! Дайте мне закончить чтение приговора, – взывал председатель охрипшим голосом.

С большим трудом, то и дело запинаясь от шума, он дочитал приговор до конца. Известие об оправдании Рейса тоже вызвало в зале негодование, а оправдание Смирнова было встречено одобрением большинства публики.

– На основании всего вышеизложенного приказываю осуждённого судом государственного преступника Стесселя Анатолия Михайловича взять под стражу, – закончил председатель.

Два солдата с винтовками стали по бокам Стесселя.

– Я не виновен! Виноваты другие, но их даже не судили! – сжав кулаки, выкрикнул Стессель. Его лицо было красно от возмущения и переполнявшей его злобы.

– Вывести осуждённого из зала заседания, – распорядился председатель.

– Напра-во! Шагом марш! – скомандовал бывшему генералу караульный унтер-офицер, и Стессель, сразу подобравшись, строевым шагом вышел из зала.

Председатель тотчас объявил судебное заседание закрытым. Судьи торопливо покинули зал.

Ввиду крайнего возбуждения в публике никто из дежурных на суде офицеров и чиновников уже не пытался наводить в зале порядок. Медленно, споря и негодуя, расходились люди.

– А Блохин-то оказался прав! – мрачно проговорил Борейко. – Трое оправдано, а четвёртого царь помилует.

– Ворон ворону глаз не выклюет, – невесело усмехнулся Енджеевский.

Глава 17

Перед отъездом все собрались у Звонарёвых. Пришёл и Блохин, у которого недавно родился сын. Шура рожала в клинике женского медицинского института, всё прошло благополучно, ребёнок оказался здоровым и весил двенадцать фунтов.

– Как звать-то сынка? – спросил Борейко.

– Поп крестил Иваном, так что есть теперь на свете Иван Филиппович Блохин, горластый такой. На всю улицу слышно, как раскричится, – с горделивым видом подкрутил усы Блохин.

– Весь в папашу пошёл, – улыбнулась Варя. – Бунтует…

– А вы, Варвара Васильевна, как думаете, молчать надо, когда обсчитывают и обманывают нашего брата? – пристально взглянул на неё Блохин. – Иногда и другого касается, но не смолчишь. У нас, рабочих, один за всех, все за одного! Без этого нам никак нельзя.

– У вас жена, трое детей! О своих-то делах тоже подумать не мешало бы.

– Все рабочие дела – мои дела. Сегодня тронут одного, завтра другого, а там и до меня очередь дойдёт. Надо всем крепко стоять друг за друга – начальство посмирнее будет, побоится иной раз нашего брата обижать, – убеждённо ответил Блохин.

– Правильно, Филя, – поддержал Блохина Борейко. – В единении – главное оружие рабочих в борьбе за свои права…

– О, да ты, Боря, никак Маркса читаешь? – воскликнул удивлённо Звонарёв.

– Не я, Оленька, – указал Борейко на жену, – этими делами занимается. Ну и меня кое-когда просвещает.

– Очень даже полезное чтение, – сказал Блохин. – Будто пелена с глаз спадает, и всё видишь по-иному… Жаль, грамотей из меня больно жидковат, – сокрушённо вздохнул он.

– Учиться надо, Филипп Иванович, – посоветовала Енджеевская. – Большой вышел бы из вас человек, если дать вам образование. Жаль, что вы от нас далеко живёте. Я взялась бы подготовить вас для экзамена экстерном хотя бы сначала за четыре класса, а затем и за полный курс реального училища.

– Что надо, то надо, Елена Фёдоровна! – согласился Блохин. – Но нет у рабочего человека времени на учение. За десять, а то и за двенадцать часов работы так измотаешься, что и свет не мил. Ну и к тому же царь-батюшка на всех дорогах к заводу кабаки настроил, а школы во всём рабочем районе и в помине нет. Однако учиться буду, непременно буду.

– Тёмных и необразованных людей куда легче обманывать и дурачить, – сказал Енджеевский.

После скромного обеда стали собираться на вокзал. Первыми уезжали Енджеевские с Варшавского вокзала, за ними двумя часами позже с Николаевского должны были ехать Борейко. Блохин вместе со всеми отправился провожать отъезжающих.

Тепло проводили Енджеевских. Обещались подробно писать друг другу о своих делах. Лёля пригласила всех на лето к себе в Польшу.

Ещё теплее простились с Борейко.

– Помни, Филя, какая бы беда ни стряслась у тебя, я всегда готов помочь, чем только можно, – пообещал Блохину штабс-капитан.

– У вас есть верные друзья в Батуме, на которых вы всегда можете рассчитывать в трудную минуту жизни, – добавила Ольга Семёновна, крепко пожимая его руку.

– Ну, и на меня можете рассчитывать в любую минуту, – с чувством проговорил Блохин.

– Спасибо на добром слове! Того и гляди могут и меня выгнать со службы за неугодный начальству образ мыслей. На завод рабочим пойду. Поработаем вместе, – улыбнулся Борейко.

– А что ж, Борис Дмитриевич, и поработаем, – бодро откликнулся Блохин. – Чай, не впервой нам плечом к плечу. Помните, как бывало в Артуре, на Утёсе?

– Ещё бы не помнить! – воскликнул Борейко и обнял на прощание своего боевого друга.

5 марта 1908 года было объявлено о царской конфирмации приговора по делу Стесселя. Генерал был лишен чинов, орденов и присуждён к десяти годам заключения в крепости. Не найдя в его действиях ничего порочащего, царь оставил его в дворянском сословии.

Остальные подсудимые были полностью оправданы, однако по «домашним обстоятельствам» их вскоре уволили со службы, без сохранения мундиров, но с пенсией.

7 марта, в десять часов утра, дворянин Стессель был заключён в Екатерининской куртине Петропавловской крепости. О его камере в газетах писалось следующее:

«Сухая, светлая, высокая комната в два зарешечённых окна, площадью в 60 кв. арш. (32 кв. метра). В ней имеются пружинная кровать, стол, стулья, шкаф, диван, кресло и зеркало. Последние предметы с особого разрешения его величества».

Встретив как-то на Невском проспекте Русю, Варя узнала от неё о режиме содержания Стесселя в заключении. Обед ему приносили из офицерского собрания крепости. Вера Алексеевна бывала у него каждый день, а по праздникам его навещали родственники и знакомые. Стессель взялся писать книгу «Ответ моим врагам».

Ему разрешалось гулять по внутреннему двору крепости без ограничения времени. Обещали к нему в камеру провести телефон, а Вера Алексеевна хлопотала о разрешении мужу раз в месяц отлучаться домой.

– Пожалуй, за ним закрепят постоянную ложу в опере или в Александринке, – пошутил Звонарёв.

– Вполне возможно, – подтвердила Варя. – Уже хлопочут о сохранении ему половины пенсии. Если это удастся, то он получит триста рублей в месяц, – больше, чем ты.

– Оказывается, лучше быть осуждённым генералом, чем порядочным инженером, – мрачно сказал Звонарёв.

Часть вторая

Глава 1

Варя перешла на четвёртый курс медицинского института. Лето 1908 года семья Звонарёвых проводила на даче под Петербургом – на реке Оредеж. И Варя, и дети окрепли, поправились. Вася почернел, как арапчонок, вытянулся и заговорил петушиным голосом, а маленькая Надюша совершенно отвыкла от комнат и целыми днями бегала на дворе. Голубоглазая и медлительная в отца, она унаследовала и его спокойный характер. Почти никогда не плакала, не капризничала и только тяжко вздыхала при огорчениях.

Каждую субботу на воскресенье из Петербурга на дачу наезжал Сергей Владимирович.

Уже в конце лета Варе удалось уговорить Шуру Блохину приехать с мальчиком на несколько дней в Оредеж.

Шура медленно поправлялась после родов, и жизнь на лоне природы, среди душистой зелени полей и лесов, быстро оказала благотворное влияние на её здоровье.

Однажды в субботу вместе со Звонарёвым приехал и Блохин. Он похудел, осунулся и был настроен очень мрачно. Существовавшие на военном заводе порядки были ему явно не по душе. Но чтобы не подводить Звонарёва, устроившего его на завод, он долгое время не ввязывался в споры с мастерами. Иногда, правда, он пытался действовать через Звонарёва, но тот далеко не всегда разделял мнения Блохина и старался не вмешиваться в конфликты рабочих с администрацией арсенала.

– Обсчитывают, семь шкур дерут с нас, а вы, Сергей Владимирович, будто слепой. Аж зло берёт на вас! Ну присмотритесь, прикиньте – что к чему, – уговаривал он инженера.

Раза два, поддавшись его уговорам, Звонарёв заступился за рабочих перед администрацией и этим настроил начальство против себя.

Завод находился в ведении артиллерийского управления. Во главе завода стоял генерал из артиллеристов-академиков по фамилии фон Майдель, прибалтийский немец.

Помощником его был полковник Тихменёв, ещё не старый, но уже располневший мужчина лет под сорок, добродушный, ленивый и спокойный. Он сумел ужиться с Майделем, несмотря на неприятный характер генерала. Впрочем, полковник уживался и с рабочими. Он любил пошутить с ними, а им нравился его грубоватый юмор, сдобренный крепкими простонародными словечками.

Больше всего Тихменёв опасался конфликтов с рабочими, хотя отлично понимал, что недовольство последних зачастую умышленно провоцировалось охранкой для того, чтобы выявить зачинщиков, а потом расправиться с ними.

Наравне с офицерами на военном заводе служили гражданские инженеры и техники, которые получали здесь пенсии за выслугу лет и имели возможность дополнительных заработков в виде консультаций и экспертиз на других предприятиях.

Положение рабочих, особенно после подавления революции 1905 года, ничем не отличалось от положения на других заводах. Так же снижалась заработная плата, преследовались рабочие союзы и профессиональные организации. Страховые кассы разрешалось иметь лишь общие с другими заводами района и только за счёт отчислений из заработной платы рабочих. Введенные в 1905 году недельные отпуска для рабочих были отменены и остались лишь для мастеров, прослуживших не менее десяти лет на заводе. Рабочий день продолжался десять с половиной часов. Никакой техники безопасности не было, и то в одном, то в другом цехе тяжко калечились люди. Изувеченных увольняли с грошовым пособием, а жаловаться было некому.

Многое на заводе зависело от мастера. Ему поручался набор рабочей силы. Обычно с утра каждый день у ворот завода собирались желающие получить работу. Тут мастер был полным хозяином. Он сам отбирал людей, сам отправлял на медицинский осмотр, сам устанавливал испытательный срок. Подчас взятка, магарыч решали всё дело. Мастер нанимал угодных себе людей, отстраняя зачастую более опытных и квалифицированных рабочих.

Немало злоупотреблений было при расчётах с рабочими. Ведомость на зарплату составлялась в цеховых конторах, сведения давали те же мастера. Оплата работы была повременная.

Широко была распространена система штрафов. Штрафовали за брак, за грубость, за опоздание, прогул, но чаще всего за непочтение к начальству.

Официально правом штрафовать располагал начальник цеха, а фактически штрафы были сосредоточены в руках мастеров, которые обо всех проступках рабочих докладывали начальникам цехов. Только в случае возникновения пререканий между рабочими и мастерами в них вмешивались начальники цехов, обычно принимавшие сторону мастера.

Администрация подбирала мастеров не столько по квалификации, сколько по политической благонадежности. По большей части это были немолодые, многосемейные рабочие с большим стажем, трезвые и набожные.

После бурного 1905 года чувствовалась сильная нехватка в мастерах. Некоторые из них погибли во время революционных событий, другие ушли с завода в ожидании более спокойных времён. На должность мастера дирекции завода приходилось выдвигать молодых рабочих, обязательно политически проверенных. Однако дирекция частенько ошибалась: среди молодежи попадались люди весьма развитые, далеко не благонамеренного образа мыслей, умеющие хорошо скрывать свои симпатии.

Блохин не подходил в мастера ни по одной из этих статей: ни политической благонадежностью, ни набожностью, ни особой трезвостью он не отличался. Зато у него были документы об участии в обороне Порт-Артура и рекомендация Звонарёва, и это решило его судьбу: без особой проверки Блохин был зачислен мастером в механический цех.

Помимо Блохина, в цехе работали ещё два мастера: Трофим Захарович Никифоров и Демид Петрович Воронин. Никифорову уже перевалило за пятьдесят лет. Это был седой, приземистый, угрюмый человек. К рабочим он относился требовательно и строго, но с начальством держался независимо. Мастером Никифоров работал лет десять, в 1905 году ни к каким политическим течениям не примыкал.

Воронин сызмальства работал на заводах, военную службу отбывал в гвардейском саперном батальоне. За участие в солдатских сходках он привлекался к ответственности, но был оправдан. После службы поступил на завод токарем по металлу. На его гвардейскую выправку и подтянутость обратило внимание начальство. Хорошо грамотный, трезвый и исполнительный, он быстро завоевал доверие начальника цеха капитана Быстреева и стал мастером. Первое время к нему, как к унтер-офицеру царской гвардии, рабочие относились с недоверием, но постепенно это недоверие рассеивалось.

Весёлым нравом и справедливым отношением к своим подчинённым Воронин расположил к себе людей, и только один Никифоров относился к нему сдержанно и недоверчиво.

Начальник механического цеха капитан Быстреев, лысый, худощавый, почти весь рабочий день сидел в своей конторке, пил чай, разговаривал по телефону и, позёвывая, «подмахивал» всякого рода бумажки, поступавшие от мастеров и счетоводов. Появлялся он в цехе редко, больше для того, чтобы размяться после длительного сидения на стуле. С работой цеха он знакомился по докладам мастеров, так как сам мало понимал в производстве и не любил разговаривать с рабочими.

Увидев впервые Блохина, капитан сразу обратил внимание на его угрюмо-сосредоточенное выражение лица.

– Что такой хмурый? – развязно справился он, хотя обычно ни о чём, кроме служебных дел, с мастерами не разговаривал.

– Тёща околела, – буркнул в ответ Блохин первое, что пришло ему в голову.

– Радоваться надо, что избавился от этого вредного элемента! – пошутил Быстреев.

– Оно-то, конечно, так, – охотно согласился Блохин. – Да вот беда – жена ревёт, дети плачут.

– Сколько у тебя детей? – справился капитан.

– Трое. Ртов много, а заработка нет, – сокрушённо бросил Блохин.

– Ничего, осмотришься, найдёшь где приработать, – намекнул Быстреев. – Только смотри, чтобы на тебя не жаловались на это самое, – предупредил он и выразительно потёр большим пальцем об указательный.

– Взяток не беру! – покачал головой Блохин.

– И дурак! Кто же у нас их не берёт? Если хочешь знать, всё на этом самом держится, – поучительно добавил Быстреев.

– Что правда, то правда, вашскородие! Всё у нас на взятке построено, нигде до правды-истины не доберёшься, – сразу повеселел Блохин, попав на хорошо знакомую ему тему разговора.

– Ты насчёт правды-истины среди рабочих не очень-то распространяйся! Они и так твёрдо убеждены, что мы все их обсчитываем и обкрадываем.

– Совершенную правду изволили сказать, вашскородие, – не замедлил согласиться Блохин, хитро улыбаясь.

На этом и окончилось первое знакомство Блохина с начальником цеха.

Новый мастер довольно быстро ознакомился с находящимся в его ведении оборудованием, с рабочими и порядками в цехе. Стало известно, что Блохин был уволен с прежнего места работы из-за столкновений с администрацией. Это сразу расположило к нему рабочих.

Как-то к Блохину подошёл токарь Фомин, худощавый брюнет с длинным смуглым лицом, и, лукаво прищурив свои голубоватые глаза, спросил весело:

– Говорят, вы, господин мастер, большой вояка?

– Бывало, – не заподозрив никакого подвоха, ответил Блохин. – С япошкой в Артуре воевал.

– А больше ни с кем драться не приходилось? – уже тише спросил Фомин. – Ну как бы вам сказать… с местным… японцем, здесь?..

– К чему это ты, а? – насторожился Блохин.

– Да так! Разные, значит, бывают мастера! – уклончиво ответил Фомин. – Не все по одной колодке деланы…

– То есть? – подозрительно уставился на него Блохин.

Фомин доверчиво подмигнул:

– Кто по хозяйской, а кто по рабочей…

– Ишь ты куда гнёшь, – уже веселее сказал Блохин и, подкрутив усы, добавил: – Признаться, хозяйская колодка тесновата мне, ногу от неё больно жмёт!

– Я так и знал, – улыбнулся Фомин. – Рад, что не ошибся в тебе, – переходя на «ты», заключил он и кивнул дружески. – Мы ещё не раз, Филипп Иванович, потолкуем.

Вскоре этот разговор стал известен многим рабочим механического цеха. И Блохин почувствовал, как исчезла стена недоверия, отделяющая обычно мастера и рабочего. Зато Воронин и Никифоров начали смотреть на него косо.

– Что ты, Филипп Иванович, к рабочим подлаживаться начинаешь, – упрекнул его Никифоров. – Боишься, что ли, чтобы тебя на тачке из цеха не вывезли? Напрасно ты доверяешься им.

– Пока бог миловал! Других вывозить приходилось, а самому в этой карете ездить ещё не довелось, – ответил Блохин.

– Для них ты всё одно господский прихвостень. В лицо улыбаются, а за глаза честят на чём свет стоит.

Воронин только хмурился, но молчал. Впрочем, ни он, ни Никифоров до поры до времени не жаловались Быстрееву на панибратство нового мастера с рабочими.

Глава 2

В конце смены к Блохину подошёл низенький, хилый рабочий в рваной, промасленной куртке и, гневно насупив мохнатые брови, проговорил громко – так, чтобы слышали другие рабочие:

– Выслуживаетесь, Филипп Иванович? Последние крохи у нашего брата отнимаете. Вот, поглядите, – распахнул он куртку, под которой было голое тело, – даже рубахи нет, а вы…

– Ты не ори, а толком объясни. Чего тебе надо? – строго проговорил Блохин.

– Не знаешь? – ехидно и зло ухмыльнулся рабочий. – А почему неправильно работу мою записал? Обсчитывать вздумал в угоду начальству?

– Не шуми, – глухо бросил ему Блохин. – Я тут ни при чём. Это начальник цеха распорядился оплачивать твою работу по третьему разряду.

– Завсегда вот так… Вы, мастера, всегда выкрутитесь, – пробормотал рабочий и, ссутулившись, направился к своему станку. Блохину стало жаль его.

– Сходи к капитану Быстрееву, с ним поговори, – посоветовал он рабочему.

Тот обратился к начальнику цеха. Быстреев пожал плечами и сослался на какие-то распоряжения начальника завода, а в бухгалтерии сослались на распоряжение Главного артиллерийского управления.

– Плакали мои три целкаша, – безнадёжно махнул рукой рабочий. – Все заодно, начиная от мастера и до самого большого начальства. И нигде не найдёшь правды…

– Погоди ругаться – может, я тебе чем-либо и подсоблю, – пообещал Блохин.

Кто-кто, а уж он-то по себе знал, что такое три рубля в бедняцком хозяйстве. Было обидно до слёз, жалко пострадавшего, не хотелось ронять себя в глазах рабочих, поэтому Блохин и решил обратиться за помощью к Звонарёву. Инженер пообещал переговорить с полковником Тихменёвым, но полковника на заводе не оказалось, и Звонарёв направился прямо к Майделю. Генерал был крайне удивлен вмешательством инженера в этот конфликт.

– Вам-то какое до всего этого дело? Вы работаете в конструкторском бюро, и такие вопросы вас совершенно не касаются, – сердито бросил генерал.

– Я считаю такую оплату труда рабочего неправильной и во избежание недовольства со стороны рабочих решил обо всем доложить вашему превосходительству, – пояснил Звонарёв.

Генерал сердито взглянул на стоявшего перед ним инженера и почти выкрикнул:

– Прошу вас, господин инженер, раз и навсегда запомнить, что дела рабочих вас совершенно не касаются и беспокоить меня по таким пустякам нечего. Есть начальники цехов, пусть они и разбираются в этих вопросах, а вам предлагаю обратиться к исполнению своих прямых обязанностей. Вы свободны, господин инженер! – кивком головы отпустил генерал Звонарёва.

Так плачевно закончилась попытка Звонарёва помочь рабочему. Как оплёванный, вышел он из кабинета директора, проклиная в душе и заводские порядки, и начальство, и себя с Блохиным вместе. Тяготила мысль, что нужно будет рассказать Блохину о своей неудаче.

– Вы уж простите меня, Сергей Владимирович, – проговорил Блохин, встретив Звонарёва в цехе и смотря в его сконфуженное лицо. – Вот досаждаю… Не надо было и идти к вам и беспокоить. Ведь знал же, что так выйдет. Да больно расстроился. Думаю, пойду сам – не стерплю ещё, подерусь. Вот и пошёл к вам. – Блохин помолчал. Комкая в руках промасленную тряпку, добавил: – А вы говорите «экономическая борьба»… Куда же она годится?

Вечером после работы Блохин заспешил в Тверской переулок. Маленькая квартирка на втором этаже была ему хорошо знакома. Здесь он часто встречался с Иваном Герасимовичем, секретарём районного большевистского комитета.

– На рожон не лезь, не болтай лишнего, присматривайся к людям и изучай их, – наставлял Иван Герасимович Блохина. – Не забывай: это военный завод. Провалишься – под военный суд пойдёшь и, считай, пропал… А нам ты нужен. Изучишь людей, тогда исподволь организацию сколачивай… Нам-то надо рабочих опять поднимать на последний решительный: не за подачки бороться, а за свержение самодержавия, за политические права… И в оба следи за мастерами, смотри, на провокацию не попадись.

– Не могу терпеть, когда какая несправедливость к рабочим, – пожаловался ему Блохин. – Ну будто кипит всё во мне. Так бы и бросился с кулаками на Быстреева либо на самого Майделя.

– Больно на душе, а ты и виду не показывай. И не каждому верь. Другой таким несчастным, такой казанской сироткой прикинется, что ты ему всё нутро своё раскроешь. А это, гляди, провокатор – майделевский или быстреевский глаз… И того хуже может быть – из охранки шпик…

Слушал Блохин наставления Ивана Герасимовича, старался строго соблюдать то, чему учили его, но порой нет-нет да и сорвётся, не стерпит.

– Выдержки в тебе ни на грош! – отчитывал его Иван Герасимович. – А революционеру-подполыцику нужен характер сильный, железный… Помнишь Страхову? Вот человек настоящий. Любимого человека потеряла, какое горе перенесла, а не сломилась, выдержала, только ещё сильнее стала. Вот у кого надо учиться… Сейчас большую работу ведёт. Нелегальную литературу из-за границы переправляет.

Иван Герасимович расспрашивал о заводе, о людях, подробно, во всех мелочах. И понимал Блохин, что многое известно Ивану Герасимовичу не только со слов его, Блохина, что многое, очень многое он знает куда лучше его самого, но заставляет его рассказывать для того чтобы он сам понял это многое. И действительно, получилось так, что в этих беседах рождалось в Блохине умение по-иному думать, разбираться в фактах, выбирать из мелочей главное. Незаметно и необидно учил Иван Герасимович нового ученика великому делу революции.

Догадывался Блохин, что не он один был от завода связан с подпольным комитетом, что и к нему ещё присматривались. «Ну что ж, значит, так надо!» – думал он.

Как-то во время одной из получек многие рабочие недосчитались денег, на которые рассчитывали. Поднялся шум. Обиженные двинулись к начальству, потребовали объяснений. Быстреев, а потом полковник Тихменёв снова сослались на очередное указание Главного артиллерийского управления.

Шум не унимался и в понедельник.

– Зажулили наши кровные денежки, – кричали рабочие. – Да лучше мы их в кабаке пропьем, чем Николашке отдадим!

Во вторник троих наиболее рьяно протестующих забрала полиция, двоих уволили, а остальные, боясь репрессий, притихли.

– Вот оно, как говорится, и дух вон, – посмеивался Никифоров в кругу рабочих. – Горланили, орали, а толку ни на грош. Каждому-то своя рубашка ближе к телу, никому не охота на казённый счёт в Сибирь ехать. Как ни плохо тут, а не так голодно да холодно, как там. Поумнел народ.

– Не в уме дело, Трофим Захарович, а в робости, – заметил Фомин. – Кто был похрабрее, тех забрали, а другие ещё с духом не собрались. Но соберутся, вот увидите!

– Тебя, смутьяна, забрать забыли. Чую, не миновать тебе решётки, – пригрозил ему пальцем Никифоров.

– С вашей помощью – это раз плюнуть, – язвительно бросил Фомин. – Замолвите куда следует словечко, и нет Фомина.

– Ах, чтоб тебя леший забрал, языкатого, – плюнул Никифоров. – Треплешь невесть что, а хватать будут тех, которые начальству неугодны. Если не себя, то других пожалей, голова садовая.

– Совсем уже из ума выжил старик! – покачал ему вслед головой стоявший поблизости Воронин.

– Э, нет, Демид Петрович, – возразил Фомин, – он поумнее, вернее – похитрее нас с вами: помалкивает, слушает, кто о чём говорит, а потом, значит, к начальству… Так и так, мол, Ваше благородие, крамольные речи в цеху…

– Думаешь, он провокатор? – недоверчиво спросил Воронин и, не дожидаясь ответа, сказал убеждённо: – Не похоже. Та сволочь на словах за рабочее дело распинается, начальству грубит, к забастовке призывает и даже под арест с рабочими идёт. Делает всё, чтобы заслужить доверие рабочих и получше всё узнать и выведать… Не такой Никифоров! Он за свою шкуру боится… Готов каждого из нас продать, чтобы только его не трогали.

Блохин молча слушал этот разговор, стараясь разгадать, что за люди перед ним.

– А ты, Филипп Иванович, как обо всём этом думаешь? – неожиданно обратился к нему Воронин.

– Не люблю языком трепать зазря, – ответил обиняком Блохин. – Придёт время, все себя как на ладони покажут. А сейчас что же гадать на кофейной гуще. – В душе он не доверял Воронину, слишком уж тот подчёркивал своё доброе отношение к рабочим.

Через несколько дней один из подчиненных Блохина попал под приводной ремень и изувечил правую руку. Травма была настолько тяжёлой, что пострадавшему угрожала полная инвалидность. В бессознательном состоянии его отправили в городскую больницу.

Быстреев немедленно подал рапорт начальнику арсенала о случившемся происшествии. Майдель, воспользовавшись тем обстоятельством, что несчастье произошло в послепраздничный день, наложил на рапорте следующую резолюцию: «Сам виноват. Попал, очевидно, спьяну! Надо было смотреть, куда лезешь». С этой резолюцией рапорт Быстреева и подшили к другим решённым делам.

Узнав о возмутительной отписке начальника завода, рабочие заволновались и потребовали выдачи пострадавшему единовременного пособия на лечение. Воронин горячо поддержал требование рабочих и вызвался пойти к Быстрееву походатайствовать о пособии. Предложил он пойти с собой Блохину и Никифорову, но последний решительно отказался.

– Мало ли у нас калечится рабочих. Ежели каждому давать пособия, так и казны не хватит, – заявил он, но, встретившись с осуждающим взглядом Воронина проворчал: – Нечего мне соваться в такие дела, не пойду.

Блохин и Воронин отправились к Быстрееву. Капитан равнодушно выслушал их ходатайство, ответил коротко:

– Получит то, что полагается. О большем я хлопотать не стану. Пусть меньше пьют по праздникам, тогда и руки целы будут.

Блохин рассказал всё Звонарёву. Тот не смог ничего посоветовать, достал из кармана десятирублевую бумажку и протянул её Блохину.

– Возьми, Филипп Иванович, и передай пострадавшему. Это всё, чем я могу помочь в данном случае. Майдель уже проучил меня раз…

– Эх, Сергей Владимирович! – огорчённо сказал Блохин. – Да разве ж проживёт искалеченный человек на подачках? Ведь на работе ж он инвалидом стал. Пособие ему сейчас вот как нужно… Потом пенсию от казны… Нас не слушают. Может, вы ещё раз рискнете, а?

– Ладно, попробую поговорить с Тихменёвым, – не совсем охотно согласился Звонарёв.

– Человек он вроде неплохой, – заметил Блохин. – Может, и посодействует.

Но полковник не помог.

– О пенсии говорить не приходится, – заявил он Звонарёву. – Пострадавший работает у нас всего-навсего четыре года. Пенсия же – двенадцать рублей в месяц – даётся после двадцатипятилетней службы, да и то каждый раз с особого разрешения начальника Главного артиллерийского управления, только при полной потере трудоспособности. Рублей пять в качестве единовременного пособия, пожалуй, и можно было бы выдать, но господин Майдель не пойдёт на это из-за принципа. Он считает, что во всем виноват сам рабочий. – Поразмыслив с минуту, он предложил: – Давайте-ка лучше соберём между собой кто сколько может. По десятке, по пятерке – и получится сносно…

– А почему нельзя применить в данном случае существующий закон о страховании рабочих от несчастных случаев? – спросил Звонарёв.

– Временные правила, а не закон, – уточнил Тихменёв. – Пользоваться этими правилами только рекомендуется, а не приказывается. Ну а кроме того, для установления факта получения рабочим травмы на производстве не по его вине надо вызывать фабрично-заводского инспектора. Вам не приходилось сталкиваться с этими субчиками? За бутылку вина любой из них напишет всё, что угодно начальнику. – Полковник криво усмехнулся. – В наших условиях обязательное страхование – это «бессмысленные мечтания», как говорится в каком-то царском манифесте.

Звонарёву ничего не осталось делать, как взять предложенные деньги и уйти.

– Да, вот она, наша рабочая житуха, – угрюмо промолвил Блохин, когда Звонарёв познакомил его с ответом полковника Тихменёва. – Калечат, потом, как собак, на улицу вышвыривают.

Сергей Владимирович посоветовал ему обратиться ещё к фабричному инспектору, но Блохин только длинно выругался и сплюнул.

– Знаем мы этих хозяйских блюдолизов.

Глава 3

Мусор из цехов вывозили на тачках женщины-уборщицы. Работа эта была тяжёлая и часто непосильная для женщин, особенно для беременных.

Но администрация завода с этим не считалась. Только за несколько дней до родов женщин ставили на более лёгкую работу. Никаких отпусков по беременности не полагалось.

Однажды в начале утренней смены в механическом цехе случилось несчастье с одной из уборщиц. Вывозя на тачке мусор, она споткнулась, упала и тяжело ушиблась животом. Произошли преждевременные роды. В тяжёлом состоянии её отправили в больницу, где она вскоре скончалась. Погиб и ребёнок.

Это событие с особой силой взбудоражило весь завод. Рабочие механического цеха первые бросили работу и потребовали к себе Быстреева. Перепуганный капитан сначала отказался было выйти к ним, но Блохин заверил его, что рабочие не собираются прибегать к насилию.

– Идите, идите, вашскородие, разозлятся – хуже будет, – нагонял страх и Никифоров. – Сюда, в контору, могут ворваться.

– Ворвутся – убьют наверняка. Выйду – разорвут на части, – бормотал побледневшими губами капитан.

После долгих колебаний он надел на лысеющую голову фуражку, перекрестился и направился в цех, где в проходе меж станков грозно гудели рабочие.

– Здравствуйте, господа! Что вам от меня надо? – заискивающе, дрожащим голосом спросил, подходя к ним, Быстреев.

Вперёд вышел Фомин.

– Дозвольте узнать, вашскородие, – долго ли у нас будут калечить и убивать рабочих и работниц?

Капитан пожал плечами, ответил, запинаясь:

– По-моему, никакого злого умысла со стороны администрации нет, ну а несчастные случаи всегда возможны…

– А вы сделайте так, чтобы такие случаи не были возможны, – громко выкрикнул кто-то в глубине цеха.

– Правильно! – дружно поддержали десятки голосов.

– Ставьте ограждения!

– Думаете за гроши всю душу нам вымотать и калеками по миру пустить?

– Доложу начальнику арсенала, как он прикажет, так и сделаю, – пообещал Быстреев.

– И насчёт охраны женского труда доложите! – напомнил Фомин. – Убили женщину, так отвечайте за её смерть.

– Кто её убивал? Я-то при чём? – вскрикнул капитан.

– Зачем юлить-то, вашскородие? – хмуро спросил начальника цеха Блохин. – Я же слышал, как уборщица просилась у вас домой, говорила, что ей рожать скоро. А вы что ей ответили? Деревенские, мол, бабы на поле рожают, и ты у станка родить можешь! Вот она и родила раньше времени.

– И ты заодно с ними? – метнул свирепым взглядом в сторону Блохина Быстреев. – Хорош мастер, нечего сказать!

– Правду я люблю, вашскородие.

– Так как же насчёт охраны женского труда? – повторил вопрос Фомин.

– Доложу генералу! – кивнул капитан.

– И про отпуска доложите, – прогудел чей-то мужской бас.

Вслед за ним понеслось:

– …про страхование по несчастным случаям…

– …об оплате прогулов по болезни…

– …про восьмичасовой рабочий день…

Быстреев едва успевал записывать требования рабочих, а они, как в канун 1905 года, выкрикивали:

– Освободить политических!

– Отменить третьеиюньский закон о выборах!

– Давайте свободу слова, печати, собраний!

Каждый политический лозунг получал дружное одобрение всего цеха.

– Зачем политику сюда мешаете? – попытался было «образумить» рабочих Воронин, но его никто не послушал.

– Не крохи с хозяйского стола, а свободу нам давай! – оборвали его негодующие.

Наконец Быстреева отпустили, и он прямо из цеха помчался к Майделю. У генерала он застал начальников других цехов, явившихся с докладами о стихийно возникших митингах.

– И всё это ваша чёртова баба наделала! – накинулся Майдель на Быстреева. – Просилась уйти, ну и отправили бы её ко всем чертям. Теперь объясняйся в Главном артиллерийском управлении. Завтра эта история обойдёт всю левую печать. Последует запрос в Государственной думе. Это чёрт знает что такое! Ума не приложу, как выпутаться из этой дьявольской истории.

– Давайте примем на казённый счёт похороны умершей и войдём с ходатайством о пенсии для пострадавшего рабочего, – посоветовал Тихменёв. – Это внесёт успокоение в среду рабочих.

– Нагайками их надо успокаивать, а не уступками, – бесился генерал. – Мало их пороли, вешали и стреляли… Опять бунтуют… и где? На военном заводе! Разогнать их немедленно!

– Прикажете вызвать сюда солдат? – щёлкнул каблуками Быстреев.

– До этого доходить не стоит, – возразил полковник Тихменёв. – Разберёмся с требованиями рабочих, кое-что удовлетворим, кое-что пообещаем, а там – всё уляжется, утрясётся.

Предложения полковника понравились Майделю и сразу охладили его воинственный пыл.

– Пожалуй, это разумно, – согласился он и подошёл к Тихменёву. – Поручаю вам, полковник, выяснить все просьбы рабочих, но отнюдь не разрешаю давать какие-либо обещания и заверения. Вместе с вами отправятся капитан Быстреев и инженер Звонарёв. Он, кажется, уже давно стоит адвокатом у рабочих, – заключил генерал с ехидством.

…Между тем рабочие всех цехов высыпали на обширный заводской двор и открыли митинг. С речами выступали не только рабочие, но и появившиеся на заводе посторонние лица, среди которых Блохин узнал двух студентов – членов подпольного большевистского комитета. Разгорелся бурный спор: включать ли в предъявляемые администрации требования политические пункты или нет.

Три оратора категорически и очень красноречиво протестовали против выдвижения политических требований. Воронин до хрипоты доказывал то же самое.

– Сейчас, прежде всего, надо думать об улучшении экономического положения! – выкрикивал он что было силы. – Использовать только законные легальные пути для их осуществления. Политическими требованиями мы только оттолкнем администрацию, сделаем её менее уступчивой, а нам надо находить с начальством общий язык. От этого зависит наше материальное благосостояние, счастье наших жён и детей.

Но как ни надрывался он, как ни изощрялись в краснобайстве меньшевики, рабочие не поддались их уговорам.

– Никаких сговоров с начальством! Не просить, а требовать того, что нам надо! – призывал, взобравшись на крышу склада, Фомин.

– Верно! Бери начальство за глотку. Другого обращения оно не понимает, – бурно откликалась толпа.

Подавляющее большинство голосов было подано за резолюцию, отстаивавшую предъявление администрации наряду с экономическими политических требований.

Для передачи требований выбрали делегацию в составе трёх человек: Фомина, Воронина и Блохина.

– Соглашателей нам не надо! Долой Воронина! Он всё дело испортит, – запротестовали некоторые.

– Меня народ выбрал, и я пойду, – отмахнулся Воронин. – Пусть начальство знает, что не все рабочие так глупы, как Фомин и его подпевалы!

– А заодно пусть узнает, что среди нас есть соглашатели вроде мастера Воронина, – не остался в долгу Фомин.

Переругиваясь между собой, делегаты пошли было к Майделю, но генерал не принял их и направил к Тихменёву. Полковник решительно отклонил все политические требования.

– Это не моего ума дело! – заявил он. – Что же касается всего прочего, то ответ получите завтра.

– А мы всё же настаиваем, чтобы и политические требования рабочих дошли до высшего начальства, – решительно высказался Блохин.

– Ну скажите, на кой чёрт вам это нужно? – раздражённо выпалил полковник. – Всё кричите о свободе, а даже понятия не имеете, что это за штука и с чем её едят.

– В этом мы как-нибудь сами разберёмся, – сказал Блохин.

– Хорошо, доложу генералу все ваши требования, решительно все, – подчеркнул Тихменёв. – Но со своей стороны прошу делегатов передать мою просьбу всем рабочим: соблюдать порядок, пока мы не выясним все вопросы в ГАУ.

– Вряд ли рабочие согласятся долго ждать, – предупредил Фомин.

– Согласятся. Горлодёров вроде тебя один, два, да и обчёлся, – бросил Воронин и заверил полковника, что рабочие подождут решения начальства.

«Хорошо, что я не доверился ему, – с удовлетворением подумал Блохин о Воронине. – Это как раз тот тип, что в душу залазит, а потом предаёт. А сам-то как клеймит провокаторов».

– Не знал я, что ты такая шкура, – обругал Воронина Фомин.

– Доругиваться будете потом. Можете идти, – выпроводил рабочих Тихменёв.

Передавая Майделю требования рабочих, полковник сообщил ему о разногласиях среди рабочих.

– Вот и прекрасно, – обрадовался Майдель. – Надо обязательно воспользоваться этим.

– Насколько мне известно, единомышленники Воронина составляют меньшинство среди рабочих, – указал Звонарёв.

– А мы посчитаем именно это мнение за мнение большинства и, прежде всего, похерим всю политику, – решил Майдель. – Завод не парламент, чтобы рассуждать о всяких свободах. Кое-что из экономических требований можно и удовлетворить. Дадим, например, брюхатым бабам отпуск по неделе до и после родов. Но без оплаты. Умели забрюхатеть, пусть сами и находят средства к жизни. Рабочим отпуска! Ишь чего захотели, и так прогулов не оберёшься! Для умершей отпустим досок на гроб, дадим дроги свезти тело на кладбище. Вот и всё. Пусть будут и за это благодарны, – недовольно добавил Майдель. – Кстати, этого вашего протеже – Клопова или Тараканова – я смещаю с мастеров в рабочие. Коновод смутьянов, а не мастер.

– Всем не согласным с решением вашего превосходительства будет предложено взять расчёт, – угодливо поклонился генералу Быстреев.

– Да, да, – подхватил Майдель. – Завтра на воротах и в цехах вывесьте объявления о принятом нами решении. Кто захочет жрать, тот пойдёт работать без разговора. Остальные могут убираться на все четыре стороны.

Расчёт администрации завода оказался правильным. Возбуждение рабочих за ночь улеглось, перед многими встал вопрос, куда деваться, если уйдёшь с работы. У ворот каждого завода ежедневно толпились десятки изголодавшихся безработных. Подействовала и агитация Воронина: рабочие потолкались около ворот, пошумели и начали вешать свои номерки в проходной. С небольшим опозданием против обычного работа началась во всех цехах завода.

Глава 4

Прошло около месяца. Работа на заводе шла без перебоев.

Окрыленный благополучным исходом минувшей борьбы с рабочими, Майдель решил в свою очередь перейти в наступление и взять реванш за те небольшие уступки, которые он принужден был сделать. Генерал постарался выбрать наиболее уязвимые для рабочих места и нанести по ним неожиданный удар.

По понедельникам и после праздников многие рабочие прогуливали. Это было обычным явлением, и все привыкли к этому как к неизбежному злу. Теперь Майдель решил начать борьбу с прогулами. Он объявил, что, помимо вычета за прогул, будет ещё взыскиваться отдельно штраф.

За отказ в выплате штрафа грозило увольнение с работы.

Объявление с этим распоряжением было вывешено в цехах и бухгалтерии только в субботу перед получением недельного расчёта. Поэтому многие рабочие не обратили на него внимания.

Ознакомившись с приказом Майделя, Звонарёв недовольно покачал головой.

– Генерал делает всё, чтобы спровоцировать рабочих на выступление. – И отправился к Тихменёву.

Полковник с обычным спокойствием выслушал опасения инженера.

– Конечно, следовало заранее предупредить рабочих о введении двойных штрафов за прогул, а не сразу же их применять. Боюсь, что из-за этого распоряжения завод простоит несколько дней и выполнение срочных заказов будет сорвано, – ответил он.

– Сообщите свои соображения начальнику завода, – предложил Звонарёв.

– Докладывал! Но наш генерал обидчив, задирист и упрям. Он никак не хочет понять, что рабочие не солдаты и никогда не откажутся от своего права на забастовки. Примеры тысяча девятьсот пятого года ещё свежи в их памяти.

– Не пойму, чего, собственно, хочет Майдель? – задумчиво проговорил Звонарёв.

– В глубине души он мечтает о восстановлении крепостного права, когда рабочих можно было пороть за прогулы и другие проступки, – ответил Тихменёв.

– Надо быть сумасшедшим, чтобы думать об этом.

– Или чистокровным остзейским немцем. Генерал не понимает, что повернуть историю вспять невозможно. Рабочие в массе убеждены, что снова придёт время, когда они смогут диктовать свои условия правительству и всем нам. Есть, конечно, среди них и соглашатели, готовые за небольшие подачки поддерживать начальство, вроде Воронина, но их немного, авторитетом у рабочих они не пользуются, – проговорил Тихменёв.

«Да, дело скверно, – подумал Звонарёв. – Филя непременно ввяжется в эту историю. И тогда – прощай завод. Выгонят его ко всем чертям. А дети? Нет, надо с ним поговорить…» Но в цехе Блохина уже не оказалось, а квартирного адреса инженер не знал.

Вернувшись домой, Звонарёв рассказал жене о своих опасениях.

– Вместе с Шурой упросим его не рисковать. Пусть в понедельник вовремя явится на завод. Поедем к Блохиным завтра утром? А? – предложила Варя мужу.

На этом и порешили, но на следующий день Звонарёва вызвали по срочному делу, и к Блохиным отправилась одна Варя.

Выслушав Звонарёву, Блохин улыбнулся:

– Я вам благодарен за всё, Варвара Васильевна… И Шура тоже. По гроб жизни не забуду. Но тут уж простите, тут я не могу отступиться. Я сделаю так, как сделают рабочие. – И, озлобляясь, стиснув кулаки, добавил: – Грозят нам штрафами… Чёрт с ними! Не испугаешь. Видали и почище. Пусть штрафуют, посмотрим, чья возьмёт!

– Вас уволят с работы. Придётся вам долго ходить, пока опять где-нибудь устроитесь, – говорила Варя.

– Всех не уволят! Кому-то работать надо. Срочных заказов много. Начальника по головке не погладят, если они не будут выполнены, – рассуждал Блохин.

– Всех, конечно, не уволят, но вас как коновода и зачинщика, обязательно уволят и фамилию занесут в чёрные списки. Тогда нигде места не найдёте, придётся уезжать из Питера, – уговаривала Варя.

Прислушиваясь к этому разговору, Шура молча плакала, и эти слёзы действовали на Блохина сильнее всяких убеждений Звонарёвой. Он понимал, что в случае потери им работы Шуре придётся труднее всего. Понимал также, что эти слёзы являются безмолвной мольбой пожалеть её с маленьким ребёнком.

В тот же вечер Блохин отправился на явочную квартиру и рассказал Ивану Герасимовичу о распоряжении Майделя.

– Опять будет заваруха на заводе, – озабоченно говорил Блохин. – Да и как можно смириться с эдакими фокусами: и вычет и штраф за один и тот же прогул! Нет, определённо рабочие взбунтуются.

– А мне кажется, бунтовать на этот раз особо не стоит, – возразил Иван Герасимович.

– Пусть, значит, этот Майдель кровь из нас сосёт? – наливаясь гневом, спросил Блохин. – Совсем на шею сядет, ежели всё спускать ему.

Иван Герасимович неодобрительно покачал головой:

– Всё ещё горяч ты, Филипп Иванович. А я скажу тебе, что генерал ваш приказ этот по совету охранки написал… спровоцировать вас на выступление и выявить зачинщиков…

– Да неужто? – поразился Блохин. – А вам откуда это известно?

– Представь себе – известно, – улыбнулся Иван Герасимович.

– Как же быть тогда?

– Бастовать надо.

Блохин был совершенно сбит с толку.

– Да вы же сами… чтоб мы, того, не бунтовали, – растерянно пробормотал он. – А теперь – бастовать…

– Да, бастовать, – подтвердил Иван Герасимович. – В понедельник всем, как всегда, выходить на работу… Пускайте станки на холодный ход, а сами суетитесь вокруг них. И вы на месте, и завод работает, а заказы на месте стоят. Забастовка такая итальянской называется.

Предложение Ивана Герасимовича очень понравилось Блохину.

– Но как оповестить братву? – почесал он затылок.

– Ты про свой механический цех думай, – сказал Иван Герасимович. – С Фоминым, другими действуйте, только без шума… В других цехах тоже наши люди есть… оповещу всех…

– А ежели не удастся всех оповестить? – спросил Блохин.

– Что ж, пусть некоторая часть у ворот останется. Это только собьёт с толку начальство. Не сразу оно разберётся, что происходит, – ответил Иван Герасимович.

В понедельник утром у ворот завода ещё до начала работы собралась толпа рабочих. Они громко спорили, переругивались. Воронин взобрался на тумбу и призывал приступить к работе.

– С начальником потом сговоримся относительно отмены двойного штрафа за прогул. Надо сначала по-хорошему поговорить с генералом. Он рабочего человека уважает, – уговаривал мастер.

Вопреки его ожиданиям (и ожиданиям жандармов, наблюдавших за рабочими из окон заводоуправления) никто не возражал ему.

– Айда по цехам, а там видно будет, что делать, – поддержал его Фомин.

– Ну что, Филипп Иванович, пошли? – обратился к Блохину Воронин. – Или, может быть, ты против?

– А ты обо мне не больно тревожься, – неохотно отозвался Блохин. – Постою, покумекаю – идти или не идти.

Воронин ушёл, а Блохин ещё стоял у ворот и уговаривал рабочих механического цеха не шуметь, идти в цех.

– Тебе от этого какая польза? – недоумевали многие.

– Стараюсь для нашего фон-барона! Хочу снова в мастера попасть, – отшучивался он.

Ещё не успел затихнуть заводской гудок, когда Блохин повесил в проходной свой значок и неторопливо направился в цех, где на своих местах уже находились почти все рабочие. Такая дружная явка в понедельник крайне удивила Быстреева. Он поспешил доложить об этом по телефону Майделю. Такие же сообщения поступали генералу и из других цехов. Барон с довольной миной прохаживался по кабинету, торжествующе поглядывая на Тихменёва.

– Вот, господин полковник, видите, что значит твёрдая рука. Поприжали эту сволочь, пригрозили штрафами, и сразу все про пьянку забыли: явились вовремя почти поголовно. Советую вам учесть этот пример и запомнить, что без хорошей палки с русской мастеровщиной разговаривать нельзя!

Полковник, однако, не разделял настроения своего начальника.

– Есть, ваше превосходительство, русская пословица: палка о двух концах, – напомнил он сдержанно. – Одним – вы по рабочему, а другим – он по вас. Кому больнее будет, ещё неизвестно.

– Че-пу-ха! – по слогам, как бы подчёркивая уверенность в несокрушимости своих позиций, проговорил генерал. – Войска, полиция, жандармерия – на нашей стороне. А у рабочих ничего, кроме булыжников из мостовой! Поэтому они должны покоряться нашей воле.

Понимаете, должны! – повторил он и многозначительно поднял указательный палец.

В это время позвонил начальник литейного цеха техник Сухов – ещё молодой, но довольно сумрачный на вид человек. Он сообщил, что в цехе происходит какая-то непонятная кутерьма. С утра рабочие ещё не заформовали ни одной опоки.

– Возятся, пересыпают литейную землю с места на место, а дела нет, – обеспокоенно докладывал Сухов.

– Всех лодырей перепишите и списки предоставьте мне! – распорядился генерал.

– Это значит переписать всех до единого! – отвечал Сухов.

– Не разговаривать! – зло рявкнул генерал в телефонную трубку.

Минут через пятнадцать точно такое же донесение поступило из деревообделочного цеха.

– Все ходят, суетятся, что-то прилаживают, но пока что ни одной доски не распилили и не обстругали, – сообщил начальник цеха.

– Подкрутите мастеров! – прикрикнул на него генерал.

Но и мастера не могли заставить рабочих приняться за дело.

Наконец и Быстреев сообщил, что у него все станки на ходу, а продукции ни на грош.

– Это чёрт знает что такое! – взбесился генерал и грозно взглянул на полковника. – Немедленно наведите порядок! Этому безобразию нужно положить конец!

– Слушаюсь! – небрежно козырнул полковник и покинул кабинет Майделя. По дороге в цехи он зашёл к Звонарёву и пригласил его пойти с собой.

– Хотя это и не входит в круг моих обязанностей, но я пойду с вами, – согласился инженер.

В цехах было очень оживлённо. Рабочие хлопотливо суетились около станков, громко переговаривались, создавали видимость необычайной деловитости и занятости.

Полковник подошёл к двум строгальщикам и спросил раздражённо:

– Почему не работаете?

Рабочие удивленно переглянулись.

– Шутите, господин полковник, – ответил один из них с улыбкой. – Работа у нас идёт полным ходом.

– А продукция где? – возмутился Тихменёв.

– К концу дня и она, надо думать, появится, – спокойно промолвил строгальщик.

– Не будете работать, уволим, – пригрозил полковник.

– За что же это? Ведь у всех нынче дело не спорится. Видно, переложили вчера малость, а сегодня опохмелиться не успели, штрафа испугались, – с издёвкой сказал долбёжник, подвинчивавший гайки на своем станке.

В механическом цехе были пущены все трансмиссии, станки крутились вхолостую или шла обработка малозначащих деталей. Блохин, дымя толстой самокруткой обтачивал какую-то длинную трубку.

– Что ты делаешь? – спросил у него Звонарёв.

Блохин, бросив взгляд в сторону полковника и определив на глаз, что тот не расслышит издали его слов, ответил весело:

– Кларнет с пистоном. Сыграю на нём, когда у фон-барона от досады селезёнка лопнет!

Вскоре раздался гудок на обеденный перерыв.

Останавливая станки и бросая работу, рабочие заторопились на двор. Стоял октябрь, моросил небольшой дождь, но было ещё довольно тепло. Никто не митинговал, не ораторствовал, хотя во взглядах людей, в их молчании ощущалось скрытое негодование. В толпе шныряли мастера, начальники цехов, уговаривали рабочих прекратить «волынку».

– Этим ничего не добьётесь, только хуже себе сделаете! – предупреждали они.

– Какая «волынка»? – с деланным недоумением поглядывали на них рабочие. – Просто понедельник – тяжёлый день… Не похмелившись, вот оно малость и не клеится.

– Держись, товарищи, твёрдо! Ни на какие уступки не идите, перед фон-бароном не трусьте, – передавалось из уст в уста.

Этот призыв большевиков сплачивал рабочих, ободрял их, придавал им стойкость.

После перерыва рабочие снова было направились в цехи, но их не пустили туда мастера и полицейские, вызванные Майделем.

– Кто хочет работать – проходите! – предупреждали мастера. – Если же думаете волынить – расходитесь по домам!

– Мы работать! – слышалось всюду. Но, попав в цехи, рабочие продолжали своеобразную забастовку.

И снова, как и во время прошлого конфликта рабочих с администрацией, Воронин со своими сторонниками очутился в приёмной Майделя.

– Приказано никаких делегатов и депутатов не принимать, – заявил секретарь генерала.

– Вы же знаете меня, Иван Матвеевич, – уговаривал его Воронин. – Не из горлохватов я, понимаю, что с начальством надо разговаривать вежливо и спокойно.

Секретарь доложил Майделю о приходе вполне «благонамеренных, разумных и почтительных людей». Генерал решил посоветоваться с жандармским подполковником: принимать ли рабочих и вести ли с ними переговоры.

– Надо признаться, вам, ваше превосходительство, не удалось взять реванш, – с нескрываемым сожалением сказал жандарм. – На заводе сравнительно спокойно. Зачинщики – в тени. Есть, конечно, смысл подорвать авторитет большевиков, попытаться убедить рабочих, что можно всегда мирно, спокойно договориться с администрацией… Воронин, насколько мне известно, зарекомендовал себя неплохо. Поэтому рекомендую принять делегацию, возглавляемую им.

– Хорошо… Приму, – согласился генерал.

Секретарь пропустил в кабинет Майделя Воронина и двоих рабочих.

– Разрешите побеспокоить ваше превосходительство покорнейшей просьбой от рабочих завода, – по-солдатски вытянулся Воронин перед генералом.

– Говори, в чём дело! – милостиво разрешил Майдель.

– Мы пришли просить об отмене штрафов за прогулы, – заявил Воронин. – Вы же объявили о штрафах в субботу перед получкой. Никто ничего толком не понял, а сегодня уже всем штраф записывают.

– Значит, вы хотите, чтобы только на сегодняшний день штраф отменить? – спросил Майдель и, подумав, кивнул. – Это, пожалуй, ещё можно сделать… Объявили мы, верно, поздновато, в субботу.

– Покорнейше благодарим, ваше превосходительство! – угодливо гаркнул Воронин.

– А о будущем и поговорим в будущем! – скаламбурил генерал.

– Разрешите идти, ваше превосходительство?

– Ступайте.

Воронин чётко повернулся кругом и печатая с носка шаг вышел из кабинета. За ним с шапками в руках поспешили его дружки.

– Правильно я вёл с ними разговор? – по уходе рабочих справился генерал у Тихменёва.

– Вполне, ваше превосходительство, корректно и твёрдо! – одобрил полковник. – Только я рекомендовал бы совсем отменить установленные штрафы за прогул. Пока можно об этом не объявлять, а дать нужные указания в бухгалтерию.

– На это не пойду! Не считаю возможным уступать требованиям рабочих, – насупился генерал.

Тихменёв не стал спорить.

На заводском дворе, где ещё толпилось много рабочих, Воронин взобрался на старый пушечный лафет и, сложив руки рупором, заорал во всю гвардейскую глотку:

– Друзья! Только сейчас мы были у начальника завода, и он по вашей просьбе решил отменить на этот раз штрафы за прогулы. Вот что значит попросить по-хорошему, без грубости и горлохватства! А вы волынить вздумали.

– Не волынили б, и штрафа не снял бы твой разлюбезный фон Майдель, – отчетливо донеслось откуда-то из толпы.

– Эта шкура всё себе в заслуги приписывает! – крикнул кто-то. – Не ты Майделя укротил, а мы его спесь сломили.

Через несколько минут о решении начальника завода стало известно во всех цехах. Скрытая забастовка сыграла свою роль: рабочие не поддались на провокацию генерала и жандармов и в то же время одержали ещё одну победу. Рабочие заполнили цехи.

Полиция получила указание покинуть завод. Замолкнувшие было цехи снова загудели.

Начальники цехов объявили, что работа продлится на два часа больше обычного, а оплачена будет в половинном размере, так как полдня все станки не работали.

Фомин и Блохин тоже вернулись к станкам и стали разъяснять товарищам, в чём состояла «милость» начальства.

– Выходит, что и штраф не отменил и работать заставил за полцены! Вот чего только и добился Воронин со своими дружками.

– Ты и этого добиться не смог, тебя попросту выгнали вон и разговаривать не стали, – возражал Никифоров Блохину.

Всё же успех итальянской забастовки окрылил рабочих. Они поняли, что могут рассчитывать на уступки со стороны администрации только при наличии твёрдого единства в своих действиях. В последующие понедельники штрафы за прогул применялись всё реже и реже и постепенно вышли из практики.

Глава 5

Оправившись с помощью иностранного капитала после позорного поражения в войне с Японией и жестоко подавив революцию внутри страны, правительство Николая Второго принялось ускоренным темпом приводить в порядок свою армию, реорганизуя её и оснащая более совершенной техникой. Одновременно формировались новые армейские корпуса. Численность армии перевалила за полтора миллиона человек.

Всё это отразилось и на работе военного завода. Он был загружен до предела и едва справлялся с выполнением многочисленных, часто весьма срочных заказов.

Для повышения производительности труда рабочих администрация завода решила перейти с поденной оплаты труда на сдельщину. Была создана специальная комиссия для определения расценок на различные виды работ. Председателем этой комиссии Майдель назначил полковника Тихменёва, а членами – Звонарёва и Быстреева. Попутно с введением сдельной оплаты труда Майдель решил испробовать метод организации труда американского инженера Тейлора, который в те времена получил широкое распространение на многих столичных заводах. Первую пробу работы по новому методу начали с определения нормы на расточку одной из наиболее ходких деталей – втулки для интендантских повозок.

Майдель предложил установить норму выработки до пятидесяти штук за смену с тем условием, чтобы рабочему, выполнившему эту норму, сдельная плата удваивалась по сравнению с обычной. Но при недовыполнении хотя бы на полвтулки оплата производилась в обыкновенном, одинарном размере. Таким образом, рабочий, выточивший пятьдесят втулок, получал шесть рублей, а выточивший сорок девять – всего два рубля девяносто четыре копейки. Непременным условием было полное отсутствие брака. При наличии хотя бы одной бракованной детали оплата производилась по обычным расценкам с удержанием стоимости забракованной втулки.

– Рабочие вряд ли согласятся работать на таких условиях, – выразил сомнение Тихменёв на заседании у Майделя, где обсуждался проект введения новой системы оплаты труда.

– А я считаю подобную оплату труда по меньшей мере безнравственной, – заметил Звонарёв. – Это всё равно что вытягивать у рабочих жилы с помощью приманки в виде увеличенной оплаты труда.

– Вы, господин инженер, готовы оплачивать рабочим даже тогда, когда они бездельничают или пьянствуют, – ядовито заметил Майдель и, желая ещё больше подчеркнуть своё несогласие с инженером, добавил: – Мы, представители государства, не собираемся заниматься благотворительностью, а тем более – потворствовать лени и распущенности в рабочей среде.

На следующий день был вывешен приказ о введении в действие новой системы оплаты труда. Рабочие не сразу разобрались, что за ловушка расставлена им, и надеялись увеличить свой заработок. Эту надежду старательно подогревали в них мастера. Особое усердие в этом отношении проявлял Воронин.

– Что мы, мастера: получаем свои сорок рублей в месяц и больше ни шиша, – разглагольствовал он в цехе. – Отныне любой токарь или сверловщик может заработать по пятерке в день, больше сотни целковых в месяц. Ни о чём не думай, ни о ком не заботься, знай работай себе – и будешь сыт, пьян и нос в табаке.

Новая система оплаты показалась заманчивой и Блохину. При его высокой квалификации выточить пятьдесят втулок за десять с половиной часов рабочей смены не представляло особого труда.

Вечером в проходной он столкнулся с Звонарёвым:

– Сергей Владимирович, на ловца и зверь бежит. Нужны вы мне до зарезу. А ну, разъясните-ка, что за штука новая оплата?

– Ты, Филипп Иванович, конечно, выдержишь и дашь нужную норму. Следовательно, сумеешь хорошо заработать. Но таких умельцев, как ты, один-два – и обчёлся. За тобой потянутся и другие, менее квалифицированные рабочие. Это-то и надо начальству. Дела на заводе, конечно, пойдут лучше, выпуск продукции увеличится. Майдель получит благодарность от начальства, а то и чин или орден. Рабочие же заработают чахотку… Всё это называется тейлоровской системой.

– Кое-что начинает проясняться, – заметил Блохин. – Выходит, мы не столько будем работать на себя, сколько на фон-барона. Что же, повременим, посмотрим.

Посоветовался он и в партийном комитете. Иван Герасимович повторил то же самое, что и Звонарёв, и дал указания вести среди рабочих разъяснительную работу, объясняя сущность этой потогонной системы.

– Что бы ни предлагали тебе, не берись выполнять норму, – предупредил он Блохина.

– А ежели заставят? – спросил тот.

– Тогда сам знаешь, что и как делать надо, – положил руку на плечо Блохина Иван Герасимович. – Сорвёшь эту затею, запори одну-две детали…

– Ясно, – понял Блохин.

Зная квалификацию Блохина, Воронин предложил ему первому попытаться выполнить новую норму, причём от имени Быстреева пообещал ещё «подкинуть малость» в случае успеха.

– Оно, конечно, не мешало бы одработать, – уклончиво ответил Блохин, – да рука то-то побаливает, зашиб я её давеча, а потому боюсь сорваться, начальство подвести на этой работе.

Пришлось Воронину обратиться к менее квалифицированному рабочему – низенькому, невзрачному, длиннорукому Губареву, который всегда во всем поддерживал Воронина и относился к нему подобострастно. Заручившись согласием Губарева, Воронин привёл его в контору начальника цеха.

– Не подведёшь? – испытующе посмотрел на рабочего Быстреев.

– Ежели всё как есть будет на месте, струмент, детали, станок в порядке, всё под рукой, можете не сумлеваться, вашскородие, – тоненьким голоском проговорил Губарев, переминаясь с ноги на ногу.

– Выполнишь новую норму – десятку ещё подкину, – пообещал Быстреев.

– Покорнейше благодарю, – ухмыльнулся Губарев.

– Благодарить будешь потом, когда всё сделаешь как надо, – остановил его капитан.

Губарева поставили на новый станок, снабдили всем необходимым инструментом, поднесли детали к самому станку, и работа началась.

В этот день рабочие не только одного цеха, но и соседних то и дело справлялись о результатах работы Губарева. Он лез из кожи, обливался потом и к обеденному перерыву успел выточить двадцать семь деталей.

– После обеда ещё штук тридцать дам, – рассчитывал Губарев.

– Так это же без привычки, – громко подзадоривал его Воронин. – А ежели привыкнешь, то и все семьдесят штук втулок дашь за смену.

– Это даже очень просто, коли привыкнешь, – соглашался Губарев.

– Пожалуй, и любой другой рабочий сможет выполнить новую норму за смену, – проговорил мастер.

– Пожалуй, и так. Отчего же не выполнить, ежели как следует стараться, – согласился Губарев.

Но после обеденного перерыва работа заметно пошла медленнее. Сказывалась усталость после утреннего напряжения. К концу дня было обточено сорок восемь втулок, из них три были забракованы. Зная, что вся работа Губарева пошла насмарку, Блохин решил как можно нагляднее показать рабочим неудачу Губарева. Подойдя к нему, Блохин протянул руку и громко, чтобы все слышали, проговорил:

– Поздравляю, поздравляю! Сорок восемь втулок за одну смену по шесть копеек, итого два рубля восемьдесят восемь копеек, а вдвое – без мала шесть целкачей. Ей-богу, здорово получается.

Стоявший рядом Быстреев хмуро глядел на Блохина, понимая его издёвку над Губаревым, который утирал платком побледневшее от усталости лицо.

– Чего языком зря треплешь? – набросился он на Блохина. – Во-первых, не сорок восемь, а всего сорок пять сделал он. Три бракованные. Во-вторых, двойная оплата полагается, когда все пятьдесят втулок обточены без брака.

Блохин изобразил на лице полное недоумение и воскликнул:

– Да как же это так? Человек работал через силу, надрывался, чтобы заработать, а ему подносят шиш на масле.

– Ты приказ читал? – обозлёно выкрикнул Быстреев. – Там всё ясно написано.

Неудача Губарева отрезвляюще подействовала на рабочих и привела в ярость генерала Майделя.

– Где вы выкопали этого Губарева? – обрушился он на Быстреева. – Надо было эту работу поручить самому лучшему, опытному рабочему, а вы доверили дело какой-то мямле и провалили!

– Губарев – один из лучших токарей. Он работает весьма старательно, – робко возразил Быстреев.

– Тогда, значит, вы, капитан – форменная шляпа! – грубо оборвал его Майдель. – На первый раз не надо было браковать втулки и выплатить вдвойне. Неужели вам это непонятно? Надо самому шевелить мозгами, а не держаться приказа, как стены.

– Но он сделал всего сорок восемь втулок… – начал было капитан.

– Вам не цехом заведовать, а пасти стадо баранов!.. Договорились бы с этим, как его, Губаревым… Подбросили бы ему пару втулок. Словом, извольте исправить вашу ошибку в ближайшие же дни.

В конце рабочего дня Майдель вызвал к себе Звонарёва.

– Чем могу быть полезен вашему превосходительству? – справился инженер, входя в кабинет начальника завода.

Генерал, привыкший к подобострастному отношению со стороны подчиненных, поморщился: подчёркнуто штатская манера Звонарёва в обращении с ним неприятно задевала его самолюбие.

– Я хотел бы просить вас для пользы нашего общего дела переговорить с вашим протеже… как его… э… Блохиным, кажется, о том, чтобы он взялся за обточку втулок по новому методу, – необычайно для него мягко, даже просительно произнёс генерал.

– Вам, господин генерал, известна моя точка зрения на систему Тейлора как на бесчеловечную и потому неприемлемую для меня, да и для многих других инженеров, – напомнил Звонарёв.

– Вы, по-видимому, считаете себя вправе идти наперекор моим распоряжениям и начинаниям на заводе? – сдерживая раздражение, произнёс Майдель. – Очевидно, мне придётся в ближайшее время посоветовать вам найти другое место службы.

– Я пока не собираюсь уходить с завода, хотя многое в распоряжениях и действиях вашего превосходительства мне далеко не по нутру, – сдержанно ответил Звонарёв.

– Возможно, что я не стану считаться с вашими желаниями, господин инженер, а просто отдам приказ о вашем увольнении, – пригрозил генерал.

– Ваш приказ я опротестую в Главном артиллерийском управлении, а копию протеста направлю в Государственную думу. Там найдутся люди, которые не останутся равнодушными к судьбе бывшего офицера-артурца, – предупредил Звонарёв, зная, чего боится генерал.

Побагровев от злости, но не рискуя ещё больше обострять отношения со Звонарёвым, Майдель проговорил уже в примирительном тоне:

– Наш спор не поможет делу. Я ещё раз прошу вас переговорить с Блохиным о работе по новым нормам. В случае удачи я назначу его снова мастером…

– Хорошо, я переговорю с ним, – согласился Звонарёв.

– Буду вам очень благодарен за такую любезность.

Сухо поклонившись генералу, инженер вышел из кабинета. Навстречу ему попался Тихменёв.

– Ну как? Сильно беснуется? – кивнул полковник на кабинет Майделя.

Звонарёв передал ему свой разговор с генералом.

– Майдель злопамятен, мелочен и мстителен, – предупредил Тихменёв. – Будет теперь придираться к вам по пустякам. Советую уговорить Блохина работать по новым нормам.

– Я не собираюсь подлизываться к Майделю, да и рабочим вредить не стану, – возмутился инженер.

– Вы чересчур пылки, мой друг, и наивны, – примирительно улыбнулся полковник. – Я вам не навязываю своих советов, но искренне хочу вас избавить от ненужных неприятностей.

Переговоры Звонарёва с Блохиным были недолги.

– Попробую, – согласился Блохин. – Подзаработать не мешает.

– Это ты серьёзно? – удивился инженер.

– Почему же мне не соглашаться? – с усмешкой проговорил Блохин. – Попробую, может, и не выйдет ничего. Ведь могу же я и не справиться с работой? Как вы думаете, Сергей Владимирович?

– Ну и хитрец же ты, Филипп Иванович, – понимающе улыбнулся Звонарёв.

И Блохин, конечно, сорвался. Он очень суетился около станка. Часто менял и заправлял резцы. С видом крайне утомлённого человека то утирал влажный лоб платком, то на секунду прерывал работу как бы для того, чтобы дать себе короткую передышку. Всё это он проделывал артистически. Но Звонарёва трудно было провести. От взгляда инженера не укрылись хитрые огоньки в глазах Блохина, его бестолковая суета. К обеденному перерыву он обточил двадцать три втулки, из них две были с браком.

– Больше никак невозможно! – клятвенно уверял Блохин.

– Губарев сделал больше, – недоверчиво проговорил Быстреев.

– Это у него получилось сгоряча, – уверял Блохин, – а я не привык кое-как делать… Люблю медленно, но чтоб хорошо было, на совесть…

Провал Блохина ещё больше охладил надежды рабочих на возможность повышения заработка при новой системе оплаты труда.

– Хитёр начальник, – посмеивался старик Никифоров. – Посулил господин генерал рабочему пряник, да повесил его так высоко, что до него не дотянешься. Уж ежели Блохин сконфузился, то другим и подавно с новыми нормами не справиться. Губарев – что? Он готов от жадности и пупок надорвать…

Быстреев решил сделать последнюю ставку. Он вызвал к себе Воронина и предложил ему попытать счастья.

– Генерал озолотит тебя, ежели выполнишь норму. По службе получишь повышение, оклад тебе увеличат, – сулил капитан мастеру.

В первый день Воронин дал сорок шесть втулок при пяти забракованных, на следующий день выработка прыгнула до сорока девяти втулок, причем бракованных оказалось всего две. Быстреев пытался заменить бракованные втулки хорошими, но кто-то из рабочих заметил жульничество и поднял скандал. Подкинутые втулки были изъяты у Воронина.

На третий день Воронин выточил всего тридцать девять втулок – правда, без брака.

Убедившись в невозможности для рабочих выполнения нормы в пятьдесят втулок за смену, Майдель снизил её до сорока штук, и сразу нескольким рабочим удалось выполнить эту норму, и им выплатили по двойным ставкам.

Потогонный характер тейлоровской системы был ясен для многих, успех товарищей сразу внёс разлад в их среду: рабочие потянулись за повышенными заработками.

Хотя далеко не всем удавалось дать за смену сорок втулок без брака и добиться двойной оплаты, зато теперь многие обрабатывали по тридцать втулок в день. Заработки заметно повысились. Администрации стало ясно, что старая норма в двадцать втулок для сдельщиков являлась заниженной. Майдель приказал снизить расценку за обточку одной втулки с шести копеек до пяти: заработки вошли в прежнюю норму. Но такое же примерно положение было и на других заводах. Условия труда ухудшались повсюду, и не только в Петербурге, но в провинции ещё больше.

Реакция начала развернутое наступление на рабочий класс. Жить было трудно. Рабочие надрывались, стараясь побольше заработать. Увеличилось число несчастных случаев. То и дело вспыхивали забастовки, и одним из главных требований рабочих было: отмена сдельщины.

Конфликты принимали всё более острый характер и грозили перерасти во всеобщую забастовку. О, её-то хорошо помнили! Это она была предтечей вооружённого восстания на Пресне.

Глава 6

Вскоре на одном из заводов Выборгской стороны была объявлена забастовка в знак протеста против необоснованного увольнения большой группы рабочих. Угрозы администрации применить к забастовщикам строгие полицейские репрессии вызвали большое возмущение и на других заводах. Там одна за другой начинались забастовки солидарности.

Эта волна рабочего гнева не минула и военный завод.

Придя как-то утром на работу, Звонарёв увидел у ворот большую толпу рабочих. Перед ней с импровизированной трибуны из двух деревянных ящиков выступали ораторы. Как всегда, шли горячие споры между «левыми», «умеренными» и «соглашателями».

Левые стояли за решительную борьбу против произвола администрации и выдвигали наряду с экономическими требованиями и политические. Соглашатели призывали к мирному урегулированию споров с администрацией и выдвигали только экономические требования. Умеренные занимали половинчатую позицию, оперируя общими фразами и крикливыми, но беззубыми лозунгами.

Звонарёв издали прислушивался к тому, что говорили ораторы, и разыскивал глазами в толпе Блохина.

Он спокойно стоял около трибуны. Инженер удивился выдержке Блохина, который, по-видимому, и не собирался принимать участия в схватке между сторонниками администрации и рабочими. Звонарёв подошёл к нему и справился о причинах забастовки.

– Послушайте, что говорит оратор, – кивнул Блохин на молодого белокурого в тёплой куртке рабочего, который азартно жестикулировал, выкрикивая каждое слово.

– Рабочие возмущены поведением администрации. Она отнимает у нас права, здоровье и ввергает в беспросветную нищету. Довольно терпеть эти издевательства! Долой тейлоровскую систему, пересмотреть расценки в сторону их увеличения. Оплачиваемые отпуска рабочим! Свободу политзаключённым! Свободу слова, печати, организации союзов! Да здравствует рабочий класс!

– Круто вы заворачиваете, – покачал головой Звонарёв. – Как-то расхлебывать будете?

– Иначе нельзя, Сергей Владимирович. Ведь хозяева из нас верёвки вьют, – возразил Блохин.

– Домитингуешься ты, Филипп Иванович, пока тебя не уволят с завода, – предупреждал инженер.

– Не бойтесь, не вышвырнут. – И, наклонившись к уху Звонарёва, прошептал: – Мы теперь по-новому митингуем: мы на других заводах, а с других заводов – здесь. Пойди разберись, кто тут ораторствует. Останется фон-барон в круглых дураках.

Толпа около ворот всё росла. Подходили рабочие утренней смены, женщины, дети и просто зеваки. Над толпой взвился красный флаг, запели «Марсельезу», отчаянно заверещали свистки городовых. По направлению к полицейскому участку проскакал, пригибаясь к седлу, конный городовой.

Звонарёв направился было к себе в конструкторское бюро, но пикет из рабочих остановил его у входа.

– Сегодня работать не будем, и вам, господин инженер, нечего делать в бюро, – заявил один из пикетчиков.

– Прошу не указывать, чем мне заниматься, – сердито проговорил Звонарёв и попытался пройти, но второй рабочий стал в двери с явным намерением задержать инженера.

В это время подошёл секретарь Майделя.

– Прочь с дороги! В участок захотели? – заорал он и, вытолкнув растерявшегося пикетчика из двери, поклонился Звонарёву.

– Проходите, Сергей Владимирович.

В кабинете Майделя шло срочное заседание. Присутствовали начальники цехов и Тихменёв.

– Объявите об увольнении всех, кто завтра не приступит к работе, – отрывисто и злобно говорил генерал. – Завтра во всех цехах для наблюдения за порядком будет введена полиция. Те, кто вздумает протестовать, будут арестованы. Судя по этому сборищу, – указал генерал пальцем в сторону ворот, – работа на заводе сегодня сорвётся. Но завтра прошу господ офицеров и инженеров неотлучно находиться в цехах. Пора кончать с безобразиями. Либерализм пагубен. Нужны плети и пули… Сейчас я еду в Главное артиллерийское управление и доложу там свои соображения…

– Ваше превосходительство, я посоветовал бы выяснить настроение рабочих, – предложил Тихменёв. – Может быть…

– Ни о каких разговорах с забастовщиками не может быть и речи, – решительно отрезал Майдель. – Или пусть идут работать, или пусть убираются на все четыре стороны. И вам, полковник, я запрещаю выяснять всякие там «настроения».

– Меня очень беспокоят заказы, – заметил Звонарёв. – Вы знаете, господин генерал, о предупреждении военного министра. Нам дорог каждый час, без рабочих нам всё равно не обойтись. Пока мы будем набирать и обучать новых людей, пройдёт порядочно времени. Это значит, что все сроки будут сорваны, и нас вряд ли поблагодарят за это.

– Нет, не будем кланяться этому сброду, – выкрикнул Майдель. – Наголодаются, сами приползут на брюхе проситься на работу. Тогда-то я поприжму их. Забудут про забастовку, про солидарность… Я сумею научить их, как следует работать на военном заводе! Я покажу им пятый год! Прошло их времечко! Отбунтовались!

– Крутые меры могут вызвать лишь новые недовольства. Простите, ваше превосходительство, но тысяча девятьсот пятый год всё-таки был. Прискорбно, но это ведь факт. Рабочие теперь другие. И с этим нельзя не считаться, – предупредил генерала Быстреев.

– Стыдитесь так говорить, капитан! Офицер не должен и не может бояться этой черни! – воскликнул Майдель.

– Я человек штатский и весьма боюсь насилий. Уцелеть в Порт-Артуре и погибнуть от руки своего рабочего?! Нет, я этого определённо не хочу! – с иронической искоркой в глазах заметил Звонарёв.

Пока шло заседание у начальника, наряды полиции вытеснили толпу забастовщиков с завода. Подошедшая рота расположенного поблизости пехотного полка выставила караул перед всеми входами и выходами.

Отпустив своих подчинённых, Майдель принялся с помощью Тихменёва составлять доклад по начальству о происшествиях на заводе.

Звонарёв ненадолго зашёл в конструкторское бюро, поговорил со своими перепуганными сотрудниками и отправился домой. На улице вблизи завода небольшими группами ещё стояли рабочие.

У трамвайной остановки к Звонарёву подошёл Блохин и справился, что происходит у начальника завода. Инженер кратко передал ему содержание разговоров.

– Выходит, их превосходительство локаут нам вздумал объявлять и даже не желает слышать наших требований! Ну что ж, мы померимся силами… Нас не запугаешь. Видали и пострашнее Майделя… Вот объявим работу завода под бойкотом. Пусть тогда его превосходительство набирает к себе всякую штрейкбрехерскую шушеру, – сердито поглядывая в сторону завода и словно обращаясь к самому Майделю, проговорил Блохин.

– Но ведь от вас ещё не поступало никаких требований, – сказал Звонарёв. – Никто не знает, чего вы хотите.

– Ребята пытались пробиться к Майделю, да полицейские не пускают, – объяснил Блохин. – Вот тут у меня… словом, рабочие поручили мне… – несколько замялся он и достал из кармана листок бумаги. – Тут всё записано.

Инженер быстро пробежал глазами листок. По стилю изложения сразу было видно, что её редактировал хорошо грамотный, прекрасно разбирающийся в политике человек. Преобладали экономические требования, но были и чисто политические – о предоставлении различных свобод, об отмене столыпинского избирательного закона и другие.

– Не знаем только, как передать их начальству, – просительно поглядывая на инженера, промолвил Блохин. – Нашего брата и близко не пускают, из служащих никто не берётся это сделать. Ждал я вас, Сергей Владимирович. Хотел попросить вас от имени наших рабочих. Может, рискнёте?

Звонарёв снова прочитал бумагу, задумался и, взглянув на Блохина, решительно сказал:

– Нет, дорогой мой, на этот раз уволь. Не могу. Ты знаешь меня, я не отказывал тебе, когда речь шла о помощи рабочим. Я шёл на это, ибо видел – моя помощь приносит пользу. Тут же, – Звонарёв ткнул пальцем в бумагу, – тут политика. Вы выдвигаете политические требования, а к чему? Что это сейчас даст? Протри глаза, оглянись кругом – всюду идут аресты, тюрьмы полны, ссылка. А кого сажают? Вас же, рабочих. Так зачем же лезть на рожон? Плетью обуха не перешибёшь!

Звонарёв горячился, его розовое полное лицо покраснело, на носу выступили капельки пота.

Блохин внимательно и долго смотрел на Звонарёва, потом вынул из его рук бумагу, свернул её пополам и спокойно положил в карман.

– Что ж, извиняйте, Сергей Владимирович. Видать и правду старые люди говорят, что сытый голодного не разумеет. Однако чудно мне: вот жена ваша, Варвара Васильевна, тоже ведь не наш брат, генеральская дочка, а понимает, дальше вашего видит…

– Нет, послушай…

– Что слушать-то, Сергей Владимирович? То, что вы говорите, не в новях. Слушаем каждый день. Вот и Воронин наш то же поёт. Только не для нас эти песенки. Мы на Пресне в пятом году иные научились петь.

– Я не отказываюсь, я просто хочу понять…

– Ну, коли хотите, тогда поймёте. Дело нехитрое… А мне дюже хотелось бы, чтоб вы поняли. – Блохин взял Звонарёва за руку чуть повыше локтя и крепко сжал её. – Мне так думается, что сейчас каждый должен крепко подумать, как завтра жить. А мы в Артуре были… Нам многое видней, чем другим… Ну пока, Сергей Владимирович, а насчёт требований не сумлевайтесь. Мы сумеем передать…

Блохин повернулся и медленно пошёл к конторе. «Вот тебе и Звонарёв… – думалось. – Вроде и честный, и добрый, да, видать – этого мало. На одной доброте далеко не уедешь. Злость нужна, да такая, чтобы скулы сводило… Его бы в Москву, в те страшные последние дни, когда каратели запалили всю Пресню, а сами в толпу – в ребятишек, в женщин, в безоружную толпу, что валом валила, спасаясь от огня, картечью из пушек… Что там было, подумать страшно. Его бы туда…»

– Враз злости набрался бы – на всю жизнь, – выдавил сквозь зубы Блохин. – Поумнел бы… Ну да жизнь пообомнёт, коли мало мяла.

Он подошёл к конторе, не зная, на что решиться. На пороге стояли солдаты.

– Ишь, ваше превосходительство, боишься, – злорадно усмехнулся Блохин. – Штыками загородился…

Хлопнула дверь конторы, послышались голоса. Блохин быстро отошёл к складу. На пороге показался Тихменёв. Он остановился, застегнул на все пуговицы шинель, поправил фуражку и, натягивая на левую руку перчатку, стал спускаться с лестницы.

– Ты что, ко мне? – спросил Тихменёв Блохина, видя, как тот нерешительно на него посматривает.

– Да нет, вроде и не к вам, Ваше высокоблагородие… а может – и к вам. Дело у нас есть, да вот затруднение вышло…

Блохин достал бумагу.

– Рабочие просили передать их превосходительству, генералу Майделю…

– Новые требования? – Тихменёв взял из рук Блохина бумагу, развернул, стал читать. – Тут много всякой политической чепухи, которая нас не касается, – поморщился полковник. – Но кое-что и разумно – можно, на мой взгляд, поддержать: обращение на «вы», компенсацию за увечье. Неплохо, конечно, устроить столовую. Боюсь только, что вы в ней будете больше митинговать, чем обедать…

Тихменёв, свернув по сгибам листок бумаги, задумался, его светлые, в легких морщинах глаза хитровато прищурились:

– А знаете что? Хотите, я передам вашу петицию? Как, это вас устроит?

– Сделайте одолжение, Ваше высокоблагородие. Рабочие будут вам благодарны.

Тихменёв круто, по-военному повернулся и, сохраняя на лице то же хитроватое выражение, зашагал по лестнице в контору. «Ух, и поднесу я нашему фон-барону сюрпризик! Пусть понюхает… А то всё «руссише швейне»… Как бы печень от злости не лопнула…»

Майдель побагровел при виде требований рабочих.

– Полковник! Как могли вы принять эту мерзость? – крикнул он негодующе и брезгливо отбросил от себя листок.

– Раз она адресована нам, то надо с ней ознакомиться, – спокойно ответил Тихменёв.

– И смотреть на неё не хочу! – замахал руками генерал. – К чёрту, к чёрту эту писанину! Почему до сих пор не подают мне экипаж? – спросил он раздражённо.

– Кучера бастуют! – сообщил Тихменёв.

– Немедленно всех уволить. Пошлите нанять извозчика, – распорядился генерал.

– Извозчики не соглашаются сейчас ехать сюда. Боятся, что их изобьют рабочие. Придётся вам, ваше превосходительство, до трамвая пешком пройти, – едва сдерживая усмешку, промолвил Тихменёв.

Майдель подошёл к окну, из которого были видны прилегающие к заводу улицы. То там, то здесь толпились возбуждённые рабочие.

Генерал обернулся к полковнику, в его глазах светился испуг.

– Прикажите командиру охранной роты доставить извозчика, иначе я не смогу отсюда выбраться. Рабочие могут наброситься на меня!

– По высказанному сегодня вашим превосходительством мнению, офицер не должен бояться «рабочей черни», – напомнил Тихменёв.

– Я имел в виду рабочих, находящихся на заводе. На улице на меня может напасть любой хулиган, подзадориваемый и науськиваемый рабочими. Мало ли босячни, которая за бутылку водки проломает голову кому хотите. Организуйте мне охрану для проезда хотя бы до площади Финляндского вокзала. Там уже среди дня никто не рискнёт напасть на меня.

Через четверть часа Майдель выехал с территории завода на пароконном экипаже. Рядом с извозчиком на облучке восседал полицейский чин. Другой городовой, почтительно поджав под себя ноги, примостился на передней скамеечке экипажа против генерала. Позади извозчика скакали трое конных полицейских.

– Господин фон-барон Майдель отправился по делам службы, – усмехнулся Тихменёв.

Рабочие встретили генеральский экипаж улюлюканьем и свистом. Испуганный извозчик принялся усиленно стегать по лошадям, и коляска, к великой радости рабочих, вскачь понеслась по ухабистой мостовой. Майдель судорожно вцепился руками в края экипажа. От толчков и тряски с его головы слетела фуражка и покатилась по мостовой. Один из конных полицейских спешился и почтительно подал фуражку разгневанному превосходительству.

Проводив генерала, Тихменёв вышел на улицу. Не успел он пройти несколько шагов, как его окружили рабочие. Мгновенно образовалась толпа. Люди интересовались, как приняты их требования.

– Генерал повёз их по начальству, и пока ничего не известно, – отвечал Тихменёв. – Вы написали много лишнего. Это может попортить дело.

– Что же лишнего-то? – справился Блохин, протиснувшись вперёд.

– Вся политика. Она сейчас не в почёте у начальства.

– Зато в почёте у нас! – отозвались из толпы.

– Вы-то поддержите нас? – в упор спросил полковника Фомин.

– Как вам сказать? – пожал плечами Тихменёв. – Я представитель администрации и должен…

– А вы не как представитель, а как человек… по-человечески к нам отнеситесь, – вставил Блохин.

– Что с ним говорить… Он заодно с Майделем! – зашумели в толпе.

Полковник уже был не рад, что вышел на улицу. С большим трудом он протискался сквозь толпу и заспешил к трамвайной остановке.

На редкость хорошая, солнечная погода стала портиться. С залива подул холодный, резкий ветер, налетели низкие, тёмные, набухшие дождём тучи, и первая улыбка поздней петербургской весны будто сменилась угрюмой осенней сыростью.

Полил холодный дождь. Рабочие постепенно начали расходиться, заполняя все окрестные кабаки, гостеприимно открытые для них сегодня раньше обычного времени.

«Перепьются, прокутят деньги и завтра пойдут в кабалу», – с горечью думал Блохин, хотя сам мучительно преодолевал в себе искушение зайти и пропустить с холоду стакан водки.

– Не дураки сидят у нас в полиции, знают, как проще всего прибрать к рукам рабочего человека, – вздыхал Никифоров и, в конце концов, предложил: – Может, зайдём, Филипп Иванович? Выпьем по косушке, да и домой. Всё равно раньше утра решения начальства не узнаем. Да и утро всегда вечера мудренее!

Блохин потянул носом спиртной дух, доносившийся из дверей кабака, и кивнул:

– Пошли!

Но выпил он очень немного: не хотел являться домой пьяным и огорчать Шуру.

Долго сидел Звонарёв в тот день в конструкторском бюро над расчётом дымоходов для парового котла. С темнотой на заводе неожиданно появился Тихменёв.

– Не так-то просто сейчас решать рабочие вопросы! Приходится подумать и умом пораскинуть. Уволить всех рабочих проще простого, а кто станет выполнять срочные заказы? Войска ждут пополнения снаряжения к лагерному сбору, а мы его не можем дать раньше осени, если затянется эта канитель, – неторопливо говорил Тихменёв.

– Дело не только в нашем заводе. Помимо нас встало много заводов Питера. Ждут общих директив от правительства. А там никак понять не могут, что, раз потребовав воли, рабочий никогда не примирится с притеснениями, – ответил Звонарёв.

– И уступать рабочим нельзя, и без них не обойдёшься… Куда ни кинь, всё клин! Разве кабаки помогут: от политики отвлекут и заставят подумать о заработке, – пояснил свою мысль полковник.

Уже совсем затемно прибыл на завод Майдель. Он был хмур и раздражителен. Пригласив к себе Тихменёва и Звонарёва, генерал сообщил:

– Начальник Главного артиллерийского управления снесся с министерством внутренних дел и получил от него соответствующие указания. Приказано сделать кое-какие уступки – по пустякам, конечно, и предложить им немедленно выйти на работу. Расценки оставить прежние, установить обращение на «вы». Штрафы ограничить рублем в день, увеличить обеденный перерыв на четверть часа. Ночные работы оплачивать на десять процентов выше дневных – вот и всё. Приказано составить список всех рабочих, которых желательно убрать с завода. Он будет переслан в министерство внутренних дел.

– По всему судя, начальство основательно перетрусило, что так быстро пошло на уступки, – с усмешкой заметил Звонарёв.

– Ваше замечание совершенно неуместно, господин Звонарёв, – вспыхнул Майдель. – Как ваш начальник, я призываю вас к порядку!

– Вы мой начальник, но отнюдь не воспитатель, – перебил генерала инженер. – Поэтому я не склонен выслушивать ваши нравоучения.

– В таком случае вам незачем здесь присутствовать, – сдавленным от гнева голосом прохрипел генерал.

– Имею честь откланяться! – насмешливо поклонился инженер и, покинув кабинет начальника, отправился домой на Петербургскую сторону.

На следующий день Майдель пригласил его к себе и разразился длинной, опять-таки нравоучительной тирадой:

– Судя по вашим вчерашним репликам, вы или социалист, или очень близкий к ним. Чересчур уж ревностно ратуете вы за интересы рабочих. Это никак не допустимо на государственном военном предприятии. Ваше положительное отношение к таким необоснованным, я бы сказал, даже вздорным требованиям рабочих, как предоставление им ежегодно оплачиваемых отпусков или оплачиваемых отпусков беременным женщинам, могут создать нежелательное настроение на заводе. Поэтому или вы будете держать при себе ваше мнение по этим вопросам, или мы вынуждены будем расстаться с вами. Я не увольняю вас сразу только из уважения к вам как к бывшему портартурцу и бывшему офицеру.

– Не могу обещать, что моё поведение всегда будет нравиться вам, господин генерал, – заявил Звонарёв. – Агитаций среди рабочих я не вёл и не веду, но оставляю за собой право иметь своё мнение.

– Надеюсь всё же, что этот неприятный разговор не повторится, – уже мягче проговорил генерал.

В тот же день всем рабочим объявили об увольнении с завода и тут же стали набирать их снова, но после тщательной проверки каждого из них. Начальники цехов, как обычно, передоверили это дело своим мастерам, а те воспользовались случаем для сведения личных счётов с неугодными им рабочими.

Блохину тоже пришлось подавать заявление о приёме. На помощь ему пришёл Звонарёв. Увидев Тихменёва, он высказал тому опасение, что увольнение с завода Блохина может вызвать очень нежелательные толки в левой печати.

– Портартурец, Георгиевский кавалер, проливший свою кровь на войне, к тому же квалифицированный рабочий – и вдруг выбрасывается на улицу! – доказывал инженер. – Представьте, какой звон поднимут газеты левых. Чего доброго, посыплются запросы в Думе. Не оберёмся тогда скандала…

Полковник сразу согласился с мнением Звонарёва и пошёл на доклад к Майделю. После того как накануне генералу пришлось пережить много неприятных минут на заводе, а затем выслушать далеко не лестные для него замечания в Главном артиллерийском управлении, где его упрекнули в неумении вести дело, барон значительно сбавил тон и, выслушав своего помощника, решил:

– Пока придется оставить эту сволочь Блохина! Как только обстановка немного успокоится, выгоним его под каким-нибудь благовидным предлогом. Впредь я не буду церемониться с такими субъектами. Рабочие ещё у меня узнают, кто такой генерал барон фон Майдель. Я и Звонарёва предупредил, чтобы он не хорохорился. Сейчас много инженеров ездят машинистами на паровозах да детей в школе арифметике обучают вместо работы по специальности, – снова стал повышать тон начальник завода.

Тихменёв молча выслушал решение Майделя и не замедлил передать весь разговор Звонарёву, а тот в свою очередь Блохину.

– Держись теперь, Филипп Иванович! – дружески похлопал по плечу инженер Блохина. – Майдель надумал слопать тебя.

– Авось подавится! Я костистый, – улыбнулся Блохин. – Думается мне, недолго этот фон-барон у нас продержится начальником. Больно на него зол рабочий народ – найдётся, чем его получше припечь, – проговорил он.

Глава 7

Барон Майдель никак не мог смириться с мыслью, что дважды подряд он должен был уступить требованиям рабочих. С огромным удовлетворением он выгнал бы с завода всех, кто хотя бы в малейшей степени пытался возражать ему или выступать в защиту рабочих. Звонарёв уже давно был им зачислен в «красные», и только ореол боевого офицера-портартурца спасал его от увольнения. На заводе Майдель организовал целую шпионскую сеть из своих «доверенных» людей. Они имелись в каждом цехе, в конструкторском бюро, в правлении завода. Они доносили генералу о всяких «крамольных» разговорах рабочих и служащих, не исключая и инженеров, составляли списки «неблагонадёжных», по их мнению, рабочих и служащих, просто «подозрительных», безбожников, хулителей власти и так далее. В этом списке одно из первых мест занимал Блохин среди рабочих и Звонарёв среди инженерно-технических работников. Если Майдель ещё держал Блохина на работе, то совсем не потому, что боялся «подавиться костистым» бунтарём, а потому, что он, как и Звонарёв, был портартурец. Кроме того, Блохин имел два Георгиевских креста и несколько ранений. Тронуть такого заслуженного человека было опасно, и до поры до времени барон принужден был его терпеть на заводе, но генерал не забывал о нём и, чтобы отделаться, поджидал только подходящего случая.

Прошло около месяца со времени последней забастовки на заводе, когда Майдель созвал к себе инженеров, начальников цехов и мастеров. Он решил сделать им нечто вроде инструктивного доклада. Прежде всего, он обрушился на своих подчинённых, обвиняя их в потачках рабочим. Это, по мнению генерала, привело к упадку дисциплины на производстве, к бунтарским настроениям среди рабочих.

– Что у нас – военный завод или кабак? – выпучив глаза, выкрикивал генерал. – Забастовки, споры, возражения, пререкания и никакого уважения к администрации завода. Запомните, с рабочими поступать надо жёстко. Бить беспощадно палкой. Уговаривать и убеждать их нечего. Бейте их рублём, штрафами. Не нравится им такое отношение – пусть убираются на все четыре стороны. В Питере, слава богу, безработных очень много. Только свистни, и на место уволенных прибегут десятки новых рабочих.

Охрипнув от напряжения, генерал принялся пить сельтерскую воду, и в этот момент в тишине, когда отчетливо слышалось даже бульканье воды в горле генерала, неожиданно раздался чуть хрипловатый голос Никифорова, который поднялся со своего места.

– Что тебе? – недовольным голосом спросил Майдель.

– Насчёт палки я хотел сказать, ваше превосходительство, – проговорил Никифоров.

– Рабочий – это особо упрямая скотина, и чем больше его лупить, тем покорнее он будет, – назидательно проговорил генерал.

Никифоров неторопливо почесал затылок.

– Не совсем это так, ваше превосходительство.

– Что-о-о? – гаркнул изумлённый генерал, сразу побагровев от злости.

– А то, что ваша голова, ваше превосходительство, не крепче моей.

– При чём здесь голова? – недоуменно справился Майдель.

– А при том, ваше превосходительство, что ежели ещё больше начнём мы нажимать, – не сносить нам голов, – с тревогой ответил Никифоров. – Непременно нам проломят головы в тёмном переулке. Не узнаешь даже, кто тебя отправил на тот свет.

– Что верно, то верно, – глухо отозвались другие мастера.

– Молчать! – прикрикнул на них генерал и обрушился на Никифорова: – Ты трус! Тебя надо немедленно убрать из мастеров.

– Воля ваша, господин начальник, – вздохнул Никифоров. – Видать, не заслужил я за десять лет работы на заводе уважения. Только я вашему превосходительству ещё раз скажу: палка-то о двух концах…

– Ваше превосходительство, – поднялся с места Воронин, – по старости невесть что говорит Никифоров. Уж вы простите его…

Никифоров хмуро поглядел на непрошеного защитника.

– Ты помалкивай, Воронин. Без адвокатов обойдусь. Ты, известно, и нашим и вашим… И богу свечка и чёрту кочерга.

– Я хочу добра и заводу и рабочим, – ответил Воронин. – Об том знают и его превосходительство…

– Прекрати! – оборвал на полуслове Майдель. – Жаль, что такие старые мастера, как Никифоров, не хотят целиком поддержать нас, администрацию! Я, разумеется, не собираюсь увольнять Никифорова. Он принёс много пользы на заводе за долгое время работы здесь… Вообще надеюсь, что мне не придётся применять мер. Понятно? – путаясь в словах, всё же предупредил генерал Никифорова.

Затем после непродолжительной паузы он медленно, с расстановкой произнёс:

– Но с рабочими – другое дело: уступать им нельзя. Иначе они мигом сядут нам на шею и будут делать что им вздумается. Поэтому потрудитесь точно выполнять мои указания и проводить в жизнь самые жёсткие мои распоряжения. При малейшем неповиновении рабочего – немедленно гнать его с завода в шею. А относительно «красных» докладывать непосредственно мне. Я найду, куда их пристроить… Верёвка давно по ним плачет… Это особенно касается вашего протеже, – обернулся к Звонарёву Майдель.

– Может быть, вы имеете в виду и меня? – насмешливо спросил инженер.

– Всякому овощу – своё время, – уклончиво отозвался барон.

Выступление Майделя на совещании и его угрозы в адрес рабочих не остались в тайне. И в тот же день весть о них облетела все цехи, хотя генерал и предупредил участников совещания о секретности его содержания и запретил разглашать суть этого своеобразного инструктажа.

– Держись теперь, Филипп Иванович, и до тебя добирается фон-барон, – шепнул Блохину на ухо старый мастер. – К политикам тебя причисляет.

– А я не интересуюсь политикой, – безразлично отмахнулся Блохин.

– Не мне слушать про это, – покачал головой Никифоров. – Я-то знаю, что ты за орёл и с кем якшаешься.

– На проверку меня берёшь? – сурово спросил Блохин.

– Добра тебе хочу, голова садовая, от беды уберечь, а ты… – И обиженный старик отошёл от Блохина.

Вечером Блохин побывал в комитете, справился, можно ли верить Никифорову.

– Наш, – коротко ответил Иван Герасимович и со своей стороны тоже посоветовал держаться настороженно.

Вскоре Майдель принялся осуществлять давно задуманный им план освободиться от всех нежелательных на заводе элементов. Малейшего проступка было достаточно для увольнения рабочего с завода. Получив на совещании указания, начальники цехов ретиво принялись за дело. Они, благоразумно оставшись в стороне, перепоручили всё мастерам. Те же, воспользовавшись благоприятным случаем, стали вновь сводить личные счёты и увольнять всех неугодных им рабочих, ссылаясь на распоряжение начальства.

Добрались и до Блохина. Он уличил Воронина в обсчёте двух рабочих. Поднялся громкий спор. Его услышал Быстреев: последовало распоряжение мастеру представить приказ об увольнении.

– Иди объясняйся с генералом, – пренебрежительно бросил он Блохину, когда тот потребовал объяснения.

– И пойду, – выкрикнул ему вслед Блохин, теряя самообладание.

Он собрал ещё нескольких рабочих, тоже увольняемых с завода, и вместе с ними отправился к Майделю. В приёмной их задержали, и когда секретарь сообщил, что генерал не желает с ними разговаривать, поднялся шум. Резная дубовая дверь генеральского кабинета отворилась, и на пороге появился сам Майдель.

– Это что за безобразие?! – крикнул он обозлённо. – Кто вам дал право орать здесь?! Можете убираться на все четыре стороны!

В гневе Блохин забыл все предупреждения Никифорова и Ивана Герасимовича.

– А вы не гоните нас, ваше превосходительство. Тут вам не собаки! – выкрикнул он, впившись глазами в побагровевшее лицо генерала.

– Немедленно убирайся вон с завода, сволочь этакая! – затопал ногами от злости барон.

Не сводя побелевших от ненависти глаз с лица генерала, Блохин медленно двинулся ему навстречу.

Майдель в страхе попятился.

– Все, все вон отсюда, пока вас не сволокли в полицию! – срывающимся голосом прокричал он.

Громко ругаясь, рабочие вышли из приёмной. Возмущённый Майдель вернулся в свой кабинет и, вызвав Тихменёва, рассказал ему о происшедшем.

– Гнать, всех гнать с завода! Подумать только, до чего дошли! При такой наглости и распущенности нечего и думать о выполнении в срок заказов.

– По-моему, все заказы выполняются сейчас в срок, ваше превосходительство, – возразил Тихменёв.

– Это по-вашему, а по-моему, совсем иначе, – передёрнулся генерал. – И вообще вы, полковник, потворствуете бунтовщикам, помогаете им подрывать дисциплину…

– Вы не мальчик, давайте отчёт своим словам, – побледнел Тихменёв.

Майдель, наоборот, из красного сделался пунцовым и, казалось, был готов броситься с кулаками на своего помощника, но сдержался и холодно проговорил:

– С сегодняшнего дня можете считать себя уволенным с завода!

– Моё увольнение должно быть согласовано с Главным артиллерийским управлением, – напомнил полковник. – И неизвестно, как там ещё посмотрят на ваше очередное «наступление» на рабочих. Вы делаете всё, чтобы спровоцировать их на забастовку. А как раз это и приведёт к невыполнению срочных заказов для армии.

– Что ж, если не будет удовлетворено моё представление о вашем увольнении с завода, то уйду со службы я! – ткнул себя пальцем в грудь Майдель.

– Вы, ваше превосходительство, находитесь на военной службе в рядах армии и оставить службу можете лишь по высочайшему разрешению, – напомнил Тихменёв.

Эта стычка была прервана прибежавшим Ворониным.

– Ваше превосходительство, – задыхаясь, дрожащим голосом проговорил он, – ваше превосходительство, – они идут сюда…

– Кто они? – рявкнул на него Майдель. – Говори, болван!

– Рабочие… Целая толпа… Блохин, – лепетал Воронин.

– Я не буду разговаривать с этими наглецами. Не допускать их! – распорядился генерал.

– Волей или неволей, а вам придётся с ними переговорить, во избежание больших неприятностей, – предупредил Тихменёв.

– Тогда потрудитесь вести переговоры сами, – приказал Майдель.

– Слушаюсь! Но рабочие хотят видеть вас, а не меня…

В это время рабочие уже вошли в приёмную, и Тихменёв поспешил им навстречу.

– В чём дело? – строго спросил он. – Генерал поручил мне встретиться с вами…

– За что гонят с завода? Разве мы не люди, разве у нас нет семей? – спросил срывающимся голосом Блохин.

– Давай на расспрос самого генерала! Пусть сам отвечает, что и почему!

Тихменёв тщетно пытался успокоить рабочих.

– Вали прямо к фон-барону! – скомандовал Блохин, и все ринулись к кабинету Майделя. Тихменёв закрыл было собою дверь, но его попросту оттолкнули в сторону, и рабочие ворвались к генералу. Майдель торопливо надевал шинель, уже напялил на голову шапку, и хотел было улизнуть в боковую дверь, но Блохин бросился ему наперерез.

– Э, нет, ваше превосходительство, зачем же бежать?!

– Прочь с дороги, мерзавец! – истошно завопил генерал. – Немедленно отправлю тебя в полицию. Насидишься в тюрьме, сволочь!

В это время из приёмной донеслось:

– Подать карету его превосходительству! Мы их до самого Финляндского вокзала докатим.

Услышав это, Майдель бросился в приёмную, но и тут его не пропустили. Тихменёв хотел помочь ему. Рабочие остановили полковника:

– Не суйтесь, Ваше высокоблагородие, в это дело, а то и вас вместях с генералом вывезем!

Дверь в приёмную широко распахнулась. Вкатили большую одноколёсную тачку. В неё втолкнули чуть живого от страха Майделя и с улюлюканьем повезли к заводским воротам.

Почти тотчас тревожно загудел гудок. Рабочие бросали работу, спешили во двор, где собралась уже большая толпа народа.

– Эй, братцы, расступись! Дорогу карете его превосходительства!

– Осторожненько! Не растрясите ему требуху, – летело из толпы.

В образовавшемся людском коридоре все увидели, как, подпрыгивая на камнях, разбрызгивая грязь, мчалась тачка – её толкали несколько рабочих. В тачке, неудобно завалясь, лежал Майдель. Мертвенно-бледное лицо, посиневшие дрожащие губы, вылезшие из орбит безумные глаза. Тачку выкатили на улицу.

Майделя подвезли к большой луже и тут торжественно, под общие ликующие крики вывалили в грязь. Несколько мгновений он лежал неподвижно, втянув голову в плечи, потом вскочил на ноги и, как был весь в грязи, без фуражки, бросился бежать. Вслед ему неслись свистки, улюлюканье и летели комья грязи.

Недалеко убежал барон. Нервное потрясение было настолько велико, что он замертво свалился тут же, на мостовой. Тихменёв с помощью двух подоспевших мастеров поднял генерала, кое-как усадил в фаэтон и доставил в расположенную поблизости клинику Военно-медицинской академии…

Поздно вечером Блохин зашёл к Ивану Герасимовичу, рассказал о событии на заводе.

– Знаю уже обо всех твоих художествах, – проговорил Иван Герасимович, расхаживая взад и вперёд по комнате. – Да, Филипп Иванович, кишка у тебя ещё тонка. Не годишься для настоящего дела. Горяч. А для революционера горячность – не главный козырь.

– Сам знаю, что виноват. Да мочи уж больше нет. Ещё немного бы – и стукнул его. – Блохин сжал кулак, пальцы от напряжения побелели. – Убил бы разом. Сила у меня в кулаке – не приведи бог.

– Сейчас на заводе будут здорово щупать. Тебе надо уходить немедля. Да и о других придётся подумать… Заварил ты кашу. А всё из-за пустяка. Подумаешь – Майделя укокошил бы. Велика птица! Давай в деревню сейчас, к тёще на блины. – Иван Герасимович невесело улыбнулся. – Пусть пройдёт время. В деревне тоже великие дела делаются. Присмотрись, помоги. Да не глупи, не горячись. Ты ж рабочий класс, сознательный.

Помолчали. Блохин мял шапку, смотрел угрюмо. Понимал: Иван Герасимович говорит дело. Надо ехать. Иначе схватят, не миновать тюрьмы. Но и ехать… Легко сказать! Куда и к кому? К тёще. И так у неё на шее его ребятишки, а тут ещё сам явится. Бедность… Но другого не придумаешь. Блохин поднялся, надел шапку:

– Выходит, надо подаваться в деревню. Не поминай лихом, Иван Герасимович, поумнею. Не сразу это делается.

Иван Герасимович крепко сжал протянутую ему руку. Глаза в глубоких лучиках-морщинках налились теплом:

– Не журись. Время трудное. Но будет и на нашей улице праздник. Ещё повоюем с тобой на баррикадах.

Узнав от мужа, что произошло на заводе, Варя поспешила к Блохиным. В простой шубке и большом белом платке она выглядела очень молодой и очень здоровой.

– Слава богу, что нет твоего благоверного, – разматывая обёрнутый вокруг шеи платок, проговорила она. – Я пришла к тебе по делу. Без мужчин мы договоримся лучше. – Она сбросила шубку, пригладила волосы, потёрла покрасневшие от холода руки, подошла к детской кроватке. Малыш спал, полненькие, налитые щёчки нежно розовели.

– Видишь, Шура, вам надо уезжать. Сама знаешь – твой накуролесил такого, что меньше как ссылкой не отделаешься.

– Да мы и то в деревню решили подаваться, к мамане. Завтра и едем. Сборы-то наши простые. Нищему собраться – только подпоясаться. – Шура грустно улыбнулась. – Устала я от всей этой жизни. Надоело всё. И Питер, и вечные эти тревоги. Знаешь, Варя, я в деревню с радостью еду: может, Филя образумится, за хозяйство возьмётся. Сейчас, маманя писала, и землицу можно себе купить – на хутор выделиться. А у Фили руки золотые. Одно слово – мастеровой. Нигде не пропадёт.

Варя внимательно слушала Шуру, всматриваясь в её уставшее, осунувшееся, постаревшее лицо.

– Насчёт хутора не знаю. Думаю, не для Филиппа это. Он рабочий, и в хозяева не ему идти. Да и не образумится он у тебя. Поздно ему переделывать себя. А ты не скули, а присмотрись к нему получше да поддержи его, ему ведь нелегко. Но речь не об этом. Ты жена, и тебе виднее, как быть.

Варя раскрыла сумочку, достала завёрнутый в клетчатый носовой платок свёрток, положила его на стол перед Шурой.

– Это тебе. На первое время. Не вздумай отказываться. И Филиппу скажи. Если откажетесь – вовек не прощу. Коль будет трудно, пиши. Мне или вот адрес – доктору Краснушкину. Это Катин муж. Человек он отличный, поможет всегда. – Варя положила на сверток листок бумаги. – Вот адрес. Не благодари и не реви напрасно.

Глава 8

Дорого обошлась фон Майделю прогулка в тачке. Болезнь свалила его надолго – возник вопрос о назначении нового начальника завода. Выбор пал на полковника Тихменёва, хорошо знающего работу завода. Да и по времени ему уже подходила пора надевать генеральские погоны.

Место заместителя, то есть своё бывшее место, полковник предложил занять Звонарёву, но тот не дал согласия и просил оставить его по-прежнему во главе конструкторского отдела.

– Завод военный, а я человек штатский, поэтому никак не подхожу в заместители начальника завода, – объяснил он причину своего отказа. Тихменёв всё же вошёл с ходатайством в Главное артиллерийское управление назначить Звонарёва на должность заместителя. Ответ не задержался. В нем говорилось: «По имеющимся сведениям, господин Звонарёв Сергей Владимирович во всех конфликтах между администрацией завода и рабочими всегда выступает за удовлетворение часто совершенно неосновательных претензий рабочих. Ввиду этого назначение его заместителем начальника завода считаем невозможным».

Такой отзыв со стороны Главного артиллерийского управления не сулил Звонарёву ничего хорошего, и он подал рапорт об увольнении с завода. Тихменёв не согласился отпустить его, но вынужден был передать рапорт начальству.

В это время Звонарёвы получили телеграмму о приезде Белых в Петербург, куда генерал был назначен начальником Главного артиллерийского управления. Стариков встречали только Варя и Сергей Владимирович, так как Катя отправилась с мужем в свадебное путешествие на Кавказ, а молодой Стессель не только не пожелал видеться со своим тестем, но и запретил Русе ехать на вокзал.

Утомлённые долгой дорогой из Владивостока, Белый с женой думали только об одном: поскорее попасть в свою квартиру на Сергиевской улице, приготовлению к их приезду. На долю Сергея Владимировича выпали хлопоты по получению багажа и перевозке его на квартиру.

Варя решила поговорить с отцом о рапорте, который вынужден был подать Сергей Владимирович. Выслушав дочь, Белый покрутил усы и пожал плечами.

– Не пойму, что тебя беспокоит. Если Серёжу увольняют с завода, а он стесняется пожаловаться мне на своё непосредственное начальство, то…

– Да нет же, папочка! – раздосадовано воскликнула Варя. – Никто не собирается его увольнять, он сам решил уйти! – И она принялась объяснять отцу всё сначала.

– Если Серёже понадобится, он сам обратится ко мне, а тебе совать свой нос в его дела не следует, – назидательно заключил генерал.

Через несколько дней Белому принесли на подпись приказ об увольнении Звонарёва со службы по личной просьбе. Генерал два раза внимательно ознакомился с приказом и, отложив его в сторону, сказал:

– Я сам поговорю с этим инженером.

Адъютант слегка склонил голову.

– Разрешите доложить, Ваше высокопревосходительство, что инженер Звонарёв известен как критикан, склонен к либерализму и даже к социализму, систематически выступает в защиту рабочих. В своём рапорте бывший начальник завода генерал фон Майдель утверждает, что инициатором учинённого над ним насилия был некий Блохин, протеже Звонарёва. Ныне Блохин скрылся от суда, и местонахождение его неизвестно, но жандармерия и полиция продолжают розыски.

– Чепуха всё это! Я Звонарёва хорошо знаю. Вызовите его ко мне сегодня на четыре часа, – приказал Белый.

– Слушаюсь, Ваше высокопревосходительство! – вытянулся адъютант.

Звонарёв сидел в своем кабинете в конструкторском отделе, когда к нему влетел обеспокоенный Тихменёв.

– Сергей Владимирович, вас вызывает к себе начальник ГАУ, – сообщил он. – Наверно, опять по поводу вашего рапорта. Очень прошу вас не настаивать на своём увольнении.

– А я сейчас справлюсь у генерала, зачем я ему понадобился, – сказал он, подходя к телефону.

– Что вы, Сергей Владимирович! – растерянно взглянул на него Тихменёв. – Разве можно такого большого начальника беспокоить телефонными звонками?! Раз начальство требует, надо идти.

Но Звонарёв всё же позвонил Белому.

– Приходи, Серёжа, лучше к трём, – сказал ему генерал. – Разговор хотя и неслужебный, но лучше его провести вне дома, а то Варя, да и твоя тёща умрут от любопытства, желая узнать, о чём мы говорили.

– Хорошо, Василий Фёдорович, буду к трём! – ответил Звонарёв.

Тихменёв укоризненно покачал головой.

– Вы, право, совсем штатский человек. Разговариваете с начальником Главного артиллерийского управления прямо-таки по-свойски, а ведь наши генералы любят почёт и уважение. Ещё на вид мне поставят за вашу недисциплинированность.

– Не беспокойтесь, Павел Петрович, – улыбнулся Звонарёв и, сделав небольшую паузу, добавил: – Мой тесть не будет на вас в претензии.

От этой неожиданной новости у Тихменёва даже открылся рот.

– Я не знал… Прошу прощения, – виновато забормотал полковник. – Неужели вы и теперь откажетесь быть моим помощником на заводе? Вас ждёт большая карьера. Да и я буду спокоен, имея такого помощника, как вы.

– Откажусь! Ещё решительнее, чем раньше, господин полковник! – твёрдо заявил Звонарёв. – Я не карьерист и не стремлюсь к продвижению по служебной лестнице.

– Вам уже пора собираться, – взглянув на часы, напомнил Тихменёв.

Звонарёву, однако, пришлось порядочно подождать, пока Белый смог его принять.

– Здравствуй, Серёжа! – крепко пожал ему руку генерал. – Поди, заждался в приёмной? Тебе по твоему обер-офицерскому чину можно и подождать, когда генералы от безделья чешут языками.

Дружески похлопав зятя по плечу и усадив его в кресло, Белый велел подать по стакану чая и приказал никого больше не принимать в этот день.

– Разговор у нас будет длинный, – начал он, прихлебывая чай, и лукаво прищурился. – Прежде всего расскажи, как это ты подговаривал рабочих выступить против фон Майделя? Ты же знаешь, что сей благонамеренный и весьма трусливый немец едва не отдал богу душу от страха.

По шутливому тону тестя Звонарёв понял, что тот не придаёт инциденту большого значения, и подробно рассказал обо всем.

– Значит, никакого сговора у тебя с рабочими относительно Майделя не было? – спросил Белый.

– Для меня вся эта история была такой же неожиданностью, как и для самого Майделя, – откровенно ответил Звонарёв.

– А Блохина куда ты спрятал?

– Он сам куда-то скрылся… – пробормотал Звонарёв.

– Не ври, Серёжа! – пригрозил пальцем генерал. – Как только я прочитал эту фамилию, так сразу вспомнил его артурские художества. Если бы не ты с Борейко, вовек ему не выйти из штрафников. Такой не только Май-деля насмерть перепугает… Так где же Блохин?

– Не знаю! – уже не колеблясь, ответил Звонарёв.

– Ну и не говори, бог с тобой, – махнул рукой Белый. Достав из стола рапорт зятя, он перечитал его, спросил: – Почему же ты всё-таки собираешься уходить с завода? Какой оклад у тебя?

– Около трехсот…

– Не хватает на жизнь? Знаю, Варвара не из экономных хозяек. Но если туго с деньгами, могу помочь, – предложил генерал.

Звонарёв смущённо покраснел.

– Спасибо, Василий Фёдорович, но в помощи мы не нуждаемся. Помимо жалованья, у меня есть дополнительные заработки. И должен сказать, Варя как хозяйка не заставляет желать лучшего.

– Ты за неё стоишь горой, а она тебя ругает на все корки, – поведал Белый.

Звонарёв развёл руками.

– Что поделаешь? Варя человек очень экспансивный и под горячую руку может наговорить много такого, о чём затем сама будет сожалеть.

Белый встал из-за стола, прошёлся несколько раз взад-вперёд по кабинету, затем, заложив руку за спину, остановился перед зятем.

– Я отклонил твой рапорт об увольнении. Поработаешь ещё на заводе. Нельзя из-за пустой, мелочной обиды бросить службу. Это слишком несолидно для тебя, Серёжа. Я приказал пересмотреть твой оклад в сторону возможного повышения. Сотню в месяц мы тебе накинем. Жаль только, что ты о Блохине молчишь… По-дружески хочу тебя предостеречь от таких знакомств и друзей. Революция кончилась. Правительство с корнем вырывает всё, что напоминает о ней. А у тебя, мой друг, репутация чуть ли не социалиста, во всяком случае, очень либерального человека. Ты играёшь с огнём! Попадёшь в историю, выручить тебя будет нелегко, хотя ты портартурец и мой зять.

– Благодарю вас за расположение ко мне, но в случае нужды надеюсь выбраться сам из затруднительного положения, – сдержанно ответил Звонарёв.

– Не плюй, Серёжа, в колодец, пригодится водицы напиться! – по-отечески посоветовал Белый и, подойдя к нему, положил руку на его плечо. – Итак, ты остаёшься на заводе… Надеюсь, ты перестанешь якшаться с тёмными элементами и заигрывать с рабочими. Надеюсь также, что со временем сообщишь мне, понимаешь – мне, а не кому-либо другому, где Блохин.

– Своего отношения к рабочим я не изменю и о Блохине даже вам, Василий Фёдорович, ничего не сообщу, – почтительно, но твердо ответил Звонарёв.

– Боже, какой же ты упрямец! – тяжело вздохнул генерал и отпустил зятя.

…Вечером Сергей Владимирович предупредил Варю, чтобы она никому из родных ничего не говорила о местонахождении Блохина.

– Его усиленно разыскивают. Возможно, что отец или мать спросят тебя о нём, но ты молчи.

– Неужели и нас могут вызвать на допрос жандармы или полиция? – встревожилась Варя.

– Конечно, могут, – ответил Сергей Владимирович. – Тверди одно: ничего не знаю, давно не видела – и всё. Думаю, что будут допрашивать, если уже не допрашивают, рабочих. Но от них жандармы много не узнают. Когда надо, рабочие – мужчины и женщины – умеют молчать.

– Не проговорился бы Вася! – испуганно пробормотала Варя.

– Я сам поговорю с ним, – пообещал Звонарёв и улыбнулся. – Мужчина с мужчиной скорее договорится.

Глава 9

На третьи сутки, после нескольких пересадок, Блохины приехали, наконец, в Гадяч. У вокзала, поджидая пассажиров с поезда, стояло с десяток возов из окрестных сёл. Усатые дядьки-извозчики выкрикивали наперебой:

– Кого пидвэзты до Сар?

– Кого до Рашевки?

– Можэ, кому до Будановкы?

Сторговавшись с одним из извозчиков за «карбованец», Блохин с Шурой двинулись из Гадяча в сторону Рашевки, в двух верстах от которой располагалась деревня, где жила Шура. На место прибыли они уже в сумерках.

Покосившаяся изба глядела грустно в два маленьких подслеповатых окошка. Соломенная, почерневшая от времени крыша торчала клочьями, придавая домику вид нахохлившийся и сиротливый. Забора не было. Слега, заменявшая забор, упала и вросла в снег. Поправить, видно, было некому. Калитка не запиралась, уныло скрипела и хлопала от ветра. Во дворе Шуру и Блохина встретила пёстрая собака, нехотя тявкнув раз, другой, уползла под крыльцо.

Выбив ногой примерзшую дверь, Блохин вошёл в избу. Горевшая в переднем углу у почерневшей иконы лампадка скупо освещала чисто вымытый стол, лавки, свежепобеленную русскую печку, ситцевую занавеску. В избе никого не было.

– Где же все? – спросил Блохин, бросая на лавку узел и мешок, перевязанные полотенцем. Чемодан поставил на пол. Шура прошла к столу, положила закутанного в одеяльце ребёнка, повернулась к иконе, перекрестилась.

– Ну, дай бог, с благополучным прибытием! Да где же все, право? – И тут же увидела, как заколыхалась занавеска на печи и из-под неё высунулась вихрастая головка, за ней вторая.

– А вам кого? – спросила вихрастая голова. Глаза испуганно остановились на Блохине, Шуре, узлах. Но испуг быстро сменился радостью, и мальчик, отбросив рукой занавеску, кубарем скатился на руки подоспевшей Шуры.

– Маманя приехала, маманя приехала! – кричал старший сын Андрейка, обнимая Шуру, Блохина. А за ним с печи быстро и привычно спустился и другой.

– А ну, мелкота, сыпь ко мне. Поцелуйте отца родного да потрошите вот этот узел. Тут есть чем позабавиться.

Узнав, что бабушка ушла на крестины в соседнюю деревню и будет только завтра, Блохин с облегчением вздохнул, провёл большой рукой по шелковистой головке сына и, посадив его к себе на колени, задумался.

– Да… Как жить будем, мать? – спросил он полусерьёзно-полушутливо притихшую и оробевшую Шуру. – Ну ничего, не журись. Проживём. Рабочего человека руки кормят. А моим работать не привыкать.

Весть о приезде Блохина быстро облетела деревню. Все знали, что Шура – жена порт-артурского героя, и многим хотелось повидать его, поговорить с ним. Не прошло и недели, как Блохин успел перезнакомиться со всей деревней. Каждый вечер то его приглашали в гости, то кто-нибудь приходил к нему. Не обходилось, конечно, без выпивки. Больше пили самогон. Блохин пил очень мало, чтобы не пьянеть и снова не втянуться в пьянство.

Мужики даже неодобрительно смотрели на то, что он избегает выпивки.

– Здаёться, Пылыпэ, ты нашой горилкы чураешься, отравытыся боишься, чи що? А вона у нас, як слеза дытяча, – чистесенька. Бабы наши и то бильше за тэбэ пьють, – уговаривали его деревенские родственники и гости, но Блохин оставался верен себе и пил очень мало.

До начала полевых работ Блохин, чтобы не мозолить излишне глаза деревенскому начальству, нанялся подручным кузнеца в большом соседнем селе – Рашевке. По весне работы было много: чинились плуги, телеги, грабли, бороны. За неполный месяц у Блохина прибавился ещё один четвертной билет.

В конце апреля на полях Полтавщины появились многочисленные пахари и сеятели. Встал за плуг и Блохин, чтобы обработать три десятины земли, принадлежавшей тёще. Хоть и давно не «крестьянствовал» он, а с пахотой и севом справился не хуже других, чем снискал себе уважение среди хлеборобов.

Покончив с полевыми работами, Блохин принялся за ремонт своей ветхой хатёнки. Соломенную крышу заменил тесовой, укрепил стропила, выровнял и поправил турлучные стены. Вслед за ремонтом хаты он поставил новый сарай, выкопал колодец, обновил плетень вокруг двора.

– Дывысь, з халупы чистую пысанку зробыв! – любуясь его обновлённой хатой, одобрительно поговаривали селяне…

Как-то в тёплый, солнечный день в хату к Блохину заглянул околоточный надзиратель Жатков. Гость был далеко не из приятных, но, зная, как опасно задираться с полицией, Блохин принял незваного гостя довольно любезно и даже поставил на стол полбутылки водки. Первым долгом Жатков справился, откуда прибыл Блохин. Филипп Иванович бойко, без запинки, сообщил, что последнее время работал в Харькове и что теперь приехал проведать семью, благо подзаработал хорошо и завелись деньжата.

– Добра в тэбэ хата, – похвалил урядник. – Умеешь хозяйнувать. Що думаешь дальше робыты?

– Летовать думаю здесь, – ответил Блохин. – Хотелось бы устроиться получше. Хоть бы механиком на уборке…

– Так ты прямо до пана Брацлавского або до його пани звертайся, – посоветовал урядник. – Вин по недилям у церкви бувае. Дуже любить тих, хто молыться. Поговоры з ным. Ну и про батюшку нашого нэ забувай. Хай молебен тоби в новой хати отслужить. Ты же христианин?

– А как же! – подтвердил Блохин, снова и снова подливая водку в стакан уряднику. Жатков быстро опьянел и перевёл разговор на «сицилистов», которых он якобы до единого извёл в округе.

– Пид самый пид корень рубать их треба, щоб народ не мутили, – пьяно тараторил он, постукивая огромным кулачищем по столу. – Есть тут у нас в Рашевци отставный солдат Семёновского полку – Гордеев Ерофей Павлович. Наивернийший царский слуга. У пятом роки на Пресни бунтарив быв. Награды аж от самого царя мае. У Рашевци його вси бояться. Що не так – зараз самому исправнику пышэ, кажэ, що и министру можэ напысаты. Становый за ручку з ным здороваеться. Нам бы у трьох: ты, я и Гордеев – мы б тут усих сицилистов к ногтю…

– Вы же говорили, что и так уже всех их извели, – иронически заметил Блохин.

Жатков несколькими глотками опорожнил ещё стакан, понюхал луковицу и, покрутив головой, продолжал:

– Воны як поганки писля дождя… Учителька у сусиднему сели, хвершалка одна, ну и рабочие з города… Вси воны пидбывают мужикив подилыты землю панську.

Рассказал Жатков, как осенью прошлого года крестьяне захватили большой клин помещичьей земли и запахали его. Только-только закончили они пахоту, как приехали драгуны, перепороли через одного всех мужиков, а троих отправили на каторгу в Сибирь. Этих троих Гордеев выискал и начальству про них доложил. С осени до весны Гордеев ещё человек шесть бунтарей выловил. Двоих из них так избил, что по дороге в Гадяч скончались.

– Ничого цэй Гордеев не боится, – пьяно ухмылялся Жатков. – Мужики хотилы убыть його, а вин соби и ухом не поведёт, знай баб чужих портыть. Ох, и охочий вин до баб, особысто до дивок! Похвалывся, що Настю, дочку купця нашего, спортыть. Той злякався и дочку свою аж у Полтаву одвиз. Сватався Гордеев до поповны, но батюшка наш не хочет дочку за солдата выдавать. Храбрый Гордеев… Молодэць!

Язык Жаткова заплетался всё больше и больше. Вскоре урядник опьянел настолько, что уснул за столом. Его перенесли на сеновал. При этом Блохин на всякий случай обшарил его карманы и в одном из них обнаружил список «крамолы», в котором значилось девять фамилий: среди них трое рабочих из Харькова и Юзовки, жили в деревне недавно, как сказала Шура. Блохин решил при первой возможности связаться с ними, предупредить об опасности и разузнать через них, нет ли в окрестных селах партийных организаций или, в крайнем случае, представителя подпольного большевистского комитета.

Жатков проспал до утра, утром изрядно опохмелился и, поблагодарив Блохина за радушный приём, сказал на прощание:

– Заношу тэбэ, Пылып, в надежные люди. Так попу и становому скажу. Хозяйнуй и до людей приглядайся. Як що крамолу яку почуешь, мэни в Рашевку донось.

«Ишь, собака, чего захотел», – с ненавистью подумал о нём Блохин, но внешне почтительно простился с ним и поблагодарил за доверие.

Глава 10

Визит урядника помог Блохину узнать, кто в селе «неблагонадёжный» и кого ему надо опасаться. Чтобы избавить себя от излишних подозрений и завоевать ещё большее уважение среди односельчан, Блохин решил обзавестись коровой. Лошадёнка хотя и плохенькая, но была. Правда, ранняя весна была не совсем подходящим временем для покупок. Осенью домашний скот стоил на ярмарке куда дешевле, но откладывать покупку до осени Шура и тёща не хотели.

– Пусть думают, что у меня много денег, – проговорил спокойно Блохин. – Власти трогать нас не станут…

Да и разве не надоело вам всё время богатеям кланяться:

«Того позычтэ», «того дайтэ».

– Що набрыдло, то набрыдло! – вздохнула тёща. – Одно плохо: поставить-то куда? Сарайчик – с гулькин нос, да и у того крыша худая.

– Найдём место, – пообещал Блохин.

В соседнем лесничестве он достал брёвна, на лесопилке доски и с помощью Шуры и тёщи соорудил конюшню с сеновалом и небольшим хлевом.

– Золотые у тебя руки, Филя, – восхищалась Шура. – Всё-то ты умеешь сделать.

– Не золотые, а рабочие, – возражал Блохин, не любивший слушать похвал по своему адресу. – Погляди на мои лапы – все в ссадинах и мозолях. Не кожа на них – подошва!..

– Всё равно золотые руки, – прижала к груди руки мужа Шура.

В воскресенье Блохин отправился в Гадяч на ярмарку, и вот – исполнилось самое заветное желание Шуры – в хозяйстве появилась корова. Детвора радостно прыгала вокруг короткорогой бурёнки, а Шура который уже раз в душе благодарила Варю за помощь.

Сейчас, когда семья обрела известный достаток, Шура больше всего боялась возвращения в Петербург. Особенно её пугали рабочие казармы петербургских заводов, и она решила всеми средствами удержать мужа около себя в деревне.

Сам же Блохин, сколачивая хозяйство, всё больше убеждался, что не сможет долго оставаться здесь. Его глубоко возмущало долготерпение мужиков, их рабская покорность властям и помещикам. Слишком сильна была тяга каждого крестьянина к собственности, хоть к небольшому, но своему хозяйству. Как ни обманывали, ни обсчитывали помещики и кулаки мужиков, лишь редко это вызывало открытое и бурное сопротивление со стороны крестьян. Гораздо чаще они молча гнули спины и работали на помещиков и кулаков-мироедов.

– Помещики скоро вам совсем сядут на шею, а вы всё терпите, – сердито ворчал на соседей Блохин, но, почесывая спины, степенные «дядьки» неизменно отвечали ему:

– Ще нэ забулы мы пятого року, колы паньску землю дилылы. Доси ще наши селяны у Сыбири та по тюрьмам сыдять… Кому ж не жалко з хозяйством розставатыся?

А столкновения с помещиками возникали очень часто, и Блохин с трудом сдерживал себя, чтобы очертя голову не броситься в самую гущу драки.

– Не лезь, Филя, на рожон, пожалей нас, – упрашивала его Шура. – Власти нас со свету сживут и по миру нищими пустят. А то, не дай бог, заберут тебя, что я тогда буду делать с детьми?

Тёща в свою очередь тоже советовала «нэ дратуваты» пана и богачей.

– Бог з ными, з панами, глитаями та мужикамы. Хай сами як хотят, так и роблят.

Познакомился Блохин с местным учителем, но скоро понял, что учитель ему не товарищ: тот горой стоял за отруба, видя в них чуть ли не единственное спасение для крестьянства. Зато два молодых механика – Никита и Гаврила, работавшие на молотилках, пришлись ему по душе. Оба после пятого года заметали свои следы и кочевали из села в село или по экономиям, ожидая, пока их дела забудутся. И тот, и другой были холостяками и могли в любую минуту уйти из деревни. Случайно разговорившись с ними, Блохин догадался, с кем имеет дело, хотя оба о многом предпочитали молчать или избегали говорить. Как-то, выйдя из лавки, Блохин лицом к лицу встретился с механиком Никитой.

– Нет ли у тебя огонька прикурить? – справился рабочий.

– Имеется. – И Блохин протянул коробку спичек.

В это время на деревенской улице показался здоровенный детина в уже знакомой Блохину по Москве форме Семёновского полка. Сразу бросилось в глаза его лицо: тяжёлая, почти квадратная нижняя челюсть, маленькие, глубоко посаженные в орбиты глаза под сильно развитыми, бугристыми надбровными дугами мохнатые густые брови и низкий, всего в два пальца скошенный назад лоб. Длинные не по росту руки с огромными пудовыми кулачищами, короткие ноги и чрезмерно широкие бедра дополняли облик солдата.

– Видал, приятель, такое чудище? – обратился к Блохину Никита. – Это и есть сам здешний сукин сын Гордеев, бывший семёновский унтер. Хвастает, что на Пресне своими руками задушил больше десятка рабочих. И тут над всеми мужиками измывается как хочет, и никакой на него управы нет: вернейший слуга царёв, награды от самого царя имеет за своё душегубство в Москве.

– Что ж до сих пор никто эту сволочь не укокошит? – забыв об осторожности, спросил Блохин.

– Мужики здесь больно пуганые и недружные, – ответил Никита. – А порешить гада давно надо. Сколько он безвинного народа погубил своими доносами! Чуть что – прямо губернатору пишет: «сицилист и крамольник». Ему верят и хватают запросто мужиков. Да что мужиков, он даже на попа настрочил донос, и того на цугундер к архиерею таскали. Надумал же прохвост – «без почтения читает молитвы за царя». Написал за то, что вздумал присвататься к поповне, а его поп отшил… Между делом, походя девок портит и молодайкам спуску не даёт… Смотри, как бы он к твоей жинке не пристал. Она у тебя видная… Намедни видел, в лавку приходила…

– Да я из него душу выну, – вскинулся Блохин.

– Как бы он раньше из тебя её не вынул. Видал, какие ручищи – кочергу очень даже просто в узел завязывает, пятипудовыми гирями крестится.

– Тогда на него нужно гуртом навалиться. Кого хочешь можно так прикончить.

– Поди сплоти такой гурт, – усмехнулся Никита. – Как до дела дойдёт – все в кусты попрячутся или тебя сразу же выдадут. Больно тут народ несогласный.

Возвращаясь к себе домой, Блохин сопоставил всё, что он слышал о Гордееве от Жаткова и от Никиты. Выходило, что всем в округе Гордеев насолил, но никто не решался обуздать его и отплатить за все его убийства, доносы и насилия. Попадись Гордееву на глаза Шура, стройная, красивая, тихая, – непременно привяжется он к ней и не отпустит по-хорошему. От такой мысли Блохина как жаром обдало.

Дома он плохо обедал, работа валилась у него из рук, он продолжал думать о Гордееве. Заметив настроение мужа, Шура забеспокоилась.

– Не захворал ли ты, Филя? – справилась она.

– Здоров, – невесело ответил Блохин и неожиданно спросил Шуру, знает ли она Гордеева.

– Кто же его, ирода, не знает, – нахмурилась Щура. – Как где его увижу, сразу прячусь от его поганых глаз, а то пристанет, и беды не миновать. Маманя сказывала – зверь зверем, особенно когда пьян. Бьёт всех, кто под руку попал, стреляет в них из пистолета. Бедным бабам от него проходу нет. Сам страшилище, а выбирает себе тех, кто покрасивее и помоложе. Ты, Филя, не вздумай с ним задираться, – испуганно предупредила Шура мужа. – Убьёт тебя и в ответе не будет.

– Связываться с ним не собираюсь, – угрюмо буркнул Блохин, – но ежели…

– Ты уже что-то задумал, – заволновалась Шура, хватая мужа за руку.

– …Но, ежели… – повторил Блохин, словно не слыша Шуриных слов, – эта скотина хоть пальцем тебя тронет, то ему несдобровать…

Прошла неделя. В ясное, солнечное воскресное утро Шура с матерью ушли в соседнее село в церковь, а Блохин с детьми остался дома и что-то мастерил во дворе, когда его окликнул грубый голос:

– Эй, кто тут хозяин?

Блохин обернулся и увидел стоящего у плетня Гордеева.

– Чего надо? – недружелюбно спросил Блохин.

– Ишь, какой он норовистый, – насупился было унтер, но тут же заулыбался: – Встречай гостей. Знаю, незваный гость – хуже татарина. А всё же я решил познакомиться с тобой, артурским героем.

Не дожидаясь приглашения, Гордеев вошёл во двор и бесцеремонно направился в хату. Он был на голову выше Блохина, да и в плечах пошире. Осмотрев пустые горницы, унтер опустился на скамейку у стола и справился, куда девались женщины.

– К родичам ушли, – соврал Блохин.

Гордеев лукаво подмигнул Блохину:

– А хозяйка у тебя ладная, отхватил себе кралю первый сорт. Приглядываюсь к ней – не бабочка, а конфетка-ягодка…

Блохин едва сдержался, чтобы не смазать Гордеева по его похабной морде, но в этот момент на дворе заплакали дети, и Блохин поспешил к ним. Успокаивая детей, Блохин успокоился и сам, овладел собой. Когда вернулся в хату, Гордеев стоял в переднем углу и внимательно разглядывал почерневшие от времени иконки.

– Вижу, ты человек верующий, – одобрительно заметил Гордеев.

Тут Блохин вспомнил своё выступление на Пресне в пятом году в роли священника и, скорчив постную физиономию, проговорил:

– Небось знаешь поговорку: без бога ни до порога… Русский человек богомолен.

– Выходит, прав Жатков, – с ноткой разочарования в голосе произнёс Гордеев. – Ты и впрямь бога чтишь – значит, чтишь и царя, как подобает верному слуге престол-отечества. А мне про тебя невесть что наговорили: и безбожник, и крамольник, и чуть ли не сицилист. И я решил – зайду-ка сам да посмотрю, что это за человек такой. Как живёт, о чём думает. А то, не дай бог, напраслину на хорошего человека наплетут. Так оно и вышло бы, не повидай я тебя.

– Кто же это постарался меня очернить? – спросил Блохин.

– Мало ли вокруг тебя брехунов, – махнул рукой Гордеев и поднялся из-за стола. – Пойду, пожалуй. Не к месту я тебе нонче. Хозяйки дома нет, ты за няньку с детьми, и поговорить некогда. Загляну в другой раз.

Проводив Гордеева, Блохин облегченно вздохнул:

– Хорошо, что Шурки нет, а то дело могло бы дойти и до драки.

Уже под вечер вернулись домой Шура с матерью и начали длинно рассказывать обо всём, что видели и с кем о чём говорили.

– А я тут дорогого гостя принимал, – перебил их Блохин. – Сам Гордеев пожаловал. Всё про тебя, Шура, справлялся. Обещал на днях зайти снова. Так имей в виду: как заметишь его на улице, сейчас же уходи из дому и не возвращайся, пока он не уйдет, – предупредил Блохин.

– Только, ради Христа, не задирайся ты с ним, Филя, – дрогнувшим голосом просила Шура. – Я-то убегу к соседям, а ты сразу в драку полезешь…

К ночи всё небо затянуло тучами, изредка прорывалась луна, тускло и уныло освещая белые мазанки, высокие застывшие тополя.

Незадолго до полуночи перед хатой Блохина появился пьяный Гордеев во главе целой компании собутыльников. Унтер взошёл на крыльцо и принялся дубасить кулаком в дверь. Увидев, кто стучит, Шура через окно выскочила во двор и тотчас же скрылась в ночной темноте. Блохин схватил топор и бросился с ним в сени, но на пороге его остановила тёща.

– Пишов бы и ты на двор. Дюже ты пылкий. Чую, шо нэ обийдёться без биды. Я сама побалакаю з цим катом.

– А ежели он вас изобьёт и детишек напугает?

– Я того треклятого и на порог не пущу, – решительно заявила Саввишна. – Выводь тышком коня и вэды його пасты до лису, а я скажу кату, що тэбэ з вечора дома нэма.

Так и сделали. Гордеев пошумел на крыльце, пообещал всё же «спробовать» Шурку и со своими дружками пошёл дальше по деревне.

Блохин ещё долго слышал рёв пьяной компании, шатающейся по деревенской улице. Выехав на опушку леса, Блохин стреножил коня, пустил его пастись, сам улёгся на небольшой стог сена. В ночной мгле трудно было что-либо различить даже вблизи. Чтобы защитить себя от возможного нападения пьяной компании, Блохин захватил с собой длинную тяжёлую дубину, один конец которой был заострён. В руках такого сильного человека, как Блохин, это было грозное оружие. Пробуя его в руке, Блохин несколько раз взмахнул дубиной над своей головой, прислушиваясь к свисту, с которым она рассекала воздух.

«Как будто мне по руке, – подумал Блохин. – Только бы теперь не пропустить этого гада в ночной темноте».

Блохину пришла дерзкая мысль: подкараулить Гордеева в лесу и со всей силы стукнуть его по башке дубиной, сразу рассчитавшись с палачом за убитых на Пресне рабочих, за изнасилованных деревенских девушек, за всех сосланных в Сибирь по доносам Гордеева мужиков. Как убивают бешеных псов, так надо убить и Гордеева, который во сто крат хуже всякого бешеного пса… Разве сейчас не ждут со страхом Гордеева в любой хате, куда ему вздумается зайти?! Во всей округе вздохнут свободнее, когда узнают о его смерти…

Он представил себе искаженное ужасом лицо жены и звериный оскал жадного рта крадущегося к ней Гордеева. Не сегодня – так завтра, не завтра – так через неделю этот зверь подкараулит где-либо Шуру, и, если она будет сопротивляться, Гордеев не пощадит её, не подумает о её детях. Так не проще ли сейчас уничтожить этого зверя, чем ждать его дальнейших преступлений.

Деревня лежала не дальше чем в версте от Блохина. Ветер то и дело доносил оттуда лай собак, пьяные крики и песни загулявшей компании Гордеева. Постепенно шум докатился до ближайшей окраины деревни. Блохин догадался, что Гордеев со своими дружками зашёл к жившему на окраине мельнику, где его всегда хорошо угощали из страха перед ним.

– Только бы Гордеев не остался тут ночевать, – забеспокоился Блохин и стал чутко прислушиваться к ночным звукам, доносящимся из деревни. Рука его крепко сжимала тяжёлую дубину…

Медленно тянулось время. Тьма, казалось, становилась всё непроницаемее, особенно после короткого появления луны. Блохин решил перебраться поближе к лесу, к дороге, которая шла в соседнее село. Если Гордеев не останется на ночь у мельника, то обязательно пойдёт по этой дороге.

Блохин устроился в придорожной канаве. Весь превратившись в слух, он наблюдал за хатой мельника.

Откуда-то издалека долетел глухой звон колокола, отбив два часа ночи. Через несколько минут погас огонёк в хате мельника. Ночные гости выходили на улицу и разбредались в разные стороны. Угомонившиеся было собаки снова подняли разноголосый лай. В сторону леса никто не шёл, и Блохин уже думал отказаться от своего решения, вернуться домой. Колеблясь, как поступить, он пролежал в канаве ещё с полчаса, выкурил кряду две толстые самокрутки. Ещё минута-две, и он ушёл бы, но как раз в это время невдалеке раздалось два голоса – хриплый, басовитый Гордеева и заикающийся, угодливый – мельника.

– Иди, Хома, я сам пойду, – проговорил заплетающимся языком Гордеев. – А тебе даю наказ: запомни, шельма! Чтоб женку этого артурца любой ценой к себе заманил в ту субботу… Как начнёт темнеть – приду.

«Да это ж он про мою Шуру! – понял Блохин. – Ах ты стерва, не видать тебе её как своих ушей». Лютая ненависть, поднимаясь, клокотала в нём, туманила рассудок. Сжимая рукой дубину, Блохин готов был убить унтера тут же, рядом с селом, на глазах у мельника.

– Боюсь я цього Пылыпа, – послышался тщедушный тенорок мельника. – Вы, Ерохвий Павлович, у сторони будэтэ, як вин рэбра мэни потрощыть за свою жинку…

– Ну ладно, подожди, – внял его тревоге Гордеев. – Может, мне удастся куда спровадить его… Покумекаю…

– Золота голова у вас, Ерохвий Павлович, – с заискивающим смешком промолвил мельник.

– Золота, говоришь? – с явным самодовольством переспросил Гордеев и, громко высморкавшись, сказал: – Иди, иди, Хома, до дому.

– Добра ничь вам, Ерохвий Павлович, – простился с ним мельник и, видимо обрадовавшись, что расстался с таким опасным гостем, торопливо зашагал к селу. Вскоре дробный стук его шагов замер вдали.

Гордеев, пошатываясь и сквернословя, медленно плёлся в сторону леса. Иногда он останавливался и, словно силясь вспомнить что-то, тёр ладонью лоб, оглядывался на село, потом шёл дальше. Ночной свежий воздух действовал на него отрезвляюще, его поступь становилась всё увереннее и твёрже.

Блохин уже не колебался. Он видел перед собой заклятого врага, к которому не могло быть никакой жалости. Пощади его сегодня, он завтра уничтожит тебя, надругается над твоей женой и будет, как и прежде, издеваться над людьми, выискивать и выдавать жандармам «подозрительных» и «неблагонадёжных»…

Перед тем как войти в лес, Гордеев остановился, закурил. В небольшом просвете туч на какое-то мгновение появилась луна, и Блохин успел заметить в руке унтера револьвер. Значит, семёновец не чувствовал себя в безопасности, был готов к отражению возможных нападений. Вступать с ним в открытую драку было нельзя: пуля всегда опередит дубину. Надо действовать внезапно, неожиданно.

Блохин вспомнил, что в глубине леса дорогу пересекал довольно широкий ручей. Через него был переброшен старый, жиденький мостик. Вокруг густо росли колючие кустарники. У самого моста, разбросав корявые ветви, стояла старая ива. Это было самое подходящее место для засады.

Не раздумывая долго, Блохин вошёл в лес и, несмотря на тьму, быстро добрался до мостика. Раз-другой выглянула луна. Блохин заметил толстую ветвь ивы, нависшую над мостом. Он взобрался на дерево, притаился в листве. Всё тело его было охвачено нервной дрожью, и дубина, казалось, вот-вот выпадет из рук. Блохин понимал: если ему не удастся сразу покончить с Гордеевым, то неизбежно завяжется схватка – кровавая, беспощадная, и кто выйдет из неё победителем – трудно было предвидеть. Гордеев был намного сильнее Блохина, да и револьвер у него…

Вокруг стояла глубокая тишина, и Блохин уже начал опасаться, что Гордеев пошёл не через лес, а более длинной дорогой, по опушке. Но эти опасения оказались напрасными. Всё громче, отчётливее слышались шаги на лесной дороге, затем раздался хриплый кашель, и из-за деревьев показалась светящаяся точка горящей цигарки.

«А вдруг это не Гордеев?» – закралось новое сомнение в голову Блохина.

Шедший к мосту споткнулся и громко, заковыристо выругался.

По голосу нетрудно было узнать, что это был именно Гордеев.

«Он. Бить можно наверняка! Только бы в темноте не промахнуться и попасть по голове, а не по спине или плечу», – опасался Блохин.

Между тем Гордеев вплотную подошёл к мостику, но в темноте оступился, попав ногой мимо мостика. Нога глубоко ушла в прибрежный ил, и Гордеев, потеряв равновесие, едва не свалился в ручей.

Разразившись самой непечатной бранью, семёновец вытащил мокрую ногу и стал переобуваться. Он пыхтел, сопел, ругался, так как в темноте трудно было хорошо обернуть портянку.

Блохин не спускал глаз с семёновца и в то же время прислушивался, не идёт ли кто по лесу.

Начал накрапывать дождь. В листве зашуршали капли, мешая слышать лесные шорохи. Гордеев у мостика зажёг спичку, чтобы не оступиться. Блохин затаил дыхание, напряг все силы и, едва погасла спичка, со всего маху опустил дубинку на голову семёновца. Тот крякнул, пошатнулся, затем как подкошенный рухнул на землю и, немного прохрипев, затих.

– Вот тебе, гадина, за всё и за всех! – процедил сквозь зубы Блохин, соскакивая с дерева. Гордеев не подавал признаков жизни. Блохин осторожно притронулся к его руке, стараясь найти «жилу», как он про себя называл пульс, но ничего не мог нащупать.

Блохин прислушался – всё ли тихо вокруг. Долго возиться с Гордеевым было нельзя, и он торопливо расстегнул на груди унтера мундир, обшарил карманы семёновца. Из внутреннего кармана он извлёк пачку каких-то бумаг и часы с крышкой, из карманов брюк – пачку папирос, спички, деньги. Надо было создать видимость, что Гордеева убили грабители.

Дождь усиливался.

Забрав револьвер и подхватив дубину, Блохин сразу свернул в чащу и начал пробираться сквозь густые заросли к опушке, на проезжую дорогу. Вскоре он добрался до неё. По дороге Блохин дошёл до моста через реку, спустился к воде и, пройдя с добрую версту по воде, снова выбрался на берег. Теперь следы были запутаны, и можно было смело возвращаться к стреноженной на лугу лошади. Совсем промокший, вернулся Блохин домой верхом на неосёдланной лошади.

Шура с нетерпением ждала мужа. Едва услышав его осторожный стук в ворота, она бросилась ему навстречу.

– Чего так долго был под дождём? – спросила она встревожено. – Поди, весь промок. Сейчас же переоденься в сухое, а я поставлю лошадь в сарай.

Блохин вошёл в хату и прежде всего при тусклом свете каганца мельком взглянул на бумаги, взятые у семёновца. Тут были различные, выданные ещё в полку, удостоверения на имя Гордеева, его паспорт с пропиской в Гадячском уезде. На крышке часов была выгравирована фамилия и инициалы Гордеева.

«Спрячем, быть может, и пригодится»! – решил Блохин.

О случае в лесу он не хотел говорить даже Шуре. Пока она возилась в конюшне, Блохин вытащил из-под кровати свой чемоданчик, уложил в него смену белья, полотенце, мыло, словом – всё необходимое на случай внезапного бегства из дому. Ещё в лесу он продумал, как лучше всего скрыться из села: до Гадяча – пешком дальше на площадке товарного вагона в Полтаву или в Киев, а там – ищи ветра в поле.

Шура так и не узнала, где провёл ночь её муж. Он в свою очередь, как ни в чём не бывало справлялся у тёщи, не заходил ли к ним ещё Гордеев. Спал он плохо, чутко прислушиваясь к малейшему шороху. Утром встал рано и принялся за работу на дворе.

После воскресного дня деревня просыпалась медленно, неохотно. Ночной дождь затянулся, на улицах раскисла грязь.

Дождь прекратился только после полудня. Обтёсывая конёк на крыше сарая, Блохин настороженно наблюдал за деревней и дорогой, идущей в лес. Но пока что всё было спокойно.

«Или ещё не нашли Гордеева, или он, собака, опамятовался и скоро сам заявится сюда с полицией!» – строил догадки Блохин. Ему то и дело чудилась облава, которая вот-вот должна была охватить всю деревню. Начнётся повальный обыск, у него обнаружат документы и часы Гордеева, хотя он старательно спрятал их в подполье. Потом суд, виселица или Сибирь… годы каторжных работ…

День тянулся для Блохина страшно медленно. Его так и подмывало сходить в лес, посмотреть, что там делается около мостика. Тяжёлые раздумья не оставляли ни на мгновение. Но из лесу выходили крестьяне и выезжали подводы, как будто там ничего и не случилось. Было ясно, что преступление ещё не раскрыто. Это больше всего смущало Блохина.

«Ну пусть дождь смыл кровь и следы в лесу и на дороге! Но сам-то Гордеев не сквозь землю провалился? Вероятно, ожил и теперь находится в больнице. Хватил-то я его здорово по самому темени», – тревожно раздумывал Блохин.

– Что ты, Филя, сам не свой? – допытывалась Шура, заметив беспокойство мужа.

– Не дождусь дружка своего – Гордеева, – усмехнулся он в ответ. – Всё думаю, как бы он не пожаловал к нам нежданно-негаданно. Обещал ведь…

– Не дай бог, – испуганно бормотала Шура. – Опять придётся скрываться от него.

– Щоб того шибеныка трясця взяла, – отозвалась Саввишна, – щоб вин скризь землю провалывся…

Уже поздно вечером, когда Шура укладывала детей спать, прибежала испуганная соседка и шёпотом, под великим секретом, сообщила Саввишне, что в лесу нашли убитого Гордеева.

– В одной билизни, голова розбыта… Полиция прихала, увэсь лис собаками закружилы. Кажуть, що в ничи шукать щось будуть на сэли… Мабуть, знов прыйдуть нэхристы, що по-нашему нэ розумиють и зачнуть дивок та баб насылуваты… Хай ваша Санька тикае и ховаеться, – тараторила соседка.

Саввишна сейчас же поделилась «секретной новостью» с Шурой, а та передала всё мужу. Блохин молча выслушал долгожданное сообщение и коротко распорядился:

– Собирайся с детьми, поедем в Гадяч. Переждём там, пока здесь всё утихомирится. Пусть маманя пока одна на хозяйстве побудет. Она старая, и с неё взятки гладки.

Выехать, однако, Блохин с семьей не успел. В деревню прискакал взвод драгун и несколько конных городовых. Вслед за ними наехало начальство: становой пристав, урядники, жандармы. Приказано было собрать всех жителей деревни на улице.

Урядники, сотские и старшина побежали по хатам. К Блохиным забежал Жатков. Он был хмур и неразговорчив, но с Блохиным поздоровался за руку.

– Чув, що крамольныкы учинили? – говорил он, мешая русские и украинские слова. – Вирного царського слугу Гордеева вбылы и ограбылы, роздилы догола и кынулы в лиси, в кущи. Хлопци та дивчата по ягоды пишлы и наткнулыся… Покы до дому добралысь та рассказаны, та покы нашлы мэнэ, та покы я до мэста происшествия добрався – вэсь дэнь и проваландалысь. А тэпэр за цього Гордеева и мэни от начальства ругани будэ, – жаловался урядник.

Блохин посочувствовал ему, а у самого немного отлегло от души: было очевидно, что после него кто-то уже по-настоящему ограбил труп Гордеева, и это полностью заметало его, Блохина, следы.

Естественно, что будут искать вещи Гордеева, но едва ли кому придёт в голову разыскивать его документы, которые не представляют особой ценности ни для грабителей, ни для начальства. И всё же обнаружение бумаг у Блохина немедленно привело бы к его разоблачению.

Хотя он так надёжно их спрятал, что найти бумагу могли лишь случайно.

– Может, его кто из дружков, из тех, с кем выпивал?.. – осторожно намекнул Блохин.

Жатков пожал плечами.

– Ума нэ прыложу хто, но сдаёться мэни, що цэ дило сицилистов. Його аж с пятого года воны задумалы порэшыты. Учителя мы уже арестовали, хоть вин и просыдив усю ничь дома… Хитрюга. Когось пидговорыв а сам – в сторону. Понятно? На механикив думалы, но сам управляющий имением ездил з нымы до утра в Гадяч… Так що, похожэ, нэ воны. Може, ты нам поможешь, пидскажешь, хто тут подозрительный?

– Постой, постой, – хлопнул себя ладонью по лбу Блохин. – А не из тех ли, у кого Гордеев жену аль девку обидел?

– Тогда до скончания вику нэ знайдэшь, хто убыв, – безнадёжно вздохнул Жатков. – У мэнэ у одного десятка з два таких жалоб набралось, та ще у станового, у батюшки и у самого губернатора. Всего поболе полсотни людей будет. Всих и нэ прыпомнышь зразу, – разливался Жатков.

– Да, верный был слуга царю и престолу, а напаскудил людям здорово, – заметил Блохин.

– Твоей бабы не трогав? – неожиданно спросил урядник.

– Да разве ж посмел бы он тронуть её?! – воскликнул Блохин. – Ведь я портартурец, два Георгия имею, меня даже в Питере артурские генералы знают…

Обыск в деревне ничего не дал. Объявление губернатора о награде тому, кто найдёт убийцу Гордеева, тоже не сдвинуло дела с мёртвой точки. Вряд ли можно было найти среди селян человека, который не вздохнул бы облегчённо, узнав о смерти «лютого унтера». То там, то здесь только и слышалось:

– Катузи по заслузи!

– Собаци – собачья смэрть!

После разговора с Жатковым Блохину стало очевидно, что его ни в чём не подозревают. Лишь бы только не проболтались механики о его высказываниях относительно Гордеева. Но они были на свободе и, конечно, предпочитали помалкивать… И, тем не менее, на душе Блохина было неспокойно. «Кажись, пронесло – по крайней мере, пока, но засиживаться здесь боязно. Надо хоть на время скрыться из деревни», – решил он.

Блохин понимал, что ему не миновать больших неприятностей с Шурой и особенно с тёщей. Шура и не подозревала о его роли в убийстве Гордеева. Иначе она ни на секунду не стала бы его задерживать. Но Блохин решил пока ей ничего не говорить.

Утром во вторник Блохин случайно встретился с Механиком Никитой, спешившим в имение. Увидев Блохина, он остановил лошадь и, подойдя к нему, крепко пожал руку:

– Ловко ты этого кабана завалил. Спасибо тебе большое!..

– Про кого это ты? – недоуменно спросил Блохин.

– Про кого же, как не про Гордеева!

– Ну, ну, ты говори, да не заговаривайся! – нахмурился Блохин. – Это дело не шутейное.

Никита хитро подмигнул ему:

– Расскажи об этом становому и уряднику, а не мне. Мы с Гаврилой сразу смекнули, чья работа. Хоть один настоящий человек нашёлся.

– Брось чепуху молоть, – процедил сквозь зубы Блохин. – Ежели услышу ещё… голову оторву…

– Не услышишь, ей-ей, не услышишь! – клятвенно заверил его Никита. – Не ты, так другие, а всё равно уходили бы эту сволочь. Ещё раз спасибо от всей округи, и помни: на нас можно положиться. Только слово скажи, выручим и тебя и твою семью.

На церковной площади Блохин неожиданно столкнулся с Жатковым. Тот наклонился к его уху и сообщил доверительно:

– В Ромнах на базари пиймалы одного бандита з билым поясом Гордеева. Тэпэр з нього душу вытягнуть, а дизнаються, хто унтера вбыв. Кажэ – мы не вбывалы, знайшлы убытого и з нього знялы одэжу. Выходит, що вбылы його сицилисты, а ограбувалы бандиты. Усих сицилистив перехватаемо и в першу чергу механыкив, – шептал урядник, обдавая Блохина запахом водочного перегара.

Распрощавшись с ним, Блохин разыскал механика Гаврилу, передал ему разговор с Жатковым.

– Тикать вам надо отсюда, пока не забрали, – закончил он своё сообщение.

– Исчезнем, – пообещал Гаврила. – У тебя семья, дети, а мы с Никитой вольные птицы. Прощай… – И, пожав руку, механик ушёл.

В тот же день механики исчезли в неизвестном направлении. С неделю их разыскивали, но они словно сквозь землю провалились.

Встретив как-то Блохина, Жатков сконфуженно покачал головой:

– И як цэ я, дурья башка, нэ смекнув зразу их прихватыты? Втиклы, бисови души. И вирно, тут з чужымы пашпортамы жилы…

Хотя на Блохина по-прежнему не падало ни малейшего подозрения, чувствовал он себя беспокойно. Ему казалось, что вот-вот нагрянет с обыском полиция, скрутит руки, и тогда виселица ему обеспечена. В постоянной тревоге он ждал известий об аресте механиков. Если бы это случилось, необходимо было бы немедленно бежать. Кто мог поручиться, что ради своего спасения Никита и Гаврила не выдадут его, Блохина?

Но шли дни, недели, а тайна убийства Гордеева оставалась нераскрытой. Гордеев был человеком маленьким, к тому же достаточно насолил и попу, и уряднику, и становому. Розыск и расследование велись крайне вяло, и через месяц о нем почти забыли, всем надоело заниматься этим. К тому же смерть Гордеева освободила начальство от разбора многих жалоб на него за различные бесчинства и прямые преступления.

Миновала весна, за нею наступило лето. На полях Полтавщины зрели хлеба. В канун Петровки Блохин приступил к уборке урожая с трёх тёщиных десятин. По расчётам Блохина, собранного хлеба должно было хватить до будущего года. После уборки он вспахал землю под озимые, заготовил дров, отремонтировал весь инвентарь в доме и объявил Шуре о своём намерении ехать на заработки в город. Шура сразу заплакала и запричитала:

– Останусь тут одна. Буду с детьми горе мыкать в одиночестве. Побыл бы, Филя, в деревне, пока детки не подрастут. Неужели тебе не жалко их и меня?

– Эх, Ликсандра, ничего ты не знаешь… – угрюмо ответил Блохин. – Может, я и пожил бы тут с тобой, да боязно мне…

– Значит, ты что-то скрываешь от меня? – забеспокоилась Шура.

Ночью, когда все спали, Блохин рассказал жене об убийстве Гордеева.

– Взял я на душу грех, но не жалею. За всех рассчитался с этой гадиной. Может, ещё не убил бы, да надо было тебя оберечь… Ну и порешил я его.

Шура испуганно отстранилась от мужа:

– Неужели это ты один его, Филя, кончил?.. – с ужасом прошептала она.

– Я, – коротко подтвердил Блохин.

– И не мучаешься ты за него?

Блохин сжал кулаки и злобно проговорил:

– А он, гад, мучился, когда своими руками рабочих в Москве душил? Мучился, когда до смерти избивал женщин и совсем молоденьких ребят, наших односельчан? Мучился он, гад ползучий, когда выдавал полиции на великие муки, даже на смерть, хороших, честных людей? Мучился ли он, когда насиловал девок и женщин и измывался над такими, как ты? Если бы понадобилось, то я и ещё раз убил бы Гордеева. Вот я и не мучаюсь. Одного боюсь, чтобы не докопались до меня, не дознались, что это я его прикончил. Тогда тебя и детей бросят в нищету, пустят по миру нищими…

– А тебе что будет, ежели дознаются?

– Вешалка, больше ничего, – коротко проговорил Блохин.

– Филя, родной, так зачем же ты это делал? – зарыдала Шура.

– Тебя от зверя оберегал и других девчат, женщин и всех честных людей. Поняла? Поэтому-то мне сейчас и надо подаваться отсюда в город.

– В Питер? – прошептала Шура.

– Вернее всего, туда. Там, сама знаешь, есть у меня верные товарищи и Звонарёвы. Помогут на первое время.

Долго молча лежали они друг около друга, думая о дальнейшей жизни.

– Ну что же, Филя, делай как знаешь, тебе виднее, – уже покорно проговорила Шура. – Я тут с детишками пока побуду. – И, прижавшись к плечу мужа, она снова заплакала и запричитала: – Когда же счастье придёт к нам? Когда? Скажи, Филя, есть ли оно, это счастье, на земле?..

Глава 11

После кровавой расправы над революцией 1905 года царское правительство не прекращало репрессий не только против непосредственных участников революции, но и против всех сочувствующих прогрессивным идеям. В стране шло преследование всего передового и революционно настроенного.

Массами увольнялись служащие, учителя гимназий.

Для поступающих в высшие учебные заведения были введены свидетельства о благонадежности, выдаваемые местными жандармскими управлениями. Профессура тоже подвергалась политической фильтровке. Десятки передовых профессоров увольнялись из университетов и других высших учебных заведений. Их места занимали наиболее реакционные, бездарные, но «благонамеренные» люди.

Во главе министерства просвещения был поставлен отъявленный реакционер, черносотенец, чуждый всему русскому – грек Кассо. В придворных кругах он пользовался особыми симпатиями за свою показную религиозность, за оголтелый монархизм и полную скандалов распутную жизнь. Этот министр меньше всего занимался вопросами просвещения. Все его помыслы были направлены на усиление политических репрессий в отношении студенчества и передовой профессуры.

Волна репрессий докатилась и до женского медицинского института. Притаившаяся было в революционные дни, реакционная профессура теперь подняла голову и открыто призывала студенток удалить из своей среды «смутьянок» и «крамольниц», и в первую очередь – всех евреек, которых черносотенцы считали главными виновниками студенческих волнений. На лекциях велась неприкрытая антисемитская пропаганда.

Всё это вызывало возмущение большей части студенчества. Стихийно вспыхивали протесты против реакционных выступлений отдельных профессоров, их лекции бойкотировались, профессоров освистывали. «Зачинщики» подобных протестов изгонялись из института. Это, в свою очередь, ещё сильнее возмущало студентов. Вздымалась волна новых протестов, таких бурных и единодушных, что министерство грозило совершенно закрыть институт.

Варя не особенно интересовалась политикой, но в то же время не могла равнодушно относиться к событиям, происходившим в институте. Поведение некоторых профессоров глубоко возмущало её, и она не раз далеко не лестно отзывалась о них среди студенток. Особенно резко она критиковала деятельность профессора Горемыкина, читавшего курс патологической анатомии. Не блистая знаниями, Горемыкин сделал карьеру своими реакционными выступлениями и, в частности, систематической и грубой травлей евреев. Как руководитель кафедры он не представлял никакой ценности, и студентки нередко прямо в глаза выражали ему неудовольствие по этому поводу.

Избрав своей будущей врачебной специальностью хирургию, Варя с особенным усердием изучала патологическую анатомию и целые дни проводила в анатомичке, препарируя трупы. Горемыкин вскоре заметил усидчивую студентку и стал ей уделять исключительное внимание, помногу времени проводя около неё.

Вначале Варя была обрадована таким вниманием профессора к её работе, но затем довольно скоро поняла, что его привлекало к ней не только её усердие. Стройная, румянощёкая, с золотисто-каштановыми косами, венком уложенными вокруг головы, она поразила любвеобильное сердце молодящегося профессора.

Это заметили, прежде всего, Варины товарищи по курсу и стали ехидно подсмеиваться над «нежной парочкой». Вначале Звонарёва относила эти насмешки однокурсниц на счёт их зависти к её несколько необычному положению в институте – как дочери прославленного портартурского генерала, участвовавшей в героической защите дальневосточной русской крепости. Потом она и сама стала ловить на себе пылкие взгляды Горемыкина. Это одновременно и смешило её, и злило.

Однажды во время обеда Сергей Владимирович, поделившись с нею служебными новостями, спросил её:

– Варенька, а ты знаешь, что твоя сестрица Руся стала теперь помещицей?

– Откуда ты взял? – недоверчиво взглянула на него Варя.

– Сегодня я был в Главном артиллерийском управлении, виделся с твоим отцом, и он сообщил мне об этом, – сказал Сергей Владимирович. – Дело в том, что Стессель уже на свободе.

– Не может быть! – воскликнула Варя. – Стессель осуждён к десятилетнему заключению в крепости, а отсидел всего полгода.

– И всё же он на свободе, – заверил её Звонарёв. – Оказывается, он последнее время приезжал в крепость только ночевать. Под праздники его отпускали домой с ночёвкой… Не так давно он купил на имя сына имение неподалеку от Винницы, подлечился в Кисловодске и теперь переехал в имение сына.

– Освободить изменника и предателя! – негодовала Варя. – Это же плевок в лицо всей нашей общественности!..

– Очевидно, Стессель чем-то заслужил подобную милость самого царя, – заметил насмешливо Звонарёв. – Правда, о его освобождении не напечатано ни в одной газете. Грязные дела, как правило, творятся втихомолку.

Варя гневно нахмурилась.

– Прав был Филипп Иванович, когда утверждал, что никому ничего не будет. Так оно и вышло: пошумели и успокоились. Стессель – вольная птица. Фок обосновался на фатерлянде – в Тюрингии[34], Смирнов коротает дни в отставке, а Рейс опять командует дивизией на Дальнем Востоке…

– Словом, страшная трагедия суда превращена в жалкий фарс, – с горечью промолвил Сергей Владимирович. – Не знаю, куда зайдёт Россия, если и дальше будут твориться такие дела.

Этот разговор произвёл на Варю тягостное впечатление. Задумавшись, она молча смотрела куда-то за окно и ела уже без всякого аппетита. Чтобы отвлечь её от неприятных размышлений, Сергей Владимирович решил перевести разговор на другую тему. Притронувшись к руке жены, он сказал с улыбкой:

– А ну их к лешему, этих стесселей! Расскажи мне лучше, что нового у вас в институте.

Варя, словно очнувшись, обернулась к нему.

– У нас?.. Всё по-старому!

– Так-таки ничего нового и нет?

И вдруг в глазах Вари забегали озорные огоньки.

– Ну конечно же, есть! – оживилась она и продолжала уже в шутливом тоне. – Учти, Серёженька, тебе угрожает серьёзная опасность в один далеко не прекрасный для тебя день оказаться рогоносцем.

– Кто же он, соблазнитель? – с нарочитым гневом спросил Звонарёв.

Варя подробнейшим образом рассказала ему об ухаживании Горемыкина и пламенных взглядах профессора. Оба от души посмеялись над тщетными потугами старого «сердцееда», но всё же решили охладить его любовный пыл.

Не откладывая дела в долгий ящик, Звонарёв явился в институт на следующий же день в офицерской форме, с огромной сибирской папахой на голове.

Предупреждённая заранее, Варя уже ждала его в вестибюле. Тут же, возле неё, околачивался и Горемыкин. По сравнению с низеньким, расплывшимся профессором рослый, широкоплечий Звонарёв казался настоящим великаном.

– Позвольте познакомить вас, профессор, с моим супругом, – представила Варя мужа Горемыкину.

Сурово насупив брови, инженер до боли стиснул протянутую ему профессорскую руку и, назвав свою фамилию, сумрачно проговорил:

– Насколько мне известно, вы уделяете моей супруге излишнее внимание. Прошу вас немедленно оставить её в покое.

– Что вы, что вы, господин Звонарёв? – растерянно забормотал Горемыкин, и всё его лицо покрылось багровыми пятнами. – Я никогда не позволял себе ничего лишнего. Если ваша супруга в претензии за моё дружеское к ней расположение, я готов принести ей, а также и вам всяческие извинения. Но, поверьте, тут какое-то недоразумение. Я надеюсь…

– И я надеюсь, – оборвал его Звонарёв, – что вы выполните мою просьбу. – Небрежно кивнув и дав этим понять, что разговор окончен, Звонарёв отошёл с Варей в сторону.

После разговора со Звонарёвым Горемыкин резко изменил своё отношение к Варе, стал придираться к ней по каждому пустяку, громко выговаривал ей в присутствии товарищей. Варя, не отличавшаяся никогда ни ангельской кротостью, ни смирением, возражала ему подчас с резкостью, граничащей с дерзостью.

– Вы девчонка по сравнению со мной, и я не позволю вам разговаривать с собой в подобном тоне! – вспылил как-то Горемыкин после одной из очередных пикировок с ней.

– Я не казалась вам девчонкой, когда вы воспылали ко мне нежными чувствами, а теперь, после того как мой муж поставил вас на место, вы стали заговариваться, – бросила Варя.

– Ваш муж психически больной человек, а вы грубая и невоспитанная особа, – рассвирепел профессор.

– Чувствую, мне придётся снова обратиться к помощи мужа, чтобы он научил вас вежливому обращению со мной, – вспыхнула Варя.

В анатомичке, где происходила эта сцена, находилось несколько студенток. Бросив работу, они с любопытством наблюдали за происходящим.

– Вы ответите мне за дерзость! – совершенно потеряв самообладание, закричал Горемыкин.

– Едва ли! Вы ещё очень плохо знаете моего мужа! – многозначительно намекнула Варя.

Но об этой стычке с Горемыкиным она ни слова не сказала Звонарёву, опасаясь, как бы он и в самом деле не пустил в ход кулаков.

Прошло недели две. Как-то в конце занятий Варю вызвал к себе в кабинет директор института профессор Вениаминов и в очень мягкой форме указал ей на необходимость быть более сдержанной в разговорах с Горемыкиным.

– При всём моем уважении к вам, господин директор, я не могу спокойно выносить заносчивость и грубость Горемыкина по отношению ко мне. Со своей стороны убедительно прошу вас предупредить профессора, что он может нарваться на очень крупную неприятность, – дрожа от негодования, заявила Варя.

– Не могу допустить, чтобы вы, человек культурный и интеллигентный, позволили себе какую-либо дерзость или грубость, столь не свойственную вашему возрасту и полу, – заметил Вениаминов.

– С культурными людьми я веду себя должным образом, но с грубиянами и нахалами церемониться не стану, – твёрдо ответила Варя и, гордо вскинув голову, вышла из кабинета.

Глава 12

Поступив в институт осенью 1905 года, Варя должна была быть уже на четвёртом курсе, но студенческие волнения в революционные годы, а затем рождение ребёнка сильно затруднили учебную работу.

Несмотря на своё прилежание, она отстала от своего курса примерно на полгода и теперь, сдавая зачёты за четвёртый курс, одновременно ликвидировала «хвосты» за третий.

Её однокурсницы, особенно вначале, относились к ней сдержанно и даже сухо. Генеральская дочь, вполне обеспеченная материально, независимая благодаря замужеству, она резко выделялась по своему общественному положению из среды большинства студенток.

Многие открыто завидовали Варе и без стеснения выказывали свою неприязнь к ней. Заметив это, Варя стала держаться обособленно, что сейчас же было истолковано как проявление её «дворянской гордости».

Только несколько человек из числа её сокурсниц были ей более или менее близки. Как-то она пригласила некоторых из них к себе домой. Подруги высказали столь горячее восхищение её семье и, как показалось ей, особенно её мужу, что ревнивая Варя решительно пресекла дальнейшее появление подруг у себя в доме, хотя в институте она по-прежнему старалась держаться как можно ближе к ним.

Будучи доброй и отзывчивой по натуре, Варя довольно часто помогала некоторым из необеспеченных студенток, доставая им через Сергея Владимировича работу по переписке или пересчёту смет. Иногда она одалживала им небольшие суммы денег или дарила свои вещи. Эта скромная благотворительность доставила ей издевательскую кличку «дамы-патронессы» среди одних и искреннюю благодарность тех, кто пользовался её помощью.

Особое внимание Варя уделяла болезненной, хрупкой девушке – Юдифи Блюмфельд, дочери бедного Виленского портного, обременённого большим семейством. Юдифь не получала никакой помощи из дому и жила исключительно на свои личные заработки. Тяжёлая жизнь настолько её угнетала, что она перестала следить за своей внешностью, ходила растрёпанная, в рваном платье, в старых истоптанных туфлях.

Вначале Варя очень невзлюбила её за неряшливость и неопрятность. Но однажды, задержавшись на занятиях до позднего времени и выйдя случайно во двор, она увидела, как Блюмфельд рылась в мусорной яме и жадно ела найденные среди отбросов объедки. Варе ещё никогда не приходилось видеть такой степени нужды и голода. Забыв о своей неприязни к Юдифи, Варя бросилась к ней, отдала ей остатки своего завтрака и заставила девушку взять немного денег. С этих пор она уже не выпускала Блюмфельд из своего поля зрения.

Постепенно между ними установились тёплые, дружеские отношения. Они работали рядом в анатомичке, в лабораториях, вместе сидели на лекциях. Заходила Юдифь и на квартиру Звонарёвых.

Некрасивая, косенькая, застенчивая, она даже в болезненно ревнивых глазах Вари не представляла «опасности» для её семейного счастья. Сам Звонарёв с обычной мягкостью, сердечно относился к протеже своей жены. Один Вася со свойственной его возрасту мальчишеской грубостью часто подсмеивался над «косоглазой красавицей», как он называл Блюмфельд. Но однажды Варя так жестоко отодрала его за уши, что он зарёкся раз и навсегда высказывать иронические замечания по адресу Юдифи.

Маленькая Надюша по-детски привязалась к доброй тёте, которая очень ласково относилась к ней и умела рассказывать интересные сказки.

Дружеские отношения Вари с Блюмфельд вызывали много разговоров в институтской среде. Явное большинство студенток одобряло поведение Звонарёвой. Генеральская дочь, жена видного инженера не погнушалась компании бедной, полуголодной еврейки! Эта дружба льстила самолюбию всех евреек в институте. Зато небольшая, но крепко сплочённая группа студенток – выходцев из богатых кругов – считала дружбу Вари с еврейкой позором для представителей русской интеллигентной молодежи.

Не раз они пытались «образумить» Звонарёву, вызывая её на длительную беседу по этому вопросу. Особенно старались две студентки – Маргарита фон Лоринговен и Анастасия Упорникова. Первая была дочерью курляндского помещика, промотавшего всё своё имущество и поступившего на службу в петербургское градоначальство, вторая принадлежала к верхам донского казачества. Её братья служили в гвардейской артиллерии и неодобрительно относились к пребыванию сестры в медицинском институте, считая неподходящим для Анастасии общество её товарок. Исключение делалось лишь для Звонарёвой, как дочери начальника Главного артиллерийского управления и героя Порт-Артура.

Но именно Упорникову и Лоринговен недолюбливала Варя за их заносчивость, чванство и высокомерие.

Как-то после лекций, когда Варя собралась домой, к ней в вестибюле института подошли Упорникова и Лоринговен. Завязался разговор о новых медицинских препаратах, о последних модах и премьере в Мариинском оперном театре. И вдруг вне всякой связи с предыдущим разговором Упорникова сказала:

– Нас удивляет, коллега Звонарёва, ваша неразборчивость в выборе друзей. Ну объясните, пожалуйста, что может быть общего между вами и этой грязной еврейкой Блюмфельд? Разве вы не могли бы найти в институте более культурных и достойных подруг?

– Признаться, я очень не люблю какого бы то ни было вмешательства в мои личные дела, коллега Упорникова, – сухо промолвила Варя.

– Что вы, милая Варя! Ни о каком вмешательстве не может быть и речи, – перешла на интимный тон Упорникова. – Если мы и говорим об этом, то только потому, что слишком дорожим вашим добрым именем. Ведь вы участница порт-артурской обороны, награждены медалью за свои героические подвиги. Для нас вы являетесь примером того, как должна вести себя каждая русская девушка в трудную минуту жизни. Поэтому мы так внимательно следим за каждым вашим шагом. Если хотите знать, то мы стараемся во всём подражать вам, даже в манере одеваться – скромно, но элегантно, в манере говорить – чётко, коротко, ясно, иногда даже резко. Поверьте, мы хотели бы быть самыми близкими вашими подругами. Но, к сожалению, – Упорникова пожала плечами, грустно улыбнулась, – вы явно предпочитаете наше общество компании Блюмфельд и прочих евреек-нигилисток. Это нас огорчает и даже озабочивает… Вы, сами того не замечая, можете подпасть под влияние пагубных идей. Учтите, евреи особенно охотятся за такими, как вы, лучшими представительницами нашей интеллигентской молодежи!

– Видите ли, Настя, я не гожусь в ваши вожаки хотя бы потому, что не разделяю ваших взглядов на евреев и отнюдь не причисляю себя к числу избранных, – прямо заявила Варя. – Я рядовая студентка и помогаю Блюмфельд потому, что знаю, как ей трудно живётся. Её национальная принадлежность никакой роли для меня не играет. Моя подруга оказалась еврейкой, но могла бы быть татаркой, армянкой, русской… Что же касается «культурного» круга студенток, то я очень сомневаюсь именно в их культурности. Настоящий культурный человек никогда не станет чураться нищеты и несчастья. Юдифь не может прилично одеваться из-за бедности. Следовательно, вместо того чтобы издеваться над её «некультурностью», надо помочь ей материально. Относительно же её «влияния» на меня, то оно может быть лишь положительным, заставляя меня подумать о социальной несправедливости.

– Боже, можно подумать, что вы социалистка! – удивлённо воскликнула Упорникова.

По лицу Вари скользнула лёгкая усмешка.

– Я убеждена, что в наше время каждый действительно культурный человек не остаётся равнодушным к общественно-политическим вопросам.

Молчавшая до сих пор Маргарита Лоринговен пристально взглянула на Варю.

– Кто вы – эсерка или меньшевичка?

– Ни то, ни другое! – отрицательно покачала головой Варя и, подумав немного, добавила: – Но если бы мне пришлось выбирать между партиями – я, пожалуй, остановилась бы на большевиках. По-моему, они наиболее последовательны из всех социалистов.

– Что же они проповедуют? – полюбопытствовала Упорникова.

– Социалистическую революцию, установление социальной республики, где всё будет принадлежать неграмотным рабочим и безземельным крестьянам, – едко ответила Лоринговен. – Нас, интеллигентов, они собираются гильотинировать.

– О, вы лучше меня осведомлены в программных вопросах большевиков, коллега Лоринговен, – колко заметила Варя. – Их программа знакома мне очень отдалённо. Помню кое-что относительно полного равенства во всех вопросах общественной жизни и об обязательном труде для всех с одинаковой оплатой…

– Да, чувствуется, что вы очень смутно представляете себе программу большевиков и сами не знаете, что говорите, – промолвила снисходительно Лоринговен. – По-дружески советую вам, коллега Звонарёва, нигде не афишировать своих симпатий к большевикам. Разве вы не знаете, что принадлежность к их партии карается каторжными работами? Больше того: даже за сочувствие к ним очень легко попасть в места не столь отдалённые.

– Но вы-то, Марго, откуда всё это знаете? – спросила подругу Упорникова.

– Одно время мой отец служил в жандармах, я много наслышалась от него о социалистах, их взглядах, нравах, намерениях, – сказала Лоринговен и пренебрежительно скривила губы. – Убеждена, что, кроме сумасшедших фанатиков, никто не пойдёт за большевиками.

Осведомлённость Маргариты в политических вопросах смутила и насторожила Варю. Она не раз была свидетельницей споров Блохина с Сергеем Владимировичем и, не вдумываясь в сущность этих споров, привыкла соглашаться с Блохиным, который твёрдо стоял за большевиков. Сегодня она высказала свои симпатии к большевикам, не подумав о том, какие неприятности могли принести ей подобные высказывания. Об этом далеко не двусмысленно ей напомнила Маргарита Лоринговен.

– Вы правы, коллега, я действительно очень плохо разбираюсь в программах и целях партий, – призналась Варя, решив отступить. – Мне лишь остаётся поблагодарить вас за дружеское предупреждение.

– Ну и насчёт Блюмфельд подумайте, – посоветовала Лоринговен. – В каждой еврейке сидит социалист, и уже одно это отделяет нас от них каменной стеной недоверия и презрения.

На этом разговор и окончился. Простившись с ними, Варя торопливо зашагала домой.

За обедом она обо всем рассказала Сергею Владимировичу. Тот посоветовал ей в будущем не ввязываться в политические разговоры.

– Раз ты плохо разбираешься в этих вопросах, незачем их и поднимать. Ничего, кроме конфуза и неприятности, они тебе не принесут. Да и небезопасно это сейчас.

– Но от Юдифи я всё равно не отступлюсь, – категорически заявила Варя.

– Что ж, в этом случае твоя настойчивость мне нравится. Она от твоей доброты, – улыбнулся Сергей Владимирович и нежно потрепал щёку жены.

Глава 13

Кто-то слышал разговор Вари с Упорниковой и Лоринговен, и он стал предметом острых споров среди студенток. Одни считали, что Звонарёва с полной определённостью высказалась в духе социалистических воззрений и показала себя прогрессивно мыслящим человеком; другие, наоборот, на основании заключительной части разговора утверждали, что Варя полностью солидаризировалась с черносотенными взглядами своих собеседниц и фактически извинилась перед ними за случайно сорвавшиеся с её губ фразы о симпатиях к большевикам.

Что до Юдифи, то она не придавала особого значения всем этим кривотолкам, по-прежнему дорожила дружбой и помощью Вари и была с ней во всём откровенна. Вскоре она пригласила Варю на общегородскую студенческую сходку в университете. До этого сходки состоялись почти во всех высших учебных заведениях столицы с тем, чтобы выработать требования студентов к министерству просвещения. Теперь оставалось объединить и обобщить эти требования.

За всё время своего пребывания в институте Варя только раз была на сходке, посвящённой вопросам внутреннего распорядка в институте и учебного процесса.

Всецело занятая учёбой и семьёй, она стояла в стороне от общественной жизни студенчества. Вот почему приглашение Блюмфельд очень удивило её. Посоветовавшись с Сергеем Владимировичем, Варя решила побывать в университете. Звонарёв вызвался её проводить.

– Какой же институт ты будешь представлять? – поинтересовалась Варя.

– Конечно, свой, технологический! – весело ответил Звонарёв. – У меня есть что рассказать о порядках, существовавших в нём семь-восемь лет тому назад. Это тоже будет небезынтересно послушать нынешнему поколению студентов.

– Тебя не пропустят на сходку, потребуют студенческое удостоверение или матрикул, а у тебя их нет, – заметила Варя.

– Ничего, свет не без добрых людей, авось пропустят и так! – уверил её Сергей Владимирович.

Отправились вместе с Блюмфельд, которая горячо поддержала желание инженера побывать в университете. Сходка состоялась в одной из просторных аудиторий, выходящих в знаменитый «бесконечный» коридор, длиною около километра.

У входа в университет Звонарёва действительно хотели было задержать, но Юдифь что-то шепнула студентам-контролёрам, и инженер был пропущен.

Собрались представители всех петербургских институтов, даже из политехнического и лесного, расположенных за чертою города.

Звонарёвы устроились впереди, неподалеку от выхода из аудитории. Кроме Блюмфельд, на сходке присутствовало ещё несколько Вариных однокурсниц. Конечно, ни Упорниковой, ни Лоринговен здесь не было, хотя кое-кто из их компании всё же пришёл явно с целью понаблюдать за происходящим.

Одним из основных требований, которые должна была согласовать общегородская сходка, было требование о предоставлении учебной автономии институтам и университету. Заключалась эта автономия в праве каждого высшего учебного заведения самому заполнять профессорские вакансии. Такой порядок шёл вразрез с директивами министерства просвещения, которое считало, что работники кафедры должны назначаться министерством и по его усмотрению, не считаясь с мнением институтских советов профессоров. Студенты поднимали этот вопрос потому, что после 1905 года министерство просвещения сместило много либерально настроенных профессоров из числа выдающихся учёных и взамен их назначило отъявленных черносотенцев-реакционеров.

Студенты отказывались посещать лекции этих лжеучёных и требовали возвращения уволенных профессоров. Порядок, которого добивались студенты, мог восторжествовать только лишь при восстановлении академической автономии высших учебных заведений. Вот почему вопрос об автономии столь волновал участников сходки.

Сходка в университете происходила нелегально, и её старались провести как можно скорее. После короткого доклада начались выступления. Все ораторы, казалось, единодушно поддерживали идею автономии. Затем была зачитана петиция к министру народного просвещения с требованием студентов всех петербургских учебных заведений о восстановлении академической автономии. Составленная в очень резких выражениях, петиция заканчивалась угрозой всероссийской забастовки студентов. Уже при её чтении в аудитории поднялся шум. То там, то здесь взлетали возбуждённые выкрики:

– Больно круто заворачиваете!

– С нами и разговаривать не станут! Теперь не девятьсот пятый год!

– Написано правильно!

– Только так и надо разговаривать!

С большим трудом председателю сходки удалось восстановить тишину.

– Кто за принятие текста петиции – поднимите руки! – объявил он.

Кверху взметнулось множество рук.

– Большинство! Петиция принята! – объявил председатель.

И снова крики:

– Неверно!

– Голосуйте, кто против!

– Мы не согласны!

Шум нарастал. Никто никого не хотел слушать.

– Тише! Тише! – надрывался от крика председатель. На какое-то мгновение студенты утихомирились, и, словно дождавшись этого затишья, кто-то истошно заорал:

– Полиция!

Поднялась сумятица. Вся аудитория гудела, как огромный пчелиный улей. О водворении порядка не могло быть и речи. Всё чаще слышалось провокационное:

– Спасайся, кто может!

– Наших бьют!

Чувствуя, что дело принимает дурной оборот, Варя схватила мужа за руку и стала пробираться с ним сквозь толпу к выходу. В вестибюле действительно находился большой наряд полиции. Шла проверка личных документов. У кого их не было – задерживали до выяснения личности. Худощавый пристав с лихо закрученными вверх усами стоял у выходной двери и коротко командовал:

– Пропустить!.. Задержать!..

Студентов университета пропускали беспрепятственно, а остальных спрашивали о причинах посещения университета. Звонарёв с женой протиснулся вперёд и предъявил своё инженерское удостоверение, объявив, что зашёл в лабораторию за получением результата технического анализа.

– Со мной жена, – указал он на Варю.

– Ваши документы! – обратился к ней пристав.

Варя предъявила паспорт. Сличив её фамилию с фамилией Сергея Владимировича, пристав распорядился пропустить их.

– А как же Юдифь? – встревожено спросила Варя мужа, увидев, как Блюмфельд торопливо пробиралась к выходу. Звонарёв подождал её и попросил пристава пропустить её как свою сотрудницу по военному заводу.

– Удостоверение имеется? – спросил пристав.

– Не знаю, с собой у неё удостоверение или нет, – спокойно ответил Сергей Владимирович и, назвав номер своего служебного телефона, предложил: – Если у вас возникают какие-то сомнения, прошу позвонить завтра утром на завод.

– Пропускаю и её, под вашу личную ответственность, – особо подчеркнул пристав.

Все трое облегчённо вздохнули, когда оказались в трамвае.

– Как же вы будете со мною? Ведь я на заводе не работаю, – напомнила Юдифь Сергею Владимировичу.

– Не беспокойтесь, я найду что сказать, тем более что вы действительно не раз переписывали для меня сметы и расчёты, – успокоил девушку Звонарёв.

– Боюсь, как бы вся эта затея не явилась хорошо организованной провокацией! – промолвила задумчиво Варя. – Выявят наиболее активных студентов и уберут их из столицы.

– Похоже на то, – согласился с нею Сергей Владимирович. – Уж слишком не по времени революционной оказалась петиция.

– Интересно, кто согласился бы подать её министру? – усмехнулась Варя.

На щеках Блюмфельд проступил густой румянец.

– От нашего института мы… то есть… студенты намечали в эту делегацию вас, Варя, – смущённо призналась Юдифь и, словно оправдываясь, добавила: – Никто, к сожалению, не подумал о возможности провокации.

– Как же так: без меня меня женили?! – возмущалась Варя. – Представьте, Юдя, что фамилии студентов, которые должны были подать петицию министру, станут известны полиции. Знаете, чем это пахнет? Исключением из института – вот чем! Нет, так распоряжаться собою я не разрешу никому. Прошу вас, Юдя, довести об этом до сведения тех, кто так беззастенчиво вздумал вносить мою фамилию в списки делегатов.

– Хорошо, я исполню вашу просьбу, – пообещала Блюмфельд.

Глава 14

На следующий день, придя в институт, Варя сразу почувствовала какую-то напряжённость обстановки. Студентки собирались небольшими группами, вели оживлённые разговоры, спорили о чём-то. Но стоило Варе приблизиться к ним, они немедленно смолкали и отворачивались от неё. Некоторые делали вид, что не замечают её, и даже не отвечали ей на приветствие.

Удивлённая и возмущённая Варя, не понимая, в чём дело, направилась в анатомичку. У входа её остановил городовой, стоявший у двери с одним из служителей института. Они потребовали от Вари студенческий матрикул и, сверившись затем с каким-то списком, пропустили её в анатомический театр. Обычно в нём всегда толпились студенты, и даже не всем хватало мест для работы, но сегодня здесь было удивительно безлюдно. Желая, наконец, выяснить, что же происходит, Варя подошла к одной из студенток и спросила её об этом. Та демонстративно отвернулась и ответила с явным пренебрежением:

– С подобными вам особами порядочные люди не разговаривают.

У Вари было такое ощущение, что ей дали звонкую пощёчину.

– Как вы смеете оскорблять меня? – вспыхнула она от гнева. – Это подло!

– А сколько подлостей натворили вы? – вызывающе бросила через плечо студентка.

– Какие подлости? Вы что, с ума сошли? – обиженно воскликнула Варя.

Столь очевидное проявление враждебности не только оскорбило, но и крайне обеспокоило её. Дрожа от волнения, она подошла к другой студентке, низко склонившей рыжеволосую голову к трупу и быстро орудовавшей скальпелем.

– Скажите, коллега, почему сегодня в анатомичке так пусто?

– Потому что у нас есть дуры, которым политика дороже учёбы, – с недоброй улыбкой ответила рыжеволосая. Искоса взглянув на Варю, она промолвила вполголоса: – Пожалуй, вы, коллега, сделали правильно, что помогли начальству выявить их.

– Не понимаю – при чём тут я, – недоуменно вырвалось у Вари.

Студентка кивнула в сторону двери.

– Видите ли, наши горе-политики обиделись, что министр приказал исключить из института всех студентов, которые вчера были на сходке в университете. Нас же, академисток, то есть тех, кто отдаёт предпочтение науке, а не политике и осмеливается с ними не соглашаться, называют штрейкбрехерами.

Новость буквально ошеломила Варю.

– Значит, тот список… у городового… – пробормотала она чуть слышно.

– Да, да, список исключённых, – подтвердила её догадку студентка. – Им, исключённым, запрещён вход в аудитории. Это-то и вызвало волнения «в знак солидарности».

Совершенно обескураженная, Варя решила разыскать Блюмфельд. Она вышла из анатомички. В коридорах института по-прежнему толпились и спорили студентки. На Варю или совсем не обращали внимания, или провожали её неприязненными взглядами. Посредине одной из групп стояла раскрасневшаяся Юдифь.

– Вы занимаетесь болтовней, повторяете гнусную ложь! – возбуждённо выкрикивала она. – Мне нужно учиться, а не бастовать.

– В штрейкбрехеры записываешься? – уколол её кто-то.

– Какая забастовка? Кто руководит ею? – горячилась Юдифь.

К ней подошла громоздкая, круглолицая девица, дочь бакалейщика.

– Забастовка возникла стихийно – как протест против исключения наших товарищей, – басовито провозгласила она и, подбоченясь, добавила: – Ловко твоя подружка всё обстряпала. Спровоцировала людей побывать на сходке в университете, хотя и знала, чем это может кончиться.

– Повторяю: всё это гнусная ложь! Если хотите знать, я предложила ей туда пойти, и мы вместе были там, – объявила Юдифь.

– Почему же тебя не исключили из института? Уж не состоишь ли ты вместе с Звонарёвой в тайной полиции?

– Ложь! Ложь! Всё это ложь! – повторяла, всё больше ожесточаясь, Юдифь. – Я знаю, кто хочет опорочить Звонарёву! А вы, как слепые кроты, поддаётесь сплетням.

Заметив вдруг Варю, Юдифь бросилась к ней, взяла её под руку и увела в сторону.

– Здравствуйте, милая Варя! Вы только подумайте, какая грязная клевета!

Заикаясь и тяжело дыша от волнения, она сообщила о том, что всех задержанных в университете студенток приказано исключить из института. Очевидно, кто-то видел, как полицейские пропустили Звонарёву, а затем по просьбе её мужа и Блюмфельд. Это дало повод обвинить Варю в связи с полицией и в провокационных действиях по заданию полиции.

– Так что я оказалась одновременно и провокатором и штрейкбрехером! – горько усмехнулась Варя. – Не много ли для одного человека сразу?

– Пойдёмте в анатомичку, – предложила Юдифь.

– Но кто мог такую клевету распустить обо мне? – кипя негодованием, промолвила Варя. – Кому это нужно?

– Поверьте мне, что это дело Лоринговен и Упорниковой, – подсказала Юдифь.

– Да, пожалуй! – согласилась с ней Варя. – От них можно ожидать вещей и похуже!

Вместе с Блюмфельд Варя направилась к анатомичке. В коридоре к ним присоединилось ещё несколько человек. У двери анатомички по-прежнему стояло два «цербера»: городовой и институтский служитель. Звонарёву они пропустили беспрепятственно, остальных начали проверять по спискам.

В пустой анатомичке между столов прохаживался профессор Горемыкин. Он нервно пощипывал свою редкую бородку и хмуро поглядывал по сторонам. Увидев Варю, он проговорил назидательным тоном:

– Следовало бы аккуратнее являться на занятия, госпожа Звонарёва.

– Этот упрёк в большей мере может относиться к вам, профессор, чем ко мне, – сдержанно ответила Варя и указала на инструментарий, разложенный на её столе. – Как видите, я уже была здесь и успела кое-что сделать, в то время как вас, к сожалению, здесь не было.

– Прошу извинения, но одновременно не могу не сказать, что замечания по адресу профессоров не входят в круг взаимоотношений студентов и профессоров, – напомнил Горемыкин.

В это время вошли Блюмфельд и другие студентки. Анатомичка быстро заполнилась.

– Похоже на то, что вы, госпожа Звонарёва, образумили наших барышень, увлекающихся пустым краснобайством, – заметил профессор, снова остановившись у стола Вари.

– Нет, это сделала не я, а коллега Блюмфельд, – сказала Варя.

– Вот как! – с деланным удивлением воскликнул профессор и, бросив беглый взгляд в сторону Юдифи, снова обернулся к Варе: – Я слышал, что именно вы, коллега Звонарёва, были инициатором сходки в университете. Эта сходка как нельзя лучше помогла нам очистить институт от нежелательных в политическом отношении элементов. Надеюсь, что руководство института сумеет по достоинству оценить вашу столь ценную в политическом отношении инициативу.

– Ах, профессор, как это несолидно для вас – повторять глупые сплетни, – громко промолвила Варя. – Я не провокатор, никогда им не была и не буду. Слушая вас, я ещё раз убеждаюсь, насколько нужна высшим учебным заведениям академическая автономия. Что же касается сегодняшней «забастовки», то я опять-таки никакого отношения к ней не имею, хотя твёрдо уверена, что она вскоре повторится более организованно.

– Ваши высказывания, госпожа Звонарёва, заслуживают самого пристального внимания, – многозначительно улыбнулся Горемыкин и отошёл от неё.

После перерыва Варю вызвали к директору института.

– К сожалению, госпожа Звонарёва, мне снова приходится разговаривать с вами на неприятную тему, – сумрачно сказал ей профессор Вениаминов. – Опять политика… Опять резкие выражения… Не забывайте, что наше учебное заведение – не политическая трибуна. В последний раз предупреждаю вас, если вы не прекратите вредной агитации, не перестанете вовлекать студентов в такие сборища, как, например, сходка в университете, я буду вынужден, несмотря на все ваши личные заслуги, уволить вас из института без права где-либо продолжать образование.

Выслушав его, Звонарёва неожиданно рассмеялась. Вениаминов недоуменно взглянул на неё и строго насупился.

– Я не нахожу ничего смешного в моих словах!

– Дело в том, что я никак не могу понять – кто же я такая? – пожала плечами Варя. – Вы приписываете мне революционную деятельность, грозите исключить меня из института, а студенты считают меня полицейским провокатором и штрейкбрехером… Кто же из вас прав?

Её слова несколько озадачили директора.

– О ваших связях с полицией нам ничего не известно, госпожа Звонарёва… Что же до вашего участия в университетской сходке, то об этом узнали тоже не от полиции, а…

– …от местных осведомителей, которые действуют заодно с полицией и распускают подлую клевету, – гневно вставила Варя.

– Вы оскорбляете меня такими предположениями, – в свою очередь возмутился Вениаминов. – Мы, как отцы, печёмся о вашей судьбе и по мере сил направляем вашу деятельность по пути благоразумия и науки, вы же ведёте себя недостойно звания студента.

– Разве студент не имеет права защищать себя от клеветы, отстаивать своё человеческое достоинство? – резко спросила Варя.

– Оставьте, пожалуйста, эти красивые фразы, – нетерпеливо махнул рукой Вениаминов. – Вы дошли до того, что открыто признаёте свои симпатии к крайним революционерам, то есть по сути дела соглашаетесь с их проповедью насильственного низвержения существующего в Российской империи государственного строя и установления власти разнузданной черни! Понимаете ли вы, госпожа Звонарёва, куда могут завести вас такие симпатии? Будьте благоразумны, иначе вы проститесь не только с институтом, но и со свободой…

– Благодарю вас за отеческую заботу, – иронически проговорила Варя и, поклонившись, спросила: – Мне можно идти?

– Идите! – раздражённо бросил директор.

Все эти передряги сильно озадачили и расстроили Варю. В институте оставаться не хотелось, домой идти было ещё рано, и она, чтобы успокоиться и собраться с мыслями, пешком отправилась к мужу на Выборгскую сторону.

Над Петербургом висело серое осеннее небо, моросил мелкий унылый дождь. Занятая своими мыслями, Варя не замечала ни сырости, ни холода. Она всё трезвее оценивала создавшееся в институте положение, понимала, что за нею негласно следили и обо всём замеченном сообщали директору, к тому же в самом извращенном виде. Могла ли она в этих условиях быть гарантированной от самых злостных наветов?

Чем больше она размышляла над этими вопросами, тем сильнее утверждалась в мысли о необходимости перейти в другое учебное заведение и, пусть на время, но покинуть Петербург. И всё же она гнала от себя эту мысль. Вряд ли кто согласился бы переводить её из одного института в другой в первом полугодии учебного года. Кроме того, можно ли было уезжать ей одной, без семьи, или срывать Сергея Владимировича с хорошего места, а Васю забирать из училища. Уезжать – это значит разрушить хорошо налаженную жизнь! Нет, прежде чем предпринимать такой шаг, нужно было взвесить всё самым тщательным образом и уж, конечно, посоветоваться, обсудить все «за» и «против» с Сергеем Владимировичем.

Глава 15

Звонарёв был очень удивлён неожиданным появлением жены и, отпросившись на работе, зашёл с Варей в небольшой кафе-ресторан, расположенный невдалеке от завода. Здесь за чашкой кофе Варя подробно рассказала ему обо всех своих злоключениях.

– Что ж, возможно, придётся и уехать, – сказал Сергей Владимирович после долгого размышления. – Подождём до лета. За это время я постараюсь подыскать себе место в Москве или Харькове. Тогда не торопясь переедем. Тебя же, Варенька, попрошу ни в коем случае не вмешиваться ни в какие политические споры и события.

Вениаминов прав: в наши дни нетрудно угодить за решётку.

– Да, да, мой дорогой, мне нужно сдерживаться, – согласилась с ним Варя и тут же призналась: – Хотя сдерживаться мне очень и очень трудно. Ты же знаешь мой характер. Ну и потом меня могут просто спровоцировать.

– Чтобы не случилось этого, будь осторожна и осмотрительна, следи за каждым своим словом, – поучал её Сергей Владимирович…

Наступили ранние осенние сумерки, в зале загорелись яркие электрические лампочки. В кафе становилось всё многолюднее. Расплатившись, Звонарёвы вышли на улицу.

– Ты опять на завод? – грустно спросила Варя мужа. – Мне так не хочется быть сегодня одной…

– Я только на несколько минут забегу к себе в бюро, – ответил Звонарёв. – Ты меня подождёшь, и мы отправимся домой.

Варя хотела было проводить мужа, когда её неожиданно окликнули, и перед ней из сумрака вынырнула приземистая фигура доктора Краснушкина, закутанная в непромокаемый плащ.

– Привет, дорогая коллега! Куда это вы бредёте со своим грозным повелителем в такое ненастье? – весело спросил доктор.

– Здравствуйте, Иван Павлович, дорогой! – радостно бросилась навстречу доктору Варя. – Как хорошо, что мы вас встретили. Я решила сегодня раньше времени похитить мужа с работы и заехала сюда, – ответила Варя.

– Разве Сергей Владимирович служит метрдотелем в ресторане? – сострил Краснушкин.

– Ну и язычок же у тебя, Иван Павлович! – рассмеялся Звонарёв и попросил Краснушкина побыть с Варей до его возвращения с завода.

– С большим удовольствием! – откликнулся доктор.

Когда Сергей Владимирович ушёл, Краснушкин взял свояченицу под руку и сказал ей с укором:

– Дело-то у вас, Варя, в институте швах! Висите на волоске. Это мне говорил сам Вениаминов. Умные-то люди ушли в подполье, и там собирают силы для нового наступления. А вы, простите, как девчонка, лезете на рожон. К тому же, вы такая же революционерка, как я китайский богдыхан. Дружеский вам совет, Варенька: подумайте хорошенько!

– А мой вам дружеский совет, Иван Павлович, не совать нос в чужие дела, – недовольно заметила Варя и тут же осеклась. В тёмных, насмешливых глазах Краснушкина она вдруг увидела тёплое участие.

– Ну вот! Я к вам, коллега, с раскрытой душой, а вы меня, фигурально выражаясь, мордой об стол, – вздохнул Краснушкин. – Поймите же, как жестоко расправляются сейчас, после пятого года, со всякого рода свободомыслием. Надо быть осторожной и, конечно, не мешает быть поумнее, хотя для женщины, как говорят, это не всегда обязательно.

– Поверьте, я ничего особо предосудительного не делаю! – сказала Варя, оставив без ответа обидный намёк Краснушкина.

– И всё же вас склонны обвинять в самом предосудительном, – заявил Краснушкин. – У меня сложилось такое мнение, что у вас в институте имеется опасный недруг, который всё это и подстраивает. Скажите откровенно, за вами никто не пытался ухаживать там, в институте?

Варя рассказала об ухаживаниях профессора Горемыкина и о предупреждении, которое сделал Сергей Владимирович неудачливому донжуану.

– Ну вот, один возможный источник всех ваших бед нам ясен, – определил Краснушкин. – Горемыкин – это ярый реакционер, готовый на любую подлость. Но возможны и другие недруги. Не далее как завтра я постараюсь всё выяснить.

– Каким образом? – удивилась Варя.

– Где имеются люди, там есть и больные и, следовательно, нужны доктора, – уклончиво ответил Краснушкин. – Болеют и рабочие, и министры. Первые поменьше, вторые побольше.

– Здоровее, что ли, рабочие? – усмехнулась Звонарёва.

– Тут дело значительно сложнее, – сказал Краснушкин. – Рабочим не приходится следить за своим здоровьем, если они не хотят умереть с голоду. Министры же укладываются в постель даже с насморком. Только сегодня я был в одной рабочей семье. У хозяина остались лишь обрывки лёгких, всё съел туберкулез, а он работает в меднолитейной мастерской. И полугода не проживёт на этой работе. Похлопочите, коллега, о нём перед мужем. Хорошее дело сделаете… Это, так сказать, на одном полюсе. На другом – иное. У господина министра юстиции расстроился желудок после ночной попойки у «Контана».

Он слёг в постель и потребовал консилиум. Сонм докторов посадил его на диету… Одни болеют от обжорства, этих мало. Другие – от голода, таких множество. Тех и других приходится лечить нам, эскулапам.

– Обязательно попрошу Серёжу помочь вашему протеже. Как его фамилия? – поинтересовалась Варя.

– Никифор Мартьянов, – сообщил Краснушкин и назвал адрес. – Жена тоже чахоточная, да четверо детей, один другого меньше.

– Я сама зайду к ним.

– Не могите и думать об этом! Он состоит под надзором полиции. Вам туда соваться нечего.

– А если под видом сестры милосердия?

– Всё равно не смейте, – предупредил доктор и обернулся на шум шагов. – Вот и ваш муженёк. Ну, будьте здоровы. Мне надо ещё побывать у трёх больных вон в тех трущобах, – кивнул он в сторону узкого тёмного переулка.

– И вы не боитесь туда заходить, да ещё в ночное время? – поёжилась Варя.

– Врачу ничего бояться не полагается, даже свирепых жён и колючих «свинячиниц». Если что разузнаю о ваших институтских недругах, то забегу к вам послезавтра утром часиков в девять-десять. Лапку, коллега, – улыбнулся Краснушкин и, кивнув на прощание подходившему Звонарёву, исчез в переулке.

– Долго, однако, объяснялся он тебе в любви! – иронически проговорил Сергей Владимирович.

– Ну, знаешь ли, милый муженёк, не мерь всех на свой аршин, – вспылила Варя и, зло взглянув на мужа, добавила едко: – В чужом глазу соринку замечаешь, а в своём – бревна не видишь.

– Придётся тебе попить бром с валерианой, – нахмурился Звонарёв. – Вижу, что-то неладное происходит с твоей психикой.

Варя фыркнула и пошла в противоположную сторону.

– Ты куда? – окликнул её Сергей Владимирович.

– Нам сегодня не по пути, – уже издали отозвалась Варя и скрылась за углом.

Звонарёв хотел было догнать её, потом, почувствовав, как в сердце зашевелилась обида, решил не потакать капризам жены и пошёл к трамвайной остановке на площади Финляндского вокзала.

Варя, всё ещё пылая от негодования на мужа за его насмешливый тон, сгоряча пробежала два-три квартала и вдруг увидела перед собой набережную Невы. «Куда же это я попала?» – подумала она обеспокоенно и пошла наугад в направлении Финляндского вокзала. Плутая по плохо освещённым переулкам Выборгской стороны, она вскоре совсем сбилась с пути.

«Хорош муж, нечего сказать! – всё больше злилась она на Сергея Владимировича. – Бросил одну в темноте, не думая, что со мной может случиться несчастье». В эти минуты она чувствовала себя настолько одинокой и оскорблённой, что едва не расплакалась.

– Не проводить ли тебя, пташка? – подлетел к ней какой-то верзила, пытаясь взять под руку.

Варя, не отвечая, ускорила шаг. Верзила уже без церемонии попытался обнять её. Обернувшись, Варя со всего маху ударила хулигана по лицу и побежала. На её счастье, из соседних ворот вышли две женщины, и она обратилась к ним за помощью.

– Проваливай, Федька, своей дорогой, пока рёбра тебе не пересчитали! – набросились они на хулигана.

– А за что она меня по морде двинула? – огрызнулся хулиган. – Я с ней по-хорошему, а она – хрясь, аж искры из глаз посыпались.

– Дождёшься, что тебе и голову, окаянному, проломают, – пригрозила ему пальцем высокая, дородная женщина. – Работать не хочешь, а пьянствовать горазд… Куда тебе надо-то, бабочка? – спросила она у Вари.

– Может, они ещё барышня, а вы их в бабы тулите, – ехидно ухмыльнулся верзила.

– Не с тобой, бандюга, говорят, не тебе и отвечать! – смело бросила ему в лицо низенькая, тщедушная на вид молодайка.

– Мне к Финляндскому вокзалу, – объяснила Варя.

– До вокзала тут далече, – протянула высокая женщина. – Через квартал по проспекту ходит трамвай, на нём и доберёшься. Только одна не ходи. Федька-то липучий, не скоро отстанет, раз пристал. Корнеич, ты не к трамваю ли путь держишь? – окликнула она проходившего мужчину.

– Туда. Проводить, что ли? – отозвался тот.

– Ага, проводи вот эту молодку, а то к ней Федька привязался.

– Пойдём! – согласился мужчина. – В обиду не дам!

Поблагодарив женщин за помощь, Звонарёва доверчиво пошла с провожатым. У ближайшего фонаря она успела разглядеть его. Это был среднего роста, сутуловатый мужчина с широченными плечами, крупной головой и длинным горбатым носом. Несмотря на невзрачную одежду, держался он степенно, с достоинством именитого человека.

– Вы где работаете? – поинтересовалась Варя, чтобы завязать разговор.

– На военном заводе крановщиком, – ответил попутчик.

– Хорошо зарабатываете?

– Какие нынче заработки! – махнул рукой крановщик. – Расценки снижают, часы удлиняют, штрафы восстановили, словом, по всем линиям утеснение нашему брату идёт.

– Вы Мартьянова Никифора не знаете? – спросила Варя. – Он в медницкой работает, сейчас тяжело болен чахоткой.

Рабочий остановился.

– Ты-то откуда знаешь Никифора, барышня хорошая?

Варя замялась.

– Попросили помочь ему, да не знаю, что надо сделать.

– А ты, случайно, не из этих, как их, патронесс, что ли? – подозрительно посмотрел на неё крановщик. – Ходят тут такие по району неизвестно зачем, потом полиция народ хватает…

– Я студентка, доктором буду, – пояснила Варя. – О Мартьянове говорил мне доктор Краснушкин. Может, знаете такого?

– Краснушкина знаю, – кивнул крановщик. – Не только я, многие знают… Хороший человек, доброе сердце у него. По-свойски он с нами, рабочими. Лечит без денег и даже за лекарства денег не берёт. Оно, правда, иному хлеб нужен, а не лекарства. Голодного ими не поставишь на ноги…

За разговором незаметно подошли к трамвайной остановке.

– Большое вам спасибо, что выручили меня, – поблагодарила Варя провожатого.

– За что уж благодарить тут, – пожал плечами тот и, подумав, спросил: – Вы с Краснушкиным знакомы или родней ему приходитесь?

– Он муж моей сестры, – ответила Варя.

– Да, очень даже надо Никифору помочь, – вздохнул крановщик. – Полегче б ему работёнку, а в медницкой он недолго протянет.

Варя достала из кармана портмоне, вытряхнула из него все деньги и протянула рабочему.

– Это зачем? – обиделся тот. – Мы, барышня, в милости не нуждаемся, сами заработать можем.

– Мартьянову передайте, – попросила Варя.

– Это дело другое! – оживился крановщик. – Там деньги ой как нужны! И рад бы кто из соседей помочь, да ведь и у самих в брюхе пусто.

Простившись со своим провожатым, Варя вскочила в подошедший трамвай. И только в вагоне она спохватилась, что у неё не осталось денег.

«Доеду до Финляндского, а дальше пешком придётся», – решила она, усиленно шаря по карманам в тщетной надежде найти где-либо завалявшийся пятачок или гривенник. К её радости, на следующей остановке в вагон вошёл сам Краснушкин.

– Коллега Варя? Опять вы? – удивился он. – Я думал, что вы с Серёжей уже давно благодушествуете дома.

– У Серёжи срочная работа… Он остался на заводе, а я… представьте себе, умудрилась заблудиться по дороге. Меня чуть не раздели в темноте, – ответила, не растерявшись, Варя.

– Здесь случаются грабежи, – подтвердил Краснушкин. – Однажды и меня пытались раздеть. Я возьми и скажи грабителям: что же вы, братцы, делаете? Я – доктор, к тяжелобольному спешу, а вы раздевать меня! Они переглянулись, говорят: «Ежели доктор, то иди. Может, когда подыхать будем, ты и нам пригодишься».

– Ну, а здоровье Мартьянова как? – спросила Варя.

Лицо Краснушкина дрогнуло.

– Нет его уже… Помер час назад от лёгочного кровотечения. Четверо детей, мать-старуха и жена остались без копейки. Попросите Серёжу… пристроил бы он жену покойного уборщицей в контору… Хоть какой-либо заработок имела бы она. Сам-то Мартьянов был из «неблагонадёжных»…

– Жена-то и дети ни при чём. Не они же политикой занимались! – сказала Варя.

– Начальство злопамятно и бессердечно, – глухо проговорил Краснушкин.

Вернувшись домой, Варя уже не питала ни малейшей обиды к мужу. Наоборот, она чувствовала себя виноватой за свою необоснованную дерзость. Увидев её живой и невредимой, Сергей Владимирович тоже повеселел.

– Слава богу, наконец-то явилась, – вздохнул он облегчённо и поцеловал её в щёку. Варя не выдержала и расплакалась на плече у мужа. Пока он успокаивал её, она рассказала о всех своих похождениях. Всхлипывая, она попросила об осиротевшей семье Мартьянова.

– Хорошо, я постараюсь устроить вдову Мартьянова уборщицей в конструкторское бюро, – пообещал Сергей Владимирович. – Дадим ей рублей двадцать – двадцать пять, ну и на чаевых столько же набежит.

– Добрый мой, славный… – растроганно прильнула к нему Варя.

Глава 16

Краснушкин сдержал своё слово.

Спустя день в десятом часу утра он появился в квартире Звонарёвых.

– Узнал меньше, чем ожидал, – сказал он удручённо. – Директор института переслал министру просвещения донос какого-то Антона, что студентка Звонарёва является социал-демократкой, максималисткой и ведёт антиправительственную пропаганду. Приказано за вами, коллега, установить надзор. Держите, Варенька, язык за зубами, если не хотите улететь туда, куда Макар телят не гонял.

– По-моему, Антон это и есть Горемыкин, – высказала предположение Варя. – Он готов обвинить меня во всех смертных грехах. А Лоринговена вы не знаете? Он служит в градоначальстве чиновником для особых поручений.

– Слыхивал о таком, – вспомнил Краснушкин. – Специалист по провокаторам и провокациям. Кажется, из баронов. Промотался и теперь состоит на подножном корму департамента полиции.

– Его дочь учится вместе со мной, – сообщила Варя.

– Девушка с ласковым взглядом змеи по имени Маргарита? Лечил её от инфлюэнцы, и довольно успешно.

Умна, зла и мстительна. Опасайтесь её, коллега Варенька, – предостерёг Краснушкин.

Звонарёва рассказала ему о своем столкновении с Маргаритой.

– Похоже, что эта фурия постарается устроить вам подлость, – заключил по её рассказу Краснушкин.

– Как же мне быть? – спросила Варя.

– Есть два способа исправить положение. Первый – подружиться с Лоринговенами, второй – пойти на службу в департамент полиции, – посоветовал доктор.

Варю обидели эти предложения, и она категорически отвергла их.

– Тогда покидайте столицу, – сказал Краснушкин. – Езжайте, скажем, в Одессу, в Новороссийский университет или ещё лучше – в Варшаву. Среди поляков дышится посвободнее, чем здесь. Наконец, можно сбежать в Томск и таким образом сослать себя в Сибирь на поселение.

– Неужели вы думаете, что дело зашло так далеко? – встревожилась не на шутку Варя.

– Если не дошло, то может дойти, – заявил доктор. – Учтите это и старайтесь быть как можно осторожнее, особенно в речах.

…После беседы с Краснушкиным Варя держалась в институте очень настороженно, больше молчала, а если и вступала с кем в разговор, то взвешивала каждое слово. Всё время она ощущала в душе какое-то беспокойство, смутную тревогу. Сильно угнетало её и одиночество: около недели Блюмфельд почему-то не появлялась в институте. Наконец Юдифь пришла. Оказалось, что она болела и несколько дней пролежала в постели полуголодная, без присмотра. Против обыкновения Юдифь была довольно сдержанна и встретила Варю далеко не так, как прежде. Хотя Варя и заметила этот холодок, но, верная чувству товарищества, спросила с глубокой осторожностью:

– Где вы пропадали, Юдя? Я так беспокоилась о вас!

– Была больна, – сухо ответила Блюмфельд. – Болезнь для меня дело обычное, и вам не стоит тревожиться по таким пустякам…

– Мне необходимо поговорить с вами по некоторым вопросам, – сказала Варя дрогнувшим голосом.

– Едва ли чем-либо смогу вам быть полезна, коллега Звонарёва, – уклонилась от разговора Юдифь.

Варя поняла, что в их дружбе появилась трещина.

– Что ж, прошу извинить за беспокойство, коллега Блюмфельд, – обиженно промолвила Варя и отошла в сторону.

В течение всего дня Блюмфельд избегала встречи и разговора с Варей и только после занятий, выходя из института, осторожно сунула ей записку. На маленьком листке бумаги было написано:

«За нами усиленно следят и студенты и начальство. Не подходите ко мне, не заговаривайте со мной. Это может сильно повредить нам обеим».

Варя прочла записку и тут же, зло разорвав её на мелкие клочки, швырнула обрывки на землю.

– Что вы делаете? – испуганно воскликнула Блюмфельд и бросилась подбирать клочки бумаги.

– Жалкая трусиха! – пренебрежительно смерила её взглядом Варя и направилась к трамвайной остановке.

Через минуту её нагнала Юдифь.

– Варенька, вы напрасно обижаетесь на меня, – тихо промолвила Блюмфельд. – Если меня исключат из института, я никуда больше не смогу поступить, и мечта, моя единственная надежда стать врачом будет убита. У вас же есть всё – и семья, и обеспеченность, и общественное положение. Ваше пребывание в институте является лишь своего рода развлечением…

– По-вашему, я прихожу сюда развлекаться, а не работать? Знайте: цель моей жизни – стать врачом и быть полезной русскому народу. А моя обеспеченность здесь совершенно ни при чём.

– О чём вы хотели спросить меня там, в институте? – чуть ли не плача, спросила Юдифь.

– У меня пропало желание разговаривать с вами, – сухо ответила Варя и, отвернувшись от Блюмфельд, вошла в вагон трамвая.

Из дома она позвонила по телефону Краснушкину и справилась, нет ли у него каких-либо новостей. Доктор хмуро ответил, что ничего хорошего в волнах не видно, а плохого достаточно. Это предупреждение заставило Варю задуматься над запиской и поведением Блюмфельд.

«Надо было всё же поговорить с ней, а не корчить оскорблённую дуру», – подумала уже с негодованием о самой себе Варя и решила во что бы то ни стало разыскать Юдифь и разузнать, откуда той известно о слежке. После обеда Варя отправилась снова в институт, чтобы навести справки о домашнем адресе Юдифи, но там выяснилось, что Блюмфельд уже третий год ведёт кочевой образ жизни, не имея постоянного места жительства.

– Жить так, конечно, не очень удобно, но зато не приходится платить за квартиру, ну и значительно сокращаются расходы на питание. Ведь еврейку обычно кормят там, где она ночует, – с издёвкой объяснила Варе одна из ярых институтских юдофобок.

Этот разговор слышала проходившая мимо Маргарита Лоринговен.

– Зачем вам понадобилась Юдифь? – неожиданно спросила она у Вари. – Сегодня ваша подруга ночует у нас.

Звонарёва опешила от удивления.

– Юдифь – у вас? Вот уж не ожидала! – откровенно вырвалось у неё.

– Право, ничего удивительного в этом нет, – скривила губы Лоринговен. – У нас во дворе есть маленькая каморка, в которой живёт еврей-портной. К нему-то и ходит Юдифь. Представьте себе, как она испугалась, когда однажды, зайдя к портному, я увидела её там. Признаться, меня поразила сообразительность Юдифи, решившей, что самое безопасное место для кролика – это львиная пасть. Так и для неё безопаснее всего находиться под крылышком полиции или жандармов… Я с удовольствием передам, что вы ею очень интересуетесь, – предложила свои услуги Маргарита.

– Мне просто хотелось помочь ей немного… материально… после болезни, – сказала, смутившись, Варя.

– Лучшая для неё помощь – высылка по этапу на родину, к месту жительства её родителей, – зло заметила Лоринговен. – С её взглядами нетрудно попасть гораздо дальше. Есть, правда, надежда, что власти не захотят разлучать таких сердечных друзей, как вы и Юдифь, и вышлют вместе с ней и вас, коллега Звонарёва.

– Конечно, при вашем содействии и по вашей протекции, коллега Лоринговен, – колко заявила Варя.

– Оставьте ваши намёки при себе, – поморщилась Лоринговен. – Я считала и считаю, что наш институт должен быть очищен от политической скверны. – Пожав плечами, она печально усмехнулась. – К великому нашему сожалению, вы, Варя, не вняли нашему товарищескому предупреждению и продолжаете по-прежнему дружеские отношения с этой зловонной еврейкой.

Варю начинал душить гнев.

– От вас, госпожа Лоринговен, исходит гораздо больше морального зловонья, чем от Юдифи, – промолвила она уничтожающе. – Разговор с вами вызывает у меня приступ настоящей тошноты.

– Не забывайтесь, коллега! – угрожающе прищурилась Лоринговен. – Не слишком ли много набрались вы от евреек наглости и присущего им нахальства? Поверьте, это не сулит вам ничего хорошего.

– Прошу раз и навсегда избавить меня от ваших угроз и советов, – громко сказала Варя и, побледнев от негодования, направилась к выходу из института.

– Чем это ты взбесила кубанскую казачку? – злорадно спросила Упорникова, подходя к Маргарите. Та долгим, ненавидящим взглядом проводила Варю, потом обернулась к подруге.

– Не нравится гордячке, когда напоминают о её еврейских симпатиях. Воображает, что на неё не сумеют надеть узду. Ого, наденут ещё как! – воскликнула она угрожающе. – Пётр Аркадьевич Столыпин[35]не таких к рукам сумел прибрать…

Глава 17

Варя торопливо шла по улице, охваченная негодованием и чувством гнетущего беспокойства. С каким удовольствием она отхлестала бы сейчас по щекам надменную и наглую Лоринговен! Сколько угроз, с какой желчью произносились эти угрозы! И как глупо ведёт себя Юдифь: жить в пасти льва! Неужели она надеется, что пасть хищника всегда будет оставаться открытой? А если зверь сомкнет челюсти?.. И потом, почему всё же Юдифь так изменилась? Почему она решила порвать дружбу с той, кто от чистого сердца старался помочь ей во всём?

Не дойдя с полквартала до трамвайной остановки, Варя вдруг повернула назад и решительно направилась обратно, к институту. В секретариате по студенческим делам она узнала домашний адрес Лоринговен. Теперь уже без труда можно было разыскать Юдифь и выяснить всё.

Лоринговен жили на Большой Морской, рядом с домом министерства внутренних дел. Около ворот висела небольшая вывеска мужского портного Лейбовича. Варя вошла во двор и без труда отыскала ателье портного. Её попросили посидеть в зале ожидания, пока господин Лейбович не освободится от клиентов. Кроме Вари в комнате находились две пожилые дамы, которые пришли сюда не то с сыновьями, не то с мужьями. От нечего делать Варя начала рассматривать помещение. Это была довольно большая светлая комната, напоминающая гостиничные холлы. Несколько столов различной величины, мягкие кресла, диван, полдюжины венских стульев, на полу вытертый ковёр. В углу висела большая икона. Перед ней теплилась лампадка. И икона и лампадка должны были, очевидно, напоминать посетителям, что хотя хозяин и носит еврейскую фамилию, но принадлежит к христианам. «Ренегат, не иначе», – презрительно подумала Варя. Вскоре к ней подошла элегантная горничная и предупредила, что портной дамских вещей не шьёт.

– Мне нужно повидать его по личному делу, – пояснила ей Варя.

– Тогда я сообщу ему сейчас об этом, – поклонилась горничная.

Но прошло ещё минут двадцать, прежде чем господин Лейбович соизволил принять Варю. Как только была названа фамилия Блюмфельд, худощавое, бритое лицо портного стало замкнутым. Он холодно ответил, что никакой Юдифи Блюмфельд не знает и никогда о ней не слыхал.

Сколько Варя ни объясняла, кто такая Юдифь и цель своего прихода, Лейбович продолжал уверять, что впервые слышит о Блюмфельд. Один из закройщиков, слышавший этот разговор, подошёл к портному и сказал ему несколько слов по-еврейски.

– Господин Фрумкин имеет какие-то сведения об интересующем вас лице, меня же прошу простить, я занят, – р аскланялся Лейбович и ушёл.

– Прошу следовать за мной, мадам, – обратился закройщик к Варе и повёл её по тёмному коридору. В самом конце коридора он открыл узкую невысокую дверь. Варя очутилась в крошечной полутемной комнате, окно которой выходило на задний двор и почти упиралось в огромный мусорный ящик. При свете керосиновой коптилки можно было разглядеть грубую деревянную кровать, пару стульев, потемневший от времени шкаф и дешёвые лубочные картинки на стенах. На кровати сидело четверо детей, а за ними вдоль стены угадывалось чьё-то тело, прикрытое лоскутным одеялом.

Фрумкин быстро заговорил по-еврейски, и из-за детворы приподнялась взлохмаченная женщина, в которой Варя узнала Юдифь.

– Вы? – поразилась Блюмфельд. – Каким образом вы узнали, что я здесь?

– Мне сказала об этом Маргарита… Я решила поговорить с вами, предупредить вас, – сказала Варя и передала ей свой разговор с Лоринговен.

– Ах, боже мой! – в отчаянии заломила руки Юдифь. – Это же очередная провокация… бросить на меня тень подозрительными посещениями. И как вам пришло в голову идти сюда? Нет сомнения, что за вами по пятам шёл сыщик, и меня немедленно схватят…

– Юдифь, не сходите с ума! – спокойно проговорила Варя. – Никто вас не думает хватать. И запомните, если вам некуда будет деваться, приходите ко мне. Мы вас всегда приютим.

Во взгляде Блюмфельд вспыхнула злость.

– Чтоб погорел ваш дом и вы вместе с ним! – истерично выкрикнула она. – Из-за вас я живу в постоянном страхе. Меня уверяли, что вы рано или поздно погубите меня… Я не верила, а теперь верю! Идите, зовите полицию, выдавайте меня!

– Что вы, опомнитесь! Подумайте, что вы говорите… Разве я пришла сюда ради полиции… – с горечью проговорила Варя и покинула душную комнату. В другом конце коридора шёл громкий разговор. Лейбович высоким голосом кричал на Фрумкина, мешая русские и еврейские слова:

– Ай, гевалт![36] Немедленно вон из моего дома вместе со своей паршивкой! Чтоб на неё холера напала! Я не хочу из-за неё попасть в Сибирь, у меня жена, дети!

Фрумкин низко кланялся, о чём-то просил по-еврейски своего хозяина, но тот был неумолим.

– Даю час времени! Получайте расчёт и убирайтесь на все четыре стороны!

Варя промчалась мимо них, чуть ли не бегом пересекла двор и, толкнув изо всей силы калитку, вырвалась, наконец, на улицу.

– Какая я дура, дура и ещё раз дура! – твердила она огорченно. – Полезла со своей непрошеной заботой и участием. Вот и получила по носу. Так и нужно, впредь умнее буду.

У подъезда министерства внутренних дел она едва не столкнулась с группой мужчин. По отдельным медицинским терминам, то и дело повторявшимся в их разговоре, она поняла, что перед ней врачи, возвращающиеся с какого-то консилиума. Они неторопливо рассаживались в открытых колясках. При свете уличного фонаря Варя узнала среди врачей Краснушкина. Он что-то горячо доказывал своим коллегам, уже сидевшим в экипаже.

– Иван Павлович! – довольно громко окликнула его Варя, но в пылу спора он не услышал её.

– Коллега Краснушкин, вас зовёт какая-то молодая женщина. Не знал я за вами таких грешков, – сказал ему шутливо один из врачей.

Иван Павлович оглянулся и, не узнав сразу свояченицу, церемонно поклонился ей.

– Сию минуту буду в вашем полном распоряжении, сударыня!

Наскоро закончив разговор, он пожал руки собеседникам и подошёлк Варе.

– Весь к вашим услу… Ба, милая Варенька! Очень рад! Каким ветром занесло вас сюда? – весело сказал он, целуя ей руку.

– Прежде всего, здравствуйте, уважаемый коллега, и затем – дамам на улицах рук не целуют, особенно когда они в перчатках, – сделала ему замечание Варя.

– Римскому папе целуют даже туфли…

– Я ещё не папа римский, а пока просто студентка-медичка, которую собираются исключать за политическую неблагонадёжность, – напомнила Варя.

– Пройдёмтесь по Невскому, – предложил Краснушкин. – Судя по излишнему румянцу на ваших щеках, вы, Варенька, чем-то взволнованы. Прогулка по вечернему прохладному воздуху в таких случаях весьма показана с медицинской точки зрения! – Он взял Варю под руку, и они медленно пошли по направлению к Невскому.

Варя поделилась с ним своими огорчениями, рассказала о столкновении с Лоринговен и о своём визите к Юдифи.

– Зря донкихотствуете, коллега, – сказал ей укоризненно Краснушкин. – Разумеется, Лоринговен умышленно сообщила вам об убежище Блюмфельд. Своим посещением вы, что называется, «провалили» квартиру портного Лейбовича, и он не замедлит выгнать Блюмфельд. Если учесть, что её соответствующим образом «обработали», то есть настроили против вас – скажем, кто-то из компании той же Лоринговен, – то станет понятно, насколько возмутило Блюмфельд ваше посещение. – Краснушкин взглянул на молчаливо шагавшую рядом с ним удрученную Варю и промолвил ободряюще: – Выше голову, коллега. Все эти промахи научат вас со временем быть хорошим конспиратором.

– А я не собираюсь становиться заговорщиком или инсургентом, – отозвалась Варя.

– Спокойнее, коллега, – взял её под руку Краснушкин. – После девятьсот пятого года Россия уже не та, что была раньше. Революция подавлена, но не убита. Она бурлит в подполье, как поток подо льдом. Всё передовое понимает, что рано или поздно этот поток вырвется на поверхность и затопит просторы России, смоет с неё мерзость, грязь и насилие. И кто знает – может быть, и вы, Варенька, вольётесь в этот поток и будете рушить прошлое…

Впервые Варя слушала подобные высказывания Краснушкина, и говорил он сегодня как-то необычно, взволнованно, мечтательно, с какой-то страстной убеждённостью.

– Я не узнаю вас, Иван Павлович, – промолвила несколько изумлённо Варя. – Кто бы мог подумать, что в вас кроется революционер.

Краснушкин улыбнулся, вздохнул.

– Ну, что вы, какой я революционер. До революционера мне далеко. Чтобы стать борцом революции, надо ещё многое сделать. Доверюсь вам, Варенька, я знаком с некоторыми из них. Если бы вы знали, что это за люди! Какие отважные, честные, благородные сердца! Сколько в них ненависти к царизму и любви к простому народу! Сколько в них готовности к самопожертвованию!

– Познакомьте меня с кем-нибудь из них! – попросила Варя.

– Не могу, коллега, не смею подвергать их риску, – возразил Краснушкин.

– Вы не верите в меня?

– Не обижайтесь, но пока что – не верю.

Варя насмешливо взглянула на зятя.

– Странно, коллега, что вы, знающийся с революционерами, посещаете дом министерства внутренних дел…

– Представьте себе, дорогая моя свояченица, что приходится бывать даже в департаменте полиции, – невозмутимо ответил Краснушкин. – Кстати, за несколько минут до встречи с вами я как раз находился у жены самого директора департамента полиции. Его жена, молодящаяся сорокалетняя бабёнка, всё время настойчиво изыскивает у себя разные недуги, причём не признаёт никаких врачей, кроме меня. Я время от времени созываю консилиумы, чтобы отыскать хоть какую-нибудь хворь у этой абсолютно здоровой женщины. Сегодня один из таких очередных консилиумов «приговорил» мою пациентку к поездке в Киссинген[37] на полгода. Этот приговор пришёлся по душе больной, но привёл в уныние её супруга. Для поездки нужно очень много денег, и сенатору придется поглубже запустить лапу в казённую мошну… Он и так, бедняга, немало порастратился на нас, эскулапов.

– Послушайте, уважаемый Иван Павлович, перебила его Варя. – Почему вы не скажете прямо этой дуре, что она здорова? Зачем вы потакаете её капризам, зря тратите своё время? Ведь вы же умный, честный человек, а ведёте такую нечистоплотную игру со своей совестью! Я, например, никогда не стала бы врачевать таких особ, как ваша пациентка.

– Презренный металл… Без него, увы, не обойдёшься, – заметил Краснушкин.

– И вам не стыдно говорить об этом? – спросила с укором Варя. – Ведь вы неплохо получаете в своей части, живёте на всём готовом у моих родителей и ещё до поздней ночи бегаете по больным.

– Врач, прежде всего, силён своей практикой, – ответил Краснушкин. – Чем её больше, тем скорее он приобретёт необходимый медицинский опыт. Как правило, после окончания университета большинство молодых врачей знает куда меньше, чем опытный фельдшер. И только потом постепенно мы приобретаем необходимые знания.

– Ну и приобретайте их на Выборгской стороне! – посоветовала Варя. – Там настоящих больных куда больше, чем здесь.

– Беда в том, что там зачастую люди не в состоянии купить нужных лекарств, и больные предпочитают обращаться к знахаркам. Те лечат по дешёвке и лекарства дают грошовые.

– Значит, и вы, врачи, должны приходить к больному с необходимыми лекарствами, – подсказала Варя.

– Но аптеки-то не отпускают лекарства бесплатно! Кроме того, платный врач будет иметь там самую мизерную практику.

– Лечите даром…

– И ещё покупать за свой счёт лекарства? – спросил Краснушкин. – Тут, дорогуша, нужны деньги, и при большой практике – порядочные. Согласны?

– Я не подумала об этом, – призналась Варя.

– А я всё давно продумал, – сказал Краснушкин. – Поэтому-то и лечу здешних бездельников от ожирения и выдумываю им всякие страшные болезни. За это они платят мне деньги, а я ежедневно трачу эти деньги на своих больных на Выборгской стороне. И скажу вам, Варенька, совесть нисколько не мучает меня, что я обманываю ожиревших богачей. Там, на Выборгской стороне, как и в любом другом рабочем районе Питера, живут настоящие люди. Я полюбил их и готов отдать им все свои знания, весь свой опыт. Это именно те люди, которые, я верю, ринутся со временем на угнетателей и сметут их с лица земли. Я помогал и буду помогать им хотя бы тем, что вырываю их из грязных рук знахарок и невежества.

– Не кажется ли вам, коллега, что вы киваете и нашим, и вашим? Смотрите, как бы не сесть меж двух стульев в огромную лужу, – предупредила Варя. – Я так действовать не могу. Иду к цели прямо, кратчайшим путем.

– Прямая линия только в геометрии – кратчайшее расстояние, а в жизни прямой-то путь бывает ой как извилист! – философски заметил Краснушкин…

Они вышли на Невский проспект, уже по-вечернему залитый светом многочисленных электрических фонарей. Широкие тротуары были запружены народом. Настал тот час, когда сотрудники многочисленных учреждений расходились по домам. Трамваи были переполнены. В кафе и кондитерских толпилось множество народа…

– Как чудесен сейчас Невский! – восторженно проговорил Краснушкин. – После полудня здесь фланировал весь так называемый «большой свет». Праздные толстые матроны с худосочными любвеобильными дочками; хлыщеватые гвардейцы – охотники за вдовыми купчихами; кокотки, высматривающие богатых маменькиных сынков. А сейчас Невский заполнен трудовым людом – здоровым, могучим, жизнерадостным, несмотря ни на что. Ему принадлежит будущее! Они поднимутся, вот увидите – поднимутся! – заключил Краснушкин с глубокой убеждённостью.

– Вы верите, что повторение девятьсот пятого года неизбежно? – спросила Варя.

– Верю, – ответил Краснушкин. – Но это будет не простое повторение. Тогда победил царизм, в будущем – народ раздавит его.

– Боюсь, как бы заодно не растоптали бы и нас с вами, – заметила Варя.

– И раздавят, если мы будем стоять на пути, – спокойно ответил Краснушкин. – Мы должны помогать им.

– А не приведёт ли то, что пророчите вы, к хаосу, к братоубийству, к страшному кровопролитию? – задумчиво, с внутренним содроганием промолвила Варя.

– Значит, пусть всё останется так, как было? – осуждающе взглянул на неё Краснушкин. – Разве это возможно? Посмотрите, как живёт народ на Выборгской, и вам станет ясно, что долго так жить они не захотят.

– Иван Павлович, я вам верю. Вы говорите то, что я чувствую сама, о чём не раз думала. Мне часто недостаёт такого разговора… по душам. Серёжа меня не понимает. Мало понимает. Мои терзания ему кажутся смешными или просто блажью. Я и сама многого не понимаю. А с кем поговоришь? Вот и делаю глупости, как сейчас с Юдифью. Хочу как лучше, а получается как хуже.

Варя наклонила голову. Уголки рта обиженно и горько опустились. Она медленно поднесла руку, затянутую в перчатку, к подбородку, прикусила указательный палец зубами. Во всей её позе было столько милого, по-детски трогательного, что Краснушкин залюбовался ею.

– Брать палец в рот, тем паче – в перчатке, негигиенично. Это запрещают даже детям, а врачам и подавно? – ласково взяв Варину руку и, задерживая её в своей, проговорил Иван Павлович. – Вы славный человечек, Варенька. И мне приятно, очень радостно это видеть. Простите мои, может быть, не всегда уместные шутки. Мне казалось, что все ваши метания, поиски – просто забава интеллигентной барыньки. Ещё раз простите меня. Я вижу, что был неправ. Вот вам моя рука, – он крепко сжал Варину руку.

Они помолчали. Варя подняла свои глаза и, увидев добрый взгляд чуть прищуренных тёмных глаз Ивана Павловича, улыбнулась. Домой уходить не хотелось. Ей было просто и легко с этим человеком, ясно и почему-то немного тревожно.

– Иван Павлович, – наконец, тихо проговорила она, – странно: мы давно знаем друг друга, а познакомились, в сущности, только сейчас. Я рада, что мы будем дружить… рада, что у меня будет друг и советчик. А я постараюсь поумнеть, чтобы не быть вам скучной, – лукаво улыбнувшись, закончила она. – Теперь я пойду, хотя честно скажу – идти что-то не хочется. Мне с вами хорошо. И не провожайте меня. Лучше я одна. Тут же недалеко.

Варя медленно вынула руку из тёплых ладоней Краснушкина, улыбнувшись, кивнула головой и легко зашагала по тротуару. Она оглянулась. Иван Павлович стоял на прежнем месте, смотрел ей вслед.

Глава 18

В ту ночь Варя почти не спала. Она то беспокойно ворочалась в постели, то, заложив руки под голову, подолгу лежала, вперив взгляд в темноту. Мысли громоздились одна на другую, гнали сон. В памяти всё всплывали угрозы Лоринговен, истеричные выкрики Юдифи, сходка в университете, обвинения в связях с полицией… Вспоминался неожиданный разговор с Краснушкиным, теплота его рук. От этого воспоминания становилось легко и радостно. Не хотелось думать о страшном, тревожном. Казалось, что всё будет хорошо.

С головной болью Варя пришла на следующее утро в институт. Каково же было её удивление, когда в анатомичке она увидела Юдифь, которая как ни в чём не бывало занималась на своём обычном месте. Что особенно поразило Варю, так это дружеский кивок Юдифи в её сторону. Сухо ответив, Варя занялась своей работой.

Вскоре перед ней упала маленькая записка. Это писала Юдифь. Она извинялась за вчерашнюю грубость и просила разрешения зайти к Варе на квартиру для подробных переговоров.

Первым побуждением Вари было решительно отклонить попытку Блюмфельд восстановить прежние дружеские отношения, но затем в её сердце взяло верх чувство жалости к бедной и одинокой еврейской девушке, и она пригласила Юдифь к себе на ужин. Прочитав ответ, Юдифь взглянула на Варю благодарными глазами и радостно улыбнулась.

В это время к столу Вари подошёл Горемыкин. Несколько минут он молча наблюдал за тем, как она препарировала труп, потом скривил губы в едкой усмешке:

– Может быть, вы объясните, госпожа Звонарёва, зачем вы произвели резекцию сердечной сумки именно так?

Слушая исчерпывающий ответ Вари, он что-то отмечал в своей записной книжке. Надменная усмешка не сходила с его тонких губ. Задав Варе ещё ряд вопросов, он заявил во всеуслышание, что её ответы не удовлетворили его и что ей придётся пересдать зачёт.

– По-моему, я знаю значительно больше того, что полагается по курсу, и свободно могу сдавать за четвёртый курс, господин профессор, – покраснела Варя.

– Это – по-вашему, – отрезал Горемыки. – А по-моему, вы не усвоили того, что полагается знать второкурсницам. Спорить с вами я не собираюсь. Вы имеете право опротестовать мою оценку у директора и попросить его назначить комиссию для проверки правильности моей оценки.

Варя демонстративно швырнула ланцет на стол и, сняв белый халат, пошла к Вениаминову. Тот не внял её жалобе.

– Ещё ни разу в моей практике не было, чтобы студентка, получившая неудовлетворительную оценку, считала её правильной, – сказал он сухо. – Мне то и дело приходилось бы назначать комиссии для проверки подобных заявлений. Профессор Горемыкин требователен в отношении своего предмета, и я должен только поддерживать его, а не дискредитировать в глазах студентов.

Варя поняла всю бесполезность дальнейшего разговора с директором, вернулась в анатомичку и, стиснув зубы от бешенства, принялась снова готовиться к зачёту. Довольно часто она ловила на себе насмешливо-торжествующий взгляд Горемыкина и готова была запустить в него табуретом…

Дома она сообщила Сергею Владимировичу, что Блюмфельд придёт к ним на ужин.

– Дело твоё, – пожал плечами Звонарёв, – но после вчерашнего я на твоём месте ни за что не приглашал бы её в свой дом…

Варя настаивала на своём.

– Спроси, по крайней мере, у Ивана Павловича, что он скажет по этому поводу, – посоветовал Сергей Владимирович. – Наживёшь ты беды, чует моё сердце.

Доктор сразу же решительно высказался за приглашение Юдифи и пообещал обязательно быть у Звонарёвых.

– Хочу посмотреть на эту очаровательную Суламифь, – объявил он по телефону.

– Иван Павлович, – попросила Варя, – приходите с Ка-тей. Я её давно не видела. – Она отошла от телефона. – Итак, сегодня вечером у нас всё же состоятся своеобразные политические смотрины, – сказала мужу Варя и как бы между прочим сообщила: – Кстати, я сегодня срезалась по хирургической практике, должна пересдавать зачёт через две недели. Этот Горемыкин продолжает-таки сводить со мной счёты.

– Не миновать ему новой встречи со мной, – угрожающе пробурчал Звонарёв.

– Нет уж, в мои учебные дела не вмешивайся, – запротестовала Варя. – Следующий раз я постараюсь не ударить в грязь лицом…

Чета Краснушкиных прибыла к Звонарёвым точно в назначенное время.

– Где же ваша прекрасная Суламифь? – справился Иван Павлович, едва переступив порог гостиной. – И как это только Варенька может впускать её в дом? А вдруг Серёжа влюбится? Быть тогда беде!

– Да она косая и косноязычная, – крикнул было Вася, но тут же получил звонкую затрещину от Вари.

– Поделом тебе, атаман-разбойник, – назидательно проговорил Сергей Владимирович. – Никогда не суйся в дела взрослых.

Вася, как и подобает «мужчине», стоически снёс наказание, но зато Надюшка, наблюдавшая эту стремительную экзекуцию, расплакалась так, будто ударили не Васю, а её.

– Надюшенька! Что с тобой? – бросились успокаивать её Варя и Катя.

– Вылитая мама: то же самое выражение милого лица, когда Варенька хочет кого-либо наградить очередной оплеухой, – с улыбкой заметил доктор.

Сёстры с Надюшкой ушли в спальню, а мужчины – в кабинет Звонарёва.

– Ну как, по-твоёму, обстоят Варины дела? – справился Сергей Владимирович у Краснушкина.

– Тебе, как мужу, это должно быть известно лучше, чем мне, – подкусил его доктор. – Я, например, могу сказать, что у Кати всё в полном порядке. Единственно, что её беспокоит, так это отсутствие ребёнка. Но об этом, прежде всего, должен позаботиться я сам.

– Варя человек иного склада! – сказал Звонарёв. – Я часто даже не понимаю, что её обижает или раздражает, поэтому придерживаюсь мудрой тактики – перемелется, мука будет! Что же касается тех неприятностей, с которыми она встретилась в институте, то мне кажется, они не столь серьёзны, чтобы её исключили из института. Конечно, при создавшейся обстановке ей было бы лучше перевестись в другое учебной заведение.

– Надо до конца выяснить, кто вдохновляет эту кампанию против Вари, – вставил Краснушкин.

– А тут и выяснять нечего. Горемыкин! – уверенно заявил Звонарёв.

– Я тоже думал вначале так, но узнав, что Горемыкин страшный трус, оставил эту мысль, – ответил Краснушкин. – Вряд ли Горемыкин рискнёт писать доносы на Варю, зная, кто её отец. Смею уверить, что в департаменте полиции хорошо знают цену агентурным сведениям и тщательно их проверяют, если они относятся к более или менее известным лицам.

– Любопытно, откуда ты это знаешь? – поинтересовался Звонарёв.

– От самого начальника департамента полиции. Я лечу его жену и не раз имел возможность мимоходом выяснить некоторые интересующие меня вопросы, – объяснил доктор.

– А на Выборгской стороне знают об этой вашей врачебной деятельности? – спросил Звонарёв и добавил вполголоса: – Мне говорили о кое-каких ваших связях с «неблагонадёжными» пролетариями.

– Мало ли сплетен! – развёл руками Краснушкин. – Во всяком случае, тому, кому это нужно, моё знакомство с начальником полиции не претит…

Пока мужчины беседовали в кабинете, Катя и Варя обсуждали свои женские дела. Сёстры встречались редко и большей частью ограничивались телефонными разговорами. Внешне сходные, они сильно разнились по характеру. Спокойная, рассудительная Катя никогда не вступала в горячие споры и бывала сдержанной при любых, даже самых острых жизненных ситуациях. Её как старшую сестру с детства ставили в пример Русе и Варе. Это сильно раздражало самолюбивую Варю. Она невзлюбила Катю и в детстве постоянно издевалась над ней, часто доводя до слёз. Какие только клички не сыпались на голову Кати: и «кисло-сладкое тесто», и «кислая капуста», и «гречневая размазня»… Стараясь умилостивить сестру, она отдавала ей свои пирожные, игрушки, куклы. Варя охотно съедала пирожное, быстро ломала игрушки, кукол же не любила и попросту отказывалась от них.

Выйдя в семнадцать лет замуж, Варя уже в восемнадцать родила ребёнка и сразу как бы обогнала по возрасту сестру.

Катю давно сватали, но она всем отказывала.

Краснушкин познакомился с ней у одной из своих пациенток. На другой день он уже нанёс визит Белым, и, оставшись наедине с Катей, тут же сделал ей предложение. Ошеломлённая его напористостью, шумливостью и непосредственностью, Катя совершенно растерялась.

– Я вас совсем не знаю, Иван Павлович, – смущённо промолвила она.

– И я вас знаю не больше, – взволнованно сказал доктор. – Но я убеждён, что вы и есть именно та, которую искало моё сердце. После свадьбы мы проведём медовый месяц на Кавказе, среди гор, лесов, у моря…

– Я должна поговорить с родителями, – пробормотала Катя.

– Говорить будем вместе! – не давал ей опомниться Краснушкин.

Вечером он уже вёл переговоры с её родными.

– Ты-то любишь Ивана Павловича? – спросила дочь Мария Фоминична.

– Право, не знаю, что и сказать, – пожала плечами Катя.

– Зато я твёрдо знаю, что Екатерина Васильевна души во мне не чает, – шутливо заявил Краснушкин.

– Вам бы, доктор, командовать кавалерийским полком! – громко рассмеялся Белый.

Как всякий военный, он ценил ум, быстроту, находчивость и решительность. Всем этим Краснушкин был наделён с избытком. Но выбиться в люди было трудно. Сын крестьянина, выходец из бедняков, он не располагал никаким состоянием. Это, однако, не смутило Белых. Они по себе знали, что, обладая энергией и ясным умом, можно хорошо прожить и без богатого наследства.

Так Катя стала женой Краснушкина.

После свадьбы молодожёны частенько бывали у Звонарёвых, и доктор произвёл на Варю прекрасное впечатление, и хотя они пикировались почти беспрестанно, Варя видела в зяте свой идеал – доктора, беззаветно отдающегося своей работе. За это она прощала ему даже его специальность – терапию, к которой как будущий хирург относилась свысока. Именно благодаря Краснушкину Варя и к Кате стала относиться снисходительнее и мягче. Сёстры больше сблизились, стали лучше понимать друг друга…

– Да, у тебя много неприятностей, – с глубоким участием сказала Катя, выслушав рассказ сестры об её институтских делах.

– Знать бы наверняка, кто мутит воду, – промолвила задумчиво Варя, – тогда легче было бы бороться.

– Может быть, эта Блюмфельд и есть последнее невыясненное звено в цепи всех неприятностей? – заметила Катя.

– О, сестрёнка, да ты научилась точно выражать свои мысли! – одобрительно воскликнула Варя.

– А ты – говорить комплименты вместо дерзостей, – не осталась в долгу старшая сестра.

Они рассмеялись и закончили свой разговор поцелуем.

– Пойдём, пожалуй, к нашим муженькам, – предложила Варя. – Мне кажется, что они такие же разные, как и мы.

– Вернее, они оба дополняют нас с тобой, – поправила её Катя. – Ваня придаёт мне энергию и уверенность в своих силах, а Серёжа сдерживает твои чрезмерно экспансивные порывы.

Оставив Надюшу на попечении няни, Варя и Катя отправились к мужьям.

– Ну как, не соскучились без нас? – спросила Варя, входя в кабинет.

– И соскучились, и отдохнули, – ответил, улыбнувшись, Краснушкин.

В это время в передней задребезжал звонок.

Глава 19

Юдифь пришла тщательно причёсанная, в поношенном, но хорошо отглаженном тёмном платье с кружевным воротником.

– Можно подумать, что вы собрались на бал, – улыбнулась Варя, пожимая руку гостье.

– Мне ни разу в жизни не приходилось бывать на балах, – грустно потупилась Юдифь.

Варя провела её в кабинет, где представила Краснушкиным.

– А мы уже встречались с вами, – сказал доктор, приветствуя Блюмфельд.

– Где? Когда? Я вас совсем не помню, – смутилась Юдифь.

– На Охте – кажется, в сентябре, у Вольштейн, – напомнил Краснушкин.

– Так вы доктор Краснов? – улыбнулась Юдифь.

– Краснушкин, с вашего разрешения! – уточнил доктор. – Я напомнил вам о Вольштейнах, чтобы вы чувствовали себя здесь так же свободно, как у них.

– Вы ведь не еврей? – спросила Юдифь.

– Чистокровный русак, – ответил доктор.

– Какое это имеет значение? – пожал плечами Сергей Владимирович. – Разве вы, Юдя, не считаете нас, русских, – в данном случае я имею в виду себя и Варю, – своими друзьями? Или вы всё ещё верите клевете, что Варя агент полиции?

Юдифь приложила руку к пылающей щеке.

– Мне очень стыдно… Стыдно, что я могла поверить в эту ложь и обидеть Варю. Какой мерзкой, должно быть, выглядела я вчера… Простите меня, Варя!

– Полноте, Юдифь… Это было позавчера…

– Вчера или позавчера, всё равно это было низко, – самобичующе продолжала Юдифь. – Боязнь потерять место в институте, угодничество перед никчёмными людьми… Всю ночь я проревела в слезах… И когда все слёзы иссякли, я с какой-то особой силой почувствовала в себе человека. Я не буду больше унижаться, никогда, ни за что. Разве у еврейки не такая же душа, как у других людей? – воскликнула она вопрошающе.

– Спокойнее, коллега, – с дружеским участием взглянул на неё Краснушкин. – Ведь вы будущий врач, а врачам нужны хорошие нервы.

– Вряд ли я буду врачом, – усмехнулась Юдифь. – Меня уже никто не заставит поступиться совестью, как тогда, перед сходкой в университете. Мне пригрозили исключением из института и заставили пригласить Варю побывать на сходке и уговорить её принять участие в подаче студенческой петиции министру.

– Кто поручил вам это сделать? – нахмурился Сергей Владимирович.

В глазах Юдифи появился страх, но она тотчас же подавила его.

– Представительницы союза монархической молодёжи.

– Другими словами – черносотенная свора, – понимающе кивнул Звонарёв и неожиданно спросил: – Лоринговен, Упорникова?

– Они! – подтвердила Юдифь.

– Собственно, мы об этом уже догадывались и раньше, – заметил Краснушкин. – Очень хорошо, коллега Блюмфельд, что вы нашли в себе мужество отречься от этой компании. Вы, вероятно, слыхали о разоблачении известного провокатора Евно Фишелевича Азефа[38], а также его сподвижника по провокациям Ландезена-Гартинга[39]. Оба они действовали именно таким образом, как и вы. Центр приказывает, а агенты под страхом смерти обязаны выполнить его распоряжения. Центр неуязвим, а агенты попадают в лапы жандармов и в Сибирь, на каторгу. Они и не подозревают, что, действуя по указке центра, они лишь выполняют задание департамента полиции и заранее обречены на провал.

– Как же это можно? – ужаснулась Варя.

– Я не думаю, что Юдифь могла бы пойти по этому пути, – сказала Катя.

– Увы, я уже было встала на этот путь, – вырвалось с содроганием у Юдифи.

– Вы вовремя спохватились, – продолжал Краснушкин, – а с Евно Азефом и Ландезен-Гартингом случилось иначе. Оба ярые социалисты-революционеры стали предателями. Особенно примечательно, что будучи агентом охранки Азеф организовал убийство министра внутренних дел Плеве и убийство великого князя Сергея Александровича…

– Всё это поистине фантастично и чудовищно, – недоверчиво промолвил Звонарёв. – Служить в полиции и убивать великих князей!

– Нет, Серёжа, никакой фантазии, хотя и чудовищно, – заявил Краснушкин. – Бурцев[40], разоблачивший Азефа и Ландезена, человек солидный и на разоблачение провокаторов потратил много средств и времени. Немало помог ему бывший директор департамента полиции Лопухин[41], который за разглашение секретов полиции угодил на каторгу.

– Удивляюсь, откуда тебе, врачу, известно всё это? – вздохнула Катя. – Ты как будто так далёк от политики…

– Конечно, дорогая, – проговорил Иван Павлович, – политика – не моя стихия. – Он достал папиросу, медленно закурил и, взглянув на Варю, улыбнулся ей. – Но не забывай, Катенька, что врачу приходится сталкиваться с множеством людей. Он не только лечит, но и невольно слышит то, о чём говорят больные и окружающие их лица.

– И всё же я не столько боюсь за себя, сколько за Юдифь, – сказала встревожено Варя. – Будет ужасно, если её исключат из института.

В 1905 году Лопухин был назначен губернатором Эстляндии. Неприятие сугубо полицейских методов борьбы с революцией позволило призвать революционных рабочих организовать вооружённые отряды для помощи полиции в борьбе с погромщиками. Был обвинен в попустительстве революционному движению и уволен с причислением к Министерству внутренних дел. По возвращении в Петербург Лопухин фактически оказался в лагере оппозиции и, проведя собственное расследование, в 1906 году выступил с разоблачениями деятельности Департамента полиции. Результаты своих расследований изложил в книге «Из итогов служебного опыта. Настоящее и будущее русской полиции», изданной в 1907 году. Известный петербургский журналист В. Л. Бурцев, издававший в то время исторический журнал «Былое», не раз обращался к Лопухину с просьбой написать для этого журнала воспоминания, но Лопухин отказывался, не желая разглашать то, что разглашению не подлежало. Однако, разобравшись, что полиция через своего агента оказалась прямо причастна к убийству Плеве и великого князя Сергея Александровича, был этим потрясён и подтвердил роль Азефа в этих событиях. За что был арестован по обвинению в государственной измене (выдаче государственной тайны) и препровождён в «Кресты». В апреле 1909 года предстал перед судом. Сенат заменил каторгу ссылкой в Минусинск; в 1911 году Лопухин был частично помилован, переехал в Красноярск; в 1912 году ему было разрешено поселиться в Москве, где он занимался адвокатской практикой, а позже стал вице-директором торгового Сибирского банка. После Октябрьской революции Лопухин некоторое время оставался в России; новая власть претензий к нему не имела, но в 1920 году с разрешения советского правительства эмигрировал во Францию. Умер в Париже от сердечного приступа.

– Но что поделаешь? – безнадёжно спросила Юдифь. – Заискивать, унижаться, по-прежнему топтать своё человеческое достоинство?

– А не лучше ли вам в институте, на людях, не дружить с Варей? – подсказал Краснушкин. – Пусть эти Лоринговены думают, что между вами и Варей пробежала чёрная кошка. Поверьте, они не будут тогда использовать вас в провокационных целях.

– Это, пожалуй, резонно, – согласился Сергей Владимирович. – Особенно если учесть, что за вами и Варей установлена слежка.

– Когда же, наконец, кончится это ужасное время?! – с горечью воскликнула Варя.

– Времена бывали и хуже, но подлей – не было[42], – сказал Краснушкин. – Поэтому рекомендую вам, Варенька, и вам, коллега Блюмфельд, держать свою дружбу в тайне, не общаться в институте и быть весьма бдительными. Ну а в случае какой-либо опасности, грозящей другу, разумеется, надо любой ценой оповестить его…

– Спасибо вам, доктор, за искренние, дружеские советы! – тепло поблагодарила Юдифь Краснушкина. – Верите, как-то спокойнее стало на душе…

– Ну и слава богу! – улыбнулся Звонарёв. – Во всяком случае, теперь ясно, откуда веет опасностью.

– Боже, боже, как стыдно таить от мерзавцев даже дружбу! – усмехнулась Варя. – Ведь это трусость, поймите, трусость!

Звонарёв неодобрительно покачал головой.

– Нет, Варя, это не трусость. Трус тот, у кого заячья душа. А разве можно назвать трусами революционеров? Эти сильные духом люди тоже сейчас таятся от мерзавцев, уходят в подполье отнюдь не из-за страха, а чтобы собраться с силами и продолжать борьбу…

Краснушкин громко захлопал в ладоши и рассмеялся.

– Браво, браво инженеру Звонарёву! Уж не вы ли, Варенька, вдохнули в него столь революционный дух?

– Хватит, что у меня жена бунтарка! – махнул рукой Сергей Владимирович…

Хозяйка пригласила всех в столовую, где уже был приготовлен ужин. За столом уговорились не затрагивать политических вопросов. На этом особенно настаивала Катя.

– Ну хотя бы немного о музыке, о поэзии или, на самый худой конец, о новых открытиях, – попросила она.

– Могу рассказать о новейшем способе лечения чесотки, – шутливо предложил Краснушкин.

– Как тебе не стыдно говорить такое за столом, – бросила ему укоризненно Катя.

Наконец как-то случайно завязался общий разговор об успехах авиации за границей, о полётах американцев братьев Райт[43], французов Сантос-Дюмона[44] и Фербера[45], датчанина Элехамера[46].

– Мы и тут отстаём с первых же шагов от других стран, – вырвалось с досадой у Вари.

– И самое обидное то, что первые-то шаги сделаны у нас, – подчеркнул Звонарёв. – Ломоносов, Лодыгин[47], Можайский[48], Циолковский… Сколько смелых проектов, замечательных замыслов, и всё это держится у нас под спудом… А в это время идеями наших учёных пользуются иностранные дельцы… Частная инициатива у нас слишком слаба, нет нужных капиталов, а заграница нам их не даёт. Ей выгоднее будет продавать нам готовые аэропланы, чем создавать у нас авиационные заводы… Словом, мы начинаем скатываться на положение Турции, Китая и других отсталых стран или даже колоний.

– К сожалению, это горькая истина, – подтвердил Краснушкин. – У нас уже давно нет самостоятельной внешней политики. Она диктуется нам парижскими банкирами.

– Куда же смотрят царь и его министры? – спросила Юдифь.

– Они-то и продают нашу самостоятельность французам за те займы, которые мы оттуда получаем для подавления внутренних беспорядков, – загорелся Краснушкин. – Только наивные и весьма недалёкие люди могт думать о том, что те же французы дают нам деньги из чувства глубокой дружбы или за наши прекрасные глаза. Нет. Нам приходится расплачиваться политическим и экономическим порабощением…

– Боже, опять политика! – закатила глаза Катя и, прервав мужа, начала делиться впечатлениями о последних концертных выступлениях Шаляпина, Собинова и Неждановой. Разговор о музыке затянулся допоздна…

Первой ушла Блюмфельд. Прощаясь с ней, Звонарёвы приглашали её заходить почаще.

– Спасибо за приглашение, но я постараюсь бывать у вас только при крайней необходимости, – сказала Юдифь. – Не хочу подводить Варю. Больше буду звонить к Сергею Владимировичу на работу, как бы по его личным делам…

Когда она ушла, Варя поинтересовалась, какое впечатление осталось о Юдифи у Краснушкиных.

– Она довольно застенчива и скрытна, – определила Катя. – Заметьте, весь вечер она меньше говорила, а больше слушала.

– И всё же Юдифь молодец, что пришла и объяснила все! – сказал Краснушкин. – Мне кажется, она честная девушка, не способная ни на какие подлости. Я сказал бы даже, мужественная. Ведь протест за её человеческое достоинство может дорого обойтись ей.

– Я верю ей! – твёрдо промолвила Варя.

– Верить – не такая уж заслуга. Надо знать, а не верить, – наставительно произнёс Краснушкин.

– Значит, ты и мне не веришь? – поддела его Катя.

– Что ты, что ты, бог с тобой! – замахал руками доктор. – Лучшей жены, чем ты, мне никогда не сыскать.

– Видишь, как настоящие мужья ценят своих жён – не то что ты! – обернулась Варя к Звонарёву.

– Чем же Серёжа не нравится вам? – спросил Краснушкин.

– Слишком спокоен и хладнокровен, – пожаловалась Варя. – Иногда мне хочется, чтобы он даже побил меня, лишь бы вышел из своего равнодушного состояния.

– Только такой уравновешенный муж и нужен тебе, иначе беда, накуролесишь бог знает что! – заключила Катя.

Глава 20

По пути в Питер Блохин остановился на несколько дней в Москве. Ехать в столицу под своей настоящей фамилией он опасался: слишком приметна она. Да и жандармы, конечно, не забыли того, как он вывез на тачке генерала Майделя. «Попадись только в руки полиции, и она раздует дело, припишет сотни небылиц и других преступлений, чтобы только отправить меня куда-нибудь подальше, в Сибирь», – соображал Блохин.

Нужен был паспорт на чужое имя. Но где достанешь его? Прежде всего, он отправился на квартиру Серёгина, на Пресню, но Серёгин уже давно выехал оттуда. Соседи, знавшие Серёгина, не могли сказать Блохину – то ли он остался в Москве и только переменил квартиру, то ли совсем покинул Москву. Блохин не знал ни одного явочного адреса, а пускаться в розыск Серёгина по Москве было рискованным делом: или на шпика нарвёшься и сразу угодишь в лапы к жандармам, или же подпольщики посчитают его за агента полиции и тогда тоже несдобровать. Если бы у Блохина были знакомые в Москве, тогда не пришлось бы болтаться по улицам и ночлежкам. Но бродячий образ жизни, да ещё с бумагами Гордеева в сундуке, был весьма рискован.

Обдумав и взвесив всё, Блохин решил ехать в Питер наудачу. Там у него было больше знакомства, было куда снова голову приклонить. Если и не удастся сразу разыскать Ивана Герасимовича, то ему были известны адреса других большевиков. А через них не так уж трудно будет связаться с подпольным комитетом. Только бы не нарваться на кого-либо из доносчиков с тех заводов, где приходилось Блохину работать. Правда, его теперь было трудно узнать: кустистая рыжая борода – точно такая, с какой он вернулся из Японии, изменила его облик до неузнаваемости…

…В столицу Блохин прибыл с вечерним поездом и прямо с вокзала направился на Петроградскую сторону к Звонарёвым. Шёл он больше малолюдными улицами, чтобы не встретиться с кем-либо из знакомых.

Вот, наконец, и дверь квартиры Звонарёвых. Волнуясь, Блохин робко позвонил. Дома ли? Или, может быть, переехали на другую квартиру, как Серёгин? Не изменились ли? Может, напуганные репрессиями, и не пустят в дом? Тогда придётся идти в другое место…

Дверь отворилась. На пороге появилась Варя.

– Филипп Иванович, наконец-то! – радостно воскликнула она. – Заходите, дорогой. А мы уже больше недели ждём вас. Шура написала нам о вашем отъезде, а вас всё нет и нет!.. И Оленька гостит у нас, – сообщила она.

– Ольга Семёновна? – расплылся в довольной улыбке Блохин.

– Она самая!

– И Борис Дмитриевич?

– Нет, он остался в Батуме, – разочаровала Блохина Варя.

И Звонарёв, и Ольга Семёновна встретили его, как старого друга. Звонарёв расцеловался с Блохиным, шутливо потрепал его за огненную бороду.

Пошли расспросы о жизни в деревне, о Шуре, детях. Блохин, в свою очередь, интересовался столичными новостями.

– А как живётся в Батуме Борису Дмитриевичу? – спросил он у Ольги Семёновны. – Уж больно соскучился я по нему.

– Он вас частенько вспоминает, – ответила Борейко. – Как разговоримся об Артуре, так он обязательно и вздохнет: «А ведь славные люди были у меня на Утёсе, Оля! Где-то сейчас наш Блоха?..»

– И он сам был славный командир у нас, – проговорил с уважением Блохин. – За ним любой солдат пошёл бы в огонь и воду. Ведь вот и офицер, а как простого солдата любил!

– И теперь он такой же! – заметила Ольга Семёновна.

Как выяснилось из разговора, она приехала в Питер сделать кое-какие покупки для себя и для детей и повидаться со Звонарёвыми.

– Повезло мне и вас увидеть, Филипп Иванович, – с искренней радостью проговорила Оля. – Будет что рассказать о вас Боре. Слышала я тут от Сергея Владимировича, как вы генерала хотели в луже утопить…

– Не утопить, а малость искупать, – поправил Блохин. – И пришлось потом без оглядки бежать отсюда…

– Полиция до сих пор интересуется тобой, – предупредил Сергей Владимирович. – С месяц тому назад спрашивали меня, откуда я знаю тебя. Майдель уши всем жандармам прожужжал, что ты поступил на завод по моей протекции.

– Вот и вам неприятность, – виновато произнёс Блохин. – Разумеется, этот номер с тачкой был глупостью… Словом, жить мне здесь, в Питере, пока нельзя. Это ясно.

Сергей Владимирович посоветовал Блохину на время выехать в Обухово или в Колпино, где заводы были загружены крупными заказами военно-морского ведомства.

– Работы там хоть отбавляй. Высококвалифицированные рабочие неплохо зарабатывают. А таких специалистов, как ты, – поискать! – убеждал инженер.

– Что ж, видимо, так и сделаю, – решил Блохин. – День-два потолкусь по городу, повидаюсь кое с кем и махну за город.

– Может, к нам в Батум поедете? – спросила Ольга Семёновна. – Там Боря поможет вам устроиться. Я уезжаю завтра ночью, вот и составьте мне компанию…

– Оно, может, и в Батум придётся ехать, – не возражал Блохин. – Поговорю, посоветуюсь с нужными людьми, как и что…

– Кто же они, эти нужные люди? – поинтересовалась Ольга Семёновна.

– Да есть тут у меня такие знакомые, – уклончиво ответил Блохин. – Работал с ними до отъезда, ну и теперь хотел их разыскать…

После ужина Блохин начал собираться.

– Если можно, пусть мой сундучок побудет у вас, а я пойду? – сказал он Звонарёвым.

– Это куда же ты пойдёшь на ночь глядя? – строго посмотрел на него Звонарёв.

– Стеснять вас неохота, – засмеялся Блохин.

– И тебе не стыдно? – спросил с укором Звонарёв. – Значит, такими нас друзьями считаешь? Нет, брат, никуда я тебя не отпущу. Запомни, можешь жить у меня столько, сколько тебе понадобится. Понял?

– Понял, Сергей Владимирович, – благодарно улыбнулся Блохин.

На следующее утро он проснулся чуть свет. Достав из сундучка бумаги Гордеева и не дожидаясь завтрака, он попросил выпустить его. На улицах стоял густой туман, насыщенный холодной сыростью. По тротуарам и мостовым группами и в одиночку шли на фабрики и заводы рабочие. Из тумана долетал непрерывный говор, слышались выкрики, смех, ругань.

Через полчаса Блохин был у явочной квартиры подпольного комитета на Выборгской стороне. Не останавливаясь у подъезда, он на всякий случай прошёлся до ближайшего угла и здесь едва не столкнулся нос к носу с городовым.

– Ты что же это прямо на людей прёшь! – рявкнул полицейский.

– Извините, вашбродь, на завод тороплюсь, не заметил, – выпалил скороговоркой Блохин.

– Ну-ну, проваливай, – снисходительно сказал городовой.

Блохин прошёл ещё с полквартала и, прежде чем свернуть в переулок, оглянулся. Городовой стоял как раз у подъезда того дома, где в прошлом году была явочная квартира. Рядом с городовым стояли дворник в белом фартуке и бляхой на груди и какой-то невысокий мужчина в чёрном пальто и серой ушанке.

«Хорошо, что я не зашёл туда, – подумал Блохин. – Может, это следят за явкой? Попался бы я, как кур во щи, и товарищей подвёл…»

Вспомнив, что у него в кармане документы Гордеева, он почувствовал, как лоб покрылся холодной испариной.

«Надо держаться подальше отсюда!» – решил он и торопливо зашагал по переулку. Пройдя несколько кварталов и убедившись, что никто не следит за ним, Блохин успокоился и начал размышлять, куда направить дальше свои стопы, кого из товарищей по подполью – из тех, с кем познакомил его Иван Герасимович, – разыскивать в первую очередь.

– Ба, да неужто это ты, Филипп свет Иванович! – неожиданно, будто грянул гулкий выстрел, раздался голос над самым ухом Блохина.

Он невольно вздрогнул, мгновенно, будто готовясь отразить стремительное нападение, обернулся на голос. Перед ним стоял мастер с военного завода Никифоров, растопырив руки, и говорил, улыбаясь:

– Ну-ка, дай обнять тебя на радостях. Откуда, голубок? Из-под земли вырос или с неба свалился?

Теперь, увидев, кто перед ним, Блохин и сам обрадовался этой встрече.

– Узнал, значит, меня, старина? – спросил он весело.

– Не по лицу, нет. Вон ведь какая бородища у тебя, а по походке узнал, – признался Никифоров. – Может, ко мне заглянешь, опрокинем по стакашку, перекусим? Я в ночной был, домой топаю. Тут недалече.

Блохин согласился. Больше двух часов провёл он у Никифорова, узнал много новостей.

Оказалось, что старая явка Выборгского подпольного комитета провалилась, и за ней ведётся постоянное наблюдение полиции. К счастью, никто из членов комитета не был арестован, хотя всё было подготовлено полицией для ареста всего комитета во время очередного заседания.

– А провалил явку наш общий знакомый, – хмуро промолвил Никифоров. – Чай, не забыл Воронина?

– Неужто он? – поразился Блохин. – Чего-чего, но этого не ожидал от него!

– Был соглашателем, а стал предателем, – продолжал Никифоров. – В партию, гад, пролез… Умел он рабочим зубы заговаривать. Словом, втёрся в доверие. А сам про комитет в полицию донёс, но просчитался. В полиции сидел наш человек, предупредил… Ну а Воронина комитет приговорил…

– Порешили?

– Пришлось. Такие дела безнаказанно оставлять негоже, хоть марать руки о такую сволочь противно. – Никифоров залпом осушил стакан водки, понюхал корку хлеба. – Такие-то дела, Филипп Иванович!

– Иван Герасимович здесь? – спросил Блохин.

– А где же больше быть Ивану Герасимовичу. Где мы, там и он, – разгладил усы Никифоров. – Я с ним частенько вижусь. Как-то и тебя мы вспоминали. Сказал он мне: «Всем хорош Блохин – и партии верен, и бесстрашен, а вот больно горяч и невыдержан».

Отодвинув от себя стакан с водкой, Блохин вдруг сказал:

– Выпил за встречу – и хватит. Второго пить не буду… Верно, взбалмошный я был. Теперь другим стал. Повидаться бы мне с Иваном Герасимовичем. Пусть любое задание даёт, проверяет…

– Повидаться, говоришь, хочется? – лукаво прищурился Никифоров и, хлопнув Блохина по плечу, пообещал: – Хорошо, сведу тебя к нему, повидаешься…

Договорились встретиться вечером на Петербургской стороне, у мечети. Остаток дня Блохин провёл у Звонарёвых в компании кухарки и Надюшиной няни. Сергей Владимирович был на работе, Варя – в институте, Ольга Семёновна, готовясь к отъезду, ушла проститься кое с кем из знакомых и сделать последние покупки.

Уже с темнотой, в пять часов вечера, Блохин был в условленном месте. Никифоров не заставил себя ждать. От мечети они направились к Кронверкскому проспекту и там, у одного из серых трёхэтажных домов, юркнули через калитку железных ворот во внутренний двор. По узкой лестнице поднялись на второй этаж.

– Здесь! – указал пальцем Никифоров на дверь, расположенную справа от лестницы, и дважды дёрнул за ручку звонка. Дверь открыл невысокий седобородый старичок и спросил:

– Вам кого?

– Можно Петровну? – ответил Никифоров.

– Петровна к дочке на крестины ушла.

– Тогда, может быть, Мария Сергеевна дома? – вновь спросил Никифоров.

– Мария Сергеевна дома, проходите! – пропустил старик.

В коридоре Блохин тихонько шепнул Никифорову:

– А что это за Мария Сергеевна?

– Он, Иван Герасимович, – ответил тот. – Это пароль. Иначе нельзя. Тут, брат, всё тонко обставлено…

Иван Герасимович встретил Блохина по-дружески. Крепко пожимая руку гостя, он окинул его взглядом с головы до ног, заметил одобрительно:

– Поправился, солиднее стал и борода подходящая – трудно узнать. С кем же имею честь разговаривать – с Ивановым, Петровым или Сидоровым?

– Да я же Блохин, – напомнил ему Филипп Иванович.

– Быть этого не может! – покачал головой Иван Герасимович. – Блохина вся Выборгская сторона знает и полиция тоже. Как же он под своим именем появится в Петербурге?

Только теперь и Блохин и Никифоров поняли, что Иван Герасимович шутит.

– Паспорт у него, верно – на Блохина, – подтвердил Никифоров.

– Не годится, брат, – строго взглянул на Блохина Иван Герасимович. – Завтра же оформим другие документы. – Усадив гостей на диван, он пододвинул к ним стул и кивнул Блохину: – Ну, Филипп Иванович, рассказывай, где бывал, что поделывал?

– Долгая музыка это! – предупредил Блохин.

– Ничего, рассказывай!

Блохин подробно поведал обо всём, что довелось ему пережить на Украине. Рассказал он и о Гордееве, и тут же показал документы бывшего семёновца. Иван Герасимович долго, внимательно рассматривал бумаги убитого, потом сказал:

– Документы этого бандита нам могут пригодиться. Конечно, не здесь, не в Питере. Тут сразу могут справиться о Гордееве в полку. Ты, Филипп Иванович, оставь их у меня, я припрячу их до поры до времени.

– А я хотел было с ними, с бумагами этими, сам за Гордеева сойти, – признался Блохин. – Но раз другой паспорт раздобудете мне, то лучше их того, по боку.

– Говорили мы давеча с Филиппом насчёт работы, – вставил Никифоров. – Не советуют ему люди тут, в Питере, устраиваться. Лучше ему поехать в Колпино или Обухово.

Иван Герасимович задумался.

– Это хорошая мысль, – одобрил он. – Направим тебя в Колпино. Там сейчас народу тьма-тьмущая. Нужны проверенные, свои люди. Работы – непочатый край. Выделим тебе денег, снимем домик, перевезёшь туда для порядка жену, детишек. И будет у тебя наша явочная квартира в Колпино. Согласен?

– Раз того партия требует, то как же можно не соглашаться? – воскликнул Блохин. – На смерть пошлёте, и то пойду, – клятвенно заверил он.

– Он такой! – подтвердил Никифоров. – Не раздумывая, в любое пекло ринется.

– Не раздумывая, говоришь? – переспросил мастера Иван Герасимович. – Так нельзя! Большевикам надо взвешивать каждый шаг. И жизнь отдавать зря тоже нельзя. Была у меня сегодня учительница из Батума, проститься заходила. Рассказывала, как борется батумский пролетариат. Чтоб сломить его волю, капиталисты Нобель и Манташев даже заводы закрыли, выгнали всех на улицу – подыхайте, мол, с голоду. А рабочие не сдаются, никакие угрозы полиции не действуют. Замечательные товарищи работают там в партийной организации. Взять хотя бы эту учительницу. Совсем ещё молоденькая, а дух у неё твёрдый, и характер есть, и выдержка. Офицерам-сапёрам помогла бежать из Батумской тюрьмы, переправляет нелегальную литературу и оружие из Тифлиса в Батум. Превратила воскресную школу в революционный штаб – и всё так, что комар носа не подточит. Муж у неё офицер. Но они с ним единомышленники. Да ты её знаешь, Филипп Иванович, по Порт-Артуру и по Пресне: Борейко Ольга Семёновна.

– Ну и скрытная! – с обидой в голосе проговорил Блохин. – Виделись с ней, говорили чуть ли не весь вечер, и даже словом не обмолвилась.

– Не скрытная, а осторожная. Это как раз то качество, которое особенно ценно для нас, подпольщиков, и для тебя тоже, – Иван Герасимович усмехнулся, – будущего хозяина явочной квартиры.

За разговорами засиделись допоздна.

– За паспортом и направлением зайдёшь завтра сюда, ко мне, – сказал Иван Герасимович на прощание Блохину. – Лучше, если придёшь к вечеру, по-тёмному…

На улице Никифоров предложил Блохину для ночёвки свою квартиру.

– Мне всё равно в ночную смену. Бери ключ и отсыпайся вволю.

Блохин отказался. Простившись с Никифоровым у трамвайной остановки, он чуть ли не бегом пустился к Звонарёвым: ему очень хотелось ещё повидаться с Ольгой Семёновной, высказать ей свою радость, что она тоже принадлежит теперь к партии.

Но он опоздал. Всего за несколько минут до его прихода с вокзала вернулись Варя и Сергей Владимирович, провожавшие Ольгу Семёновну.

– Вот досада! – тяжело вздохнул Блохин. – Не застал…

– И она сожалела, что не смогла проститься с вами, – сказала Варя. – Просила передать вам большой привет.

Глава 21

Приезд Ольги Семёновны, её жизнерадостность и умение внешне сохранять спокойствие при всякого рода неприятностях несколько встряхнули Варю и развеяли её мрачные мысли по поводу институтских передряг. Всего неделю пробыла Ольга Семёновна в Петербурге, но за это время она трижды «вытягивала» Звонарёвых в театр – один раз в Александринский и два раза в оперный. Об истинной цели приезда в столицу она так и не сказала ни Варе, ни Сергею Владимировичу, и только Блохин случайно, через Ивана Герасимовича, узнал её сокровенную тайну. То, что Ольга Семёновна была теперь тесно связана с подпольем, обрадовало Блохина. Ему очень хотелось высказать ей свои симпатии. Особенно приятно ему было сознавать, что Борис Дмитриевич никогда не препятствовал, а наоборот – помогал Ольге Семёновне в её работе.

«И как это я даже привет – и то позабыл передать ему!» – досадовал на себя Блохин.

На следующий день с чужим паспортом Блохин выехал в Колпино.

Жизнь Звонарёвых пошла своим чередом. Варя старалась теперь меньше обращать внимания на интриги своих институтских подруг и с головой ушла в учёбу. Вскоре она сдала все зачёты за третий курс и сумела догнать своих однокурсниц. Ей уже не приходилось так напряжённо работать в институте, как прежде. Нашлось время и для практической медицинской деятельности. Она упросила Краснушкина разрешить ей ассистировать ему при приёме больных на дому.

Четыре раза в неделю после окончания занятий в институте Варя ехала на Шпалерную, где в специально снятой квартире с пяти до семи часов вечера принимал больных Краснушкин. Иногда пациентов собиралось столько, что приём затягивался до полуночи. Доктор поручал Варе выслушивать и выстукивать больных, помогал устанавливать диагнозы и назначать лечение.

У Краснушкина лечились главным образом мелкие служащие, приказчики, квалифицированные мастеровые. Обеспеченные больные предпочитали приглашать врача к себе на дом.

Перед глазами Вари проходили десятки страждущих людей – старых и молодых, истощённых и тучных, более состоятельных и совсем бедняков. Все они были озабочены, встревожены и полными надежды глазами смотрели на доктора, ожидая от него исцеления.

Варя вела регистрацию пациентов, записывала данные их обследования, результаты анализов и назначенные лекарства. Не раз её удивляло то огромное внимание, с каким Краснушкин выслушивал многословные и часто маловразумительные рассказы пациентов об их недугах.

– Как у вас хватает терпения слушать всю эту болтовню? – спрашивала Варя.

– Э, Варенька, мелко вы ещё плаваете. Эта «болтовня» может сильно помочь врачу, подсказать секрет болезни. Поэтому доктор должен уметь слушать. Будьте терпимее к людям, к их слабостям. Пусть больной поверит вам, полюбит вас, это лучшее лекарство, – тепло наставлял свою помощницу Иван Павлович.

Особенно раздражали Варю некоторые дамы – капризные, мнительные и невероятно болтливые. Они всегда занимали массу времени и задерживали прием других. Краснушкин с самым серьёзным видом прописывал им мятные лепёшки, безвредные микстуры и внушал, что, выполняя его указания, они, несомненно, скоро поправятся.

– Я попросту не принимала бы их совсем, – возмущалась Варя. – Пусть идут к гипнотизёрам, медиумам и прочим шарлатанам.

– Такт и выдержка никогда не должны покидать врача, – т ерпеливо напоминал ей Краснушкин. – Мы имеем дело с больными, следовательно – с не совсем полноценными людьми. Как бы они себя ни вели, врач не должен терять самообладания. Особенно важно это хирургу, ведь от крепости его нервов всегда зависит исход операции. Вам, коллега, необходимо потренировать свою выдержку и спокойствие. Принимайте побольше этих капризниц и болтушек.

Скрепя сердце Варя выслушивала жалобы таких пациенток, выражала им своё сочувствие, успокаивала и уговаривала их не отчаиваться, вся трепеща подчас от возмущения и гнева. Когда её терпение готово было лопнуть, она оставляла кабинет и проводила в одиночестве несколько минут в передней. Эта небольшая разрядка возвращала ей спокойствие, и она снова возвращалась к больным.

В конце первой недели этого своеобразного медицинского практикума Краснушкин протянул Варе сторублевую бумажку.

– Прошу, коллега, получить вашу половину заработка, – объяснил он.

– Что вы, Иван Павлович! – запротестовала Варя. – Я ни за что не возьму этих денег. Отдайте их кому-либо из бесплатных больных.

– Хорошо, я сумею найти им применение, – не стал возражать доктор.

Когда Краснушкин предложил Варе отправиться к одному высокопоставленному лицу, то Звонарёва решительно отказалась.

– Помогать этой сволочи я не собираюсь, – пусть издыхает, – пояснила она.

– Для врача есть только больные, независимо от того, кто они – министры или рабочие, богачи или бедные, реакционеры или революционеры, – возражал Краснушкин.

– Любого прохвоста из министров будут лечить тысячи профессоров и врачей, а бедняка, хоть он будет при смерти, никто лечить не захочет. Не хочу и не стану пачкаться о них, – заявила Варя.

Доктор слушал её, улыбаясь добрыми глазами.

– На Выборгскую-то со мной пойдёте? – спросил он.

– В любое время дня и ночи, мой дорогой учитель, – немедленно согласилась Звонарёва.

По вторникам и субботам Краснушкин не принимал у себя больных. В эти дни он отправлялся с врачебным обходом на Выборгскую сторону, в тесные рабочие каморки.

Однажды, после приёма больных на Шпалерной, Варя спросила Краснушкина, когда же, наконец, она пойдёт на Выборгскую?

– Вы думаете, это очень интересно? – грустно улыбнулся Краснушкин. – Нужно очень любить людей, чтобы часто бывать там. Бедность и грязь, голод и слёзы… Да, там можно набраться и житейской мудрости, и медицинского опыта. Но больше, пожалуй, блох, клопов и вшей. Бывает и так: вы к человеку со всей душой, а он на вас с оскорблениями и кулаками… Это, конечно, от отчаяния, но всё же бывает…

– Я не боюсь этого, – твёрдо сказала Варя.

– Ну что ж, если хотите, можете испытать подобное удовольствие завтра, – предложил доктор. – Заезжайте сюда в обычное время, и мы отправимся вместе…

На следующий день, заехав на Шпалерную, Варя застала Краснушкина в потёртом старом пальто, в рабочей кепке, с аптечным чемоданчиком в руках.

– Почему вы не в военной форме? – удивилась Варя.

– Чтобы, чего доброго, меня не приняли за полицейского, – ответил доктор. – Тогда мне несдобровать.

И вам, коллега, советую не надевать колец, брошек и браслетов. Одевайтесь поскромнее: вместо шапочки повяжите голову платком, и никаких сумочек.

– Зачем такие предосторожности? – удивилась Варя. – Мы же не к дикарям собрались, а в рабочий район столицы.

– Дело не в рабочих, а в полиции, – сказал Краснушкин. – Она культивирует в этих районах дикие нравы. Там полно кабаков, свободно живут воры, жулики и бандиты. Сами полицейские боятся ходить там в одиночку. Наше правительство делает всё, чтобы смолоду приучить рабочих к пьянству и грубости. Вместо школы – кабак. Вместо культуры – поповский дурман. Расчёт правильный: лишить рабочих возможности учиться, несознательные рабочие меньше будут интересоваться политикой…

До Финляндского вокзала Варя и Краснушкин доехали на трамвае, а отсюда пошли пешком по тёмным переулкам рабочего района. Варя то и дело спотыкалась на выбитых тротуарах, и доктор взял её под руку.

– Как тут люди ходят и не ломают себе ноги? – возмущалась Звонарёва.

– Ломают, конечно. Только кого это беспокоит? Если рабочий даже голову себе свернёт, никого это не встревожит, – ответил Краснушкин.

Было около восьми часов вечера. Из окон деревянных двухэтажных домов струился тусклый свет. Около ярко освещённых кабаков и трактиров толпились люди. Оттуда неслись разноголосые крики и пиликанье гармошек. Казалось невероятным, что где-то недалеко отсюда лежали залитые светом Невский проспект, Литейный, Дворцовая площадь.

– Вы не боитесь здесь ходить? – спросила Варя.

– Нет, при свете меня узнают и в обиду не дадут, а со мной и вас.

Вскоре они подошли к довольно большому двухэтажному деревянному рубленому дому. Входная дверь была открыта настежь. Поднявшись на крыльцо, Краснушкин вынул из кармана электрический фонарик и осветил тёмный коридор, узкий и грязный. В нос ударил запах кошек, нечистого белья и кислой капусты.

Доктор вошёл первым. Варя, поёжившись, робко оглянулась по сторонам и нерешительно последовала за ним. В темноте она то и дело натыкалась на какие-то кадки, скамьи, коробки. Ей казалось, что этому коридору не будет конца. Одна за другой оставались позади двери, выстроившиеся угрюмой шеренгой.

Наконец Краснушкин постучал в одну из них. Никто не отозвался. Пришлось повторить стук ещё дважды. Внезапно дверь отворилась, и на пороге в тусклом свете лампы появилась сгорбленная женская фигура.

– Кого здесь носит? – грубо окликнула женщина.

– Это я, Аграфена Фёдоровна, доктор, – отозвался Краснушкин.

– Прости, Иван Палыч, что не признала сразу, – сказала женщина и вдруг настороженно уставилась на Варю. – А это кто с тобой?

– Помощница моя, фельдшер, – объяснил Краснушкин.

Только теперь Варя разглядела, что перед ней стояла женщина с худым, изнурённым лицом. Но блестящие глаза и энергичные, быстрые движения говорили о её молодости.

– Проходи, Иван Палыч, – уступила хозяйка дорогу. – Мой Митрич что-то совсем заплошал.

Небольшая комната, куда вошла Варя, была разделена занавеской на две половины. В одной, освещённой, посредине стоял стол, за которым разместилось шестеро детей – мал мала меньше. Старшие кормили малышей похлёбкой с ложки. У небольшой плиты, заставленной горшками и кастрюлями, хлопотали две пожилые женщины. Одна готовила, другая подавала еду на стол.

В углу на деревянном топчане лежала старуха и почти беспрестанно кашляла. Около неё сидел уже немолодой мужчина и отчаянно дымил цигаркой. Космы удушливого, едкого махорочного дыма гуляли по комнате. Увидев доктора, мужчина торопливо потушил цигарку и начал руками разгонять дым.

– Сколько раз я говорил, чтобы в комнате не курили! – строго сказал Краснушкин. – Поймите, наконец, что здесь лежат тяжелобольные. Им и без вашего дыма дышать нечем. Как вы этого не понимаете?

– Нет у них ни стыда, ни совести, – поддержала его Аграфена Фёдоровна. – Сосут и сосут, лихоманка их задери. Надымят, как в кабаке. Супостаты какие-то, а не люди. Только о себе и думают.

В комнате было довольно жарко. Варя и доктор сняли пальто.

– Вы одёжу-то на стул положите, авось клопики не заберутся, – посоветовала одна из женщин.

Тут только Варя заметила, что серые, давно не белёные стены, как сыпью, были покрыты тёмными пятнами от раздавленных клопов. При виде этого Варя невольно содрогнулась от острого чувства брезгливости.

– Митрич где? – справился Краснушкин.

– Дремлет за занавеской. Там потише, чем здесь, да и дым туда не так скоро попадает, – ответила хозяйка и отдёрнула полог.

Варя увидела низкую деревянную кровать и на ней среди лохмотьев – большеголового, ещё не старого мужчину с глубоко запавшими и лихорадочно горевшими глазами. Густая щетина покрывала щёки, длинные усы беспомощно свисали вниз. Сквозь запекшиеся от жара губы прорывалось хриплое дыхание. Увидев Краснушкина, больной оживился и пытался присесть на кровати.

– Лежи, лежи, Митрич. Я тебя осмотрю сперва лёжа, а затем уже побеспокою, – ласково остановил его врач.

– А это кто? – указал больной на Варю.

– Студентка-медичка, через год сама будет доктором, – ответил Краснушкин.

– Стало быть, тоже помощником смерти! – усмехнулся Митрич.

– Скажешь тоже – смерти! Что ж я, тебя уморить хочу? – спросил доктор.

– Одно лечите, а другое калечите, – насупив брови, проговорил больной. Но из-под бровей – Варя увидела – тепло и мягко светились его глубоко запавшие глаза. Сколько в них было надежды и горячего желания жить!

Худоба больного показалась Варе ужасающей. Сухая горячая кожа обтягивала выпиравшие наружу рёбра, ввалившийся живот особенно подчёркивал сильную истощённость больного.

Выслушав грудь Митрича, Краснушкин с помощью Вари посадил его и принялся выстукивать спину. Затем осмотр повторила Варя.

– Диагноз, коллега? – спросил Краснушкин.

– Левосторонний эксудативный плеврит, – уверенно ответила Варя. – Необходима резекция двух ребер.

– Попробуем обойтись пункцией, – предложил Краснушкин. – Если это не поможет, тогда сделаем операцию.

– Что ты, господь с тобой! – испуганно взглянула на него Аграфена Фёдоровна. – Да я вовек не дам мужа резать. Лечи порошками да банками, а не то бабку Лепетиху позовём. Она верный глаз имеет и без ножика человека на ноги поставит.

– Помалкивай, Груня, когда тебя не спрашивают, – оборвал её больной. – Пусть господа доктора по-учёному скажут, а потом мы мозгами раскинем, что делать.

– Так вот, говорю: у вас гнойный плеврит, – повторил Краснушкин. – Нужно удалять гной или проколом или путём операции. Без этого, не обойтись! И это нужно, поймите, Митрич.

– Спасибо тебе за всё. Добрый ты человек. Дай бог тебе здоровья. А только мужа резать я не дам. Уж лечи без ножа. Мало ли лекарств-то: порошки какие, либо банки, – заплакала хозяйка навзрыд.

– Зачем же плакать, Аграфена Фёдоровна, – мягко проговорил Краснушкин. – Слезами горю не поможешь. Надо лечить мужа, и лечить серьёзно. А на одних порошках и до смерти недалеко.

– Эх, Иван Палыч, всё равно все помрём, – тяжело вздохнул Митрич. – Только и того, что одни раньше, а другие позже.

– Экую премудрость сказал! Помереть-то всегда успеем. Сначала пожить надо, вон ребят на ноги поставить. Голову не вешай, Митрич. И подумай всерьёз. Я дело говорю. А пока прощай. Зайду на днях, может, передумаешь?

Варя поражалась, как просто, естественно держался с этими людьми Иван Павлович. Ни тени покровительства, брезгливости. Терпеливо, мягко и главное – просто. Убеждал, успокаивал, а руки его тем временем выстукивали больного, умело, не причиняя страданий, укладывали, поправляли подушку, подворачивали одеяло. Казалось, что делали они это всё сами, умело и привычно.

«Вот это доктор, – подумала Варя. – Вот как надо. Просто и с душой. И главное – какое терпение! Я, наверное, никогда так не смогу».

– Что ж, коллега, пойдёмте, – вывел Варю из задумчивости голос Ивана Павловича.

Уже одевшись, он ещё раз подошёл к Митричу, положил руку на его потный, бледный лоб, посмотрел в глаза больному, мягко улыбнулся.

– Ну, крепись, друг. И хозяйке выть не вели. Будь здоров!

И уже откинув занавеску, попрощался с хозяйкой, напомнив, что скоро наведается ещё раз.

– Я не могу, не имею права оставить вас в таком состоянии, понимаете? Зайду через пару дней, авось передумаете.

– Воля ваша. Мы не приглашаем, – проговорила сквозь слёзы хозяйка…

– Иван Павлович, откуда у вас этот такт? – спросила Варя, когда они очутились на улице. Вы здесь, на Выборгской, свой человек. Вы так просто, душевно говорите, держитесь…

– Милая Варенька, при чём тут такт? Я мужик. И дед мой Захар был такой же, как Митрич. Только и разницы, что этот от чахотки помирает на Выборгской, а тот от голода у себя в деревне. И детство моё было не лучше детства этих ребят.

Варя обернулась к дому, промолвила с горечью:

– Какой всё-таки ужас! Оттолкнуть протянутую руку спасения, обрекать себя на гибель.

– А кто виноват в этом? Разве они? – спросил Краснушкин и взглянул туда, где над городом стояло зарево вечерних огней. – В их гибели виноваты те, кто сделал этих людей тёмными и невежественными. Нет, надо всё же спасти этого человека. Подумайте, Варя. Ведь шесть человек ребят. Попрошу вас завтра днём наведаться сюда. Если будет хуже – немедля сообщите мне. Надеюсь, дорогу сюда найдёте сами. Фамилия больного – Заушин…

Два следующих визита прошли спокойнее. В первом Краснушкина радостно встретили сообщением, что больная девочка стала чувствовать себя хорошо.

– У меня было подозрение на дифтерию, но, к счастью, это была острая ангина, – пояснил доктор Варе.

Родители девочки долго, горячо благодарили его за спасение их дочери и на прощанье пожелали ему всякого благополучия.

В соседнем доме Краснушкин навестил молодую женщину, болевшую желтухой. Больная уже поправлялась. Около неё вертелось двое малых ребят. Врача и Варю встретил высокий мужчина с большими, огрубевшими от работы руками.

– Ну, как тут у нас дела? – спросил его Краснушкин.

– Да вот, глядите, – улыбнувшись, указал рабочий на жену. – Уже совсем молодцом. Ведь верно же, Вера?

– Верно, Ванюша, – кивнула головой женщина и приветливо улыбнулась Краснушкину. – Спасибо вам, доктор. Чем вас благодарить, и не знаю…

Когда Краснушкин подошёл к ней, она неожиданно схватила его руку, поднесла к своим губам.

– Бог с вами! Разве так можно?! Я не поп или монах! – отдёрнул руку доктор. – Ведь мой долг – помогать больным.

– Не говорите! – взволнованно взглянул на него рабочий. – Не одного доктора обошёл я, никто не захотел идти к нам… Бог знает какие деньги требовали… А откуда деньги-то такие возьмёшь… Вот вам и долг… у вас есть, а у других нет. Ежели б не вы…

– Ладно, ладно! – остановил его Краснушкин. – Главное, что дело пошло на поправку.

Стемнело. Кое-где горели фонари, скупо освещая побитую мостовую, давно не крашенные стены домов. Завернули за угол. Варя увидела двухэтажный дом. Из открытых, ярко освещённых окон слышались музыка, пьяные голоса, песни.

– Трактир, Варенька. Поднимемся на второй этаж. Посмотрим ещё одного больного, и тогда домой. На сегодня хватит.

В небольшой комнате вся семья была в сборе – восемь человек: трое взрослых и пятеро детей.

На единственной кровати лежал больной хозяин дома, страшно худой, измождённый человек с бутылкой горячей воды на животе.

– Язва желудка, к тому же – сильно запущенная. Необходимо хирургическое вмешательство, – сообщил Краснушкин Варе. И, подойдя к больному, справился:

– Как дела, Иван Трофимович?

– Плохо, – тихо ответил тот. – Как разойдутся боли, свету не вижу! Только и спасаюсь – снаружи кипяток, а изнутри перцовкой. Выпьешь, смотришь – и полегчает, а есть ничего не могу, рвёт, душу выворачивает… Дайте, господин доктор, порошки от боли.

– Я даю ему опий, а в крайности – морфий в порошках. От подкожных вспрыскиваний он решительно отказывается, боится укола, чудак, – сказал доктор Варе.

– В больницу вам надо, – посоветовала Варя больному.

– Чтобы там дохтура его свежевали?! – гневно выкрикнула бледная женщина, видимо, жена больного.

– Можно обойтись и без операции, был бы хороший уход, питание и медицинская помощь, – заметил Краснушкин.

– Знаем мы, как в больнице кормят! Няньки всё сами жрут, а больным дают после себя тарелки вылизывать, – скривила губы женщина.

– Ну, а здесь? Чем вы его кормите?

– Чем кормлю – моё дело, у людей не занимаю. А ваше дело – лечить. А коли не умеете, тогда и браться нечего, – глухо промолвила женщина и точно так же, как жена Заушина, добавила: – Бабка Лепетиха травами полечит, столько же пользы будет, как и от вас.

Краснушкин стал молча одеваться.

– Господин доктор, не серчайте вы на мою дуру, – с мольбой обратился к нему больной. – С горя невесть что и говорит! Согласен я на больницу, только чтобы задаром, средств нет за неё платить. Последнее за болезнь проели.

– Не отдам я тебя докторам на муку мученическую, – категорически заявила жена. – Коль положил тебе бог помереть раньше времени, дома и помрёшь.

– Не ты мучаешься, а я! Сил моих нет больше терпеть! О себе думаешь, а моя боль тебе нипочём, – злобно бросил ей муж.

Краснушкин задумался.

– Хорошо, постараюсь устроить вас на бесплатную койку в Обуховскую больницу, – проговорил он наконец. – В клинику едва ли возьмут…

– От боли-то, господин доктор, порошки оставьте. Без них хоть об стенку головой бейся, – упрашивал больной.

Варя достала порошок морфия. Больной жадно потянулся к нему, попросил:

– На завтра оставьте несколько штук.

– Нельзя, привыкнете к порошкам, потом без них не проживёте, – не соглашался доктор.

– Христом-богом молю! С ними хоть иногда отдых от болей имею, – взмолился больной.

– Ложитесь в больницу, там вам их вволю будут давать.

– Лягу, лягу, только оставьте порошочков…

– Больше трёх не дам, до завтра хватит.

Варя достала ещё два порошка.

В это время снизу, из трактира, донёсся дикий крик, топот, звон разбитой посуды и нечеловеческий вой.

– Драка! Как бы кого опять не зарезали! – тревожно пробормотал больной.

Все обитатели комнаты – взрослые и дети, накидывая на ходу одежду, выскакивали в коридор, желая узнать, что происходит внизу.

– Куда вы, окаянные?! – попыталась было остановить детвору мать, но куда там – их как ветром сдуло.

У соседей тоже захлопали двери. Дом наполнился топотом ног, тревожными выкриками, и этот шум сливался с всё нарастающим гулом в трактире. Заверещали свистки полицейских. Сухо щёлкнул револьверный выстрел, затем – другой.

– Фараоны подоспели. Будет сейчас хорошая схватка, набьют им по первое число, – оживился больной.

– Вот мы и попали в осаду, – невесело усмехнулся Краснушкин. – Надо подождать, пока эта заваруха кончится, чтобы не попасть на похмелье в чужом пиру.

– А мне не привыкать к осаде, – спокойно отозвалась Варя.

– В какой же вы, барышня, были ранее осаде? – заинтересовался больной.

– В артурской. Она там всю осаду работала сестрой милосердия, – за Варю сообщил доктор.

– Ох, страсти-то какие вы перевидели! – всплеснула руками жена больного. – Говорят, там с голоду люди собак ели.

– Да, всего хватало, – устало отозвалась Варя.

Между тем шум в трактире стихал. Подоспел большой наряд конной полиции, район оцепили, начались аресты зачинщиков драки. Вернувшаяся детвора наперебой рассказывала о том, что происходило внизу.

– Двух насмерть убили: одного зарезали, а другому голову камнем проломили. Одному кишки с брюха выпустили, на полу в трахтире помирает…

– Доктор ещё не ушёл? – заглянула соседка в дверь. – В трактире фараону нос перебили да троих рабочих покалечили.

– Всё это водка окаянная! – сжал кулаки больной. – Когда же кончится проклятье это?!

– Пойдёмте, коллега, заниматься хирургической практикой, – обратился Краснушкин к Варе и поклонился хозяевам: – До завтра, друзья.

– Приходите пораньше, засветло, пока в кабаке тихо, – прокричал им вслед больной.

Глава 22

Около трактира собралась большая толпа. Городовые пытались разогнать её, но никто не уходил. Когда Краснушкин спускался по лестнице на первый этаж, впереди неслись ребята и горланили на все лады:

– Дорогу! Дорогу! Дохтур идёт, дохтур!

– Где доктор? Кто тут доктор? – спросил один из полицейских.

– Я врач, нужна моя помощь? – подошёл к нему Краснушкин.

Городовой окинул его недоверчивым взглядом.

– Где служите?

Краснушкин назвал свою гвардейскую часть.

– Прошу, Ваше благородие, пройти в помещение трактира, – козырнул полицейский.

В сопровождении Вари Краснушкин пошёл за полицейским. Тот расталкивал зевак и покрикивал:

– Разойдись! Дай дорогу господину доктору! Его увеченные ожидают.

Почти все оконные стёкла в трактире были выбиты, наружная дверь сорвана с петель, пол внутри был завален черепками посуды, битым стеклом. Между опрокинутыми столиками лежала массивная буфетная стойка.

Двое половых наскоро вениками подметали заплёванный и грязный пол.

Раненые находились в соседней комнате. Здесь за громоздким столом восседал усатый пристав. Перед ним со связанными назад руками стояло несколько человек. Задержанных караулили городовые с револьверами в руках. У стены на клеёнчатом диване лежал обмотанный белыми тряпками парень лет двадцати, а рядом в кресле сидел с завязанным лицом полицейский. Его чёрная шинель спереди была густо залита кровью. Оба раненых громко стонали.

Узнав о прибытии врача, пристав поднялся из-за стола.

– Очень прошу вас, господин доктор, оказать первую помощь полицейскому уряднику Лихину. Кто-то из этих мерзавцев жестоко изувечил его, – кивнул он головой на арестованных.

Когда разбинтовали лицо раненого городового, то глазам открылась страшная картина: вся левая сторона его лица представляла одну огромную кровоточащую рану. Левый глаз был выбит, скула и верхняя челюсть раздроблены. Зубы нижней челюсти виднелись через разорванную щеку. Распухший язык не помещался во рту, вываливался наружу. Раненый хрипло дышал, захлёбываясь собственной кровью.

– Горячей воды, ваты, марли, – скомандовал Краснушкин Варе и с её помощью приступил к перевязке.

– Мне подыхать, что ли, пока фараона перевяжут? – спросил раненый, лежавший на диване.

– Если и сдохнешь, никто печалиться не будет, – грубо бросил ему пристав.

– Иван Павлович, пусть вам кто-нибудь поможет, а я начну перевязывать того, – указала Варя глазами на парня.

– Правильно, коллега, – одобрительно отозвался Краснушкин и, подозвав одного из городовых, продолжал перевязку уже с его помощью.

Варя подошла к раненому парню. Он попытался было приподняться, но, захрипев, снова опустился на диван. На губах у него показалась розовая пена. Варя сразу определила, что он ранен в грудь. Сняв с него куртку и рубаху, она обнаружила сквозную огнестрельную рану в левом лёгком. Пуля прошла несколько выше и левее сердца, вызвав обильное кровоизлияние в лёгкие.

Варя взглянула на молодое осунувшееся лицо раненого. Он морщился от боли, но в его глазах горел лихорадочный огонь. Чтобы несколько отвлечь его от боли, Варя спросила, из-за чего же началось побоище.

– Не знаю, – тихо ответил парень. – Кто-то с пьяных глаз задрался, потом пошла общая потасовка. Тут наскочили фараоны, давай разнимать, в них булыжниками… Они в ответ с левольвертов… Этот, с разбитой мордой, аккурат в меня саданул… Я так наземь и упал… Ну и его кто-то стукнул…

– Вам нельзя так много говорить, – остановила его Варя.

Перевязав лицо городового, Краснушкин осмотрел перевязку, сделанную Варей.

– Отлично, коллега, – похвально отозвался он.

В это время пристав попросил их осмотреть ещё одну «шпану» и ткнул пальцем в тёмный угол комнаты, где лежал мужчина, прикрытый пальто и какими-то тряпками.

Двое полицейских сняли тряпки. Из-под них показалось совсем ещё юное лицо со страшными остекленевшими глазами. На шее, с левой стороны, зияла смертельная ножевая рана.

– У него и брюхо распорото, – заметил пристав и приказал сбросить пальто, прикрывавшее убитого. Брюки, рубаха и пиджак – всё промокло от крови. От низа живота до самой грудины тянулась широкая рана. В глубине вскрытой брюшины серели бесформенные клубки кишок.

– Здорово его разделали! – невольно поежился Краснушкин.

– Это Федьки-бандита работа, – сказал один из задержанных. – Петька – который убит – был парень скромный, ласковый. Пришлась ему Манька Завидова по сердцу, а Федька ревновал, пообещал ему требуху выпустить, ежели он от Маньки не отстанет. Встретились они нонче во время драки – ну, Федька его и прикончил.

– Как фамилия-то убитого? – спросил пристав.

– Ходунов, рабочий военного завода, токарский ученик, – ответил кто-то.

Пристав приказал накрыть труп и попросил Краснушкина написать удостоверение о смерти.

– Не могу этого сделать, – отказался доктор. – Необходимы вскрытие и официальный акт о причинах смерти.

– И чего волокиту разводить! Каждому видно, от чего человек помер, – недовольно проворчал пристав.

– Без волокиты нельзя. Это закон! – сказал Краснушкин и направился к выходу.

Пристав хотел было ещё задержать его, но подоспела, наконец, карета скорой помощи, а с нею врач и два санитара.

– Вас только за смертью посылать. Где пропадали? Почему по полицейскому вызову явились только через час? – накинулся пристав на прибывшего врача.

– А вы попробуйте поскакать на наших клячах, особенно по здешним мостовым, – вызывающе бросил ему врач скорой помощи.

Краснушкин и Варя вышли на улицу. Толпа ещё не разошлась. Городовые продолжали охранять двери, никого не пропуская в дом. Краснушкин с трудом протискивался сквозь толпу. Варя ни на шаг не отставала от него. Внезапно перед доктором появилась худощавая, сильно напудренная и накрашенная девушка.

Прижав к груди дрожавшие руки, она спросила встревоженно:

– Как там мой Петюша? Жив ли он, голубёнок?

– Ах, так это ты, голубушка, – брезгливо взглянул на неё Краснушкин. – Сама хвостом вертишь – то перед одним, то перед другим, а теперь о Петюше спрашиваешь. Нету его в живых, поняла? Зарезали его!

Девушка пошатнулась, широко открыла глаза и замахала руками:

– Нет, нет… Не может того быть! – Голос её как-то сразу осип, и, поперхнувшись, она разрыдалась.

– Теперь слёзы льёшь, а раньше о чём, паскуда, думала, когда с Федькой-душегубом путалась?! – донеслось злобно из толпы.

– Где она? – взвился над улицей полный горя истерический женский выкрик, и тотчас, расталкивая толпу, к девушке приблизилась простоволосая седая старуха и со всего маху ударила широкой костлявой рукой её в лицо. – Сыночка моего единственного погубила, окаянная! Змея! Гадина паршивая! Будь ты трижды богом проклята!

Старуха костлявым сухим кулаком норовила попасть девушке в глаза, нос, губы, а та, закрыв лицо руками, покорно сносила побои.

– Бейте её, гадину! – ожесточаясь, кричала старуха.

Женщины, всегда видевшие в проститутках своих извечных врагов, не замедлили отозваться на этот призыв. Десятки кулаков заколотили по голове, плечам, груди и спине Маньки Завидовой. Кто-то ударил её особенно больно, и она, громко вскрикнув, рухнула на землю. Озверевшие женщины начали топтать её ногами.

– Остановитесь, что вы делаете! – бросились к женщинам Краснушкин и Варя, но их никто не слушал. Доктор всё же протиснулся к девушке и пытался её прикрыть собою. Варю оттолкнули в сторону.

– Ты подруга ей, что ли? Иди, пока самой не попало! – пригрозила ей одна из разъярённых фурий.

Варя бросилась к стоявшим у трактира городовым.

– Остановите их, – указала она на женщин, окруживших Краснушкина. – Они убьют доктора.

– Пусть в бабьи драки не суётся! – равнодушно отозвался один из полицейских.

– Это врач гвардейского полка, и вы будете отвечать, если его убьют, – с отчаянием крикнула Варя.

Аргумент подействовал. Городовые бросились в толпу и мигом растащили женщин. На мостовой лежала девушка, а над ней склонился порядочно помятый, без фуражки Краснушкин.

– Убили?! – опустилась на мостовую Варя, разглядывая избитую.

Девушка успела прикрыть лицо тёплым платком, и это предохранило её во время побоев. Когда её приподняли с мостовой, она слабо простонала.

– Вот живучая, гадюка! – раздосадовано крикнул кто-то из женщин.

Постепенно Манька пришла в себя. Её под руки отвели в трактир, где Варя наскоро осмотрела её. Кроме трёх небольших рваных ран, огромного синяка на лице и многочисленных ссадин на теле – ничего не было обнаружено.

– Кости целы, зубы на месте, руки, ноги действуют. Счастливо, Завидова, вы отделались, – сказала Варя девушке.

– Я боюсь выйти на улицу… Они убьют меня, – дрожа от страха, проговорила Манька.

Краснушкин попросил врача кареты скорой помощи увезти с собой и её.

– Ладно! – согласился тот. – Заодно заштопаем и ей физиономию, чтобы покрасивее была на будущее время.

Как только карета скорой помощи отъехала, толпа стала расходиться.

– Пора и нам домой! – устало сказал Краснушкин Варе. – Потрудились мы сегодня с вами, коллега, на славу. Имели и терапевтическую и хирургическую практику, и едва не были избиты. Главное, что мы благополучно вышли из всех этих передряг.

– Да, от всех этих впечатлений у меня голова кругом идёт, – вздохнула Варя. – Только теперь я начинаю понимать, как ужасна жизнь рабочих окраин.

Глава 23

На следующий день, сразу после занятий в институте, Варя отправилась на Выборгскую сторону. Прежде всего, она навестила Заушина. Ему стало хуже. Он беспрестанно задыхался и жадно глотал холодный воздух из открытой форточки.

– Заморозил нас сегодня, – пожаловалась, всхлипывая, хозяйка. – Всё его душит, ноченьку ни капельки не заснул. Я уж для сна поднесла ему сотку, а от неё ещё хуже стало…

Варя наскоро осмотрела больного и убедилась, что без срочной операции не обойтись.

– Самое большое через час я буду здесь с доктором, – пообещала она, уходя…

…Окна трактира всё ещё зияли незастеклёнными рамами. Сегодня здесь было пусто и тихо. Несколько рабочих приводили в порядок помещение.

Варя храбро поднялась на второй этаж к Ивану Трофимовичу. На пороге её встретила жена больного – осунувшаяся, с заплаканными глазами.

– С полуночи начал метаться… Кричал, стонал, а под утро затих и преставился, – скорбно сообщила она. – Лежит уже убранный, завтра хоронить собираемся.

Аккуратно одетый, с медяками на глазах, покойник лежал на столе. Высокая старуха монотонно и гнусаво читала над ним псалтырь.

«А ведь в больнице его, пожалуй, можно было бы спасти», – подумала Варя, и ей вспомнилось, какой неистребимой жаждой жизни светились глаза больного, когда он упрашивал вчера оставить несколько порошков морфия. Один порошок так и остался нетронутым. Ненужный, он валялся теперь возле ножки кровати.

– Возьмите, – протянула Варя трёшку вдове покойного. – На похороны…

…На Шпалерную Варя приехала за полчаса до начала приёма больных у Краснушкина. Узнав о состоянии Заушина, доктор решил отменить приём пациентов и, захватив необходимые инструменты, отправился с Варей на Выборгскую сторону. Вскоре они уже были у Заушина. Тот был теперь согласен не только на прокол плевры, а на любую операцию…

Эксудат оказался густым и самотёком не пошёл, пришлось выкачивать его при помощи шприца. Больной охал не столько от боли, сколько от страха. Женщины с ужасом следили, как большой шприц наполнялся зеленоватой жидкостью. Выкачав до литра гноя, Краснушкин тщательно залепил пластырем место прокола и перебинтовал грудь больного.

– Ну, как оно дышится? – спросил он у Заушина.

– Будто камень с груди убрали, – облегчённо проговорил тот.

– Вот, а вы боялись прокола, в могилу раньше времени хотели сойти, – напомнила ему Варя.

– Кто ж его знает, как лучше, – виновато опустила глаза хозяйка. – Тёмные мы, глупые…

На улице Краснушкина и Варю поджидала низенькая суетливая женщина. Заикаясь от волнения, она попросила посмотреть её дочь.

– Глотошная болезнь прикинулась к ней. Не ест, не пьёт, и дышать ей тяжко.

Они поднялись по лестнице с выломанными ступеньками под самый чердак двухэтажного дома. Узенькая лесенка вела в небольшой чулан, перегороженный на несколько частей. На стене висела крохотная пятилинейная лампа. Воздух был спёртый и тяжёлый. Сквозь щели с чердака сильно дуло холодом.

На узком сундучке, обернувшись лоскутным одеялом, лежала девочка лет десяти-одиннадцати. Она хрипло дышала и поминутно надсадно кашляла. Краснушкин осмотрел её горло.

– Весьма возможна дифтерия, – определил он. – Нужно или изолировать её, или отправить в больницу. А сейчас сделаем прививку и возьмём мазки для исследования.

Услышав о прививке, мать девочки побледнела:

– Не дам! И так дитё мучается, а тут ещё колоть его вздумали.

– Если мы этого не сделаем, девочка может скончаться, – предупредил её Краснушкин.

Но мать, стиснув зубы, ничего не хотела слушать.

– Ну что ж, пеняйте тогда на себя, – хмуро промолвил доктор и стал собираться.

Девочка закашлялась. Худенькое личико посинело, напряглась тоненькая шейка, тельце девочки забилось на руках у матери; казалось, что наступает её кончина.

– Дитятко моё единственное, солнышко моё ненаглядное, – в ужасе запричитала женщина, судорожно прижимая к себе дочь.

Варя подошла к ней, сказала участливо:

– Не упрямьтесь, не заставляйте мучиться ребёнка. Доверьтесь нам.

– Отойдите лучше! – оттолкнула женщина Варю. – Всё едино не дозволю ребёнка иголками колоть!..

На дворе шёл мокрый снег. Варя и Краснушкин задержались внизу, у выхода на улицу. Доктор поглубже нахлобучил шапку, поплотнее закутал шею тёплым кашне, Варя подняла меховой воротник шубки.

В это время сверху раздался отчаянный вопль:

– Остановитесь! Спасите! Она умирает…

Краснушкин бросился вверх по лестнице. Варя бегом последовала за ним. Девочка умирала: пульс не прощупывался, из открытого рта вырывался страшный клёкот. Краснушкин обмотал палец ватой и глубоко запустил его в горло девочки. Энергичным движением он снял с гланд плотную серую плёнку, затягивавшую горло девочки. Варя тут же влила ей в горло камфару.

Мать, затаив дыхание, с белым как стена лицом стояла у окошка и не сводила испуганных, полных отчаяния глаз с рук Краснушкина. Прошла минута, вторая… Девочке становилось лучше. Придя в себя, она отыскала глазами мать, слабо улыбнулась ей.

– Хорошо, что мы были поблизости, – заметила Варя.

– Поймите же, девочке нужно сделать прививку. Иначе, сами видите – будет плохо. Вы же мать ей… – обратился доктор к женщине.

– Делайте что хотите, только спасите дочь, – уже доверчиво, с тёплой благодарностью в голосе сказала она.

Оставив Варю с больной, Краснушкин отправился в ближайшую аптеку за сывороткой.

– Сколько человек живет здесь? – поинтересовалась Варя, осматривая тесную каморку.

– В каждой клетушке – по семье, – ответила мать девочки. – А всего тут четырнадцать душ наберётся: шестеро взрослых и восемь ребят.

Как выяснилось из последующего разговора, дети весь день вертелись около больной, старались развлечь её, совали игрушки, делились лакомствами. Взрослые – кто как мог – тоже проявляли заботу о больном ребёнке. Даже самые заядлые курильщики и те не курили последние два дня в своих клетушках, а выходили с цигарками или на лестницу, или на улицу.

– Болезнь вашей дочери очень прилипчивая, особенно к маленьким детям, – предупредила женщину Варя. – Не позволяйте никому к ней подходить. И вы поостерегитесь – не берите на руки детей, да и к вещам чужим не стоит дотрагиваться.

– Ну разве ж можно в такой тесноте поостеречься? – в здохнула женщина. – Вместе живём, вместе болеем, вместе и умирать будем, – горько прибавила она.

Варя понимала, что девочку следовало бы немедленно поместить в больницу, но устроить это было очень трудно.

Ничтожно малое количество детских мест, имевшихся в больницах, не могло обеспечить и сотой доли больных детей. Поэтому большинство из них находилось дома. А дома… Какое лечение было дома, Варя сейчас видела воочию.

Вскоре вернулся Краснушкин и сделал больной инъекцию противодифтерийной сыворотки. Девочка терпеливо, как взрослая, перенесла эту процедуру. Она изредка поглядывала на мать серьёзными, неулыбающимися глазами.

– Терпи, терпи, моя страдалица, – улыбалась ей сквозь слёзы мать. – От смерти тебя люди добрые спасли, а теперь, бог даст, быстро поднимешься.

…Поздно вечером, оставив больной нужные лекарства, Краснушкин и Варя вышли, наконец, на улицу. Чуть подморозило. Между поредевшими тучами плыла узкая серебристая долька месяца. В воздухе медленно кружились мелкие снежинки.

– Я так боюсь заразить Надюшку, – встревожено повторяла Варя. – Мне сейчас мерещится, что на мне миллиарды дифтерийных микробов.

– Такова, коллега, наша специальность! – сказал Краснушкин. – Сплошь и рядом врач думает не столько о себе, сколько о спасении больного. Мы часто рискуем: иначе нельзя. Постарайтесь возможно лучше продезинфицировать свою одежду дома, немедленно мойтесь и переодевайтесь в домашнее платье. Всё это – совершенно необходимая профилактика.

– Никогда не стану терапевтом или инфекционистом, – убеждённо промолвила Варя. – Хирургия – дело чистое и безопасное.

– О, чистое, но небезопасное. Вы забываете о гнойной хирургии, коллега, – напомнил Краснушкин. – Она далеко не так безопасна, как вы думаете. Лёгкий порез во время операции всегда может повлечь за собою заражение и смерть.

– Не пугайте меня, – улыбнулась Варя. – Всё равно я останусь верна хирургии…

В тот вечер Варя впервые получила нагоняй от Сергея Владимировича.

– Последнее время ты совсем отбилась от семьи, – упрекнул он её. – Устаёшь, недоедаешь, недосыпаешь. Погляди в зеркало, как ты похудела и осунулась.

– Не сердись, Серёженька, – поцеловала его Варя. – К огда видишь вокруг столько людских горестей и страданий, невольно забываешь о себе. Ты бы видел, как мучается народ… Ужас! Нищета, грязь, болезни… И дети. Маленькие крошки, которым, чтобы жить, нужно солнце, воздух, еда, тёплая одежда. А у них ничего этого нет. Понимаешь? Ничего. Они бледные, хилые, с тонкими ручками. И эти глаза – взрослые, всё понимающие… Страшно. А ты говоришь: «похудела, осунулась»… Какое это имеет значение?

Глава 24

Варя увлеклась практикой. Её сильно тянуло на Выборгскую сторону к больным людям.

Времени оставалось мало: она всё чаще пропускала лекции в институте. В анатомичке её интересовали теперь главным образом трупы людей, умерших от тех болезней, с которыми она сталкивалась у своих пациентов на Выборгской стороне.

Для теории у неё оставалось очень мало времени. Она едва успевала просматривать объёмистые учебники, обращая главным образом внимание на разделы, с которыми чаще всего приходилось ей сталкиваться в практической деятельности. Не раз она озадачивала профессоров вопросами, о которых по программе четвертого курса ещё не могла знать.

– Вы, коллега, хотите сразу объять необъятное, – сказал ей как-то седовласый учёный, читавший в институте курс невропатологии. – Учтите, глубокие знания не даются наскоком. Тут нужна система, строгая последовательность.

– А если ваш ответ на мой вопрос поможет мне спасти больную от смерти? – сказала Варя. – Разве ради спасения человека нельзя поступиться системой?

– Вы уже лечите? – удивился профессор. – А не рановато ли? Для этого есть врачи!

– Увы, не все врачи соглашаются лечить бесплатно, – ответила Варя…

Некоторое время никто в институте не знал о врачебной практике Вари. Она не говорила об этом даже Юдифи. И только постепенно, по отрывочным фразам Вари Блюмфельд поняла, что та занимается врачеванием.

– Нельзя ли и мне устроиться на работу? – спросила однажды Юдифь. – Самый маленький заработок был бы для меня большим подспорьем.

– Милая Юдя, ведь мне-то за мою работу никто ничего не платит, – разочаровала её Варя. – Наоборот, я сама зачастую расходую деньги на больных.

– Денег, конечно, у меня нет. Но если бы я могла помочь вам, я бы с радостью это сделала, – проговорила Блюмфельд.

Однажды она попросила Варю взять её с собой на визитацию больных…

Стоял по-петербургски тёмный, сырой и ещё почти безморозный декабрь. С залива налетал шквальный ветер, гоня низкие, моросящие дождём и мокрой снежной крупой рваные тучи. По улицам журчали дождевые ручьи, заполняя лужами ямки и выбоины. Нахлобучив шапки и подняв воротники пальто, люди, поёживаясь от сырости и холода, торопливо шагали по мокрым тротуарам, не задерживались на месте.

Юдифь и Варя шлепали по лужам узкого переулка, выходящего на Самсониевский проспект, когда их неожиданно остановила худощавая миловидная девушка, укутанная в цветной платок.

– Вы не узнаёте меня, барышня? – обратилась она к Варе. – Я Манька Завидова… Помните? Вы спасли меня у трактира от побоев…

– Теперь вспомнила, – ответила Варя и, с любопытством оглядывая свою собеседницу, добавила: – Очень рада, что вы поправились.

– Поправилась на горе себе! – невесело сказала девушка. – Пока была больна, жила спокойно, а как вернулось здоровье, опять нет прохода от мужиков. Хочешь не хочешь, а вновь с ними, окаянными, загуляешь. – Голос её вдруг вздрогнул. – Барышня, устройте меня куда-либо на работу. Хочу начать честную жизнь, бросить старое… постылое…

– Кем же вы хотите работать? – спросила Варя.

– На самую чёрную… всё равно… лишь бы только из ямы этой выбраться, – вырвалось с отчаянием у Завидовой.

– На военный завод пойдёте?

– Кто же возьмёт меня туда?

– Я поговорю о вас с мужем, – пообещала Варя. – Приходите завтра с утра на завод и спросите инженера Звонарёва.

– Так это и есть ваш муж? – обнадёженно воскликнула Завидова. – Любят его рабочие… Слыхала я о нём от вдовы Мартьянова. Ваш муж в уборщицы её на завод пристроил и хорошее жалованье ей положил. Она уж и не знает, как бога за него благодарить.

– Вы не знаете, где живут Хрючкины? – спросила Варя, желая переменить тему разговора.

– Это дальше, – пояснила Завидова. – Пойдемте, я покажу вам, где.

Хрючкины, которых просил навестить Краснушкин, квартировали в большом, казарменного типа четырёхэтажном каменном доме. По узкой железной лестнице Завидова привела Варю и Юдифь на третий этаж. Через всё здание тянулся длинный коридор. Слева и справа в него выходили двери из квартир. Освещённый двумя тусклыми лампочками, коридор тонул в полумраке, и разобрать номера на дверях было очень трудно.

– Сто тридцать вторая квартира на левой стороне, – указала Завидова. – Я к ним не буду заходить… старшой сынок часто на меня заглядывается, а они люди степенные, сурьёзные, не любят таких, как я… – Простившись с Варей и Юдифью, она вернулась к лестнице и, быстро спускаясь по ней, дробно застучала каблуками полусапожек по железным ступеням.

Хрючкины занимали две небольшие, но светлые и чистые комнаты. Аккуратно прибранная, с кружевными занавесками на окнах и олеографиями на стенах, квартира выглядела уютной и приветливой.

На кровати лежал больной мальчик лет пяти-шести. Его мучили припадки спазматического коклюшного кашля. Рядом с кроватью на стуле сидела щуплая, седая старушка. Когда мальчик начинал кашлять, она поддерживала его голову руками и повторяла ласково:

– Ну успокойся, светик… Страдалец ты наш болезный!

Увидев на пороге незнакомых молодых женщин, старушка подошла к ним, спросила тихонько:

– Вам кого, барышни?

– Мы от доктора Краснушкина, – ответила Варя. – Зашли узнать, как здоровье больного.

– Всё мается внучек мой! – смахнула слезу старушка. – Особливо ночью тяжко ему. Чуть глазки прикроет, и опять кашель. Микстуру, что доктор прописал даём… Только слабо помогает она.

– Главное – почаще проветривайте квартиру и получше кормите мальчика, – сказала Варя и склонилась над ребёнком.

Незнакомое лицо сразу заинтересовало мальчика. Он внимательно посмотрел на белую Варину косынку и потянулся к ней рукой. Варя выслушала его. Болезнь уже шла на убыль и не представляла особой опасности. Для успокоения кашля Варя оставила порошки и объяснила, как их принимать.

В это время старушка застенчиво протянула ей несколько серебряных монет, проговорила с поклоном:

– Не обессудьте нам. Даём по нашей бедности.

– Нет, нет, бабушка, денег я не беру! – отвела её руку Варя. – Мы с доктором лечим бесплатно.

– Не обижайте нас, мы хоть и бедные, но не нищие, – настаивала старуха. – Сын мой как-никак – приказчик.

– Нет! – категорически заявила Варя. – Лучше купите на эти деньги что-нибудь вкусненькое внучку.

– Право, какие-то непонятные люди вы с доктором, – пожала плечами старушка. – Ну хоть чайку выпейте, что ли?

– Некогда, бабушка, – отказалась Варя и от чая.

Весть о том, что у Хрючкиных находятся «даровые доктора», мгновенно облетела весь дом, и Варе с Юдифью пришлось побывать ещё в нескольких квартирах. Теперь уже и Юдифь принимала самое деятельное участие в осмотре и выслушивании больных.

Таких квартир, как у Хрючкиных, больше не попадалось. Везде – потрясающая нужда, скученность и безрадостность.

– Я никогда не смогла бы жить в таких условиях, – сказала Варя Юдифи, когда они вышли, наконец, на улицу.

– Ах, Варя, вы просто-напросто не знаете, что такое нужда, и как она ломает человека, принижает его, убивает в нём гордость, – горько заметила Юдифь. – Я с детства перевидела немало. Нам, евреям, особенно было трудно. Если бы вы видели, как живут бедняки в Вильно! Они даже мечтать не смеют о врачебной помощи. Раз в год в их лачугах появляется полупьяный фельдшер. И вы думаете, зачем? Чтобы собрать взятки. А где взять бедному еврею деньги? Ему на еду не хватает. Но давать деньги надо, иначе составят акт об антисанитарном состоянии жилища – и выметайся на улицу.

– Кто же лечит больных? – спросила Варя.

– Знахарки, канторы и раввины, – ответила Юдифь. – Есть у нас и цадики, нечто вроде православных святых-исцелителей. Вот уж где истинная власть тьмы и отчаяния! И так от рождения до смерти, изо дня в день. Вот почему я хочу стать врачом. Я, Юдифь, нищая еврейка из Вильно. Вам просто – вы генеральская дочь. Что ж вам не быть врачом? А я… Это совсем другое дело. Думаете, не так?

– Конечно, Юдя, я понимаю и хочу, чтобы ваша мечта сбылась. Но и у меня стать врачом – тоже мечта. Пусть сбудется и она.

Глава 25

Варя сдавала зачёт по госпитальной хирургии. Она знала предмет, но когда её начали спрашивать в деталях, она сбилась. Горемыкин, ассистировавший на зачёте, не замедлил придраться к ней и рядом казуистических вопросов окончательно сбил её. Она запуталась в объяснениях.

– Вы чересчур увлекаетесь терапией, госпожа Звонарёва. Вам придётся прийти ещё раз, – изрёк экзаменатор.

– Если бы не придирки профессора Горемыкина… – хотела было оправдаться Варя, но экзаменатор оборвал её:

– Никто не придирался к вам. Призываю вас к порядку, госпожа Звонарёва!

– Вы бы лучше Горемыкина призвали к порядку! – дерзко бросила Варя. – Я постараюсь не остаться перед ним в долгу, – добавила она, повысив тон.

Экзаменатор нахмурился, сказал раздражённо:

– Вы не на базаре, госпожа Звонарёва, а на экзамене в медицинском институте. Подобный тон здесь совершенно не уместен…

Обозлённая Варя швырнула программу на стол и вышла из аудитории. Вначале у неё возникло намерение пожаловаться на Горемыкина директору института, но, подумав, она решила прежде поделиться своими бедами с Сергеем Владимировичем, для чего она и отправилась прямо из института к нему на завод.

Звонарёв выслушал жалобы жены, но, вместо того чтобы выразить ей своё сочувствие, начал отговаривать её от дальнейших посещений рабочих районов.

– Тебе-то и готовиться к зачётам некогда из-за твоей медицинской практики, – уверял он. – Ведь это действительно позор – провалиться по хирургии будущему хирургу!

– Нечего сказать, утешил, – передёрнула плечами Варя и, кольнув мужа злым взглядом, ушла.

Побродив по улицам, она заглянула к Краснушкиным. Ивана Павловича не было дома. В ожидании его Варя начала жаловаться Кате на свою печальную судьбу, на Горемыкина, на мужа и ощутила вдруг такой приступ обиды решительно на всех, что даже всплакнула. В слезах и застал её Краснушкин.

– Плачущий хирург?! – всплеснул он руками. – Картина, достойная кисти великого художника! Неудачный исход операции? Неправильный диагноз? Неверное назначение?

– Всего только провал на зачёте, – ответила за сестру Катя.

– Ну и ну! – рассмеялся доктор. – Куда же вы, Варенька, годитесь, если при каждой неудаче будете проливать потоки слёз? Как же это вы умудрились срезаться?

Варя обстоятельно повторила своё печальное повествование.

– Опять, говорите, Горемыкин?! – задумался Краснушкин. – Да, судя по всему, это на редкость мстительный и злопамятный субъект. А может быть, вы в самом деле нетвёрдо знаете материал?

– Я мало читала, – ответила Варя.

– Читали или учили?

– Читала…

– А надо учить! – сказал назидательно доктор. – Вот тогда и Горемыкину можно дать щелчок.

– Ну его, этого Горемыкина, поморщилась Варя. – Надоел он мне хуже горькой редьки. Поехали лучше на Выборгскую, к нашим больным, – предложила она.

– Я поеду один, – заявил Краснушкин. – Во-первых, вы сегодня много перенервничали, а расстроенный – это уже не врач. Во-вторых, вам надо как следует подготовиться к повторному зачёту.

Варя не стала протестовать.

С того дня она перестала бывать на Выборгской стороне, засела за книги, атласы, возилась в анатомичке. Иногда она с утра до вечера находилась в клиниках. От неё пахло наркозами, йодоформом и другими госпитальными запахами.

Прошёл месяц. Теперь Варя была во всеоружии и готова была упорно сражаться за свои знания. Но ей так и не пришлось пересдавать зачёт.

А случилось это из-за Юдифи Блюмфельд.

Варя по-прежнему дружила с ней, и они часто работали вместе. Клиническими занятиями студенток руководил всё тот же Горемыкин. На его придирки Варя отвечала колко и даже дерзко. К этой пикировке привыкли и студентки, и сам Горемыкин. Ему, по-видимому, доставляло немалое удовольствие поддразнивать Варю своими репликами…

Однажды, остановившись возле Блюмфельд, Горемыкин сделал ей резкое замечание по поводу её неопрятности, затем подошёл к Варе.

– Медицина, прежде всего, требует чистоты и аккуратности, – сказал он громко, как бы обращаясь ко всем. – Это должен помнить каждый врач. Особенно это важно для хирурга. Неряхи же вроде этой грязной жидовки, – кивнул он в сторону Юдифи, – совершенно нетерпимы.

Блюмфельд вспыхнула от оскорбления и, закрыв лицо руками, расплакалась. Студентки прекратили работу. Одни – растерянно, другие – возмущённо, третьи – злорадно поглядывали то на профессора, то на Блюмфельд.

Варя бросила на стол скальпель и, побледнев от гнева, подошла к Горемыкину.

– Потрудитесь немедленно извиниться перед студенткой Блюмфельд! – глухо проговорила она.

Профессор пренебрежительно вскинул брови, смерил её взглядом с головы до ног и процедил сквозь зубы:

– Рекомендую вам, госпожа Звонарёва, не забываться! Вы ведете себя, по меньшей мере, нагло.

Варя почувствовала, как кровь хлынула к её щекам. Лица Горемыкина и студенток расплылись перед ней в какие-то бесформенные желтоватые пятна. Гнев душил её и тряс, как в лихорадке. Где-то рядом слышалось приглушенное рыдание Юдифи.

– Вы хам! – сказала Варя тихо. – Слышите, вы – хам! – повторила она громче и почти безотчётно, шагнув вперёд, со всей силы ударила Горемыкина по щеке. Профессор дёрнул головой, пошатнулся. С его носа слетело пенсне и разбилось о каменный пол. Придерживая щеку рукою, близоруко щурясь, Горемыкин торопливо вышел из анатомички.

Едва за ним захлопнулась дверь, как все заговорили. Кто-то громко осуждал Варю за грубость, кто-то, наоборот, восхищался её смелостью. Юдифь испуганно сквозь слёзы смотрела на подругу и бормотала с отчаянием:

– Что вы наделали? Теперь и вас, и меня обязательно исключат из института. К чему вам защищать меня, еврейку?.. Ну, жидовка, ну, грязнуля, что из этого?! Нас, евреев, не только оскорбляют, но и бьют. Мы привыкли к этому…

– Стыдитесь, Юдя! – положила руку на её плечо Варя. – Не смейте унижаться. Поверьте, вам ничто не угрожает. За всё отвечу я одна!.. Одна! – повторила она и вдруг, словно очнувшись после кошмарного сна, почувствовала, какая огромная беда свалилась на неё.

Так внезапно, так неожиданно, защищая человеческое достоинство подруги, Варя скомкала все свои планы на будущее. Рушилась её заветная мечта стать врачом. Горемыкин от этой оплеухи не умрёт. Он найдёт работу, если не в другом столичном институте, то в любом из высших учебных заведений за пределами Петербурга. А вот ей, Варваре Звонарёвой, теперь придётся расстаться с учёбой надолго, возможно – даже навсегда.

Подавленная этими тягостными мыслями, она долго стояла перед своим столом, не видя и не слыша ничего, что происходило вокруг.

– Варя, милая Варя, да на вас лица нет, – услышала она над ухом успокаивающий голос Юдифи. – Я пойду к Горемыкину, буду умолять его, чтобы он простил вас!

– Не смейте даже думать об этом! – взяв себя в руки, строго проговорила Варя. – Пусть будет всё так, как есть!

Она начала собирать свои вещи, сложила их в небольшой чемоданчик.

– Студентка Звонарёва, в секретариат, – донеслось от двери.

Варя обвела глазами анатомичку, обращённые к ней лица однокурсниц, затем ободряюще кивнула Юдифи и, гордо вскинув голову, решительно направилась к выходу.

Глава 26

Варя испытывала небывалое смятение чувств. Страх в её душе сменялся ощущением безысходности, отчаяние переходило в гнев, а потом вдруг что-то сдавливало горло и хотелось с плачем выбежать из института и без оглядки мчаться по улицам. Варя понимала, что её горячность, донкихотский поступок с пощёчиной вызовут неприятные последствия не только для неё. Фамилия Звонарёвых будет склоняться везде и всюду, а уже одно это – неприятность для генерала Белого и Сергея Владимировича.

Думая об этом, Варя отчаянно ругала себя и с трепетом представляла, как её встретят отец и мать. Поймут ли они, что творилось в её душе в тот момент, когда она ударила Горемыкина? Ведь этот удар был не только местью за оскорбление Юдифи! В пощечине, в порыве гнева к Горемыкину, вызвавшему эту пощечину, вылились все обиды, вся ненависть, накопившаяся в душе. Можно ли было сдержаться в такую минуту? Конечно, можно! Но подобное унизительное смирение было не в её натуре.

Пусть неприятности, пусть исключение из института, пусть всё что угодно – она не опустит головы – по крайней мере, здесь, в стенах института, не позволит никому сломить свою волю. Она не сомневалась, что Горемыкин получил по заслугам, и случись ей снова столкнуться с ним, она снова бы отвесила ему такую же звонкую оплеуху.

«Только не унижаться, не давать повода никому для злорадства», – мысленно твердила Варя, и это самовнушение помогало ей скрыть от посторонних взглядов свои внутренние переживания, ту бурю, которая бушевала в её душе.

В секретариате по студенческим делам ей вручили документы и постановление директора об исключении из института без права поступления в какое-либо другое учебное заведение. Варя, встретив это сообщение как должное, потребовала выдать ей справку о том, что она полностью сдала все зачёты первых трёх курсов и за первую половину четвертого курса.

– К сожалению, мы не можем выдать вам такой справки, – развёл руками секретарь – сухопарый лысый старик с выпученными глазами.

– А я настаиваю, – упрямо повторила Варя.

– А мы не можем-с, – ехидно поджал губы старик.

И снова в Варе забурлил гнев. Он заглушил в ней все остальные чувства. Бросив на секретаря презрительный взгляд и едва не обозвав его лысым дураком, Варя вихрем направилась прямо к директору института. Вениаминов не принял её. Тогда Варя без разрешения вошла в его кабинет, где застала и Горемыкина.

– Немедленно оставьте мой кабинет, – потребовал Вениаминов. – Я не намерен говорить с вами!

Варя невозмутимо подошла к его столу и попросила выдать ей справку об окончании трёх курсов.

– Поймите, она вам совершенно не нужна, – злобно проговорил директор. – Всё равно вам нигде в Российской империи не удастся продолжать образование.

– Она понадобится мне при поступлении на службу, – спокойно сказала Варя.

– При этом потребуется отзыв от института, а он, безусловно, будет отрицательным, – заявил Вениаминов.

Варя опустилась в кресло.

– Я не уйду отсюда до тех пор, пока не получу нужную мне справку, – решительно проговорила она.

– Это неслыханное насилие надо мной! – опешил Вениаминов и, задыхаясь от возмущения, схватился левой рукой за сердце.

– Может быть, позвонить в полицию? – спросил его Горемыкин.

Варя обдала его насмешливым взглядом и снова посмотрела на директора.

– Только справку, и я немедленно оставлю вас в покое.

Вениаминов вызвал секретаря, ткнул пальцем в сторону Вари:

– Выдайте ей справку!

– Но вы сами дали мне указание… – начал было удивлённый секретарь.

– Я сказал – выдать! – жёстко повторил Вениаминов. – Идите!

– Благодарю вас, господин директор, – поклонись Варя и последовала за секретарем.

Дома Варя не находила себе места. Работа валилась из рук, раздражала всякая мелочь. Принялась было разбирать ненужные ей теперь учебники, но затем со злобой отшвырнула их. Даже маленькая Надюшка, с которой обычно она так любила возиться, сегодня только раздражала.

Время тянулось в этот день особенно медленно, и Варе казалось, что Сергей Владимирович нарочно задерживается на службе.

– Наверно, зашёл куда-нибудь поболтать и совсем не думает, что я его жду не дождусь, – раздражённо произнесла вслух Варя. Она представила себе, как будет огорчён муж, когда узнает об исключении её из института.

«Сам виноват. Надо было резче оборвать Горемыкина, чтобы не смел задевать ни меня, ни моих подруг. Вот Иван Павлович не дал бы в обиду Катю, а Сергей нерешительный…»

И чем больше Варя думала о происшедшем, тем более находила виновных помимо себя.

Когда, наконец, Звонарёв вернулся домой, то сразу по расстроенному лицу Вари понял – с ней что-то случилось.

– Что тебя так расстроило, Варенька? – обеспокоенно справился он у жены.

– Меня выгнали из института за то, что я дала оплеуху Горемыкину, – одним духом выпалила Варя.

– Он опять вздумал ухаживать за тобой? – спросил Сергей Владимирович.

– Попробовал бы только! Ты тогда, наверно, снёс бы ему голову. – И Варя рассказала мужу обо всём, происшедшем сегодня в институте.

Выслушав её, Звонарёв задумался, стараясь осмыслить, чем всё это может кончиться.

Дело, конечно, серьёзное: раньше за подобные выходки исключали из института с волчьим билетом, и пострадавшему оставалось одно – ехать за границу и там заканчивать образование. По-видимому, и Варе сейчас придётся покинуть Россию, хотя бы на короткий срок. Всё это было неожиданно и достаточно неприятно, но отнюдь не катастрофично. Зато битый профессор, конечно, немедленно покинет институт и принуждён будет тоже уехать из Питера.

– Чего ты молчишь, невозможный человек! – раздражённо потрясла плечо мужа Варя.

– Всё это неприятно, но, как говорится, перемелется – мука будет. Не падай духом, Варенька. Что-нибудь да придумаем. – И он поделился с нею своими мыслями.

– Как ты думаешь, Сергей, верно я поступила? – непривычно робко спросила Варя.

– Снявши голову, по волосам не плачут. Огрела Горемыкина, об этом и вспоминать не стоит, значит – он того заслужил. А если говорить откровенно – ты, Варвара, у меня кипяток, кого хочешь ошпаришь. Теперь надо думать, как выйти из создавшегося положения с наименьшими неприятностями. Не приплели бы только тебе политику! Тогда вместо заграницы придётся ехать в места не столь отдалённые, – отозвался Звонарёв.

– Давай съездим к папе и маме, расскажем им всё, посоветуемся с Краснушкиным, – предложила Варя.

Звонарёв одобрил эту мысль, и после обеда они отправились к Белым.

Генерал сразу заволновался.

– Ты совершенно не отдаёшь отчёта в своих поступках, Варвара, – сказал он раздражённо. – Ударить по лицу профессора! Это, прежде всего, недопустимое хулиганство. Культурные люди, тем более женщины, так себя не ведут. Кроме того, сейчас такие времена, что каждый подобный проступок всегда могут расценить как террористический акт, и тогда тебе не миновать Сибири.

– За нанесение оскорбления действием по закону полагается штраф сто рублей или месяц ареста, – напомнил Звонарёв.

– Смотря кого оскорбить, – заметил генерал. – Едва ли за пощёчину профессору можно отделаться столь лёгким наказанием. – Он нервно подёргивал свои длинные усы, барабанил пальцами по столу. – Крайне неприятная история, крайне неприятная… Ты хоть бы о нас подумала, если о себе не думаешь. Это и на меня бросает тень: ты всё-таки моя дочь. Да и Серёже предстоит немало хлопот, не говоря уже об огорчениях…

Вскоре пришёл Краснушкин. Узнав, в чём дело, он тоже забеспокоился.

– Между прочим, это вполне в вашем пылком характере, коллега, – сказал он Варе. – В душе я благодарен вам за столь мужественный акт, поскольку этот Горемыкин прочно держался в институте, теперь он вылетит оттуда в два счёта. Вышибить из седла такого матёрого черносотенца! Очень даже здорово! Тем не менее, я сейчас же отправлюсь в разведку – разузнать, какой отклик получило это дело в правящих кругах.

– Да, да, голубчик, ты уж постарайся! – попросил его Белый.

Краснушкин ушёл, даже не пообедав.

Решено было, что Варя останется ночевать у Белых. Звонарёв уехал домой. Там он застал полицейского надзирателя с повесткой, предлагавшей Варе на следующий день явиться к градоначальнику Петербурга. Инженер отказался принять повестку из-за отсутствия адресата и предложил полицейскому прийти утром.

Теперь уже не было сомнений, что дело принимает серьёзный оборот.

Поздно вечером Звонарёв снова поехал к Белым. Там его огорчили неприятной новостью о том, что в департаменте полиции есть распоряжение о немедленной высылке Вари из Петербурга в административном порядке. Ей предоставлялось право выбрать для жительства один из городов Восточной Сибири, за исключением Иркутска и Томска.

– Этому делу решено придать политическое значение и наказать виновную по всей строгости законов, – дополнил Краснушкин. – Надо сделать всё, чтобы не допустить этого.

Совершенно расстроенный Белый решил назавтра съездить к министру внутренних дел и министру просвещения.

Следующий день прошёл в тревоге и волнениях. Несмотря на все хлопоты Белого, Варе не удалось избежать посещения градоначальства. Там ей объявили о высылке её из столицы в Сибирь как «нежелательного элемента». Для сборов дали одни сутки. Варя растерялась.

– Я не успею собраться в столь короткий срок, – возразила она. – У меня ведь семья.

– Высылке подлежите лично вы, госпожа Звонарёва, не ваша семья, – сказал ей на это полицмейстер. – Лично вам хватит на сборы и суточного срока. Если же вы не покинете столицы в этот срок, то будете арестованы и высланы по этапу.

Расстроенная Варя заторопилась домой, а оттуда вместе с мужем помчалась к отцу. Генерал снова отправился к министру внутренних дел.

Министр принял его очень сухо.

– Я понимаю затруднительность вашего положения, Ваше высокопревосходительство, – проговорил министр. – На мой взгляд, некоторая доля вины за поступок дочери лежит и на вас. Вы не сумели воспитать в ней должную почтительность к старшим и привить ей уважение к существующему у нас государственному строю и преданность обожаемому монарху.

– Это к делу не относится, ваше превосходительство, – оборвал его Белый. – Я хочу знать, считаете ли вы возможным удовлетворить ходатайство об отсрочке высылки моей дочери?

– Только из уважения к вам, к вашим боевым заслугам считаю возможным отсрочить высылку на сутки, – холодно ответил министр.

Белый встал и не прощаясь вышел из кабинета. Он чувствовал своё полное бессилие перед этими бездушными сановниками. Вернувшись домой ни с чем, он сообщил об ответе министра.

– Да, трудно что-нибудь придумать, если вам отказал сам министр, – вздохнул доктор. – Можно, конечно, использовать прессу, – посоветовал Краснушкин. – В левых газетах не замедлят воспользоваться таким сенсационным материалом, они поднимут шум, привлекут внимание Государственной думы…

– Попасть в громкую и притом скандальную историю? Нет, это совсем не подходит, – не согласился Белый.

– А что, если я выдам Варе свидетельство о болезни? – воскликнул доктор. – Ведь может же она заболеть от такого потрясения: скандал, исключение из института, высылка…

– Едва ли полиция поверит вашему свидетельству, – усомнился Звонарёв. – Определённо назначат комиссию из полицейских врачей для проверки состояния здоровья Вари.

– Тем лучше! – сказал Краснушкин. – Я хорошо знаю эту публику. – За четвертной билет живому выдадут свидетельство о смерти, а мёртвому – о полном его здоровье. Варя, безусловно, будет признана неврастеником и истеричкой, следовательно, неполноценным с юридической точки зрения субъектом.

– Это, пожалуй, самая надёжная возможность добиться отсрочки, – согласился с предложением зятя Генерал Белый.

Хлопоты по отсрочке высылки Вари впредь до выздоровления взяли на себя Краснушкин и Звонарёв.

Как и предполагал доктор, полицейские врачи оказались очень сговорчивы и без долгих проволочек выдали необходимое свидетельство о болезни. На этом основании высылка была отсрочена на месяц.

Уладив этот вопрос, Звонарёвы стали обсуждать, куда же ехать Варе, на каком городе остановиться. Стояла зима, и ехать в Сибирь всей семьей с маленьким ребёнком было рискованно. Отрывать Васю от занятий среди учебного года тоже не хотелось, да и сам Звонарёв не мог сразу оставить работу на заводе. В конце концов, супруги приняли такое решение: ехать в Сибирь Варе в начале февраля, пока без детей. Перебрав все города, остановились на Красноярске.

С наступлением лета туда отправятся Звонарёв и дети, а до лета за ними присмотрят Катя и Надюшкина няня…

Начались сборы. Часть обстановки надлежало продать, часть отправить заблаговременно по железной дороге. Жизнь Звонарёвых входила в новое, неизведанное русло.

Глава 27

Енисейская губерния простиралась от берегов Северного Ледовитого океана до границ Китая.

На её огромной площади, занимавшей около двух с половиной миллионов квадратных километров, проживало в те времена до шестисот тысяч человек, что составляло примерно четверть человека на квадратный километр.

Центр губернии – Красноярск – считался одним из лучших городов Сибири, и, тем не менее, он имел типичный провинциальный вид. Среди деревянных домов, многочисленных церквушек и лачуг бедняков красовался ряд каменных зданий: пересыльная тюрьма, дома губернатора, полицмейстера, богатеев купцов и золотопромышленников и несколько школ. В городе имелись мужская и женская гимназии, духовное училище, две семинарии – учительская и духовная. Всё это для города в двадцать шесть тысяч жителей было не так уж мало.

На крупной железнодорожной станции Красноярск, отстоявшей от собственно города на некотором расстоянии, имелись большие железнодорожные мастерские, где работало несколько тысяч человек. Хотя пристанционный рабочий посёлок считался пригородом Красноярска, фактически он являлся самостоятельным населённым пунктом. Находившаяся здесь железнодорожная больница на тридцать коек располагала хирургическим отделением, амбулаторией и разъездным фельдшерским пунктом для обслуживания линейных больных.

Обо всём этом Звонарёвы разузнали ещё до выезда из Петербурга и не без надежды рассчитывали устроиться на работу по специальности: он – инженером в железнодорожные мастерские, она – фельдшером или акушером. Васю можно было определить в гимназию…

…Прибыв в Красноярск, Звонарёвы, прежде всего, принялись за поиски квартиры. Им удалось снять три маленькие чистые, светлые комнаты в небольшом рубленом доме, почти в самом центре пристанционного посёлка.

Варя в первые же дни пребывания в Красноярске явилась в канцелярию губернатора и к начальнику жандармского управления для регистрации как административно высланная из столицы. Губернатор, хмурый, неразговорчивый человек, встретил её очень неприветливо и хотел было отправить в один из северных округов губернии – Туруханский. Сергею Владимировичу пришлось самому побывать у губернатора, показать документы об участии Вари в обороне Порт-Артура и доказывать, что вопрос о проживании Вари в Красноярске решён в министерстве внутренних дел. Губернатор оказался на редкость упрямым чиновником, и Сергею Владимировичу лишь после угрозы обо всём сообщить в Питер удалось добиться для жены разрешения проживать в губернском центре.

Дальше всё пошло более гладко. Варя устроилась разъездным линейным фельдшером в железнодорожную больницу, а Сергей Владимирович после трёхнедельного пребывания в Красноярске стал собираться в обратный путь – в Петербург к детям, чтобы подготовить там всё к предстоящему переезду семьи в Сибирь.

За несколько дней до отъезда он зашёл к начальнику железнодорожных мастерских – Николаю Николаевичу Свинцову выяснить вопрос о возможности получения работы. Ознакомившись с биографией Звонарёва, начальник мастерских крайне удивился его желанию перебраться из Питера в Красноярск.

– Из столицы – в такое захолустье? – недоуменно взглянул Свинцов на Звонарёва. – Не понимаю! Убейте меня – не понимаю!

Сергей Владимирович подробно рассказал ему обо всем, что заставило менять Питер, столицу, на далекий сибирский город.

– А вы-то сами не замешаны в политических делах? – насторожился Свинцов.

– Избави бог! – воскликнул Звонарёв. – Не замешан и не собираюсь быть замешанным в таких делах.

– Как же с женой вашей получилось так неладно? – допытывался Свинцов.

– Поверьте мне, что и с ней произошло самое настоящее недоразумение, – заверил его Звонарёв. – Я глубоко убеждён, что вскоре всё выяснится, и мимолётные тучи, нависшие над головой моей супруги, развеются как дым.

– Так, может быть, нам нет смысла заводить серьёзный разговор о работе? – заметил начальник мастерских. – Приедете к лету, а потом – фьють и укатите назад в Петербург.

– А если этого не случится? – откровенно спросил Сергей Владимирович. – Жена-то моя на три года сослана… Будем, конечно, хлопотать, но пока суд да дело…

– Ну что ж, пойдёмте, я покажу вам оборудование наших мастерских, – уже более приветливо предложил Свинцов и с нескрываемой гордостью, прежде всего, упомянул о кузнечном цехе: – Хорош цех, загляденье! Новейшее оборудование! Самые совершенные паровые молоты. На них мы обрабатываем поковки весом до тысячи пудов! До тысячи пудов! – повторил он с улыбкой и многозначительно поднял указательный палец.

Когда они подходили к огромному зданию мастерских, Сергей Владимирович обратил внимание на иссечённые и исковерканные стены здания.

– Что это? – поинтересовался он.

– Следы пуль и шрапнелей, – объяснил Свинцов. – Память о бурных днях Красноярской республики пятого года. Здесь, в мастерских, отбивались от царских войск рабочие и солдаты сапёрного батальона. Правительственные войска целую неделю не могли овладеть мастерскими, хотя и сильно обстреливали их.

– Из участников восстания, вероятно, до наших дней никто не уцелел? – спросил Звонарёв, пытаясь представить, какое побоище произошло здесь несколько лет тому назад.

– Не уцелело, зато новых бунтарей набрали, – невесело улыбнулся Свинцов. – Из ссыльных москвичей да питерцев… Квалификация их куда выше наших, и без них, этих «неблагонадёжных», дело у нас в мастерских не шло бы так хорошо, как идёт сейчас.

Инженеры зашли в кузнечный цех. Тут пыхтели и тяжело ухали могучие паровые молоты, обжимая жаркие, раскалённые добела болванки. Рядом на обычных наковальнях ковались более мелкие части, и по их светящимся красноватым телам весело постукивали молотами кузнецы и молотобойцы. Золотые звёзды окалины беспрестанно носились в воздухе, придавая кузнечному цеху какую-то своеобразную феерическую окраску.

– Жаль, сегодня нет нашего виртуоза – механика, – вздохнул с досадой Свинцов. – Вот бы посмотрели! Фокусник-кудесник! В его руках металл, верите, оживает.

Окликнув затем одного из кузнецов, он спросил:

– Ну, как там Крылов, всё ещё болеет?

– Хворает, – ответил кузнец. – Не хочет в больницу идти, ни в какую. Говорит, обойдусь без помощников смерти. Это он докторов так обзывает.

«Крылов! Крылов!» – мысленно повторял Сергей Владимирович, силясь вспомнить, где ему приходилось слышать эту фамилию. И вдруг вспомнил.

Недели за две до отъезда Звонарёвых из Питера у них однажды вечером появился Блохин.

– Проведать вас забежал, – сказал он, отказавшись даже присесть. – Я из Колпино на несколько часов сюда, в Питер… Делишки разные. Ну и услышал про беду Варвары Васильевны, про то, что собирается она в Красноярск. Верно это?

– К сожалению, абсолютно верно, – тяжело вздохнула Варя.

– А вы не печальтесь, Варвара Васильевна, – ободряюще произнёс Блохин. – Людей хороших всюду много, а особливо там, в Сибири. Можно сказать, лучших людей туда царь-батюшка наш, чтоб ему сквозь землю провалиться, ссылает. Может, такая поездка вам и на пользу даже пойдет. Много хорошего народа вы там узнаете, да и подумать будет о чём.

– Ты, Филипп Иванович, хочешь, чтоб моя жена совсем с пути истинного сбилась, – нарочито строго сказал ему Сергей Владимирович и пригрозил пальцем. – Смотри, не сносить тебе головы за это.

– Ничего, как-нибудь сносим, – весело отозвался Блохин и, замявшись, взглянул на Варю. – Просьба у меня к вам, Варвара Васильевна, имеется насчёт Красноярска, вернее, про дельце одно там…

– Всё, что в моих силах, я постараюсь сделать для вас, – с готовностью проговорила Варя.

– Оно не так для меня, но и для меня, разумеется, – начал Блохин сбивчиво. – В Красноярске, значит, в мастерских железнодорожных работает товарищ наш один… Крылов по фамилии… Антоном Петровичем звать, первейший механик был. Золотые руки. Среднего роста мужчина, в кости широкий… Сделайте милость такую, разузнайте, как он там поживает, и при случае вот это письмецо передайте, и привет от Ивана Герасимовича передайте.

– От кого же письмецо? – спросил Звонарёв.

– Да тут от одной знакомой, – уклонился от прямого ответа Блохин. – Так и передайте Крылову тому Антону Петровичу – мол, привет от Ивана Герасимовича, и что интересуется он, как поживает в Красноярске Крылов.

– Ты запиши, а то забудешь, – посоветовал Звонарёв жене.

– Ни-ни-ни, – замахал рукой Блохин. – Писать ни слова не надо. Ежели можно, то запомните: Крылов Антон Петрович… Крылов – ну, вроде того, что про слона и моську, что ли…

Теперь, услышав эту фамилию в кузнечном цехе красноярских железнодорожных мастерских, Сергей Владимирович почему-то сразу подумал: уж не тот ли это самый Крылов, о котором упоминал Блохин?

– А что с ним, вашим механиком? – поинтересовался Звонарёв у Свинцова.

– Не знаю, должно быть – простудился, – ответил тот.

– Кстати, моя жена могла бы зайти к больному, она фельдшерица, – как бы между прочим предложил Звонарёв.

– Это было бы очень кстати! – ухватился за его слова начальник мастерских.

– А где живёт этот Крылов? – справился Сергей Владимирович.

– Тут недалеко, вон в тех казармах, – указал Свинцов в сторону длинных бараков, выстроившихся в ряд за полотном железной дороги. – Вторая казарма, комната семнадцать.

Звонарёв записал адрес.

Больше часа он ходил вместе со Свинцовым по мастерским, знакомился с их работой и убедился, что здесь есть где применить свои знания. Прощаясь с начальником мастерских, он крепко пожал его руку и сказал:

– Надеюсь, Николай Николаевич, что вы будете иметь меня в виду и поможете мне устроиться в ваших мастерских.

– Решение этого вопроса зависит от начальника дороги, – предупредил Свинцов, но тут же добавил: – Конечно, я замолвлю ему словечко и думаю, что он с радостью ухватится за вас. Больше половины инженерных должностей у нас занимают практики, и мы испытываем большую потребность в дипломированных инженерах.

На том и расстались.

Узнав от мужа о том, что, возможно, удастся встретиться с тем самым Крыловым, о котором говорил Блохин, Варя сразу оживилась.

– Я завтра же побываю у него! – решила она. – Если это действительно тот Крылов, то ты отвезёшь от него весточку в Питер, Филиппу Ивановичу.

– Не хватало только мне оказаться в роли подпольного курьера, – недовольно поморщился Сергей Владимирович.

– Боишься? – пытливо взглянула на него Варя.

– Не боюсь, но… – Сергей Владимирович пожал плечами, – считаю, что рисковать ради мало мне понятной социальной доктрины Маркса не стоит…

На следующее утро Варя зашла к главному врачу больницы Гусеву и вызвалась добровольно побывать у нескольких больных в посёлке.

– Вызовов на линию у меня нет, а сидеть без дела я не привыкла, – сказала она.

– Ну и отлично, – одобрил её предложение Гусев. – Вижу, что вы любите своё дело. Но прошу помнить, что основная ваша работа в больнице – это разъезды.

В десять часов утра Варя уже была на квартире Крылова – в большой комнате рубленой деревянной казармы для рабочих. Два невысоких окна, круглая печь в углу с пристроенной к ней плитой, широкая кровать, на которой помещалось всё семейство сразу. Середину комнаты занимали грубо сколоченный стол и табуретки. В комнате было жарко и душно. Сквозь замёрзшие стёкла слабо пробивался тусклый свет угрюмого зимнего дня.

Жена Крылова, ещё сравнительно молодая женщина, встретила Варю как-то настороженно и довольно нелюбезно, спросила, кого ей нужно.

– Крылова Антона Петровича, – ответила Варя. – Я из железнодорожной больницы, пришла проведать больного и оказать ему медицинскую помощь.

– Ну заходите, коли пришли, – дала ей дорогу Крылова и небрежно кивнула на табурет. – Присаживайтесь.

На другой табуретке, спиной к печке, сидел мужчина средних лет. Большие рабочие руки устало лежали на коленях. Маленькие светлые глаза, чуть прищурясь, внимательно смотрели на Варю. Усталое, в глубоких морщинах лицо было бледно. А Варя украдкой поглядывала на него, не зная, как сообщить ему истинную цель своего прихода.

– Разрешите, я отдохну немного, – обратилась она к Крылову с тем, чтобы переждать несколько минут и за это время успокоиться. – Я из Петербурга, не привыкла к здешним морозам.

– А сюда как попали? – глухо спросил Крылов.

– Выслана в административном порядке на три года, – сообщила Варя. – Теперь служу фельдшером здесь, в железнодорожной больнице.

– Что ж, бывает… – как-то неопределённо проговорил Крылов и отвернулся лицом к окну.

– Вы что же, барышня, против царя пошли или как? – покосилась на Варю его жена.

– Я… я студентка… Оскорбила профессора… меня исключили, – неуверенно ответила Варя, поражённая и обиженная тем, что её принимают здесь столь холодно и даже враждебно. А ведь она верила, что Крылов непременно революционер, что не зря она так старалась, многим рискуя, довезти это письмо.

Молчали хозяева, молчала и Варя. Эта тишина становилась всё тягостнее…

– Мне нужно осмотреть и выслушать вас, – сказала, наконец, Варя, подходя к Крылову.

– Нечего меня слушать, – не глядя на неё ответил Крылов. – Простыл малость, и всё!

– Я должна определить, чем вы больны, – более настойчиво проговорила Варя. – Главный врач потребует от меня диагноз, и если я не представлю ему историю вашей болезни, он может уволить меня… Не подводите меня, Антон Петрович, позвольте выслушать ваши лёгкие, – попросила она.

Крылов переглянулся с женой.

– Смотрите, коли это так уж нужно вам, – равнодушно произнесла женщина. – Подводить вас мы не станем.

Варя приступила к осмотру Крылова и без труда определила у него воспаление лёгких. Процесс был уже в стадии разрешения, но надо было высидеть дома ещё, по крайней мере, дня три-четыре. Варя сказала об этом Крылову.

– Вот ещё новость! – насмешливо воскликнул он. – А кто семью мою будет кормить? Может, вы, барышня? – пристально уставился он на Варю и снова усмехнулся. – Нет, не нам, рабочим, время на болезни терять. Похворал день-два, и пора совесть знать. В понедельник пойду в цех, чтобы не прогнали с работы. Да мне уж и легче…

В Варе заговорила профессиональная требовательность врача.

– Пойдёте, только хуже себе сделаете, – предупредила она. – Можете слечь надолго. А насчёт увольнения – не волнуйтесь. Насколько мне известно, начальник мастерских очень дорожит вами.

– Сегодня дорожит, а завтра возьмёт да выгонит, – вздохнул Крылов.

Варя начала собираться.

«Как же выполнить поручение Филиппа Ивановича?» – ломала она голову, уже боясь обращаться к слишком суровому и угрюмому хозяину. Улучив момент, когда жена Крылова вышла, Варя тихо произнесла:

– Да, кстати, Антон Петрович, вам привет из Питера от Ивана Герасимовича и письмецо. Просили узнать, как поживаете в Красноярске.

Варя ждала, что Крылов, услышав эти слова, просияет, улыбнётся, посмотрит на неё радостно и доверчиво. Но случилось совсем иное. Крылов медленно обернул к ней своё всё такое же хмурое лицо и гневно спросил:

– Что? Какие приветы?.. Какой Иван Герасимович? Вы, госпожа любезная, не путайте меня в грязные дела. Тут без вас тошно…

Варя совсем растерялась.

– Я… я никогда… не думала, что вы… – пробормотала она, желая выразить Крылову свою обиду, но он резко оборвал её:

– Знаем мы вашего брата. С виду благодетели, а на деле провокациями занимаетесь…

– Что вы, Антон Петрович! – возмутилась Варя.

– А то, что проваливай отсюда, – поднялся Крылов с табурета и сжал огромный кулак.

Болезнь, однако, настолько ослабила его, что он, покачнувшись, снова опустился на табурет и ударился головой об угол печи. Варя бросилась к нему.

– Иди-ка, барышня, – отстранил он её. – Иди подобру-поздорову!

Выйдя на крыльцо, Варя в изнеможении прислонилась к двери. «Почему, почему они так? Почему не захотели поверить мне? – с обидой подумала она. – Или я что-то напутала, что-то сделала не так?»

Когда захлопнулась за Варей дверь, лицо и поза Крылова изменились. Настороженные глаза прикрыли припухшие, покрасневшие от жара веки, плечи устало опустились, порозовевшее от волнения лицо вновь побледнело.

Вошла жена Крылова.

– Даша, – прозвучал его ровный, спокойный голос, – что ты думаешь обо всём этом?

Даша подошла к больному, положила тёплую ладонь на влажный лоб, лёгким движением провела по густым с сильной проседью волосам.

– Ляг, прошу тебя, – проговорила мягко, но настойчиво. – В этом барынька права. Надо выздоравливать. Болеть тебе нельзя.

Крылов послушно, с трудом поднялся, перешёл на кровать. Жена присела на табурет рядом, прикрыла его горячую руку своей рукой.

– Что тут скажешь, – как бы продолжая начатый разговор, ответила она на вопрос мужа. – Скорей всего, фельдшерица не провокатор: уж очень неопытная… Я даже допускаю, что наши передали с ней письмо, хотя каким образом, ума не приложу. Но осторожность прежде всего. – Она встала, подошла к окну. Крылов повернул голову так, чтобы видеть её крепкую, ладную фигуру, тяжёлый узел мягких волос.

– Вань, – продолжала тихо, – подумать страшно, что может быть, если они узнают, что вместо простого рабочего Крылова схвачен ты – опасный большевик, Иван Герасимович.

– Да… Что и говорить. Но нам не впервой смотреть опасности в глаза. Так-то.

Варя в тот же вечер подробно рассказала мужу, как неудачно прошла её встреча с Крыловым.

– Тут может быть одно из двух, – предположил Звонарёв, – или этот Крылов совсем не то лицо, о котором нам говорил Блохин, или же Блохин допустил какую-то неточность в пароле.

– Как же быть? – спросила Варя.

– Приеду в Питер – постараюсь разыскать Блохина, – сказал Звонарёв. – Когда уточню всё, напишу тебе или передам с кем-нибудь.

Накануне отъезда Сергея Владимировича Варя попыталась ещё раз навестить Крылова, чтобы узнать, не изменил ли он отношения к ней, но её даже не впустили к больному.

– Ему уже лучше, – сообщила ей в коридоре жена Крылова. – Спит он и не велел тревожить его.

Так неудачно окончилась и вторая попытка связаться с Крыловым.

…К большому удивлению Звонарёвых, провожать Сергея Владимировича к поезду пришёли Николай Николаевич Свинцов. Он просил передать в министерство путей сообщения объёмистый пакет, в котором, по его словам, испрашивались дополнительные средства на переоборудование мастерских.

Звонарёв охотно согласился выполнить это поручение, тем более что он твёрдо решил по возвращении в Красноярск устроиться в мастерские к Свинцову.

– Прошу вас, Николай Николаевич, в случае необходимости поддержать мою супругу, – в свою очередь обратился с просьбой Звонарёв. – Ведь она, по сути дела, остаётся в полном одиночестве в чужом городе, среди чужих людей…

– С момента вашего отъезда Варвара Васильевна будет находиться под моим высоким покровительством, – шутливо заверил его Свинцов. – В любую минуту, по любому вопросу – я в её распоряжении.

Варя поблагодарила его за любезность, но про себя решила ни с какими просьбами к нему не обращаться, чтобы не ставить себя в зависимость от кого-то.

Глава 28

В железнодорожной больнице было несколько врачей: главный – Гусев, два хирурга – Ступников и Залесов и терапевт Умнов. Старик Ступников в далёкой молодости принадлежал к народовольцам, за что его в своё время и сослали в Сибирь. Здесь он женился на дочери богатого купца, быстро распрощался с «увлечениями юности туманной» и, вступив в черносотенный союз Михаила Архангела, стал одним из верноподданнейших столпов самодержавия. В прошлом он был неплохим хирургом, но старость брала своё. С годами всё сильнее тряслись руки Ступникова, и он уже не рисковал делать сложных операций.

Второй хирург – молодой врач Залесов, попавший в Красноярск прямо из Томского университета, не успел проработать и двух месяцев в железнодорожной больнице, как угодил в тюрьму и уже длительное время считался подследственным. Постепенно в Красноярске сложилась своеобразная практика: на сложные и ответственные операции из тюрьмы выпускался Залесов, а после окончания операции его снова водворяли за решётку. По своим политическим убеждениям он, по его словам, примыкал к анархистам, практически же дальше пламенных речей о свободе, равенстве и братстве дело у него не шло. Губернское жандармское управление это быстро раскусило и выпускало его из тюрьмы без особого для себя риска. Залесов ждал суда, но суд всё откладывался за «незаконченностью следствия». Несколько раз Варе приходилось ассистировать Залесову на операциях. Она убедилась в его способности и смелости как хирурга и в то же время без труда разглядела в нём очень ограниченного мещанина, склонного к рисовке и краснобайству по поводу своей мнимой революционности.

Третий врач, терапевт Умнов, слыл красноярским светилом. Он лечил всё городское начальство и больше был занят частной практикой, чем больницей. Гусев осторожно намекал ему на это, но ссориться с ним боялся, так как прекрасно был осведомлён о связях Умнова с губернскими верхами.

Появление Вари в больнице было особенно на руку Ступникову. С такой расторопной, внимательной и аккуратной ассистенткой, как она, он чувствовал себя на операциях твёрже и увереннее. У него было обширное знакомство в городе, и именно через него Варя познакомилась со многими врачами, группировавшимися вокруг городской фельдшерской школы. Она надеялась, что со временем ей удастся поступить в эту школу, чтобы получить диплом хотя бы фельдшера.

Как-то после одной из удачных операций, когда Ступников был в прекрасном расположении духа, Варя заикнулась о своём желании поступить в школу. Старик сразу насупился и проговорил недовольно:

– Ничего не выйдет, голубушка! Не забывайте, что вы политически неблагонадёжны, исключены из института и по сути дела ходите с волчьим билетом. Довольствуйтесь тем, что вас приняли на работу в больницу…

Правда, Варя не просто «довольствовалась» своей работой, ей она отдавала всю себя, боясь одиночества и тоски по семье.

С большой благодарностью вспоминала она теперь о Краснушкине, который помог ей приобрести неплохую практику на Выборгской стороне и во время приёма больных у себя на Шпалерной. Все эти знания были сейчас как нельзя кстати. Они помогали порой самостоятельно решать довольно сложные вопросы.

Но особенно тяжело давалась Варе ломка своего собственного характера. Приходилось сдерживать свою прирождённую горячность и подчиняться требованиям служебной дисциплины.

Она прекрасно понимала, что малейшая провинность, даже необоснованный или лживый донос могли дать губернатору основание одним росчерком пера отправить её в один из шести округов Енисейской губернии, в том числе и в Туруханский, где режим содержания ссыльных был особенно тяжёлым.

По вечерам в свободные от дежурства по больнице дни Варя часами просиживала за книгами. Она продолжала штудировать различные отрасли медицины по своим институтским учебникам. Но этих книг было явно мало. В Красноярске ей не удавалось достать новинки медицинской литературы.

В одном из писем к Сергею Владимировичу она просила его обратиться к Краснушкину, чтобы тот достал для неё некоторые книги. К великой радости, доктор немедленно откликнулся на её просьбу, выслал несколько книг и пообещал время от времени информировать в письмах обо всех столичных новинках в медицинском мире. Добрые товарищеские советы Краснушкина стали постоянными помощниками Варе в её фельдшерской и акушерской практике.

Раза два-три в неделю ей приходилось выезжать на линию, на какую-нибудь небольшую станцию или разъезд, где требовалась медицинская помощь. Зачастую ей приходилось пользоваться холодными товарными вагонами или даже просто тормозными площадками вагонов. Иногда в особо сложных случаях она оставалась у постели больного по нескольку дней.

Если даже в Питере население окраины сплошь и рядом обходилось «врачебными» услугами знахарей и повивальных бабок, то здесь, в Сибири, в глухих таёжных заимках и на просторах оленьих тундр, всё врачебное дело безраздельно находилось в руках разных ведунов-шаманов. Они-то и вели упорную борьбу с врачами, используя каждый их промах, каждую неудачу.

Особенный страх больные питали к хирургии. От операций отказывались почти все. Умирали от аппендицита, ущемлённой грыжи, заворота кишок, но не соглашались «идти под нож», «свежеваться». Сколько раз Варе приходилось констатировать тяжёлые случаи заболевания рожей, столбняком, общим сепсисом – как следствие «медицинской помощи» со стороны шаманов. Там, где нужны были йод, бинты и марля, эти врачеватели применяли навоз, куриный помёт, паутину и табачную пыль…

Видя смерть там, где можно было спасти человека простым вскрытием гнойника, и чувствуя себя бессильной сломить суеверие и темноту людей, Варя всё больше убеждалась, что применение современных методов лечения было невозможно без широкой пропаганды самих основ медицины. Она предложила читать для рабочих популярные лекции на медицинские темы.

– Лекции?! Да вы что? – вытаращил на неё глаза Гусев. – Во-первых, это совершенно бесполезная затея, так как наших местных чалдонов пушкой не пробьёшь, не то что словом, во-вторых, я не могу доверить вам – лично вам, чтение таких лекций.

– Почему? – удивилась Варя.

– Кто мне поручится, что вы не используете ваши лекции для противоправительственной политической пропаганды? – напрямик заявил Гусев.

– Я представлю вам подробный проспект лекций, – предложила Варя. – Кроме того, для контроля или надзора на лекции может присутствовать жандарм.

– Всё это чепуха! – отмахнулся Гусев. – Если на лекции будет жандарм, то туда вовек никто из рабочих не пойдёт. И вообще – от всего сердца советую вам, коллега: бросьте эту затею. Это не модно и опасно. Хватит либерализма и революционного пафоса. Девятьсот пятый год не повторится! Мы тут тоже было свою республику создали, – усмехнулся Гусев. – А чем всё кончилось?

Карательные отряды, расстрелы, виселицы… Нет уж, коллега, избавьте от неприятностей меня и пожалейте себя. Никаких лекций – баста!

Умнов даже слушать не стал предложение Вари.

– Нет, нет, Варвара Васильевна, и не говорите, – заткнул он пальцами уши. – Возиться с чернью, просвещать её, чтобы она потом подвесила тебя на уличном фонаре? Плюньте на этот скот, Варвара Васильевна. Ваша любовь к этим дикарям уже привела вас сюда, в Красноярск. Неужели вас тянет ещё дальше, скажем, в Туруханск?

Залесов, узнав от кого-то о неудачных попытках Вари организовать чтение медико-просветительных лекций, однажды сказал Варе в перерыве между операциями:

– Жаль, коллега, что вам не разрешили просветительной деятельности.

– Значит, вы поддерживаете мою идею? – с благодарностью взглянула на него Варя.

– Просто-напросто мне очень скучно в тюрьме, – вздохнул Залесов. – Я надеялся, что эти лекции обеспечат вам местечко хотя бы в соседней камере. Моё унылое одиночество скрасило бы ваше соседство.

– Тогда уж лучше скучайте там один, – ответила Варя.

Усталая, продрогшая, голодная, возвращалась Варя из поездок по линии. Хозяйка дома, из староверок, была молчаливой, набожной женщиной. Она всегда встречала свою квартирантку сытным обедом. Особенно мастерски она делала пельмени с острой луковой приправой. С материнской настойчивостью она заставляла изрядно промёрзшую в дороге Варю попариться в бане, а затем в тепло натопленной комнате поила её душистым липовым чаем с мёдом.

– Вы, Домра Романовна, скоро совсем закормите, – отдувалась Варя после обильной еды.

– Ох, что-то не больно ты толстеешь, – качала головой Домра Романовна. – Похудела, извелась… Приедет муженёк и не узнает тебя, а то, гляди, и совсем разлюбит… И чего ты так сохнешь?

– Скучаю по семье, – тяжёло вздыхала Варя. – На душе всё время будто камень лежит.

– Молись, Варенька, молись, – советовала хозяйка. – Молитва, она душу облегчает…

Но Варя не молилась. Покорность и смирение были не в её характере.

Глава 29

В молодости Домра Романовна едва не погибла от рук бандитов, и страх перед ними остался в её сердце на всю жизнь… Хотя её дом находился чуть ли не в самом центре пристанционного посёлка, она на ночь запирала входную дверь и ставни на все болты, замки и крючки.

– Так надёжней, – говорила она при этом. – Прознают варнаки, язви их душу, что живут здесь две бабы и мужиков нет, и полезут грабить.

– Что же грабить? – улыбалась Варя. – Никакого ценного имущества у нас нет. Нет и богатой обстановки.

Разве что нас с вами украдут.

– Они, однако, не знают, что в доме только и богатства – две бабы. Дом у меня снаружи ладный, – нагоняла на себя страху Домра Романовна. – Уйдут, варначьи души, ни с чем, а погубят ни за что!

Хотя Варя и не принадлежала к трусливому десятку, но зная о сибирских нравах, тоже держалась настороже…

В одну из вьюжных мартовских ночей уже за полночь кто-то сильно, настойчиво стал стучать в дверь дома Домры Романовны. Стучали не с улицы, а со двора, с чёрного хода. Женщины мигом проснулись.

– Это они, варнаки! – испуганно пробормотала Домра Романовна и истово закрестилась: – Святый божий, святый крепкий, святый бессмертный, спаси и помилуй нас!

Стук повторился снова и снова. Варя зажгла ночник, оделась и решила выйти в сенцы.

– Куда ты? Не ходи! – прошептала хозяйка. – Давай лучше полезем на горище. Может, там чалдоны и не найдут нас.

– Надо узнать, кто стучит, – сказала Варя. – Вдруг это с обыском полиция или жандармы.

– Свят, свят, – снова закрестилась Домра Романовна. – Эти, почитай, хуже варначья! Те, однако, хоть власти пужаются, а городовой да жандарм, язви их в душу, никого не слухают!

– Эй, есть кто живой? – донёсся через дверь глухой мужской голос, и дверь заходила ходуном от сильного стука.

Варя подошла к двери, спросила, что надо.

– Фельдшерица тут проживает? – спросили со двора.

– Здесь, – отозвалась Варя. – А зачем она вам?

– Человек помирает, помощь нужна, – объяснил всё тот же голос, хрипловатый, простуженный.

– Обращайтесь в больницу, в здешнюю или в городскую, – посоветовала Варя.

– Это нам никак не подходит, – ответил голос и спросил кого-то: – Как же быть-то?

За дверью глухо забубнило сразу два голоса.

– Они… они… варнаки, – вздрагивая и стуча зубами, проговорила Домра Романовна. – Ты как хочешь, а я – на горище!

Она перекрестилась и по приставной лестнице проворно полезла на чердак.

С минуту во дворе шло таинственное совещание, затем кто-то снова подошёл к двери, окликнул:

– Есть кто?

– Да, да, – отозвалась Варя.

– Нам нужна Звонарёва Варвара Васильевна, – тихо, но внятно послышалось из-за двери.

«Кто же это может быть? – встревожено подумала Варя. – Уж не жандармы ли в самом деле?»

– Зачем она вам? – спросила Варя.

– Вы-то сами кто?

– Звонарёва.

– Подойдите ближе к двери, чтобы не кричать, – попросили её.

– Да, я слушаю, – ответила Варя, прижавшись ухом к холодным доскам.

Из-за двери глухо проговорили:

– Один из наших товарищей тяжело ранен… Нужна помощь… Он находится верстах в тридцати отсюда, на заимке… Мы просим вас поехать с нами, помочь или даже спасти его.

Варя почувствовала, как страх овладевает ею.

– Не могу! – ответила она. – Утром я должна быть на разъезде тысяча пятьдесят шестой версты. Там меня ждёт тяжелобольной.

– Не вздумай, однако, открывать им! – долетел с чердака предостерегающий шёпот. – Варначье, язви их хитрое, обмануть тебя хотят…

– Варвара Васильевна, я убедительно прошу вас, – проговорил мужчина за дверью.

– Ночью никуда я не поеду, – твердо ответила Варя. – Идите к главному врачу Гусеву, он живет при больнице.

– Нам нужны вы, а не Гусев, – настойчиво повторил мужчина. – Мы просим вас помочь нам… От имени Ивана Герасимовича… – чуть слышно добавил тот же голос.

Варя вздрогнула.

«Иван Герасимович! – мелькнуло в её голове. – Уж не тот ли это Иван Герасимович, о котором Блохин говорил?»

– Я не знаю никакого Ивана Герасимовича, – тихо проговорила Варя.

В эту минуту она больше всего боялась попасться на провокацию. Кто знает, может быть, жандармские шпики получили из Петербурга задание выяснить её связи с революционерами? Словно угадав её опасения, мужчина, стоявший по ту сторону двери, произнес:

– Варвара Васильевна, разве Филипп Иванович не просил вас передать Крылову привет от Ивана Герасимовича?

– Какой Филипп Иванович? – с нарочитым недоумением спросила Варя.

– Ну Блохин, Филипп Иванович Блохин, – чуть слышно донеслось из-за двери.

«Будь что будет!» – решила Варя и, уже не сомневаясь, что там, снаружи, её ждут друзья Блохина, она быстро начала открывать крючки и отодвигать засовы.

– Свят, свят, – забормотала в ужасе Домра Романовна над её головой. – Пропали наши бедные головушки!

Варя рывком открыла дверь.

– Заходите! – смело бросила она в темноту.

На пороге появилась массивная фигура человека в овечьем тулупе и пушистой папахе. На его бороде, мохнатых бровях и ресницах поблескивал лёд. Шагнув в переднюю, он снял пушистую папаху и повернулся лицом к свече:

– Не узнаёте? – Из-под мохнатых заиндевевших бровей смотрели умные серые глаза.

Варя не верила своим глазам: перед ней стоял Крылов, тот самый механик Крылов, который в феврале едва не выгнал её из своей квартиры. Видя её растерянность, он улыбнулся:

– Вы уж извините меня за старое, Варвара Васильевна… А сейчас выручайте… Часа за два добежим до места. Вы посмотрите, что там с нашим товарищем, а к утру доставим вас сюда.

– Подождите здесь, я сейчас соберусь, – без колебаний согласилась Варя.

Крылов вышел во двор. Домра Романовна с поразительной для её полноты и возраста проворностью спустилась с чердака, набросила крюк на входную дверь и побежала в комнату к Варе.

– Да ты что, Васильевна, рехнулась, что ли, язви тебя! – всплеснула она руками. – Куда ж это несёт тебя средь ночи с незнакомыми мужиками?

– Вы не одолжите мне свои валенки и шубу? – вместо ответа на вопрос хозяйки попросила Варя.

– Так-таки и поедешь? – оторопела Домра.

– Поеду! – кивнула Варя.

– Кто же они? – боязливо оглянулась на дверь Домра.

– Варнаки! – улыбнулась Варя и обняла хозяйку. – Не бойтесь, Домра Романовна! Это хорошие люди, очень хорошие!

Не прошло и четверти часа, как Варя в пуховом платке, тёплой шубе и огромных валенках вышла на крыльцо. В руках она держала чемоданчик с хирургическим инструментом, шприцами, бинтами, ватой и йодом.

– Сюда, Варвара Васильевна, – указал Крылов на широкие розвальни, запряжённые парой мохнатых низкорослых лошадок, и помог ей поудобней усесться в сани. Крылов сел так, чтобы своими плечами прикрывать её от встречного ветра. Возница, невысокий бородатый мужчина в дохе и ушанке, сел впереди, взмахнув кнутом, и сани, скрипнув полозьями, сдвинулись с места, легко заскользили по пустынной улице. Было вьюжно. Снег слепил глаза, и Варя сидела, опустив голову, плотно сжав веки.

– Антон Петрович… Почему же тогда вы приняли так неприветливо? – спросила Варя, чуть наклонившись к Крылову.

– Не поверил, – проговорил он. – В нашем деле без опаски никак нельзя! Могут быть и провокаторы…

– Почему же теперь? – с любопытством вырвалось у Вари.

– Теперь иное, – весело отозвался Крылов. – Получил из Питера подтверждение. Вот и знаю теперь, что вам можно доверять. Сообщили, что Блохин головой за вас ручается.

– А вы хорошо знаете Блохина? – поинтересовалась Варя.

– Да, приходилось встречать, – хитровато подмигнув, ответил механик. – И частенько…

Вскоре начался лес. Здесь было не так ветрено. Лошади резво бежали по укутанной дороге между высокими заснеженными деревьями. Изредка налетали особенно сильные порывы ветра и словно гигантскими руками встряхивали верхушки деревьев. Большие комья снега падали вниз и засыпали седоков в санях с головы до ног. Не успевали Крылов и Варя стряхнуть с себя снег, как злой и озорной ветер снова начинал обдавать их снежками.

В третьем часу ночи выехали на обширную лесную поляну. Из-за туч запоздало проглянула луна и озарила тёмные силуэты бревенчатых изб и сараев, подёрнутых серебристой пеленой затихающей вьюги. Навстречу лошадям откуда-то вырвалась целая дюжина горластых собак; они скакали рядом с санями и оглашали ночную тишь заливистым лаем.

Заскрипели ворота. Кто-то прикрикнул на собак, отогнал их. Сани въехали во двор, и кони, почуяв отдых, громко заржали.

– Ну вот мы и на месте! – сказал Крылов. Он помог Варе выбраться из саней, отряхнул своей шапкой снег с её платка и тулупа и под руку ввёл её в просторную избу, освещённую большой керосиновой лампой. В комнате было тепло, пахло сосной и звериными шкурами.

На огромной русской печи лежали ребятишки и старый-старый иконописного вида дед.

– Где больной? – спросила Варя, снимая тулуп и платок.

– Там! – указал дед в угол комнаты.

– Попрошу лампу на стол, – сказала Варя и, облачившись в белый халат, вымыла руки, расстелила на столе чистую клеёнку, затем выложила на неё инструменты и медикаменты.

Больной лежал на широкой деревянной кровати. Это был сильно измождённый мужчина лет тридцати. Он тихо стонал.

Варя осторожно откинула одеяло. Правая нога раненого, ниже колена, распухла и была забинтована чистыми полотняными бинтами. Варя срезала их, склонилась над большой раной в икре, слегка почерневшей по краям. Эта чернота и дурной запах были зловещим признаком начинавшейся гангрены.

– Сколько дней, как он ранен? – спросила Варя, мучительно соображая, что же делать, как спасти человека.

– Вот уже четвёртый день, как его нашли в лесу, – ответил Крылов. – Охотники подобрали его сильно обмёрзшим. Рану мы кое-как обмотали тряпьём. Это мои ребята вчера его забинтовали… – Наклонившись поближе к Варе, он спросил тихо: – Как его дело?

– Плохо, – ответила Варя. – Ампутацию в таких условиях делать рискованно, да к тому же я не настолько опытный хирург, чтобы браться за такую операцию.

– Как же быть? – беспокойно спросил Крылов. – Неужто ничего нельзя сделать?

– Попробую как следует расчистить рану, – сказала Варя. – А вообще-то его нужно было бы срочно везти в город, в больницу.

– Нет, Варвара Васильевна, – покачал головой Крылов. – В больницу – значит выдать его жандармам. Вы уж постарайтесь… Большое спасибо вам скажем…

– Сделаю всё, что смогу, – тихо отозвалась Варя.

Раненого перенесли на стол. Крылов стоял над ним с лампой в руке. Варя дала раненому наркоз и почти целый час обрабатывала его рану, тщательно удаляя омертвевшую ткань и очищая воспалённую поверхность от гноя. И без того душный воздух избы наполнился тяжёлым запахом крови, эфира, йода. Пришлось открывать дверь, чтобы проветрить помещение.

Когда операция была закончена и раненого бережно перенесли на кровать, Варя взглянула на часы. Стрелки показывали пятый час утра.

– Вы бы отдохнули с часик, – посоветовал Крылов.

– Нет, нет, – решительно отказалась Варя, – мне надо торопиться, чтобы успеть к утреннему поезду.

– Мне тоже нужно успеть в мастерские, – заметил Крылов. – Так что поедем вместе. Вы уж простите, Варвара Васильевна, что исковеркали вам всю ночь.

– Стоит ли говорить об этом? – устало улыбнусь Варя. – Главное, чтобы с ним, – указала она глазами на раненого, – ничего не случилось. Кто будет ухаживать за раненым?

– Я с Марфуткой, – отозвался дед. – Марфутка-то две ночи не спала, в боковушке отдыхает. Ежели надо, можно разбудить, а нет – мне сказывайте, что и как делать.

Варя пощупала пульс, померила температуру раненого и подробно объяснила старику, что нужно делать.

– Если ему будет хуже, немедля шли ко мне нарочного, – предупредил Крылов.

– А всё же нужно было бы его отправить в город, – вздохнула Варя. – Опытный хирург наверняка спас бы ему жизнь.

– Такие, как Ступников и Залесов, спасут, – усмехнулся Крылов. – Ведь это же раненый – понимаете, Варвара Васильевна, раненый! – подчеркнул он. – О нём ещё третьего дня в газетах писали. Бежал из тюрьмы… За ним гнались, ранили, но он всё же успел скрыться в тайге. Дело это было в страшную метелицу, при лютом морозе. Ищейки потеряли его след, да и не больно-то фараоны его искали. Решили, что, наверное, в тайге ему будет конец в такую непогодь…

– Тогда завтра или, в крайнем случае, послезавтра мне нужно будет снова осмотреть его, – сказала Варя. – Я постараюсь раздобыть кое-что из медикаментов, посоветуюсь с некоторыми врачами…

– Только боже вас сохрани упоминать о нём, – приложил к губам палец Крылов.

– Понимаю, Антон Петрович, – кивнула Варя.

До города домчались за два часа. Метель совсем утихла, и всё вокруг лежало в серебристом лунном безмолвии. Почти всю дорогу до города она продремала, Доверчиво припав головой к широкой груди Крылова. Он бережно поддерживал её рукой, боясь, чтобы она случайно не упала из розвальней, особенно на поворотах.

Прощаясь с ней у её дома, он тепло сказал ей:

– Спасибо, Варвара Васильевна! Может, и мы когда пригодимся вам. В случае чего смело можете положиться на Ивана Герасимовича.

– Ивана Герасимовича? – воскликнула Варя. – Я его ни разу не видела, не знаю.

– Зато он вас теперь знает очень хорошо, – улыбнулся кузнец. – Вот вам в знак дружбы его рука, – и Крылов протянул ей свою руку.

– Как, это вы? – растерялась Варя.

– Я! – подтвердил кузнец. – Для всех Крылов, а для друзей – Иван Герасимович. Разумеется, только для друзей. Понимаете?

– Понимаю, Иван Герасимович. Спасибо за доверие, – растроганно проговорила Варя.

Розвальни с Крыловым растворились в предрассветном сумраке. Когда топот копыт и скрип полозьев замолкли вдали, Варя поднялась на крыльцо, громко постучала в дверь.

Домра Романовна не заставила себя долго ждать. Узнав Варю по голосу, она распахнула дверь и впустила её в дом.

– Ну, слава тебе господи! – воскликнула она облегченно. – А я тут все молитвы за тебя перечитала.

Только теперь Варя заметила в руке хозяйки топор.

– Уж не меня ли вы рубить собрались? – рассмеялась Варя.

– Варнаков, язви их в рот, – весело отозвалась Домра Романовна. – Я такая! Боюсь, боюсь, а как до драки доходит – кидаюсь в самую что ни на есть гущу. – Она помогла Варе снять тулуп и валенки. – Однако, говоришь, у тебя всё ладно?

– Да, Домра Романовна!

– Далеко, однако, моталась?

– Нет, тут, сразу за городом, – утаила правду Варя. – Признаться, я вовек бы не нашла теперь того места. Ехали в самую метель.

– А больной как?

– Ничего! День-два, и поднимется на ноги.

– Ну и слава богу, – перекрестилась Домра Романовна. – А теперь садись к столу. Я только что напекла шанежки. Горячие, пальчики оближешь!..

Глава 30

В субботний вечер кто-то легонько постучался в окошко Вари. Домры Романовны не было дома – пошла в гости. Варя вышла в сенцы и, не открывая наружную дверь, спросила:

– Кто там?

– Это я, Крылов! – донёсся снаружи знакомый голос.

Варя впустила гостя в сенцы, пригласила в комнаты, но он отказался.

– Варвара Васильевна, забежал на минутку, договориться. Через полчаса мы снаряжаем на заимку сани…

Большая к вам просьба ещё раз съездить туда. Завтра воскресенье, и вы сможете побыть там несколько часов.

За эти два дня раненому стало лучше, а теперь хотелось бы знать, когда его можно будет отправлять дальше, в более безопасное место.

– А где сани? – выглянула в окно Варя, выражая этим свою готовность ехать немедленно.

– Заедут за вами, – сказал Крылов. – Когда услышите на улице «эй, родимые, каурые, стойте!» – знайте, вас уже ждут.

– Хорошо, Антон Петрович, – улыбнулась Варя.

Проводив его, она начала торопливо собираться в дорогу: подготовила инструменты, нужные медикаменты, разыскала валенки и тёплый тулуп Домры Романовны. Ночная поездка её нисколько не пугала. Можно было не торопиться с возвращением и побыть на заимке хоть весь завтрашний день. Чтобы не встревожить своим внезапным отъездом Домру Романовну, Варя написала ей коротенькую записку.

За сборами время пролетело незаметно. Когда за окном послышалось условное «эй, родимые, каурые, стойте!», Варя была уже готова. Одевшись потеплее, она проверила, надёжно ли закрыты ставни и дверь с улицы, затем вышла чёрным ходом, заперла на замок дверь со двора и спрятала ключ в условленное место: в зазор между нижними венцами дома.

На улице её ждали те же сани, в которых она уже ездила на заимку прошлый раз. Тот же ездовой, те же низкорослые, крепкие, мохнатые лошадки. Кроме ездового в санях не было никого. Это несколько смутило, и она остановилась в нерешительности перед розвальнями: то ли садиться, то ли нет.

– А вы не сумлевайтесь, Варвара Васильевна, – обратился к ней весело ямщик. – Я отвечаю за вас головой перед Иваном Герасимовичем. Со мной на всякий случай есть оружие, – и он приподнял над медвежьей полстью саней боевую винтовку. – Ежели понадобится, не дам в обиду.

– Поехали! – решительно проговорила Варя и села в сани.

Вечерний воздух был слегка морозным. Слева и справа от дороги светились огоньки в домах пристанционного посёлка, невдалеке, на станции, тяжело вздыхали и гулко покрикивали паровозы.

– Эй, родимые, каурые! – громко понукал лошадей ямщик, звонко щёлкая кнутом.

За посёлком лошади побежали ещё резвее. Огоньки остались позади. Перед глазами лежала ночь, усеянная сверху бесконечным количеством сверкающих звёзд. Вокруг стояла тишина. Слышалось дыхание лошадей да скрип полозьев.

Варя, укутавшись в тёплый тулуп, в тёплых валенках, прикрытых медвежьей полстью, совершенно не ощущала мороза. Она вглядывалась в далекий звёздный мир, раскинувшийся в необозримых просторах вселенной, и вспоминала дом, институт, столицу – всё, что осталось там, далеко в России. И уже не звёзды, а глаза Надюшки горели перед Варей.

«Родная моя доченька!» – шептала она растроганно, чувствуя, как на ресницах закипают слёзы. Если бы знал Сергей Владимирович, куда и зачем едет она, его жена! Мало того, что угодила в ссылку, рассталась с институтом, так теперь ещё связалась с теми, кто сотрясает устои царского самодержавия.

Не без страха подумала Варя о том, что ожидает её, если жандармы пронюхают, куда она ездила, кому помогала и с кем повела знакомства. Да, страшно было думать об этом, и всё же Варя ни за что не отступила бы назад.

Она была уже не прежней беззаботной Варей, которой всё на свете нипочём. И её жизнь поучила: подняла да ударила. Боль, обида на несправедливость не проходила. Она чувствовала, что эта обида переходит в более сильное чувство – ненависть. Да, ненависть к этим заевшимся, ожиревшим людям, хозяевам жизни: чиновникам, вельможам, богачам. Ей было отрадно сознавать, что жизнь её столкнула с другими людьми, которые были и чище и сильнее. В них было много общего с Краснушкиным – воля, решительность, ясность цели. К ним тянуло Варю. Хотелось стараться. Много сделать, чтобы заслужить их одобрение.

Как кошмар, вспомнилась чудовищная сцена: Юдифь на помойке, собирающая объедки! Кто поверг её в эту на-человеческую, страшную нищету? Кто дал право Горемыкину издеваться над Юдифью и обзывать её грязной жидовкой? Тяжелы, очень тяжелы были для Вари последствия пощечины, которой она наградила Горемыкина, но Варя, тем не менее, и теперь снова и снова испытывала горделивое чувство удовлетворённости от мысли, что она отплатила за Юдифь и опозорила Горемыкина на всю столицу.

…В лесной избе Варю встретили как старую знакомую. Дед и Марфутка помогли ей раздеться и с дороги сразу предложили чайку.

– Прежде всего посмотрю, как поживает наш больной, а потом уж можно будет приняться и за чаёк, – ответила она старику.

У изголовья кровати возле раненого сидела русоволосая девушка лет восемнадцати с красивым продолговатым лицом, с чётко очерченными яркими губами. На её щеках проступал легкий румянец. Вся она светилась нежностью, трогательной девичьей чистотой. И только глаза, большие, печальные, смотрели с тревогой и заботой.

Увидев Варю, девушка поднялась, слегка кивнула ей в знак приветствия и отошла в сторону. Варя опустилась на стул, взяла руку раненого.

– Ну, как вы чувствуете себя? – спросила она, проверяя его пульс.

– Лучше… Намного лучше! – ответил раненый.

Только теперь Варя заметила, насколько он молод, каким энергичным и сильным было его лицо.

Пульс не вызывал никаких сомнений. Температура была почти нормальной. Варя осмотрела рану. Она всё ещё была страшной, но основная опасность миновала: признаки гангрены исчезли.

– Мы уж тут с Марфуткой сполняли всё, как ты, барышня, наказывала, – сообщил старик.

– Промывали и перевязывали, – дополнила молодайка с лицом усыпанным веснушками.

– Ещё раз почищу рану, и дело наверняка пойдёт на поправку! – произнесла Варя. – Вы уж потерпите, – обратилась она к больному.

– Постараюсь, – пообещал тот.

Закусив губы, больной только морщился, и на лбу его поблескивали мелкие капли пота. Мельком взглянув на девушку, Варя поняла с какой душевной мукой следила та за страданиями этого человека. Румянец исчез с её щёк, полуоткрытый рот вздрагивал, глаза потемнели и налились слезами.

После перевязки, когда боль несколько утихла, раненый спросил Варю:

– Скажите, доктор, долго мне ещё лежать?

– Недели две-три, – ответила Варя.

– Но ему нельзя оставаться здесь так долго! – произнесла девушка.

– Я имею в виду заживление раны, – пояснила Варя. – Одному ему, конечно, отправляться в путь нельзя, а с провожатыми, на санях, с соответствующими мерами предосторожности – можно хоть завтра!

– Значит, едем! – вырвалось с радостью у раненого.

– Слава те господи! – перекрестился дед.

– А ты, голубка, плакала, – весело взглянула молодайка на девушку. – Говорила я, что всё будет хорошо, и доктор то же говорит, – сослалась она на Варю.

– Однако, будя, Марфутка, смолкни! Баснями соловья не кормят, – окликнул её старик. – Живо подавай перекусить, да покушаем чаёк с медком…

– Мне бы тоже сесть к столу, – просительно взглянул раненый на Варю.

– Нет, вставать не стоит. Набирайтесь сил, пока есть возможность. Мы стол пододвинем к вам. Так будет веселее.

Ужин был обильный и вкусный: мясо, сало, яйца, домашняя колбаса. Приятно щекотал ноздри запах свежеиспечённого подрумяненного хлеба. На столе тихонько напевал толстобокий, начищенный до блеска медный самовар. В большом стеклянном жбане светился янтарём густой мёд. У хозяина нашлась и бутылка самогона.

– Надоть выпить, однако, – заявил он. – Это перво-наперво за дохтура, что хорошо лечил.

– Почему же за меня? – смутилась Варя. – Во-первых, я совсем ещё не доктор, а только фельдшер, даже только студентка, а во-вторых – ничего особенного я не сделала.

– Ну, уж тут вы, Варвара Васильевна, помолчите, – поднял руку раненый. – Вы спасли мне жизнь и ногу…

– Это чистая случайность, – заметила Варя. – Ногу нужно было ампутировать.

– Вот и выпьем за риск, – настаивал раненый.

– Беспременно! – подхватил старик. – Самогон супротив любой унутренней хвори помогает…

После сытного ужина, выпитого самогона и обильного чаепития Варю начало клонить в сон.

– Марфутка, язви тя, – крикнул старик молодайке. – Готовь дохтуру постельку.

– Может, однако, вы на печи ляжете? – спросила Варю Марфа. – Там тёпленько, хорошо, как в раю!

– Я те покажу рай! – насупился дед. – Да рази можно учёному человеку печь предлагать? Думать надо, однако!

– Дедушка, а может быть, вы разрешите мне поспать на печи? – спросила Варя. – Хоть один раз в жизни! Можно?

– Да я же… да как же, – растерялся старик. – Да я… милости просим!

Варя устроилась на печи и, согревшись, вскоре заснула. Ночью она дважды просыпалась и оба раза при свете ночника видела, как девушка сидела около кровати, склонившись к раненому, и молча глядела на его лицо, прислушивалась к его дыханию…

В полдень Варя вернулась в город. Встретив её, Домра Романовна шутливо пригрозила ей пальцем:

– Вот, однако, я пропишу твоему благоверному, как ты дома не ночуешь. Он письма тебе сочиняет, во сне тебя видит, а ты!.. Получай-ка!

Домра Романовна достала из рукава кацавейки письмо и торжественно вручила его Варе.

– Спасибо, милая Домра Романовна! – радостно воскликнула Варя и, чмокнув несколько раз в полную щеку хозяйку, умчалась в свою комнату побыть наедине с письмом, с вестями из далекого дома.

Сергей Владимирович с грустью сообщал о том, как пусто, безотрадно без неё в доме, как он и дети, особенно Надюшка, скучают по ней. Он писал:

«Что ни делаю – перед глазами – ты! Надоедаю тестю просьбами хлопотать о тебе. Лично я уже исчерпал все свои возможности. Куда ни ткнёшься – всюду бездушные, чёрствые чиновники, к тому же страшно трусливые…

Часто звонит Юдифь. Она по-прежнему считает себя виновной во всех твоих нынешних злоключениях. Горемыкин вынужден был покинуть столицу. Студенты, по крайней мере большинство из них, в восторге от твоего способа выживать из высших учебных заведений неугодных профессоров.

Надюшка только увидит меня, сейчас же спрашивает: «Где, наса мама? Хоцу к мамоцке!» Вася успокаивает её: «Подожди немножко, придёт лето, и мы покатим к маме!..» Хорошее немножко! Дни кажутся бесконечными… Никто, ничто, нигде не может заменить мне тебя, родная…»

Варя вновь и вновь перечитывала строки, согретые любовью. И ей казалось, что ещё никогда она не любила мужа так сильно, как теперь, в дни разлуки с ним…

В конце пространного письма Сергей Владимирович просил Варю зайти к Свинцову и сообщить тому, что в министерстве путей сообщения ему, Звонарёву, через одного знакомого удалось, наконец, продвинуть вперёд решение вопроса о переоборудовании красноярских железнодорожных мастерских и об ассигновании на это необходимых средств. Звонарёв выражал надежду, что Свинцов не забудет эту услугу и поможет ему получить место инженера в мастерских.

Весь воскресный вечер Варя писала ответ домой, а на следующий день она отправилась к Свинцову передать вести от Сергея Владимировича. Услышав о том, что министерство решило ассигновать деньги на переоборудование мастерских, Николай Николаевич пришёл в большой восторг. В знак благодарности он несколько раз поцеловал руку Вари и сейчас же распорядился, чтобы в доме готовили торжественный ужин.

– Пойми, Людмила Петровна, вслушайся, как чудесно звучит это слово – «ассигнования», – смеясь, повторял он жене. – Как же не устроить пирушку ради такого случая?! И, разумеется, самое почётное место за столом принадлежит Варваре Васильевне, чудесному герольду, принесшему замечательную весть!

– Он у меня любит пировать даже и без поводов, – пошутила Людмила Петровна.

Ужин действительно выдался на славу: по-домашнему прост, непринуждён, весел. Николай Николаевич пригласил главного инженера мастерских и начальника товарной станции, живших по соседству. Оба пришли с жёнами и взрослыми дочерьми.

– А где же ваша Зоенька? – спросил удивлённо главный инженер у хозяина. – Такой пир, и вдруг она отсутствует.

– Она должна вот-вот подойти, – ответила Людмила Петровна. – Прямо не знаю, как бороться с её пристрастием к книгам. Всё время сидит в библиотеке.

– Да, это не совсем подходящее для девушки увлечение, – глубокомысленно заявил начальник товарной станции – толстый, низенький, безбровый и лысый. – Вообще книги никогда до добра не доводили!

– Ничего, влюбится в кого-нибудь и забудет про книги! – подмигнул ему главный инженер. – По книгам учатся, как любить, а когда научатся, то, слава богу, обходятся прекрасно и без книг.

Сели за стол. После ужина прошли в гостиную, где стояло пианино. Людмила Петровна предложила помузицировать. У главного инженера был замечательный бас, и он под аккомпанемент старшей дочери – гимназистки, севшей за пианино, красиво исполнил «Застольную» Бетховена, «Блоху» Мусоргского и ещё несколько песен из классического репертуара.

– Давай, Терентьевич, нашу родимую, сибирскую, «Славное море, священный Байкал»! – крикнул ему подвыпивший Свинцов.

– Можно! – охотно согласился главный инженер.

Он запел без аккомпанемента с такой задушевностью, что у Вари невольно навернулись на глаза слёзы. Сколько раз в детстве она слышала эту песню!

Песню подхватил баритоном Свинцов, затем удивительно молодо и звонко зазвучал тенор пожилого начальника товарной станции. Запели и женщины, не удержалась и Варя…

И вдруг Варя умолкла на полуслове. На пороге гостиной неожиданно появилась та самая русоволосая девушка, которую она видела на заимке, возле раненого. Девушка тоже сразу узнала её, но ничем не выдала себя.

– О, да Зоенька, оказывается, уже здесь! – воскликнул главный инженер, когда замерла песня. – Что ж, в наказание потребуем с неё песню.

– «Гайда, тройка!», Зоя! – крикнула гимназистка.

– «Соловья»!

– «Пару гнедых»!

Николай Николаевич поднял руку, пытаясь унять шум.

– Предоставляю право выбора госпоже Звонарёв-ой! – поклонился он Варе. – По сути дела, она виновник нынешнего торжества. Прошу, Варвара Васильевна.

– Право, я не знаю, пусть решит сама Зоя, – смущённо пожала плечами Варя и, взглянув на Зою, попросила с улыбкой:

– Мне хотелось бы послушать вашу любимую песню!

Зоя поклонилась ей, подошла к пианино и под собственный аккомпанемент запела русскую народную песню «Не брани меня, родная!»

Варя сразу ощутила в её сильном, хорошо поставленном голосе боль и слёзы. Может быть, эта боль и эти слёзы мучили её сейчас потому, что она пела о себе, о своей любви к человеку, о котором не смела сказать дома? А без него, любимого, что за жизнь… Варя поняла это ещё тогда, ночью, когда Зоя до утра не смыкая глаз просидела над раненым…

…Гости разошлись в двенадцатом часу ночи. Варю хотел было проводить домой Николай Николаевич, но Зоя упросила отца разрешить это сделать ей.

– Я прошу вас, Варвара Васильевна, ни словом не обмолвиться при моих родных о нашей встрече на заимке, – с мольбой в голосе обратилась она к Варе, как только они очутились на улице.

– Разумеется. Даже просить не стоит. Я это поняла сразу. Можете смело положиться на меня, – успокоила её Варя и спросила: – Простите за нескромный вопрос, тот молодой человек, в лесу…

– Мы любим друг друга, – просто ответила Зоя.

– Но ведь он, судя по всему, революционер, – намекнула Варя.

– А разве вы… – настороженно взглянула Зоя на неё и умолкла.

– Что я? – не поняла Варя.

– Разве вы не социал-демократка?

– Нет!

– Но вы же знали, куда, к кому и зачем едете?

– Да, знала!

– И не боялись?

– Может быть, и боялась, – усмехнувшись, ответила Варя. – Но ведь и вы были там же…

– Я другое дело, – тихо промолвила Зоя.

– Социал-демократка? – в упор спросила Варя.

– Зачем вам это знать?

– Не бойтесь, я никому не передам…

– Я уверена в этом, иначе вас ни за что не привезли бы туда, на заимку…

– Почему же вы боитесь признаться мне?

– Если вам это так нужно, извольте, – спокойно сказала Зоя. – Я принадлежу к фракции большевиков.

– А тот молодой человек?

– Тоже… Мы работали вместе. На партийной работе полюбили друг друга…

– Хотите дружить со мной? – взволнованно спросила Варя.

– Это небезопасно для вас, – предупредила Зоя.

– Значит, не хотите?

– Вашу руку, Варвара Васильевна.

– Просто Варя! – подсказала Варя, пожимая протянутую ей руку.

Глава 31

Дружба с Зоей избавила Варю от гнетущего чувства одиночества. Немало долгих вечеров они провели вместе на квартире у Вари. Говорили об искусстве, о литературе, о науке. Варя поражалась всесторонним знаниям новой подруги. Живя вдали от столицы, она имела достаточно полное представление о последних произведениях Репина, Маковского, Сурикова; внимательно следила за новинками литературы, особенно за творчеством Горького, Куприна и Леонида Андреева; а в музыке была страстной поклонницей и ценительницей творений Рахманинова, Глазунова и Скрябина. Её суждения поражали глубиной и самостоятельностью.

Но ни о чём не говорила Зоя с такой любовью, как о Ленине – вожде Российской социал-демократической рабочей партии. С помощью Зои Варя разобралась в целях и задачах РСДРП, познакомилась с программой и уставом партии. И чем больше вникала Варя в смысл борьбы русского пролетариата, тем сильнее убеждалась, что ничего утопического, отвлеченного, эфемерного в учении Маркса и Энгельса не было. Наоборот, вопреки всем утверждениям и нападкам реакционной печати, это учение было строго логичным, жизненным, уходящим корнями в могучее материалистическое мировоззрение.

Иногда Варя пыталась спорить с Зоей, отстаивать те положения, которые, укоренившись в её сознании с детства, казались ей неоспоримыми. Обычно спор заканчивался победой Зои, и от Вариных старых представлений оставалась одна идеалистическая пыль.

Однажды вечером Зоя затянула Варю на занятия подпольного марксистского кружка, состоявшего из рабочих железнодорожных мастерских. Собственно, для непосвящённого человека это были не занятия, а вечеринка вскладчину. Посредине комнаты стоял накрытый стол – с закусками и выпивкой, у окна на высокой тумбе, как огромный распустившийся цветок, голубела граммофонная труба, из которой то лились звуки вальсов, то вырывались безнадёжно-надрывные вопли Вяльцевой и Паниной. Во дворе стояли дежурные. Если снаружи всё было спокойно и вблизи ничего подозрительного не замечалось, Зоя вела занятия. На этот раз занятия были посвящены теме «Вооружённое восстание как основное средство свержения царского самодержавия и победы революции».

Но вот в коридоре слышится:

– Грянем, братцы!

Мгновенно оживает граммофон. Снова, полуплача, под звон гитар поёт контральто:

Поцелуй меня, потом я тебя,

Потом снова ты, потом снова я…

Произносятся тосты. Звенят бокалы.

Проходит десять-пятнадцать минут. Дежурные сигналят:

– Поехали!

И занятия продолжаются. Все внимательно смотрят на одухотворённое лицо Зои, слушают её гневные и пламенные слова.

…По дороге домой Варя не удержалась, чтобы не высказать Зое своё восхищение её умением просто и доступно излагать политические идеи.

– Ах, Варенька, разве у меня талант? – усмехнулась Зоя. – Вы бы послушали Павлушу… того, что вы спасли.

Верите, когда слушаешь его, чувствуешь, будто загорается сердце. И не потому, что говорит он красиво, а потому, что в словах его правда. Она, эта правда, зовёт, поднимает людей на борьбу, разжигает лютую ненависть к царю, помещикам и капиталистам.

– А откуда этот Павел? – поинтересовалась Варя.

– Политический ссыльный, из Петербурга, – рассказывала Зоя. – Он вёл здесь, в Енисейской губернии, большую революционную работу. Кто-то предал его. Состоялся суд, и его приговорили к каторжным работам. Перед отправкой на каторгу он содержался в Красноярской городской тюрьме. Мы помогли ему бежать.

– И ты помогала? – недоверчиво спросила Варя.

– Ну конечно, – радостно промолвила Зоя. – Я готова была жизнью пожертвовать, чтобы только спасти его. Теперь-то он далеко…

– Ты, наверное, скучаешь по нему?

– Очень!

– Почему же ты не уехала с ним?

– Пока – нельзя…

Дальше Варя сочла неудобным продолжать разговор на эту тему: по себе знала, как тяжела тоска о любимом в разлуке.

Ещё раза два побывала Звонарёва на занятиях кружка, затем на время Зоя куда-то выехала из Красноярска.

В начале апреля от Сергея Владимировича пришло обнадёживающее письмо о том, что генералу Белому удалось кое-что сделать в министерстве внутренних дел. Варя сразу догадалась, что муж намекает на возможность скорого её возвращения в Европейскую Россию. Она окончательно воспрянула духом и каждый день с нетерпением ждала документы на право выезда из Красноярска. Но тянулись дни, недели, а в письмах Сергея Владимировича больше ничего утешительного не было. Повторялось одно и то же: «Потерпи, родная! Надеюсь, в ближайшее время вопрос решится положительно».

Шла последняя неделя апреля, когда как-то утром к Варе забежала Зоя.

– Где ты пропадала? – упрекнула её Варя. – Хоть бы весточку дала о себе.

– Извини, Варенька, не могла, – ответила Зоя. – Дома думают, что я была у тётки, а я ездила к нему… к Павлуше.

– Как он чувствует себя?

– Хорошо, – улыбнулась Зоя. – Привет он передавал тебе, просил поздравить тебя.

– Меня? – вырвалось у Вари с удивлением. – С чем это?

– А с тем, что ты начала посещать наш кружок. Я сказала ему, что ты обязательно вступишь в РСДРП.

– Куда уж мне! – покраснела Варя. – Там нужны железные люди, а я, увы… Разве я похожа на героя?

– А партии герои не нужны, ей нужны борцы, – заметила Зоя…

Через два дня она снова появилась у Вари, под вечер, с небольшим узлом в руках и сказала без обиняков:

– Сегодня ночью я уезжаю. Это, – указала она на узелок, – мои вещи. Если можно, пусть они побудут у тебя до ночи, потом я заберу их.

– Почему так таинственно? – непонимающе взглянула на неё Варя. – Разве дома не знают о твоем отъезде?

– Нет, – ответила Зоя, и на глазах её блеснули слёзы. – Мне очень тяжело оставлять родных, возможно – навсегда… Даже не представляю, что будет с мамой… Да и отцу… конечно… будет тяжело.

– Зачем это бегство? Что ты задумала, Зоя? – встряхнула её за плечи Варя.

– С Павлушей! – коротко ответила Зоя.

– Куда?

– В Китай… А оттуда, если удастся, – в Швейцарию, поближе к партии… К Владимиру Ильичу Ленину, – промолвила мечтательно Зоя.

– Но бежать за границу нелегально – это же большой риск! – предостерегла Варя.

– Всё равно! – непоколебимо ответила Зоя. – Сегодня я уже простилась с родным Красноярском. Завтра буду далеко. – Она достала из сумочки письмо, передала его Варе. – Дня через два-три занеси моим родным… О нашей дружбе, о Павлуше и сегодняшнем разговоре – ни слова: знать ничего не знаешь, ведать не ведаешь. Не хочу, чтобы на тебя падала хоть малейшая тень…

В ту же ночь Зоя уехала. Она забежала всего на несколько минут, крепко обняла и расцеловала Варю и, подхватив свой узелок, скрылась, как видение.

Два дня спустя Варя отнесла Зоино письмо Свинцовым. Николай Николаевич, прочитав его, вначале оцепенел, потом пришёл в ярость.

– Это вы! – гневно ткнул он пальцем в сторону Вари. – Да, да, вы организовали бегство нашей дочери с каторжником. Выслали вас из столицы, так вы и здесь не унимаетесь! Завтра же сообщу о вас в жандармское управление…

Угроза не на шутку встревожила Варю. Если Свинцов действительно скажет хоть что-нибудь о ней в жандармском управлении, ей уже, конечно, не удастся уехать из Красноярска в Питер. Наоборот, ей могут приписать связь с беглыми революционерами, и тогда тяжких репрессий не избежать.

– Уверяю вас, господин Свинцов, я решительно не знала о замыслах вашей дочери, – проговорила Варя, напустив на себя крайне обиженный вид. – Зоя оставила письмо… Я виновата только в том, что согласилась передать его вам… Надо было отказаться или порвать письмо…

– Что вы! – вскрикнула сквозь слёзы мать Зои. – Мы бы совсем не знали, что с нашей Зоенькой. – Обернувшись к мужу, она произнесла осуждающе: – Ты чёрствый, жестокий человек! Ну за что ты обидел Варвару Васильевну?

Николай Николаевич стоял у комода, схватив голову руками. Только что бушевавшая в нем ярость сменилась отчаянием. Глядя на фотокарточку дочери, висевшую в позолоченной рамке над комодом, он бормотал что-то невнятное и тяжело вздыхал.

– Я пойду! – объявила Варя. – Повторяю: если бы я знала, какую печаль принесет вам это письмо, ни за что не согласилась бы передать его.

Николай Николаевич, услышав её слова, медленно обернулся к ней, проговорил виновато:

– Вы извините, Варвара Васильевна… Погорячился… Подумайте, каково отцу так неожиданно расстаться с дочерью… Хорошо, если всё будет хорошо, а если… – Он тряхнул головой, как бы отгоняя от себя мрачные мысли. – Насчёт жандармского управления – особо простите… Наговорил, и самому совестно… Если что узнаете про Зоеньку – хорошее или плохое, – известите нас.

О дальнейшей судьбе Зои Варя узнала от самих Свинцовых. Дочь переслала с верными людьми письмо из Китая, в котором сообщала, что в ближайшее время с мужем уезжает в одну из западноевропейских стран.

…Медленно вступала в свои права поздняя сибирская весна. Земля освобождалась от снега, всё сильнее припекало солнце. На деревьях набухали почки, и на бугорках настойчиво тянулись к свету тоненькие, упрямые зелёные трубки травы. Иногда, правда, неожиданно снова налетал холодный северный шквал, сыпался снег, и по утрам мороз покрывал лужицы хрупкой коркой льда, но это продолжалось недолго. Стоило только подуть южному ветерку и выглянуть солнцу, как холод пугливо удирал на север, бессильный задержать звонкую поступь весны.

Но зато с наступлением тёплых дней то там, то здесь вспыхивали эпидемические заболевания. Не минула эта беда и Красноярска. Весь медицинский персонал города был поднят на ноги и работал не покладая рук. По целым суткам не бывала дома и Варя.

– Берегись, дочка, – по-матерински встревожено повторяла ей Домра Романовна. – Болезни, они, язви их душу, не разбираются, где дохтур, а где – мужик простой. А у тебя муж, дети… Не забывай про то.

Чтобы не волновать родных, Варя в письме ни словом не обмолвилась об эпидемии. Но тревожные вести всё же дошли до Петербурга. В Красноярск полетели телеграммы: из дома, от Краснушкина, от отца. Краснушкин рекомендовал немедленно оставить работу в больнице и не подвергать себя опасности. Варя была убеждена, что сам Иван Павлович ни за что не оставил бы своего поста в разгар эпидемии, когда тысячи людей нуждались во врачебной помощи. А она? Чем она хуже Ивана Павловича? Она тоже врач. И её долг быть там, где её ждут больные.

Генерал Белый почти ежедневно справлялся в министерстве внутренних дел, когда, наконец, будет разрешён его дочери въезд в Европейскую Россию. В министерстве не торопились, задерживали высылку разрешения под всякими благовидными предлогами.

В конце концов эти проволочки настолько обидели генерала, что он в знак протеста подал в отставку. Подобный шаг начальника Главного артиллерийского управления вызвал целую сенсацию в руководящих военных кругах. Герой Порт-Артура не считает возможным оставаться в рядах армии!

Генерала вызвал для объяснения великий князь. И тут Белый подробно рассказал обо всех своих обидах, а попутно пояснил, почему возник конфликт между его дочерью и профессором Горемыкиным.

– Но мне говорили, что ваша дочь была связана с какой-то нелегальной студенческой организацией, – заметил князь.

– Это ложь! – категорически возразил Белый. – В этом её обвинил Горемыкин, чтобы отомстить ей за свои неудачные ухаживания.

– Я сейчас же потребую разъяснения от министерства внутренних дел, – пообещал великий князь и попросил генерала взять обратно заявление об отставке.

Неделю спустя министр внутренних дел дал указание о разрешении Звонарёвой на выезд из Красноярска. Но ей не разрешалось проживать в столице и столичных губерниях, а также в некоторых губернских городах.

Вспышка эпидемических заболеваний в Красноярске пошла на убыль, и Варя, к великой печали Домры Романовны, начала собираться в дорогу.

Глава 32

Варя поселилась в дачном посёлке Любань, в восьмидесяти с лишком километрах от Петербурга. Летом тут проживало свыше десяти тысяч человек, главным образом дачников, а зимой оставалось несколько сот местных жителей. Из Петербурга сюда ходили дачные поезда и, таким образом, попасть в столицу можно было сравнительно просто – самое большое за три часа. Главное, что Любань находилась уже на территории Новгородской губернии, а не Петербургской, и Варя спокойно жила здесь, за пределами столичной губернии, как было ей указано полицией.

Варя сняла небольшую комнату в доме старого железнодорожника, невдалеке от пристанционного фельдшерского пункта. Им заведовал опытный пожилой фельдшер, периодически страдавший запоями. Варя вызвалась бесплатно помогать ему в обслуживании больных, и он с радостью предоставил ей эту возможность.

– Раз уж вам так нужна медицинская практика – пожалуйста, работайте сколько угодно, – любезно развёл он руками, как бы раскрывая перед Варей полнейшее право самостоятельно распоряжаться на пункте. – Ну-с, а когда я приболею – половину гонорара берите себе – это, так сказать, за то, что вы будете в некотором роде выручать меня.

Варя самым добросовестным образом выручала своего шефа и иногда неделями вела приём больных одна. Конечно, это была не столь обширная практика, как в Красноярске, но всё же – практика, столь необходимая человеку, настойчиво готовившему себя к благородной деятельности медика и мечтавшему получить диплом врача.

Того гнетущего чувства тоски, которое преследовало Варю в Красноярске, больше не было: она жила теперь близко от дома, могла в любой момент повидать близких.

Ночевать в Питере ей не разрешалось. Опасаясь доносов со стороны дворников и соседей, Варя не рисковала оставаться на ночь в своей квартире на Малом проспекте, но часто ночевала у родителей на Сергиевской. Обычно она уезжала из Любани во второй половине дня в субботу, проводила в Питере субботний вечер, всё воскресенье и возвращалась в Любань утром в понедельник. Два-три раза в неделю к ней наезжали Сергей Владимирович с Васей и Надюшкой.

Как-то её навестила и Юдифь. Они обнялись, расцеловались.

– Варенька, если бы вы знали, как меня мучает чувство вины перед вами, – сказала Юдифь, вглядываясь сквозь слёзы в глаза Вари. – Всё из-за меня… Простите, Варенька, я готова…

– Не надо, Юдя, об этом! – прервала её Варя. – Не берите на себя чужой вины! Я вам уже писала, что во всём, прежде всего, виноват мой несдержанный характер. Хорошо уже хотя бы то, что Горемыкин вылетел из института.

Юдифь рассказала ей все институтские новости, начиная с того, что Вениаминов ушёл в отставку и теперь у них другой директор, и кончая тем, что Маргарита Лоринговен решила остаться при институте на кафедре топографической анатомии.

– Но ведь она очень мало подходит для научной работы, – заметила Варя.

– Это, Варенька, никакого значения не имеет для таких, как она, – вздохнула Юдифь. – Отец – барон, к тому же жандарм. Она сама умеет подличать на каждом шагу – это обеспечит ей большую карьеру.

– У меня тоже отец именит и даже прославлен, – усмехнулась Варя, – а вот мне учиться не разрешают…

– Я верю, вы будете врачом. Обязательно будете, – убеждённо сказала Юдифь и, улыбнувшись, добавила: – Ведь у вас чистая, добрая и мужественная душа. Вы любите людей, вы готовы многим пожертвовать ради них – а это главное для врача.

– Я тоже не отчаиваюсь, – проговорила Варя. – Как ни мешает мне жизнь, а я иду – правда, в последнее время ползу – к своей цели… Если хотите знать, я сейчас завидую вам…

– Мне?.. Может быть, моей нищете? – горько усмехнулась Юдифь.

– Нет, тому, что вы учитесь, что вы можете учиться, где хотите, – объяснила Варя.

– Зато любой может безнаказанно обозвать меня грязной жидовкой, – печально сказала Юдифь.

– Впрочем, не так уж безнаказанно, – возразила Варя…

Уезжая, Юдифь пообещала чаще бывать у неё и дать ей конспекты за весь четвертый курс.

– Я буду очень, очень благодарна вам за это! – радостно сказала Варя.

С особым нетерпением Варя ждала встречи с Краснушкиным. Когда она приехала в Петербург, он был в заграничной командировке. Вернувшись в конце мая, готовил отчёт о своей поездке, а потом защищал докторскую диссертацию. Времени у Краснушкина было мало, поэтому виделись редко, и то мельком. Наконец Варя дождалась, Иван Павлович приехал к Звонарёвым на весь вечер.

Варя горячо поздравила его со званием доктора медицины и с новым интересным назначением: Краснушкин был оставлен при кафедре внутренних болезней Военно-медицинской академии.

– За поздравление – благодарю, – поклонился Иван Павлович и поцеловал её руку. – Конечно, я не собираюсь ограничиваться чтением лекций. Быть врачом и не лечить людей – это, по меньшей мере, дико, не правда ли? И если хотите знать, дорогая Варя, первый шаг моей новой деятельности начнется не на кафедре, а в комиссии по проверке состояния заключённых в тюрьмах и подобных им «решётчатых» заведениях.

– Это очень неприятная работа, – заметила Варя.

– Наоборот – замечательная работа! – возразил Краснушкин. – Помочь больным узникам, улучшить условия их содержания – разве это не прекрасно?! Подумайте, сколько чудесных людей – честных и самоотверженных борцов за народное счастье, томится сейчас и тюрьмах и подвергается бесчеловечным унижениям и оскорблениям. Их морят голодом, холодом, истязают, чтобы сломить волю. И вдруг я, Краснушкин, чем-то смогу облегчить их участь! Нет, что ни говорите, это приятнейшее занятие! Да, да, коллега, это так! – убеждающе подчеркнул он.

По лицу Вари пробежала тень печали.

– Мне очень хотелось бы быть вашей помощницей, Иван Павлович, – вздохнула она и, грустно взглянув на него, добавила: – Но, к сожалению, мне запрещают учиться.

– Никто вам не запрещает делать этого, Варя, – возразил Краснушкин. – Мы же, кажется, твёрдо договорились в письмах, что вы, Варенька, будете систематически штудировать медицинские учебники по институтской программе и как можно больше заниматься практикой. Насколько мне известно, практика у вас есть, а с теорией, думаю, вы тоже не отстали.

– Отстала, – призналась Варя. – Как подумаю, что придётся остаться недоучкой-фельдшером, без диплома врача, опускаются руки.

– Ну, это уж совсем ни к чему, – неодобрительно сказал Краснушкин. – Неужели вы думаете, дорогая свояченица, что я, хотя бы ради отдалённых родственных связей с вами, не использую своих возможностей, чтобы помочь вам? Вы будете врачом! Верьте мне, Варенька, будете! А для этого изучайте теорию и не вздумайте, не дай бог, провалиться на экзаменах за последние два курса.

Варя недоверчиво улыбнулась.

– Вы серьёзно, Иван Павлович?

– А разве такая важная персона, как доктор медицины, к тому же работающий в медицинской академии, может шутить? – с напускным высокомерием ткнул себя пальцем в грудь Краснушкин и тут же рассмеялся, по-дружески потряс Варину руку. – Конечно, серьёзно… Если хотите знать, то я уже веду соответствующую подготовку к этому делу.

Этот разговор окрылил Варю надеждой, и она с особым усердием взялась за книги и составленные Юдифью подробные конспекты…

Однажды утром к Варе в Любань нежданно-негаданно нагрянул Блохин. Он торопился, кратко сообщил о том, что Шура с детишками живёт с ним в Колпино, что там он под другой фамилией работает токарем на военном заводе.

– А к вам меня, Варвара Васильевна, привела крайняя нужда, – проговорил он извиняющимся тоном. – Вы уже много сделали для нас, – я имею в виду не себя, конечно, а… сами знаете кого… там, в Красноярске. Мне и посоветовали товарищи обратиться к вам с одним делом, может пособите нам…

– Что вас интересует, Филипп Иванович? – несколько натянуто спросила Варя.

Теперь, когда Краснушкин пообещал ей помочь получить диплом врача, она боялась рисковать и каким-то образом, даже в малейшей степени, вернуть себе репутацию «неблагонадёжной».

– Дело-то с виду и безобидное, а для нас позарез нужное, – провёл Блохин рукой по кадыку.

– Что ж именно? – вновь спросила Варя.

Блохин оглянулся по сторонам, кивнул на дверь в соседнюю комнату:

– Как тут стены – без ушей?

– Сейчас я в квартире одна, – успокоила его Варя.

Блохин закурил, жадно сделал несколько глубоких затяжек.

– Тут, Варвара Васильевна, беда у нас стряслась, – начал он взволнованно. – Случился большой провал в Питере. Арестовали очень даже нужных нам товарищей. Одна учителька – недавно от Ленина из-за границы прибыла, ну и знакомый ваш… Иван Герасимович.

– Неужели? – вырвалось с искренней тревогой у Вари.

– Он самый! – подтвердил Блохин. – Хорошо ещё, что жандармы не знают толком, кто эта учителька и кто такой Иван Герасимович. Паспорта у них были, разумеется, не на своё имя. Это и спасло, а то не миновать виселицы. Учителька под фамилией Коссачёва, а Иван Герасимович – Климов, рабочий Климов.

– Да как же Иван Герасимович попал? – не могла успокоиться Варя. – Вы просто потрясли меня этой новостью… Не верится… Он, такой осторожнейший человек – и вдруг в тюрьме… Да потом он же был в Красноярске… И, слава богу, власти не догадывались о его настоящем имени.

– Да, не догадывались. Потому и разрешили ссыльному механику Крылову за недоказанностью вины отбыть из Красноярска в Петербург – вскоре после вашего отъезда. Иван Герасимович вот как нужен был здесь. – Блохин полоснул по горлу ребром ладони. – Потому как из Швейцарии… от Ленина приехал наш товарищ. Понимаете, как закипела работа… Но вот на днях на одном подпольном собрании их схватили: Ивана Герасимовича и этого товарища – учительку Коссачёву, и многих других.

– Так что вы хотите от меня? – спросила Варя уже более участливо.

Блохин молча затянулся цигаркой, затем, почесав затылок, пристально взглянул на Варю.

– Поговорите с Краснушкиным, Варвара Васильевна. Он обследует тюрьмы… Надо нам знать, где содержатся Коссачёва – эта учителька, и Климов. Может, удастся разведать, куда их будут отправлять. Ему нужно сказать, что Климов – это Иван Герасимович. Он его лично знает. Но только ему и никому больше. Это приказ. Сами – и то забудьте. Понимаете?

– Как не понять, ясно. Что ж, и посадили их без суда? – удивилась Варя.

– Суд-то уже был, закрытый, – пояснил Блохин. – И Климова, и Коссачёву присудили к крепости. А Коссачёва – больная… Чахотка у неё…

– Я попытаюсь поговорить с ним, – пообещала Варя. – Думаю, что он поймёт.

– Когда можно заглянуть к вам? – спросил Блохин.

– Через неделю, не раньше, – ответила Варя.

Блохин помрачнел.

– Варвара Васильевна, а нельзя пораньше? – взмолился он. – Тут ведь не то что день, каждый час дорог. Вот ежели бы, скажем, завтра или, на самый худой конец, послезавтра… Я бы подъехал к вам или Шуру подослал.

– Тогда мне надо немедленно ехать в Петербург, – рассуждала вслух Варя. – Хорошо, если я застану Краснушкина дома. А если он выехал? – После небольшой паузы она обернулась к Блохину. – Приезжайте к вечеру послезавтра, Филипп Иванович. Узнаю – значит, помогу, а не узнаю…

– Мы очень просим вас сделать всё возможное, – обрадовано сказал Блохин. – Очень вы нам поможете, Варвара Васильевна. Вовек не забудем этой услуги…

Вечером того же дня Варя побывала у Краснушкина. К счастью, доктор оказался дома и помогал Кате что-то стряпать на кухне.

– Привет, свояченица! – весело крикнул он, встретив Варю в прихожей.

В Катином фартуке, в белой косынке и с поварёшкой в руках, он мало походил на учёного мужа.

– Сейчас, Варенька, мы угостим вас такой штуковиной, что пальчики оближете! – объявил он интригующим тоном.

– Что же ты без Серёжи? – удивилась Катя.

– Я ещё не была дома, – призналась Варя. – У меня в Любани тяжелобольной… Приехала посоветоваться с Иваном Павловичем…

Катя снова отправилась на кухню, а Иван Павлович, сняв поварской наряд, пригласил Варю к себе в кабинет.

– Ну-с, докладывайте, коллега, что с вашим больным, где, что и как он, каков диагноз? – засыпал он её вопросами.

Варя опустилась в кресло и с явным смущением промолвила:

– Я не совсем решаюсь… Это несколько необычное дело…

– Запомните, Варенька, когда дело касается спасения человеческой жизни, следует быть более решительной и не смущаться абсолютно ничем, – подсказал Краснушкин.

– А если никакого больного нет? – интригующе спросила Варя.

– То есть как – нет? – поразился доктор.

– Буду откровенной, – сказала, набравшись храбрости, Варя. – Иван Павлович, вас просят очень хорошие люди помочь им. У них случилась большая беда – арестовали их товарища, нужного человека…

– Постойте, Варенька, но я только врач, а не адвокат. Чем же я могу помочь? Я что-то не понимаю.

– Сейчас поймёте всё. Арестовали одну учительницу и… Ивана Герасимовича. К счастью, при них были документы на чужое имя. Полиция ещё не догадывается, кто они. Если узнает – тогда беда! Сами знаете, что будет…

Варя видела, как посерьёзнело лицо Краснушкина, как стали строгими и внимательными его только что улыбающиеся глаза.

– Ясно, Варенька, – помолчав немного, проговорил Иван Павлович. – Я знаю Ивана Герасимовича. Это умный, смелый человек. Я не имею ещё права назвать себя его товарищем, но дружбой его я бы гордился всю жизнь. Во всяком случае, его друзьям я благодарен за доверие. Итак, что я должен сделать?

– Иван Павлович, значит, вы согласны? – радостно засияли глаза Вари.

И она подробно изложила просьбу Блохина.

– Как видно, нам, Варенька, суждено быть коллегами не только в медицине, – проговорил, улыбаясь, Краснушкин. – Что ж, вашу руку – в знак большой, весьма опасной, но благородной дружбы! Я постараюсь завтра же выполнить вашу просьбу. Приложу к этому все свои усилия.

– Мне можно подождать результаты здесь, в Питере? – спросила Варя.

– Разумеется, если ваш тяжелобольной протянет ещё сутки, – рассмеялся Краснушкин. – Сейчас отужинаете с нами, а потом я, к неописуемой радости Серёжи, Надюшки и Васи, доставлю вас к ним!..

Ту ночь Варя рискнула провести дома, в кругу своей семьи. Чувствовала себя очень напряжённо и несколько раз просыпалась от душивших её кошмаров. Но всё обошлось благополучно: ни дворник, ни соседи даже не знали о том, что она приехала.

К пяти часам вечера явился Краснушкин. Варя, весь день ждавшая его с нетерпением, спросила его ещё в коридоре:

– Ну как, Иван Павлович, узнали что-нибудь?

– Серёжа дома? – в свою очередь спросил Краснушкин.

– Нет, ещё не вернулся с работы, – ответила Варя. – Он вам нужен?

– Мне хотелось бы посекретничать с вами наедине, поэтому я и спрашиваю о нём, – объяснил доктор.

– Ах, вот как! – рассмеялась Варя. – Ну, тогда вам повезло.

Краснушкин сообщил ей, что группа осуждённых революционеров, среди которых находятся Коссачёва и Климов, содержится в Александровском централе в Орле. По некоторым данным, их должны были в ближайшее время отправить для отбытия наказания в одну из крепостей на юге России. Куда именно – Краснушкину узнать не удалось.

Часть третья

Глава 1

Стоял жаркий летний день. Море до самого горизонта ослепительно искрилось солнечной чешуёй, а над его сверкающим простором ярко голубело небо с редкими причудливыми островками белых облаков. В морской дали, подёрнутой сияющим маревом, медленно скользили в разные стороны стаи рыбачьих парусников. Ближе к берегу в прозрачном воздухе метались крикливые чайки. В порту басовито перекликались пароходы, гремели якорные цепи, не смолкали звонкие «майна» и «вира».

Но в каменистых, почти лишённых зелени, опалённых зноем улицах города в дневные часы стояла дремотная тишина. Нигде не было видно ни души, и только из подворотен лениво тявкали собаки. Временами с моря налетали порывистые вихри и поднимали в воздух пыль и мусор.

Во дворе одного из маленьких каменных домиков на Верхней Митридатской улице в тени акации в гамаке лежал с книжкой в руках молодой человек лет двадцати и задумчиво смотрел на раскинувшиеся внизу город и порт.

Город был ему известен до мелочей. Он знал многие притаившиеся в глубине дворов, построенные из известняка белые домики, которые служили ему убежищем от преследования остронюхих шпиков, уже давно разыскивающих его. На каждом шагу его постоянно подстерегала угроза жестокой полицейской расправы. Из дому он выходил только с наступлением темноты и к рассвету старался уже скрыться от глаз жандармов, полицейских.

В этих повседневных опасностях, грозящих тюрьмой, а то и каторгой, всё личное отходило на второй план.

Но жизнь раскрывала перед юным сердцем тысячи соблазнов, вроде путешествий в дальние заморские страны, прогулок в тёплую безлунную звёздную ночь с любимой девушкой. Да и для таких прогулок приходилось выбирать окраины города, чаще всего – покрытые полынником, южные, ещё не заселённые склоны Митридата.

Суровый путь в жизни выбрал себе Пётр Волков, ещё с ученической скамьи принявший самое активное участие в революционной борьбе. Не отступил он от неё и теперь, в пору тяжёлых испытаний, когда народная революция шла на убыль. Многие отреклись от революционных идей, отошли от неравной борьбы с царизмом, уходили из партии, не веря в силы рабочего класса. Но Волков не струсил, не склонил головы перед царизмом. Конечно, страшно было думать в двадцать лет о смерти на виселице, но ещё страшнее казалось ему отречение от революции: предать её дело, изменить товарищам по революционной борьбе.

«Лучше смерть, чем презрение товарищей!» – так давно решил про себя Пётр Волков.

Вспомнилось ему и недавнее подпольное собрание в каменоломнях. На нём с капитулянтскими речами яростно выступали меньшевики. Недаром некоторые из них слыли краснобаями. Но их речи встречали резкий отпор со стороны рабочих, матросов и рыбаков, на своей шкуре испытавших всю тяжесть политического и экономического гнёта царского строя.

– Не за то дрались мы в пятом году! Не за то кровь проливали, потеряли лучших людей, чтобы теперь капитулировать. Ну нет! Партия собирает силы, сплачивает свои железные ряды для новых боёв. Кто верит в силу рабочего класса, тот наш. Кто струсил, испугался царской каторги и виселицы, тот пусть катится от нас ко всем чертям! Не веришь партии – тоже катись! Без веры в свои силы победить врага невозможно. Пусть все маловеры и трусы оставят нас. Нас станет поменьше, зато партия станет сильнее, мозолистый кулак крепче! Снова наберёмся сил и так тряхнем Николашку, что ни от него, ни от его сподручных ничего не останется! От обер-палача Столыпина и мокрого места не сыщут! – гремел своим густым басом старый моряк Петрович, участник севастопольского восстания.

– Правильно, Петрович! – дружно поддерживали моряка рабочие и рыбаки.

Меньшевики попытались было ещё возражать, доказывая необходимость перехода партии на легальное положение. Но им не дали говорить.

– Хватит болтать! Снюхались с кадетнёй. Долой болтунов! Тащи их с трибуны! – раздавались возмущённые возгласы со всех сторон.

На следующий день в городе начались массовые аресты большевиков. Вскоре выяснилось, что это дело рук эсеров и меньшевиков.

Аресты сильно ослабили подпольную организацию, но основное ядро всё же осталось, и большевистская организация продолжала действовать.

Обо всём этом и вспомнил Волков, глядя на расстилающийся внизу город.

Минувшей ночью Волков встретился с Петровичем в порту, в глубине склада. У входа сторожил дежурный надзиратель, отпускавший товар. В случае опасности он должен был своевременно предупредить о ней Петровича.

– Был тут один товарищ из Питера. Сообщил, что к нам в Керченскую крепость направляют для отбытия наказания нескольких политзаключённых. Среди них – видные партийцы, осуждённые, но не раскрытые полицией и судом. Есть одна женщина. Работала с самим Лениным, – многозначительно поднял палец Петрович. – Поэтому сейчас надо хорошо наладить связь с крепостью, чтобы знать, когда туда доставят политических.

К нам из Питера должен прибыть один товарищ. По документам, бывший унтер Семёновского полка. И ещё из Севастополя сообщили, что сюда из Батума приезжает учительница, связанная с партией. Муж её – портартурец, офицер. Она тоже имеет медаль за оборону Порт-Артура. Надо её повидать в Батуме и передать, что мы её ждём. Она нужна нам для связи с крепостью. Поможет нам и в создании организации среди солдат в самой крепости. На днях в Батум собирается идти Паша Алексеев. Ему и поручим это дело, – закончил Петрович.

– Всё исполню и передам, – кивнул головой Волков.

– Учти, Петрусь, Центральный Комитет на нас крепко надеется. Не подкачать бы. Дело ответственное и опасное, – предупредил Петрович.

– Ничего, справимся. Народ поможет, не впервой! – уверенно отозвался Волков. – Весь комитет на ноги подымем, но это дело проведём.

Попрощавшись с Петровичем, Волков ушёл. Ночь уже была на исходе, близился ранний летний рассвет. Но шёл Волков не на Митридатскую, а в противоположную сторону и скоро очутился на берегу моря, на окраине города. Здесь жили рыбаки и матросы.

Подойдя к небольшой хате, Волков легко перескочил через сложенный из известняка забор. Мохнатый пёс кинулся было к нему, но, уткнувшись носом в ноги, узнал Волкова и завилял хвостом.

Волков легонько постучал в окошко. Почти тотчас за стеклами мелькнула тень, и женский голос испуганно спросил:

– Кто там? – К стеклу прильнуло женское лицо. – Ты, Петро?

– Я, Валюша, открой.

– Что-нибудь случилось? Почему так поздно? – дрогнувшим голосом спросила Валя, открывая дверь и впуская Петра в сени.

– Ничего. Не волнуйся. Здравствуй, родная. – Петр притянул к себе девушку, крепко обнял её, поцеловал в припухшие от сна глаза. – Прости, разбудил тебя.

Валя закинула тонкие, покрытые загаром руки Петру на шею, щекой прижалась к его груди. Пёстрый платок, впопыхах накинутый девушкой на плечи, соскользнул на пол. Но она не заметила этого. Подняв голову, не отрываясь смотрела в ясные любимые глаза.

– Как хорошо, – вздохнув, тихо проговорила она. – Так бы всю жизнь… Когда ты со мной, я храбрая, ничего не боюсь, мне кажется, всё будет хорошо. Но только ты уйдёшь – я места себе не нахожу, всё будто с тобой неладное случилось: схватили, бросили в тюрьму.

– Не думай об этом. Сама знаешь, что наша безопасность зависит от нас самих. А я у тебя парень не промах. Не пропаду.

Пётр поднял с пола платок, бережно закутал Валины плечи.

– Валюша, тебе задание: разыщи, где хочешь, Павлушку Алексеева. Пусть сегодня в полдень заглянет ко мне. Дело есть. Потом Тимофееву скажи. Нынче суббота – он на базаре. Поняла?

– Ага!

Пётр тихонько отстранил девушку от себя, заглянул в её серые глаза, совсем светлые на тёмном от загара лице, вновь привлёк к себе, поцеловал в пухлые крупные губы.

– Ну я пойду. Пора. Уже рассветает. Так сделаешь, Валюша? И сама приходи. Ну, пока. – И, помахав рукой, Волков быстро зашагал по безлюдной улице.

Благополучно добравшись до Верхней Митридатской, Волков подошёл к небольшому домику, густо заросшему мелким кустарником и плющом. Оглянувшись по сторонам и удостоверившись, что никого на улице нет, он вошёл во двор. В небольшом садике, примыкавшем к дому, он прилёг на пахучую, покрытую росой траву.

…Разбудил его Тарас Гойда, огромный мускулистый бородач с кудрявой тёмной шевелюрой и острыми маленькими голубыми глазами, – атаман ватаги рыбаков.

Работал Гойда в рыбачьей ватаге, которая вела лов на прасола – крымского татарина Хабибуллина. Рыбаки-ватажники крепко любили Гойду за отзывчивое сердце, за бесстрашную морскую душу, восхищались его богатырской силой и независимым нравом. Не кланялся Гойда скупщикам рыбы, и знали прасолы, что слово Гойды для рыбаков было законом.

Если случались споры у рыбаков со скупщиками рыбы, спор решал Гойда. Он умел отстоять интересы разно-племенной ватаги рыбаков, где нужда и голод побратали армянина, русского, грека и украинца.

Давно заприметил Петрович Тараса.

«Занятный человечище. Силищи-то сколько! На семерых хватит. И характер что надо, вожак! За свободу живота не пожалеет. Да дуром прёт на рожон. Учить надо. Человек он наш». И исподволь, потихоньку стал знакомить его с нужными людьми, беседовать, давать задания. Случайно открыл у Гойды настоящий талант агитатора. Было это весной. Ватага шла в море. Собрались все. Ожидая хозяина, лежали на гальке, грелись. Грелось и море на солнце – могучее, синее – вяло поворачиваясь, как бы нежась.

Широко раскинув руки, лежал Гойда. Глаза его смотрели в небо, ясное и далекое.

– А что, братцы, – мечтательно проговорил он, – должно быть, хорошо в небе. Гляньте, какое оно чистое, без единого пятнышка.

– Не, – отозвался молодой парень Костик, как ласково его звали в ватаге. – В море лучше. То ж море, оно своё, живое, опять же – кормит…

Гойда стремительно поднялся. Куда девалась его мечтательность! Глаза сощурились и зло упёрлись в ласковое мальчишечье лицо Костика.

– Своё, говоришь? – как-то певуче спросил он. – И давно оно стало «своим» у тебя? Сладко ли оно кормит тебя, деточка? Может быть, ты и хоромы нажил уже, а только прикидываешься бедненьким – а, Костик? – И вдруг, с ожесточением схватив камень, он далеко забросил его в море. – Чёрта лысого ты нажил! – загремел он. Лицо его побагровело, вены вспухли на могучей шее. – Вот смотри, – он раскрыл широкую, сплошь покрытую мозолями ладонь. – Вот что нажил! Весь век на горбу ворочаю, а получаю что? Мозоли одни. А скупщик Селиванов много работает? Ты видел его когда-нибудь на баркасе, тащил он сеть, ворочал корзины с рыбой? Нет, браток. Ему наша работа – не по носу табак. Нам мозоли, а денежки ему. Пока хозяин Селиванов, мы с тобой работнички – и море пока его. Вот скинем его к чёртовой матери, тогда и море подобреет – наше будет. Ты молод ещё, учись, смотри кругом, на ус себе мотай. – Он усмехнулся, глаза его подобрели. – Хотя и усов-то у тебя нет ещё…

Петрович видел тогда, как плотным кольцом окружили Гойду ватажники и как старательно, терпеливо и, главное – страстно, убеждённо рассказывал он своим друзьям о жизни.

Позже, вспоминая свои беседы, он говорил: «Молоды ещё, жизни не знают, надо поучить уму-разуму». И Петрович знал: наука Гойды была прочной.

Сегодня Гойда спозаранку забрел к Волкову за новостями и листовками. Волков спросил у Гойды, есть ли у него в ватаге надёжные ребята. Рыбак удивлённо посмотрел на него:

– Все ребята у меня надёжные. А для какого дела? – поинтересовался Гойда.

– Так, на всякий случай. Надо знать, на кого положиться можно, – уклонился от прямого ответа Волков.

– Коль понадобится – только свистни, наберём сколько тебе надо орлов, – заверил Гойда.

Забрав листовки, Гойда ушёл, а Волков ещё долго лежал, думая о прибытии в крепость политических заключённых. Он знал, что среди них была одна женщина, и он невольно подумал, что хорошо бы как-то связать её с Валей. Он давно обещал ей дать самостоятельное и ответственное поручение. Он душой понимал: она добивалась этого ради него, ради своей любви.

Глядя на сверкающее внизу море, которое манило его своим безграничным простором, Волков невольно стал слагать стихи.

Безбрежное море, безграничный простор!

Чарует и манит мой страждущий взор…

– Но почему же страждущий взор? – тут же запротестовал он сам.

Перед глазами возник образ Вали. Лет пять тому назад, ещё гимназистом, познакомился он с ней, худенькой, босоногой девочкой. Она усиленно готовилась для поступления в начальную городскую школу. Волков взялся помогать ей в занятиях. Так он познакомился с семьёй керченского рыбака Андрея Павленко.

Вскоре на семью обрушилось тяжкое горе – погиб в море отец Вали, утонул во время шторма, опрокинувшего утлое суденышко, на котором он рыбачил. Как большинство керченских рыбаков, Андрей Павленко не имел ни лодки, ни сетей и промышлял от хозяина, отдавая за пользование лодкой и снастями три четверти своего улова.

Но и этого было мало прасолам. В своей лавчонке продавали они в долг рыбакам продукты, обувь, ткани – всё, что было нужно им и их семьям. Часто товары были залежалые, порченые, но продавались они чуточку дешевле, чем в городских лавках, а главное – в долг.

Расплата за покупки происходила после расчёта за улов.

Обременённые семьей рыбаки неизбежно залезали в неоплатные долги. Прасолы пользовались этим и прижимали непокорных и строптивых. К числу их принадлежал и Андрей Павленко, друг и приятель самого ватажного атамана Гойды.

Вот и пришлось Павленко в ненастную штормовую осеннюю погоду идти в море на старой, дырявой шаланде. Отговаривали его от рискованного рейса друзья, но больно прижимал за его всегдашнюю строптивость прасол.

И, сознательно рискуя жизнью, отправился Андрей в море, чтобы никогда больше не вернуться. Только сломанную мачту рыбака выбросили волны на берег. Неделю, другую напрасно ждали Валя с матерью возвращения отца. А потом появился прасол и потребовал от вдовы и её дочери расчёта не только за то, что было взято в лавчонке, но и за пропавшую в море шаланду и рыбачью снасть. Сколько ни валялась в ногах у кровососа мать Вали, так ничего и не сбросил он из им же самим исчисленного долга, а передал дело в суд. Описали хибарку, всё жалкое имущество и продали за бесценок тому же прасолу.

Валину мать за долги посадили в тюрьму, и Валя осталась одна. Её приютил у себя Гойда.

С тех пор Валя, а потом и выпущенная из тюрьмы её мать всегда работали в его ватаге. Тарас, как мог, старался заменить Вале родного отца.

Валя всё больше и больше привязывалась к Волкову, незаметно его интересы стали её интересами. Так исподволь втягивалась она в подпольную работу. Но Волков оберегал её, стараясь избавить от опасных поручений.

– Учись, Валюша, а наша работа от тебя не уйдёт! – успокаивал он девушку.

С его помощью Валя сдала экзамен за шесть классов гимназии, она получила права сельской учительницы, но предпочитала по-прежнему работать в рыбацкой ватаге Гойды.

Сейчас, любуясь морем, Волков думал о своей любви к Вале, о многом хорошем, что есть в жизни, но ещё не испытано им, не прочувствовано сердцем. И стало тягостно и грустно от мысли, что всё это – хорошее, неиспытанное – может пройти стороной.

«Сегодня я на свободе, а завтра?.. Один неосторожный шаг, необдуманный поступок – и я в тюрьме. Следствие, пытки, издевательства… Потом суд, ссылка, а то – каторга или даже виселица… – И холод пробежал по спине Волкова. – Що, Петрусь, злякався? – посмеивался над собой Волков и тут же ответил: – Не робей, хлопчик! Негоже так! Пусть тюрьма, пусть ссылка, каторга… Главное – борьба, не унывать, не опускать руки, не сдаваться!»

Из порта донёсся мелодичный перезвон отбивавших полдень склянок. Он вывел Волкова из раздумья. Пётр выглянул на улицу. Раскалённая дневным зноем улица была пуста, только около соседнего дома играли ребятишки.

Волков поморщился, Павел Алексеев явно задерживался: то ли Валя не нашла его, то ли случилось что-то непредвиденное. Волков всё чаще поглядывал на часы. Склянки отбили ещё полчаса, когда, наконец, в калитку просунулась кудрявая голова мальчика, и он торопливо сообщил:

– Какой-то морячок топает, – и тотчас скрылся в калитке.

Волков выглянул на улицу и узнал своего старого друга Павла – широкоплечего юношу в форме керченского мореходного училища. Минуту спустя Павел уже стоял около Волкова и, смахивая пот с разгорячённого лица, произнёс:

– Бежал сюда, чтобы повидать тебя и сообщить, что через час мы уходим в Батум. Валя предупредила меня, что я тебе крайне нужен. Иначе не пришёл бы, нет времени…

– А я уже волновался, не случилось ли чего-нибудь с тобой, – сказал Волков. – Теперь слушай и запоминай. Надо в Батуме повидать учительницу вечерней школы для рабочих по фамилии Борейко, зовут Ольгой Семёновной, и передать, что ждём её в Керчь. Об остальном она знает. Так запомнил, что надо сказать Борейко?

– Понял. Разыщу и передам. Я пошёл! – И, пожав руку Волкову, Павел направился было к калитке.

– Подожди, узнаем сначала, всё ли спокойно на улице. – Волков подозвал одного из игравших на улице ребят. – Как там?

– Никого нет на улице, окромя двух кошек! – ответил мальчик.

Павел торопливо ушёл.

Под вечер пришла Валя с худощавым черноусым солдатом-артиллеристом. Шли они, не торопясь, временами останавливались, громко чему-то смеялись. Трудно было заподозрить эту молодую парочку в чём-либо крамольном.

– Хорошо придумали! Чувствуется подпольная выучка, – похвалил их Волков, когда они вошли в дом.

В комнате царил прохладный полумрак. Сквозь ставни прорывались лучи солнца, в их слепящих полосах танцевали мириады пылинок. Волков попросил Валю приготовить закуску.

– А мы тем временем поговорим с товарищем Тимофеевым о делах, – добавил он. – Что нового в крепости? Как у вас идут дела? – обратился Петр к солдату.

– Дела как сажа бела, – махнул тот рукой. – Начальство с нас не спускает глаз. Что ни день, то проверка солдатского имущества, а на самом деле это подробный обыск всего помещения. Бывают и жандармы в казармах, тоже переворачивают всё вверх дном. Выискивают листовки, да ничего не находят. Я не дурак, чтоб хранить их в казарме. Прячу в крепости. Там много уголков на старых батареях и капонирах. А ежели жандармы и найдут листовки, то не узнают, кто их туда запрятал, – с чувством удовлетворения проговорил Тимофеев.

– Солдаты-то листовки читают?

– Да. Особенно те, где про землю, про долю крестьянскую горемычную пишется. Потом промеж себя толкуют потихоньку о прочитанном. А фельдфебель да взводные из себя выходят, ругаются, как бешеные, ищут листовки. Начальство ловко придумало: в каком взводе найдут листовки, того взводного разжалуют, а фельдфебеля сажают под арест за недосмотр. Вот они, свою шкуру спасая, из кожи лезут.

– Листовки солдаты читают, а как до дела дойдёт, то они преисправно стреляют в рабочих и тех же крестьян, – заметил Волков.

– Кто стреляет, а кто и нет! Всех под одну гребёнку стричь нельзя, – обиделся Тимофеев.

– В Севастополе пехота да артиллерия по кораблям Шмидта стреляли и сколько матросов побили, когда они плыли к берегу с тонущих кораблей, – напомнил Волков.

– Сразу весь народ не просветишь! Приходится исподволь солдатам разъяснять, что и почему. А это не так просто! – оправдывался Тимофеев.

– Пожалуйте к столу, – пригласила их Валя.

Выпили по стакану кислого крымского вина, закусили. Валя была за хозяйку и настойчиво угощала мужчин. Тимофеев предложил выпить за её здоровье. Валя поблагодарила.

– Если и стоит выпить, то только за успех нашего общего дела. За наше дело, товарищи! – чокнувшись, проговорила она и, пригубив стакан, поставила его на стол. Мужчины выпили.

– В крепости ничего не слышно о прибытии туда политических заключённых? – спросил у солдата Волков после того, как осушили стаканы.

– Это про каких? – не понял Тимофеев.

Волков передал ему свой ночной разговор с Петровичем.

– Первый раз слышу. Значит, кого-то направляют к нам на высидку. Что делать будем? – спросил солдат.

– Пока что ждать. Как только узнаете что-либо – немедленно сообщайте нам.

– Постараюсь тотчас же известить вас обо всём, что только узнаю, – горячо заверил артиллерист.

Уходя, Тимофеев захватил несколько листовок.

– Давайте те, где написано про столыпинские отруба, как порют, бьют крестьян и отбирают у них землю. Этот вопрос очень волнует солдат, – просил он.

Дав листовки, Волков, как всегда, напомнил о необходимости соблюдать осторожность.

– Не беспокойтесь, товарищ Волков! Знаю – не в бирюльки играем! Дело каторгой пахнет, – строго отозвался артиллерист.

Убедившись, что на улице всё спокойно, Волков разрешил солдату идти.

– Желаю вам, товарищ Тимофеев, полного успеха! – И он пожал руку артиллериста.

Когда Валя и Пётр остались одни, девушка прильнула к любимому и капризным тоном, не терпящим возражения, произнесла:

– Потрудись поцеловать сюда, сюда и сюда! – показывала Валя пальцем на щёки, губы и даже на свой вздернутый носик.

Волков улыбнулся и сжал девушку в объятиях… Валя отстранилась от него.

– Слушай, Петрусь, будем ли мы когда-либо счастливы?

– А мы и сейчас уже счастливы. По крайней мере – я…

– Но это же краткое, мимолётное счастье! – возразила Валя, сжимая виски Волкова своими ладонями. Она долго всматривалась в его лицо. – Я так боюсь за тебя – схватят, увезут от меня… Ведь это будет ужасно! Пойми, Петрусь! – после паузы добавила Валя.

– Валюша, сколько раз я тебе говорил: не нагоняй ты на себя страха. Давай, дорогая, будем жить, дышать полной грудью. – Волков широко раскинул руки, глубоко вдохнул солоноватый морской воздух. – Будем жить, а жить – значит бороться. Я люблю тебя и буду любить всегда, всюду. И – веришь, когда опасность бывает особенно велика, я мысленно обращаюсь к тебе. Мне кажется, что твоя любовь охраняет меня.

– Мне бы хотелось быть твоей помощницей во всём, но ты поручаешь мне только самые пустяковые дела, – упрекнула Петра Валя. – Наверное, не доверяешь. Боишься, что подведу.

– Я? Не доверяю тебе? – ткнул пальцем себя в грудь Волков. – Откуда ты это взяла? От тебя у меня нет тайн! Я доверяю тебе жизнь не только свою, но и своих товарищей и друзей… Неужели ты этого не понимаешь, не чувствуешь?

– Прости, Петрусь! Я не хотела обидеть тебя, – виновато, со слезами в голосе произнесла Валя.

– Что за слёзы? Тоже мне – революционерка! Попробуй поручи тебе что-либо важное, да к тому же опасное! Расплачешься вместо дела, – целуя девушку, произнёс Волков.

– А ты поручи мне ответственное. Проверь меня на работе. Тогда и узнаешь по-настоящему, на что я способна, – гордо вскинула голову обиженная Валя.

Глава 2

Когда Тимофеев простился с Волковым и вышел на улицу, уже стало темнеть. Торопясь к девяти часам в крепость, солдат по дороге забежал ещё в несколько лавчонок и по поручению приятелей купил кому табачку, кому конфет, кому почтовой бумаги и конвертов.

Сам Тимофеев никому не писал и ни от кого не получал писем. Был он одинок, рос сиротой, с детства работал по найму. Единственно, что он успел всё же сделать – это овладеть грамотой. Читал он много и беспорядочно. Добравшись как-то до нелегальной литературы, увлекся ею и сразу примкнул к подпольному движению, взяв на себя поддержание связи крепости с городом и снабжение крепости нелегальной литературой.

Чтобы не попадаться на глаза офицерам, солдат шёл боковыми улицами и вышел на набережную у пристани РОПИТа[49]. Здесь город кончался, и солдат зашагал в крепость по пустынному шоссе. Сумрак быстро сгущался над морем.

Оно на глазах меняло окраску. Из тёмно-зелёного превратилось в синее, затем постепенно в тёмно-фиолетовое и, наконец, почернело. Поднимался ветер, на море забелели гребешки, зашумел прибой. На западе догорал закат. В зените ещё алело растрёпанное продолговатое облако.

Вскоре впереди показались тёмные силуэты деревьев, среди которых виднелись одноэтажные приземистые строения крепостного лазарета, расположенного на полдороге от города в крепость.

Среди фельдшеров у Тимофеева был приятель Дорохов, входивший в подпольную солдатскую группу. Тимофеев осторожно подошёл к окну, где жил фельдшер, и тихонько постучался. В темноте комнаты мелькнул светлячок горящей цигарки.

– Кто там в такое позднее время? – спросил сонный голос, и у окна показалась белая фигура.

– Денис, ты? – шёпотом спросил Тимофеев.

– Я. Сейчас выйду! – И через минуту фельдшер в белом медицинском халате вылез в окно.

– Я сегодня дежурю, но в палатной вони сидеть неохота, вот и зашёл к себе, – пояснил Дорохов.

Тимофеев коротко сообщил о предстоящем прибытии в крепость политзаключённых и попросил временно спрятать листовки.

– Меня могут обыскать у ворот. Жандармам приказано особенно следить за тем, чтобы в крепость не проносили ничего запрещённого, особенно листовок, книг, газет.

– Давай, – коротко ответил Дорохов и сунул под халат завёрнутую в серую бумагу литературу.

– На днях кого-нибудь пришлю или зайду сам за нею, – предупредил Тимофеев и, пожав руку Дениса, ушёл.

Часов у него не было, но с моря донёсся бой склянок. Было уже половина девятого. Надо было торопиться, и он быстро зашагал к крепости.

В воротах его остановили дежурные жандармы. Они внимательно проверили увольнительную, взглянули на часы.

– Опаздываешь, голубь! Попадешь в наряд вне очереди, – усмехнулся старый жандарм, пропуская солдата через калитку.

– Ты меня подольше держи здесь, тогда наверняка я опоздаю, – огрызнулся Тимофеев и побежал к своей казарме.

Но тут, как назло, его задержал ночной патруль и снова начал проверять увольнительную. Пехотный унтер медленно рассматривал бумажку, освещая её маленьким фонарём.

– Да отпусти ты меня! Я и так опаздываю. Под наказание, что ли, хочешь подвести? – упрашивал Тимофеев.

– Ладно уж, вали! – согласился, наконец, унтер.

– Эх, и жизнь ты солдатская – никуда тебе не пойти, везде поспевай вовремя, – сочувственно проговорил один из патрульных.

– Всегда должен помнить, что состоишь на царской службе, – наставительно произнёс унтер.

Как ни торопился Тимофеев, всё же опоздал на пять минут. Запыхавшись от бега, он предстал перед дежурным по роте фейерверкером. Дежурил как раз его взводный – спокойный и уравновешенный человек. Взглянув на увольнительную, он что-то пробормотал себе под нос и отпустил Тимофеева.

Стоя около своей койки, Тимофеев начал было уже раздеваться, как перед ним выросла фигура бородатого фельдфебеля Евсея Кузьмича Пыжова.

– Стой! Как есть, иди в мою комнату, – приказал он.

– Слушаюсь, господин фельдфебель! – И Тимофеев направился в небольшую комнату при казарме, где помещался фельдфебель.

Вместе с Тимофеевым вошёл и дежурный по роте.

– Где в городе был? – начал допрос фельдфебель.

– Ходил по лавкам, как вы велели, Евсей Кузьмич, но того, что заказывали, не нашёл.

– О чём разговор вёл с цивильными? – продолжал допрос Пыжов.

– Кроме как в лавках, ни с кем ни о чём не разговаривал.

– Зачем на Митридатову гору поднимался? – неожиданно спросил фельдфебель, и Тимофеев понял, что кто-то из солдат видел его около дома Волкова и сообщил фельдфебелю.

«Хорошо, что я листовки сдал Денису», – мелькнуло в голове Тимофеева.

– Шорника искал. Каптенармус наказал найти. Надо сбрую для артельной лошади починить и кое-что к ней прикупить. Вот я и зашёл по указанному мне адресу, – бойко ответил солдат.

– Кто тебе этот адрес дал? – допытывался фельдфебель.

– В лавке у грека сказали, я и пошёл, но ничего не нашёл, с пустыми руками вернулся.

– Ты у меня на примете, Тимофеев. Недозволенные разговоры с солдатами ведёшь, про землю и волю… Смотри, как бы тюрьмы спробовать не пришлось, – стращал Пыжов.

Чем больше и подробнее говорил фельдфебель, тем лучше понимал Тимофеев, что он ничего не знает о его подпольной деятельности, а говорит только со слов своих малоосведомлённых доносчиков.

Это успокоило Тимофеева, и он дал подвергнуть себя самому тщательному личному обыску. Фельдфебель приказал раздеться догола и лично перетряхивал одежду, сапоги и портянки.

– Успел-таки спрятать, сукин сын! – досадливо проговорил фельдфебель.

– Да побойтесь вы бога, Евсей Кузьмич! Скоро домой по чистой идти. Стану я во всякие противозаконные дела впутываться. Я себе, господин фельдфебель, не враг! Я не хочу зазря жизнь портить, – уверял Тимофеев.

– Проваливай спать, а про всякие смутьянские дела и думать не моги! Не то как раз угодишь в Сибирь, – пригрозил фельдфебель.

Внезапный обыск солдата ничего не дал, и Пыжов успокоился. А Тимофеев, вернувшись к себе на койку, стал обдумывать, как ему попасть к Дорохову в ближайшие дни.

Между тем в лазарете события развивались своим чередом. После ухода Тимофеева фельдшер тщательно завернул все полученные листовки и запрятал в сундучок с личными вещами. Начальник крепостного лазарета Доктор Спиртов и смотритель лазарета Найдёнов недавно производили осмотр всех помещений госпиталя, и трудно было ожидать, что такой осмотр скоро повторится.

Доктор Спиртов, стоявший во главе лазарета, был человеком весьма оригинальным. Врач-психиатр по специальности, по воле случая и благоусмотрению военного начальства оказался назначенным на должность начальника крепостного лазарета. Очевидно, начальство считало, что в Керченской крепости установлен такой режим, что неизбежно появление психических больных как среди солдат, так и среди офицеров. Поэтому в лазарет был направлен врач-психиатр. И ординатор психиатрического отделения Главного военного госпиталя в Петербурге оказался во главе керченского крепостного лазарета.

Спиртов как психиатр считал, что первопричиной любого заболевания является психическая травма, и поэтому всем поступающим больным назначал большие дозы бехтеревской микстуры и различные успокаивающие средства. Вслед за тем шло очищение желудка. Если и после этого больной не поправлялся, его начинали лечить простыми народными средствами, которые зачастую давали хороший результат. Смертность в лазарете была ничтожная, и Спиртов прослыл опытным терапевтом. Правда, офицерские семьи всё же воздерживались прибегать к помощи «психа», а попадавшие в лазарет офицеры – по большей части венерики, попросту лечились у фельдшеров, особенно у Дорохова, который считался хорошем венерологом и успешно пользовал господ офицеров. Смотритель лазарета Найдёнов, ведавший всей хозяйственной частью, больше всего заботился об экономии, которая неукоснительно шла в его карман; Спиртов же ничего не понимал в хозяйственных делах, да и не любил ими заниматься.

Дорохов давно изучил своих непосредственных начальников и был уверен, что начальство едва ли скоро снова побеспокоит его. Но на своё несчастье, перекладывая порученную от Тимофеева литературу, он обронил одну листовку и в темноте не заметил этого. Наутро один из больных офицеров подобрал её в коридоре, куда занёс её ветер. Ознакомившись с содержанием, офицер немедленно передал листовку начальнику лазарета. Спиртову ничего не оставалось, как отослать злополучную бумагу в крепостную жандармскую команду. Начальник её, ротмистр Саблин, уже через два часа явился в лазарет с отрядом в десять жандармов. Оцепив всё помещение ротмистр приступил к тщательному обыску.

Едва Дорохов заметил жандармов, как понял, какая опасность грозит ему. Не растерявшись, он вынес сверток с листовками в кухню, где готовился в это время обед для больных, и стал сжигать бумагу по частям. Дежурный повар посчитал, что фельдшер жжёт мусор, опасаясь взыскания за плохую уборку палат.

В тот момент, когда сгорела последняя пачка листовок, в кухню вошёл жандарм. Фельдшер неторопливо перемешал кочергой пепел в плите и незаметно вышел из кухни. Жандарм справился у повара, что сжигалось в плите. Повар ответил:

– Мусор из палат.

Так выдержка и находчивость помогли Дорохову избежать провала. Жандармский обыск ничего не дал. На допрос был вызван весь персонал лазарета, но от них Саблин не добился ничего вразумительного.

Перед отъездом он долго беседовал со Спиртовым, наставлял его, как надо вести наблюдения за политическими настроениями его подчинённых. Спиртов слушал его, иронически улыбаясь, и под конец заметил:

– А вам известно, господин ротмистр, что я принадлежу к левому крылу социал-демократической партии?

– Если бы это было так, то вы давно находились бы в Сибири, а не в Керчи, – отозвался Саблин.

– Моё пребывание здесь может быть объяснено лишь плохой работой крепостной жандармерии, господин ротмистр, – продолжал издеваться доктор.

– Сегодня же наведу о вас справки в министерстве внутренних дел, – предупредил ротмистр.

– Увы, я не удостоился чести быть там зарегистрированным, господин ротмистр.

Саблин так и не понял насмешки и, прощаясь с врачом, проговорил:

– Надеюсь, что нам никогда не придётся с вами встретиться как с моим клиентом по жандармской работе.

– Зато вы, несомненно, рано или поздно будете моим клиентом: я ведь врач-психиатр, – невозмутимо ответил Спиртов.

– Это почему же? – удивился Саблин.

– Нормальный человек на такую работу, как ваша, не пойдет. Надо страдать в какой-то мере манией преследования, чтобы за здорово живёшь хватать и сажать в кутузку ни в чём не повинных людей. А вы, жандармы, этим-то в основном и занимаетесь, – пояснил Спиртов.

– Значит, вы не верите в наличие в России революционного движения?

– Очень даже верю, но вся беда, что революционеры неуловимы, а рост революционного движения вам не остановить никакими средствами, хотя бы вы посадили в тюрьмы сотни тысяч людей. Поверьте, господин ротмистр, что каждый солдат – это потенциальный революционер, и настанет час, когда они это поймут, тогда и вам будет мат. От народа вы никуда не уйдёте!

– Да вы и впрямь революционер, доктор!

– Уже двадцать лет, как я слежу за собой и аккуратно на себя доношу жандармам, а они мне не верят, – иронически вздохнул Спиртов.

– А ну вас, доктор! Вы хоть кому голову заморочите. Недаром психиатр. – И жандарм удалился.

Затем Спиртов вызвал к себе Дорохова и, уставившись на него своими по-рачьи выпуклыми глазами, медленно проговорил:

– Давно мне не приходилось встречать такого дурака, как ты. Жандармы вокруг, а ты жжёшь нелегальщину. Хорошо, что всё сошло благополучно. Но на будущее время запомни – ещё одна листовка, и ты сядешь в тюрьму. Учти это и убирайся долой с моих глаз!

Дорохов не стал спорить со своим начальником, и, несколько расстроенный, ушёл к себе.

– Шут этого психа знает, что у него на уме! – бормотал себе под нос фельдшер.

Одно было ясно: Спиртов догадывался о подпольной деятельности Дорохова.

Когда через несколько дней в лазарете появился Тимофеев, доставивший солдата со сломанной ногой, Дорохов коротко сообщил обо всём.

– Я на время вышел из игры, думаю, что и лазарет тоже. Теперь тут всё время шляются под разными предлогами жандармские шпики. Пусть начальство успокоится.

Тимофеев грустно вздохнул. Он понимал, что надо было об этом поскорее сообщить Волкову. Но в город попасть было очень трудно. Солдат совсем перестали туда отпускать, а доступ в крепость для городского населения Керчи и раньше был затруднён.

Прошло около двух недель, как Тимофеев побывал у Волкова. Больше о нём ниоткуда не поступало никаких сведений. Тимофеев как в воду канул. Павел, уехавший в Батум, не возвращался. В городе ходили слухи об обыске в лазарете. Говорили, что арестованы десятки солдат и несколько офицеров. И хотя Волков мало верил этому, но понимал, что в крепости что-то произошло. Он ломал голову: попала ли в крепость переданная Тимофееву литература? Но узнать это было неоткуда. Правда, ежедневно на рынок из крепости приходила линейка с офицерскими женами и ожидала, пока они закончат свои дела. Но солдат-кучер был малограмотный татарин, и от него трудно было что-либо узнать. Появляющиеся в городе офицеры ещё менее склонны были что-либо сообщить о происходящем в крепости. Волков знал о существовании некоего фельдшера, но фамилия ему не была известна. Посещение лазарета посторонним человеком тоже не могло пройти незамеченным, особенно если там было установлено наблюдение жандармских агентов.

Встретив знакомую гимназистку, дочь офицера, служившего в крепости, Волков в разговоре с ней как бы невзначай спросил, много ли арестованных в крепости.

– Что-то не слыхала последнее время, чтобы «на губу» попадал кто-нибудь из знакомых офицеров. Мы обычно хорошо знаем, кто попадет в «узилище», и ходим их проведывать, – ответила девушка.

– А среди солдат? – справился Волков.

– Почему-то мне сегодня уже несколько раз задавали этот вопрос! Но я ничего не знаю. Вчера была в гарнизонном собрании, в библиотеке, и там ничего не слыхала.

– Это, должно быть, просто городские сплетни. Тут рассказывают, что в крепости чуть ли не бунт произошёл… – проговорил Петрусь.

– Чепуха! Такое дело в крепости не утаишь! Наверняка об этом узнали бы офицеры или объявили крепость на военном положении, как в Севастополе, когда там бунтовали моряки. У нас пока, слава богу, тихо. Даже патрули стали меньше придираться к ночным пропускам, – говорила девушка.

Волков поблагодарил её и несколько успокоился. Очевидно, ничего серьёзного не произошло, но о провалах отдельных солдат в крепости могли и не знать.

Прошло ещё несколько дней, когда наконец к Волкову с наступлением темноты зашёл Павел, только что Вернувшийся из Батума.

– Видел Борейко, говорил с ней. Её муж соглашается хлопотать о переводе в Керчь. Он послал об этом телеграмму в Питер, – кратко сообщил Павел.

Волков рассказал ему о потере связи с крепостью.

– Мы в мореходной школе больше знаем солдат минной роты, чем артиллеристов. При первой же встрече постараюсь узнать, что случилось в крепости. В лазарете я знаю доктора Спиртова. Он лечил от запоя моего дядьку.

– И помогло?

– Сам Спиртов здорово зашибает, поэтому хорошо разбирается в таких делах. Дядька хоть и не бросил пить совсем, но заливать стал меньше. Могу сходить в лазарет, якобы от имени дядьки, а заодно постараюсь узнать, что там слышно.

На следующий день, наняв для пущей важности извозчика, Павел отправился к Спиртову. Доктор обычно помнил своих пациентов и сразу понял, о ком идёт речь.

– Опять запил? Придётся повторить курс гипноза, но при такой жаре он мало помогает.

Павлу ничего не оставалось, как пригласить Спиртова к больному. Доктор охотно согласился. По дороге в город Спиртов жаловался на свою жизнь.

– У нас у лазарете живёшь – не в крепости, но и не в городе. Развлечений никаких, кроме жандармских обысков.

– Вы это, доктор, хорошо сказали: развлечения – жандармские обыски. И часто они у вас бывают? – вскользь спросил Павел.

– Недавно был, правда, совершенно безрезультатный, но переполоха наделал много. Установили строжайший надзор за лазаретом, особенно в ночное время.

– В крепости такие же порядки? – спросил Павел.

– В крепости есть офицерское собрание. Там можно встретиться с кем хочешь, поговорить, поиграть в карты, покатать шарики на бильярде, побывать в библиотеке. Есть какая-то жизнь, а у нас никого и ничего, кроме больных и подчинённых. Скучища! – жаловался Спиртов.

Дядя Павла был ещё не старый рыбак, последние годы начавший сильно запивать. В таком состоянии он превращался в дикого зверя, кидавшегося на людей. Его связывали, сажали в погреб и держали несколько дней, пока он не успокаивался. После запоя он сутки спал, а затем с особым рвением приступал к работе. Сейчас он как раз находился в заключении в погребе, и впускать доктора к нему опасались, но Спиртов даже обрадовался встрече с больным, находившимся в буйном запое.

– В такое время больные наиболее интересны и легче всего поддаются лечению, – уверял он.

К общему удивлению, дядюшка, увидев доктора, сразу стих и даже сконфузился. Через несколько минут, умывшись и приведя себя в порядок, он предстал перед Спиртовым. Доктор мирно с ним побеседовал, дал кое-какие советы, с большим удовольствием поужинал и, как всегда, отказавшись от денег, отправился в город погулять на бульваре.

Таким образом Павлу удалось узнать о безрезультатности обыска в лазарете, о чём он и поспешил уведомить Волкова.

И всё же связь с крепостью была крайне ненадёжна. Волков с нетерпением ждал приезда из Батума Борейко. Со дня на день можно было ожидать прибытия в крепость политических заключённых. И связь с крепостью приобретала исключительно важное значение.

Глава 3

Командир керченской крепостной артиллерии[50] полковник Суетнёв находился в полном недоумении: перед ним лежал послужной список недавно переведённого в Керчь из Батума штабс-капитана Борейко.

В приказе значилось, что перевод состоялся «по домашним обстоятельствам». Можно было предположить, что малярийный климат Батума оказался после двухлетнего пребывания там вреден для здоровья жены или детей штабс-капитана.

Из послужного списка офицера Суетнёв узнал, что Борейко всю осаду Порт-Артура находился на самых боевых участках крепости, попал в плен и лишь по окончании войны вернулся в Россию.

Суетнёв в Артуре не был, но всю войну провёл в Маньчжурской армии, отличился под Мукденом, получив за храбрость и проявленную в сражениях распорядительность золотое оружие и чин полковника. Он хорошо понимал, что во время осады у Борейко было много случаев, чтобы отличиться, но графа о наградах в послужном списке была пуста. Производство в следующий чин тоже значилось за выслугу лет, а не за боевые отличия. Суетнёв решил, что Борейко, очевидно, был шкурником и трусом, лишь случайно получившим ранение на Большом Орлином гнезде. Тем более его удивила приложенная к послужному списку аттестация штабс-капитана. В ней Борейко характеризовался с самой лучшей стороны, как большой знаток артиллерийского дела, инициативный, храбрый офицер, достойный продвижения по службе. Аттестация эта принадлежала командиру Батумской крепости артиллерийскому генералу Тахателову. Суетнёв знал Тахателова и считался с его мнением.

– Но почему боевой офицер за всю оборону так и не получил ни одной награды? – вслух произнёс полковник и не нашёл ответа на свой вопрос.

Полковник встал из-за стола, прошёлся по кабинету. Выше среднего роста, очень худощавый, подвижный, он казался моложе своих пятидесяти лет. Его коротко подстриженная шевелюра, чуть припорошенная сединой, молодила лицо.

Суетнёв взглянул в окно, выходящее на море. Несмотря на яркое солнце, всё казалось подёрнутым серой дымкой. Даже море тускло поблескивало на солнце. Дул сильный норд-ост, взметая тучи мелкой, всюду проникающей пыли. Проходившие по улице солдаты и офицеры придерживали руками фуражки, старались прикрыть глаза и рот от пыли.

«Дует уже третий день! Скоро должен кончиться», – подумал полковник.

Во время норд-оста из-за большой волны на море невозможно было буксировать мишени для практических стрельб. Погода срывала боевую подготовку артиллеристов, и это беспокоило полковника.

Вошёл адъютант и подал пакет с пятью сургучными печатями.

– Секретный, из штаба крепости, – доложил он и вышел.

Суетнёв аккуратно вскрыл пакет и пробежал глазами бумаги. В одной из них штаб крепости извещал, что направляет командиру артиллерии для сведения секретный рапорт начальника крепостного жандармского управления, и просил после ознакомления вернуть в штаб крепости. Другая бумага была пространным рапортом начальника жандармского управления. В нём сообщались подробные сведения о переведённом из Батума штабс-капитане Борейко. Оказалось, что жена этого офицера, Ольга Семёновна, была учительницей в Батумской рабочей школе, принимала участие в разговорах на политические темы, вела предосудительные знакомства. Далее говорилось, что сам Борейко потворствует деятельности жены. Ввиду этого жандармское управление считало нежелательным проживание госпожи Борейко на территории крепости.

Ознакомившись с содержанием бумаги, Суетнёв понял, что начальство относилось подозрительно к штабс-капитану и его жене. Полковник знал несколько таких случаев, когда прекрасные боевые офицеры оставались в тени только потому, что были на подозрении у своего начальства или просто не ладили со своими командирами.

Обращала на себя внимание и деятельность жены Борейко. Обычно офицерские жёны дальше сплетен и разговоров о службе своих мужей не шли, совершенно не интересуясь общественной жизнью. Было очевидно, что жена Борейко не принадлежала к их числу.

«Надо будет побывать в штабе крепости и подробнее переговорить обо всём этом с начальником штаба», – решил полковник.

Он вызвал адъютанта и приказал по телеграфу запросить о времени выезда Борейко к месту новой службы. Спрятав секретные бумаги в несгораемый шкаф, полковник занялся хозяйственными делами.

Вскоре прозвучал пушечный выстрел, возвещавший о наступлении «адмиральского часа» – начала обеденного перерыва в занятиях. Солдаты направлялись в столовые, холостые офицеры торопились в собрание на завтрак, а семейные шли домой.

Суетнёв решил во время перерыва побывать в штабе крепости. Он приказал подать экипаж, запряжённый парой известных всей крепости серых в яблоках рысаков.

Крепость «Керчь» была расположена на западном берегу Керченского пролива, в четырёх километрах к югу от города. Она начиналась на высоком, обрывистом мысе Ак-Бурун, на южном берегу Керченского залива. От Ак-Буруна крепость тянулась почти на пять километров вдоль берега пролива и заканчивалась на юге фортом Тотлебен, названным так в честь известного военного инженера, строителя Керченской крепости.

В том месте, где Тузлянская коса ближе всего подходила к крепостному берегу, был насыпан высокий и широкий каменный ряж, длиною около километра. На нём была выстроена самая мощная береговая батарея крепости из двенадцати одиннадцатидюймовых пушек. В свою очередь батарея прикрывалась каменными волноломами с юга и востока.

В образованном батареей и волноломами ковше располагался довольно длинный, достаточно широкий и высокий пирс, куда приставали для разгрузки катера, буксиры, лодки и баржи-водолеи, на которых доставляли в крепость пресную воду из Тамани.

В глубине ковша, ближе к берегу, стояли на якорях катера минной роты и артиллерийские мишени. Почти перпендикулярно батарее проходило прибрежное крепостное шоссе. За ним располагались артиллерийские мастерские, где чинили не только пушки, но и плавучие средства всех частей гарнизона. Тут же, в ковше, у берега стояли прогулочные яхты коменданта крепости и командира артиллерии и спортивные парусные суда офицеров.

Со стороны суши крепость была окружена высоким и широким валом, перед которым был вырыт такой же широкий и глубокий ров.

Сухопутная оборона состояла из нескольких батарей, но они вооружены не были, а предназначенные для них пушки находились в расположенных поблизости сараях. Зато береговые батареи были все вооружены.

С городом крепость сообщалась через двое ворот, находящихся в северной части крепостной ограды.

Управление артиллерии помещалось в центре крепости, за высокой скалой, господствующей над всей крепостью, носившей название Балканы. Штаб крепости находился на берегу моря, под южным обрывистым склоном Ак-Буруна.

Из управления артиллерии в штаб крепости приходилось довольно далеко ехать по шоссе, которыми была изрезана вся крепость.

Экипаж остановился у небольшого одноэтажного дома штаба, утопающего в густой зелени сирени, акации и платанов. Суетнёв легко соскочил с подножки экипажа и юношеской походкой быстро прошёл в дверь. Солдат-дневальный вытянулся и справился, кого нужно его высокоблагородию.

– Начальника штаба, – бросил полковник.

– Они у себя в кабинете, – поспешил распахнуть дверь солдат.

Суетнёв вошёл в приёмную, где перед ним вскочил молоденький капитан генерального штаба. Полковник на ходу пожал ему руку и направился в кабинет начальника штаба крепости.

По всему было видно, что командир артиллерии был здесь своим человеком.

Едва Суетнёв появился в двери, как к нему навстречу поднялся из-за стола уже начинающий седеть сорокалетний начальник штаба полковник Фирсов. Это был мешковатый мужчина с густейшими длинными усами и большими золотыми очками на мясистом носу, что придавало ему профессорский вид.

Полковники обменялись крепкими рукопожатиями, осведомились о здоровье друг друга.

Затем собеседники перешли к делу. Суетнёв показал присланный из штаба крепости рапорт жандармского управления относительно Борейко и справился, какого мнения об этом Фирсов.

– Сообщил я вам обо всём этом только для сведения, но не для руководства, чтобы вы знали, какие офицеры попадают к вам на службу, – ответил начальник штаба.

Командир артиллерии показал ему аттестацию Борейко из Батума и заодно его послужной список.

– Явная неувязка – к сожалению, частая у нас! – проговорил Фирсов, ознакомившись с содержанием документов. – Тем лучше! Мы можем не обращать внимания на жандармский донос. К тому же нам сейчас дозарезу нужна учительница в школу для детей сверхсрочнослужащих и вольнонаёмных. Из города никто не хочет идти в крепость на работу: нет удобств городской жизни, много стеснений и, наконец, совершенно недостаточная плата – двадцать рублей в месяц. А офицерские жёны преисполнены глупой фанаберии и считают для себя унизительным работать в школе.

– Вы считаете возможным проживание жены Борейко в крепости? – удивился Суетнёв.

– Вполне! За нею, конечно, будет наблюдать Саблин. Советую и вам первое время следить за деятельностью самого Борейко. Надо дать работу нашим жандармам, а то они только и сообщают, когда и кто из офицеров был пьян и кто с кем переспал без законного на то права. Да и эти сведения часто не соответствуют действительности. Я больше верю аттестации Тахателова, чем жандармским доносам. Там много подозрений и преувеличений.

– Ваше решение развязывает мне руки, Владимир Николаевич. Квартиры для семейных у нас есть, и мне трудно было бы объяснить Борейко, почему его жена должна жить отдельно от него, не раскрывая секретов нашего жандармского управления.

– После девятьсот пятого года трудно найти вполне благонадёжных людей, если это не круглые невежды или прохвосты. За женой Борейко я понаблюдаю лично, – неторопливо говорил начальник штаба.

Обсудив ещё кое-какие дела, Суетнёв стал прощаться.

– Что вы, что вы, дорогой Пётр Семёнович?! Моя жена будет в смертельной обиде, если вы у нас не позавтракаете, – запротестовал Фирсов.

Прямо из служебного кабинета начальника штаба по небольшому коридору прошли в квартиру Фирсова, который жил в том же доме, где помещался и штаб крепости.

Тотчас появилась молодая, подвижная, интересная жена Фирсова и забросала Суетнёва вопросами о его жене, семье и попутно рассказала ему целую кучу последних крепостных сплетен.

– Соловья, Маруся, баснями не кормят! – прервал жену Фирсов. – Приглашай гостя к столу.

Хозяйка поспешила увести гостя в столовую и указала ему место рядом с собою. Денщик в белых перчатках молчаливо и ловко прислуживал за столом, повинуясь выразительным взглядам хозяйки.

Суетнёв мало ел, ничего не пил и снисходительно слушал болтовню жены Фирсова.

Завтрак был неожиданно прерван появлением адъютанта штаба, который почтительно доложил, что комендант требует к себе начальника штаба и начальника артиллерии крепости.

– Уверен, что вызывает он нас сейчас нарочно – зная, что мы завтракаем, – недовольно ворчал Фирсов.

Генерал Дурново-Шредер, которого солдаты попросту называли «дурным Шредером», происходил из остзейских немцев. Фамилия Дурново была присоединена к его фамилии после женитьбы на одной из представительниц этого аристократического рода, старой деве с хорошим приданым.

Высокий, тучный и рыхлый, с небольшой, совсем не по росту головой на длинной толстой шее, он относился с презрением ко всему русскому и неизменно сохранял на своём лице пренебрежительную гримасу, которая, по его мнению, должна была выражать его превосходство над подчинённым.

Суетнёва и Фирсова генерал встретил, стоя посередине комнаты. Едва поздоровавшись, Шредер начал скрипучим, нудным голосом высказывать своё неудовольствие. Артиллеристами он был недоволен, находя, что выправка их была из рук вон плоха, что они совершенно не умеют отдавать честь, становясь во фронт, путаются в титуловании генералов и плохо понимают русскую речь.

– Скоты, а не люди! Швайн! – перешёл было генерал на немецкий язык, но спохватился, что перед ним находятся двое русских, и запнулся.

Затем комендант стал излагать свои претензии к начальнику штаба: плохо работают телефонисты, вестовые и ординарцы на редкость бестолковы, адъютант больше занят хорошенькими женщинами, чем штабной работой. Недавно его превосходительству среди бумаг попалась записка от какой-то Ляли, которая всячески высмеивала установленные в крепости порядки, мешающие частым её свиданиям с сердцеедом-адъютантом.

Генерал приказал Суетнёву ежедневно не менее двух часов заниматься маршировкой во всякую погоду, чтобы «беременным бабам, именуемым солдатами Керченской крепостной артиллерии», был придан надлежащий воинский вид, а адъютанта-сердцееда посадить на трое суток под домашний арест – и отпустил подчинённых.

– Из-за такой ерунды оторвал нас от завтрака! – возмущался Фирсов. – Всё это делается с единственной целью – п оказать нам свою власть.

Попрощавшись с начальником штаба, командир артиллерии уехал к себе в управление.

Едва он вошёл в кабинет, как адъютант доложил ему о прибытии штабс-капитана Борейко.

– Лёгок на помине! – отозвался полковник. – Пусть зайдёт.

Через минуту в кабинет вошёл Борейко. Он был в парадном мундире, серебряном поясе-шарфе, при оружии. Приложив руку к козырьку, штабс-капитан отдал командиру рапорт.

Полковник был высок, широкоплеч, но по сравнению с Борейко казался маленьким, щупленьким человечком. Приняв рапорт, Суетнёв внимательно осмотрел своего нового подчинённого, заметил много мелких шрамов на его лице, шее, руках и нервное подёргивание лица.

«Основательно, однако, изранили его в Артуре», – подумал полковник.

Пожав руку штабс-капитана, Суетнеёв пригласил его сесть.

– Ваша семья с вами или вы приехали один? – осведомился командир.

– Семья осталась в городской гостинице. Где мне придётся жить, я пока не знаю, и кроме того – не имел пропуска для проезда семьи в крепость, – ответил Борейко.

Полковник вызвал адъютанта и приказал предоставить Борейко одну из семейных квартир, находящихся в распоряжении управления артиллерии.

– Имеется только на Ак-Буруне. На Балканах и в Лабораторной балке все заняты, – доложил адъютант.

– Далековато вам будет ходить в роту, но пока ближе ничего нет. Вас не затруднит такое хождение? – спросил всё же Суетнёв.

– Думаю, что будет даже полезной гимнастикой для раненой ноги.

Тут только полковник заметил, что Борейко сидит на стуле, несколько склонившись на левый бок, оберегая от нагрузки свою правую ногу.

– Вы сильно ранены в ногу? – спросил Суетнёв.

– Кости срослись хорошо, но осталось ещё немного мелких осколков, которые временами беспокоят.

– Ваша супруга, кажется, учительница? Начальник штаба хотел предложить ей заниматься в крепостной школе с детьми сверхсрочнослужащих нижних чинов. Школа расположена совсем рядом с вашей будущей квартирой.

Борейко поблагодарил за предложение и обещал передать его жене. Суетнёв помолчал, продолжая всматриваться в своего собеседника. Борейко спокойно смотрел в глаза командиру, тоже стараясь разгадать по его внешнему виду, что за человек Суетнёв.

– Почему вы, собственно, перевелись из Батума сюда? – напрямик спросил полковник.

– Вся семья тяжело болела малярией. Здесь её, кажется, нет.

– Но климат тоже неважный – много ветра, пылища… Очень плохо с водой. Пресной воды в крепости нет. Пьём воду из грязных ставков. Приходится очищать её квасцами, фильтровать. Отсюда много желудочных заболеваний. Особенно в летнее время страдают дети.

– Это всё же лучше, чем батумская тропическая малярия. Разрешите идти, господин полковник? – приподнялся Борейко.

– Прикажу срочно побелить вашу квартиру, через неделю и переедете. Завтра жду вас к девяти часам у себя.

По уходе штабс-капитана Суетнёв прошёлся несколько раз по комнате, пощипал свою бородку и постарался уяснить себе впечатление, которое произвёл на него Борейко.

«Сдержан, молчалив – вероятно, осмотрителен. Несомненно, боевой, заслуживающий уважения командир. Возможно, несколько себе на уме. Недаром хохол», – решил Суетнёв и вызвал адъютанта.

– Отдадите в приказе о прибытии Борейко и зачислении его с сегодняшнего дня на все виды довольствия. Вторым пунктом приказа объявите о назначении его командиром четвёртой роты.

– А командиру четвёртой роты поручику фон Бадеру? – спросил адъютант.

– Обратиться к исполнению обязанностей старшего офицера той же роты.

Адъютант едва поспевал записывать распоряжения своего командира.

Глава 4

Пока Борейко побывал в крепости, представился командиру крепостной артиллерии и вернулся в городскую гостиницу, прошло около четырёх часов. За это время его жена успела сделать немало.

Оставив детишек в номере под присмотром горничной, она пошла на рынок, к рыбному ряду, где её должен был встретить Павел Алексеев. Среди шумной и пёстрой толпы было не так-то легко заметить даже хорошо знакомого человека, и поэтому Павел, видевший Ольгу Семёновну всего дважды, не сразу узнал её.

– Где остановились? – справился он, шагая рядом с Ольгой Семёновной.

– Пока в гостинице.

– Вечером приходите на набережную против «Собачьего бульвара». Там увидите приметный кирпичный домик с голубыми ставнями. Вход со двора, – сказал Павел.

– Кого спросить?

– Ивана Петровича, а дальше… – И Павел вполголоса торопливо сообщил условный разговор, который должен был служить пропуском.

Простившись с Павлом, Ольга Семёновна отправилась на городскую почту. Там она быстро набросала небольшое письмо Варе в Петербург. В нём она сообщала о своём переезде в Керчь из Батума, о новом назначении Бориса Дмитриевича, о своих первых впечатлениях от города и крепости, о детишках и о местных «вновь обретённых друзьях». В заключение она торопливо дописала:

«Милая Варенька. Очень, очень рада за тебя, что наконец снят запрет, и ты можешь продолжать свою так некстати прерванную больше чем на год учёбу. И главное – что ты приобщилась к большой и славной работе. Обо всём этом я узнала от хороших друзей, недавно побывавших здесь из Питера. Крепко целую и обнимаю. Теперь ты ещё ближе стала мне как человек и верный друг нашей семьи».

Написав это, Ольга Семёновна не была вполне уверена, что Варя поймёт этот намёк о друзьях и о большой и славной работе. Но ей очень хотелось выразить подруге свою радость по поводу того, что Варя всё прочнее связывала свою судьбу с судьбой людей, борющихся за свободу и светлое будущее России. Кроме того, Ольга Семёновна сделала то, что было условлено: через Варю Блохину и другим питерским товарищам станет известно о том, что Борейко уже перебрались в Керченскую крепость.

С почты Ольга Семёновна решила зайти в магазин, сделать кое-какие покупки для своих «малышей», в число которых она включала и своего рослого муженька.

Когда она, нагруженная свёртками, возвратилась в гостиницу, горничная встретила её в коридоре и с улыбкой кивнула в сторону номера, из-за двери которого доносились радостный детский визг и громкий мужской хохот.

Ольга Семёновна открыла дверь и ахнула: поперёк кровати на скомканной постели извивался, брыкался и громко смеялся Борейко, обороняясь от непрерывных атак Славы и Светланы. Они взбирались к нему на грудь, щипали за нос, за уши, щекотали, сопровождая свои наскоки оглушительным визгом. Игра настолько увлекла всех троих, что появление Ольги Семёновны оставалось некоторое время незамеченным.

– Хороша няня, нечего сказать! Задержись я ещё немного, и тут вёе было бы вверх дном! – нарочито строго сказала она, подходя к кровати.

Борейко сел на кровати, смущённо почесал затылок.

– Заигрались немножко. Они у нас такие неугомонные… – покосился он в сторону детей.

– Но и ты не лучше! – улыбнулась Ольга Семёновна.

Дети бросились к матери, потом к игрушкам, которые она принесла. Не прошло и пяти минут, как проворные руки Ольги Семёновны восстановили полный порядок в номере. По настроению мужа она догадалась, что его приняли в крепости хорошо, а когда он подробно передал ей всё, о чём вёл разговор с Суетнёвым, волнение её улеглось совсем.

– Значит, у него нет никаких подозрений о причинах твоего перевода? – спросила Ольга Семёновна.

– Как будто бы так! Хотя бог их ведает?! Назначен командиром роты, квартиру дают в крепости, тебе предлагают должность учительницы… Дела как будто неплохи, и всё же осторожность не мешает.

– Ну слава богу! – успокоилась Ольга Семёновна и рассказала мужу о встрече с Павлом Алексеевым и о намеченном на вечер свидании с подпольщиками.

– Могу проводить тебя на первый раз, для безопасности, – предложил Борейко.

– Нет, нет! – решительно возразила Ольга Семёновна. – Во-первых, на такую коломенскую версту, как ты, все будут обращать внимание, а во-вторых, некому детей нянчить.

– Слушаюсь, вашбродь! – кивнул Борейко и, окинув взглядом тесноватую комнату, вздохнул: – Да, представляю, какой содом будет здесь!

…Вечером, как только зашло солнце, Ольга Семёновна вышла из гостиницы. Вскоре она очутилась на набережной против бульвара, названного почему-то «Собачьим»[51], и без труда отыскала указанный ей дом. В маленьком опрятном дворе не было никого. Поднявшись на крылечко, Ольга Семёновна постучала в дверь.

– Кто там? – послышался за дверью звучный женский голос.

– Мне нужно Ивана Петровича, – откликнулась Борейко, как было условлено.

– Его нет дома.

– Разрешите тогда подождать его?

Дверь отворилась, и Ольга Семёновна очутилась лицом к лицу с миловидной, очень загорелой девушкой.

– Проходите, пожалуйста! – указала смуглянка на следующую дверь.

В маленькой уютной комнате Ольгу Семёновну встретил стройный молодой человек с богатой шевелюрой, падавшей большими лёгкими локонами на высокий лоб. Его карие глаза внимательно вглядывались в собеседника. Продолговатое лицо привлекало к себе правильными, чёткими чертами, только-только ещё пробивавшиеся под носом усики придавали ему мальчишеское выражение, а мягко очерченный подбородок плохо вязался с быстрым, проницательным взглядом.

Молодой человек подошёл к Борейко, представился:

– Пётр Волков! Будем знакомы, Ольга Семёновна.

– Так это вы и есть Волков? – удивилась Борейко, протягивая ему руку. По рассказам о его смелых делах он представлялся ей более мужественным, строгим, не таким молодым.

– Если не верите, могу предъявить паспорт! – пошутил он, пожимая её руку.

– У подпольщиков не всегда настоящие паспорта. Уж лучше обойдемся без них, – в том же шутливом тоне заметила Ольга Семёновна.

Волков пригласил её сесть на диван и расспросил о работе батумского подполья, о забастовках на заводах Манташева и Ротшильда, о волнениях в батумском гарнизоне. Затем он ввёл Борейко в круг керченских дел и ближайших задач, связанных с ожидающимся прибытием в крепость политзаключённых.

– Первое время мы возложим на вас поддержание связи с крепостью, – сказал Волков. – Солдат почти не пускают в город, и мы не знаем, что там делается. От нашей прежней организации в крепости осталось два-три человека, других уволили в запас, куда-то перевели. Позже вы поможете нам вновь создать эту организацию. Мне говорили, что вы и ваш муж имеете опыт работы среди солдат.

– Немного… По Батуму. Хотя во время волнений мой муж и находился в госпитале, ему всё же пришлось около месяца просидеть в каземате. Жандармы не сумели доказать его вины, а солдаты ни единым словом не выдали своего командира. Правда, мы вынуждены были, как видите, перебраться после этого в Керчь. Хотели перевестись в Севастополь, но оказались в Керчи… – ответила Борейко.

– Понимаю, – перебил её Волков. – Завтра из Севастополя должен вернуться Петрович – наш руководитель. Он привезёт директивы пятого съезда РСДРП. Я познакомлю вас с Петровичем, и тогда мы вместе окончательно обсудим все вопросы. Он, например, возражает против того, чтобы загружать вас листовками и работой среди солдат, пока политзаключённые будут находиться в крепости.

– А вы как смотрите на это? – поинтересовалась Борейко.

Волков задумался.

– Собственно, без такой работы вряд ли удастся организовать помощь заключённым, – проговорил он после непродолжительного молчания. – Но вас, пожалуй, действительно не стоит отрывать от основного. Малейшее подозрение к вам со стороны жандармов, и можно вообще сорвать всё дело.

– Это верно, – согласилась Ольга Семёновна.

– События покажут, как действовать дальше. А пока, повторяю, только связь. Вы когда переезжаете в крепость? – справился Волков.

– Примерно через неделю, когда подготовят квартиру.

– За это время познакомьтесь с городом. Товарищ Алексеев укажет вам места явок. Кстати, я познакомлю вас сейчас с одной из наших связных.

Он позвал Валю и, представив её Ольге Семёновне, сказал:

– Первые шаги делает… Храбрая девушка!

На щеках Вали под густым загаром проступили тёмные пятна румянца. Впервые Пётр то ли шутя, то ли всерьёз назвал её храброй. Она промолчала, но по взгляду, искоса брошенному ею на Волкова, Ольга Семёновна догадалась о чувствах этих молодых людей.

– Ни со мной, ни с Петровичем вам часто встреться не следует, – предостерёг Волков Ольгу Семёновну. – Знают нас здесь шпики и жандармы. Всё время следят.

Что узнаете о заключённых, будете передавать или через Алексеева, или через Валю.

Ольга Семёновна понимающе кивнула головой и справилась:

– Где же я буду видеться с ними? Ну, скажем, завтра с Алексеевым?

– Явки придётся менять довольно часто. А насчёт завтрашней встречи договоримся так: Алексеев будет ждать вас к девяти часам утра в Новом Карантине, – предложил Волков.

– Но я ещё не знаю, где этот Новый Карантин! – воскликнула Борейко.

– Тогда к вам в гостиницу с утра забежит Варя и сообщит, где вас будет ждать Алексеев. Обязательно побывайте в керченских и еникальских каменоломнях, на развалинах Еникальской крепости. Мало ли где случается собираться. Попутно изучите, где имеются проходные дворы. Они частенько выручают при слежке.

…Было уже совсем темно, когда Ольга Семёновна благополучно добралась до гостиницы. Детвора спала. Борейко просматривал газету.

– Капризничали? – взглянула Ольга Семёновна на детей.

– Нет. Заснули у меня на руках, – ответил Борейко и углубился в газету, сурово сведя широкие брови и наморщив лоб. Лицо его передёргивалось сильнее обычного, шрамы побагровели.

– Нездоров или взволнован чем? – обеспокоенно обратилась к нему Ольга Семёновна.

– Читаю, и всё кипит во мне. Чёрт знает что творится! Казни на Кубани, в Баку, Севастополе… Арест и ссылка депутатов Думы… Кнут и виселица всюду… И тут же отречение от революции. Послушай. – Борейко склонился над газетой и начал читать с возмущением: – «Мы, нижеподписавшиеся, бывшие члены социал-демократической организации, публично отрекаемся от своих прошлых заблуждений и порываем…» Как можно докатиться до такой низости?! Из-за животного страха отречься от своей чести!

– У этих трусов, Боречка, никогда никакой чести не было! Это приспособленцы, иуды. Вчера они были социал-демократами, завтра вступят в «Союз русского народа» и вместе с черносотенцами будут травить социал-демократов.

– Да, ещё много на Руси всяческой мрази! – тяжело вздохнул Борейко.

Затем Ольга Семёновна поделилась с мужем своими впечатлениями о Волкове, о планах на будущее.

В последующие дни Ольга Семёновна с помощью Павла и Вали подробно ознакомилась с городом и его окрестностями, узнала адреса явок и места, где удобнее всего назначать встречи.

Глава 5

Семья Борейко перебралась в крепость, на Ак-Бурун, где им отремонтировали двухкомнатную квартиру в одном из офицерских флигелей. Перед домом в небольшом палисаднике дети могли играть в крупном морском песке. В распоряжении Борейко был отдельный сарай для угля и под ним – погребок.

Ольга Семёновна сразу принялась за устройство домашнего очага и с помощью денщика в несколько дней устроилась в квартире.

По соседству с Борейко жила бездетная супружеская чета Селезнёвых. Поручик Всеволод Владимирович Селезнёв в Маньчжурии получил тяжёлое ранение и по состоянию здоровья вынужден был жить на юге. Как и многие офицеры-маньчжурцы, Селезнёв относился весьма критически к существующим в России государственным порядкам. Не принимая прямого участия в революционном движении, он всегда готов был помочь людям, сочувствующим революции. Борейко скоро поняли, что за соседи у них, и стали относиться к ним дружелюбно. Через Нину Александровну – жену Селезнёва – весёлую хохотушку, знавшую всех и всё в крепости, Ольга Семёновна довольно скоро вошла в курс крепостных порядков.

Тем временем штабс-капитан Борейко привыкал к своей работе. Он был опытным командиром и хорошо знал артиллерийское дело. Суетнёв, присматриваясь к нему, всё больше убеждался в этом. Полковник стремился широко использовать боевой опыт порт-артурской обороны. Не раз Суетнёв советовался с Борейко по артиллерийским вопросам, ставил его в пример другим офицерам и рекомендовал им ознакомиться с «борейковскими» приёмами артиллерийской стрельбы.

Большинство офицеров отнеслось к штабс-капитану доброжелательно, с искренним уважением. Но были и такие офицеры, которые сразу проявили к Борейко неприязнь. Позже выяснилось, что эти недобрые чувства зародились под влиянием бывшего командира четвёртой роты поручика фон Бадера. Он был дальним родственником коменданта крепости, пользовался покровительством последнего и оказывал влияние на некоторых офицеров – любителей выпить. Не решаясь открыто вступить в борьбу с Борейко за возвращение потерянной должности, поручик сплетничал о новом командире, пакостил ему на каждом шагу и старался подорвать его авторитет. Это он, поручик фон Бадер, называл штабс- капитана в кругу своих собутыльников выскочкой, карьеристом, верхоглядом. Борейко долго не знал об этом, тем более что поручик хорошо маскировал свою ненависть и относился к нему на службе с положенной для подчинённого учтивостью.

Командир батальона, в который входила рота Борейко, – подполковник Юрковский не отличался ни знаниями, ни расторопностью, был большим завистником. Его бесило, что сам командир артиллерии Суетнёв особо подчёркивал знания Борейко и советовал даже ему, Юрковскому, ознакомиться с опытом командира роты. Поэтому-то Юрковский недолюбливал штабс-капитана и часто брюзжал по его адресу, на что, впрочем, Борейко не обращал никакого внимания.

Кроме фон Бадера в роте было ещё два офицера – молодые подпоручики Горбацевич и Муромцев. Муромцев, довольно ветреный молодой человек, больше интересовался девушками, чем служебными делами;

Горбацевич, наоборот, с первого знакомства с командиром стал его ярым поклонником и готов был во всём подражать ему.

Солдаты приняли Борейко хорошо. Они быстро поняли и почувствовали, что хотя новый командир требователен по службе, но солдат никому в обиду не даст.

Прежде всего, Борейко прибрал к рукам фельдфебеля Пыжова, большого любителя давать зуботычины, затем взялся за пыжовского подпевалу – артельщика подхалима каптенармуса.

– Чтобы я не слыхал на вас жалоб от солдат! – категорически предупредил штабс-капитан «пройд», как их называли между собой солдаты.

Он строго следил за тем, чтобы в солдатский котёл попадало всё, что полагается по закону, и не раз чуть свет, к великому ужасу артельщика и фельдфебеля, внезапно появлялся на кухне.

В одной из первых бесед с Пыжовым Борейко прямо заявил ему:

– Учтите, подпрапорщик, если у кого-либо из солдат я увижу на лице синяк, то этот синяк немедленно перейдёт на ваше лицо. Это во-первых. Во-вторых, немедленно потребую вашего увольнения со службы.

– Вашбродь! – недоуменно вскрикнул Пыжов. – Да разве можно без этого с солдатами обходиться? Она, солдатня, не понимает слов, а ежели ткнёшь кого в рыло, мигом всё в аккурате вспомнит. Нет, без зуботычины толку не будет! – заключил он убеждённо.

– Ещё раз говорю: за избиение солдат буду взыскивать беспощадно! – повторил Борейко.

– Тогда я, вашбродь, не могу быть фельдфебелем, – развёл руками Пыжов.

– Подавайте рапорт об увольнении от службы. Я его поддержу перед командованием, – предложил Борейко.

– Я, вашбродь, двадцать пять лет состою на сверхсрочной службе, да семь лет на срочной провёл, а всего в армии – тридцать два года. Куда мне теперь, на шестом десятке, деваться? От деревни отстал, к городу не пристал. Без армии мне не жить! – уже со слезами в голосе проговорил фельдфебель.

Но Борейко не особенно верил его плаксивому тону и вместо того, чтобы выразить сочувствие, посоветовал Пыжову попытаться перейти на службу смотрителем какого-либо интендантского склада.

С каптенармусом разговор был короче. Штабс-капитан попросту пригрозил отдать его под суд, если будет обнаружена хоть малейшая кража.

Прошло немного времени, и Пыжов сделал вид, что забыл о разговоре с командиром. Уходить из роты и искать какое-то другое место он не собирался. Все его мысли были заняты тем, как выслужиться перед новым начальством.

Как-то вечером он явился на квартиру штабс-капитана поговорить по «наиважнейшему делу» и, оставшись один на один с командиром, доложил сугубо конфиденциально:

– Так что, вашбродь, в роте заговор супротив начальства начинается.

Дальше последовал подробный донос о том, как солдаты в отхожем месте критиковали своих офицеров: Бадера – за пьянство и мордобой, Муромцева – за мальчишеские выходки, а самого Борейко за то, что тот не наказывает за воровство каптера-жулика.

– Про меня же – такое говорят, что и повторять невозможно! – жаловался Пыжов. – Будто не человек я, а скорпион, гад ползучий, собака бешеная.

Затем он протянул список солдат, поносивших начальство.

– Кто его составил? – справился Борейко.

– Я, по сведениям доверенных лиц, – доложил фельдфебель.

– Что это за доверенные лица? Чьим они пользуются доверием? – потребовал объяснений штабс-капитан.

– Поручик фон Бадер велел мне подыскать их, – признался Пыжов. – В каждом взводе есть такой солдат. Конечно, солдаты на него и не думают, а он между делом докладывает мне про недозволенные разговоры и про разные дерзости супротив начальства.

– А как фамилии этих солдат?! – спросил Борейко.

Пыжов замялся. Заметив это, Борейко вскипел:

– Ты что, старый прохвост, хочешь дурачить меня, своего командира?! Никаких доверенных солдат у тебя нет, и всё ты врёшь от начала до конца! – гаркнул он.

– Вашбродь, вот как перед истинным – есть… – забормотал перепуганный Пыжов и стал называть фамилии.

– Запиши мне их, чтобы я знал и помнил, – приказал штабс-капитан.

– Не имею права, вашбродь. Приказ от начальника жандармской команды никому о них не сказывать, – пояснил Пыжов.

– Ты подчинён мне, а не начальнику жандармской команды! Пиши сию же минуту! – прикрикнул Борейко.

Трясущимися от страха руками Пыжов нацарапал фамилии «доверенных» и подал листок Борейко.

– Только чтобы их высокоблагородие господин ротмистр Саблин не узнали про это.

– Я Саблину не подчиняюсь и не обязан сообщать ему о своих действиях!

Когда Пыжов ушёл, Борейко позвал Ольгу Семёновну и начал гневно рассказывать ей о доносе фельдфебеля, но она остановила его:

– Я всё слышала из соседней комнаты. Как говорится, нет худа без добра. По крайней мере, мы кое-что узнали. Шпики известны. Интересно, кто числится в «смутьянах»?

Борейко протянул жене список «неблагонадёжных» солдат, полученный от Пыжова. Фамилии Тимофеева, о котором упоминал Волков в беседе с ней, не значилось.

– Пыжов с жандармами связан, с ним надо держать ухо востро, – заметил Борейко. – Постараюсь сплавить его в ближайшее время. И от всех шпиков надо отделаться. Благо один из них портной, другой – сапожник. Таких охотно возьмут в любую роту.

– А мне кажется, разгонять этих шпиков не следует, – возразила Ольга Семёновна. – Жандармы подыщут на их место других, и ты не будешь знать, кого следует опасаться. Сейчас они все тебе известны, а Пыжов будет и дальше докладывать тебе об их деятельности.

– Ты, как всегда, права, Оленька. Умница ты у меня, – согласился Борейко.

– Думается мне, что фон Бадер тоже сотрудничает с жандармами, – высказала своё предположение Ольга Семёновна. – Пыжов намекнул на это.

– Вряд ли фон Бадер мог пасть так низко! – усомнился штабс-капитан. – Быть доносчиком – слишком подло для офицера!

– Для честного – может быть и так, а пьяница способен на всё, – сказала Ольга Семёновна.

В тот же вечер к Борейко заглянул Селезнёв.

– А знаете, сосед, мне пришлось сегодня из-за вас в схватку вступить в офицерском собрании! – сообщил он.

– С кем это? – спросил Борейко, сразу поняв, что тот не шутит.

– С поручиком фон Бадером! – ответил Селезнёв. – Он прямо-таки ненавидит вас. Подвыпил и начал за глаза поносить вас перед своими друзьями… Я потребовал, чтобы он взял свои слова обратно или нашёл в себе мужество повторить их при вас.

Борейко то багровел, то бледнел. Лицо его передёргивалось, как от нестерпимой боли.

– И что же фон Бадер? – спросил он, заикаясь от гнева.

– Трус он! – усмехнулся Селезнёв. – При собутыльниках хорохорился, потом подошёл ко мне на лестнице и с глазу на глаз попросил «не раздувать» дела – мол, сильно выпил, наболтал спьяна.

– Спасибо, Всеволод Владимирович! – поблагодарил Борейко Селезнёва за это сообщение. – При случае я проучу этого трусливого наглеца!

– Не забывайте, его может поддержать Дурново-Шредер, – напомнил Селезнёв.

– Хоть сам дьявол, всё равно! – хмуро проговорил Борейко.

Возможно, конфликт с фон Бадером зашёл бы очень далеко, если бы Ольга Семёновна не сдержала мужа. Она запретила ему вступать в стычку со старшим офицером, родственником коменданта крепости: эти неприятности могли нанести большой вред делу, ради которого они находились в Керченской крепости. Борейко принял совет жены, но поставил своей целью как можно скорее избавиться от фон Бадера.

К счастью, такой случай вскоре подвернулся. Однажды старший офицер явился на службу в нетрезвом виде и сорвал учебную стрельбу в роте. Борейко не замедлил подать рапорт об этом возмутительном факте Суетнёву. Тот в срочном порядке перевёл фон Бадера младшим офицером в другую роту. Пожар не разгорелся, так как Дурново-Шредер не отважился встать на защиту столь вопиющего нарушения дисциплины.

Вместо фон Бадера старшим офицером в роту был назначен поручик Селезнёв.

Борейко и Селезнёв – оба боевые офицеры, много повидавшие на войне и многое оценивавшие одинаково, быстро сошлись во взглядах на методы обучения и воспитания солдат. Живя по соседству, они часто целыми вечерами обсуждали различные вопросы ротной жизни, и главным образом – хозяйственные, в которых Селезнёв разбирался не очень хорошо. На эти совещания иногда приглашался и Пыжов. Фельдфебель был одновременно и польщен этим, и встревожился: как бы командир не добрался до остатков от солдатских обедов и ужинов, которыми откармливались фельдфебельские свиньи. В конце концов, Борейко добрался и до них, приказав завести в роте пятерых свиней.

Было ещё одно лицо, которое заинтересовало Борейко: старший ротный писарь сверхсрочнослужащий Савельев. Он вёл всю отчётность по ротному хозяйству. Ещё молодой, лет под тридцать мужчина, но уже с большой залысиной на лбу, Савельев отличался крайне молчаливым и замкнутым характером.

Вскоре после того, как Пыжов передал Борейко список «смутьянов» и «доверенных лиц из солдат», Савельев, оставшись с глазу на глаз с командиром, обратился к нему с просьбой переговорить «доверительно». Штабс-капитан удивился, но разрешил.

– В списке «доверенных солдат» фельдфебеля на первом месте стоит моя фамилия, – сказал писарь. – Разрешите доложить, вашбродь, что никогда я «доверенным лицом» Пыжова не состоял. Да и весь этот список недостоверный. Пыжов записал фамилии первых пришедших ему в память солдат. В жандармское управление он послал совсем другой список. Там всего три человека – и те настоящие дурни, которые ни в чём разобраться не могут и сообщают Пыжову всякую чушь.

– А ты откуда знаешь, про кого сообщил Пыжов? – полюбопытствовал Борейко, насторожившись.

– Фельдфебель не особо грамотный человек. Писать за всю жизнь не научился как следует, и когда ему надо что-либо сообщить по начальству, идёт ко мне. Вот поэтому я и знаю, кому и о чём он пишет, – объяснил Савельев и, подумав немного, добавил: – Ещё хотел я вам, вашбродь, доложить – уберите вы от себя денщика. Подослан он к вам поручиком Бадером. Думаю, по указанию ротмистра Саблина.

– Откуда ты меня знаешь, что ведёшь со мной такие разговоры? – удивился Борейко.

– В Батуме у меня есть приятели в крепостной артиллерии. Вы ещё сюда не приехали, а я уже о вас весточку имел, – признался писарь. – У вас, вашбродь, два глаза, а у солдат – сотни. Они всё видят и знают. Особенно здесь, в крепости, всё на виду.

– А мне и скрывать нечего, живу как все, – ответил Борейко.

Помолчав, Савельев несколько смущённо взглянул на него.

– Вашбродь, просьба у меня к вам есть. Собираюсь держать экзамен на первый классный чин. По программе учусь, а помочь мне некому. К господам офицерам обращаться как-то неловко, человек я уже не так молод – вроде и стыдно учиться. Хотел просить разрешения кое-когда обращаться к супруге вашей за разъяснениями. Она учительница, сумеет объяснить. Приду к вам как бы с докладом, а от Ольги Семёновны помощь в науке получу. Очень был бы я вам за то благодарен.

– Хорошо, поговорю с женой, – пообещал штабс-капитан.

– Я, вашбродь, чем смогу, отслужу, – с чувством промолвил солдат.

Дома Борейко рассказал о разговоре с писарем. Ольга Семёновна решила навести справки о Савельеве в городе, у подпольщиков.

– Если заслуживает доверия, то помогу! – сказала она.

…Помня предупреждение Савельева, Борейко на всякий случай решил избавиться от денщика. Придрался к какому-то пустяку и отправил солдата в роту. За того вступился Пыжов, доказывая, что лучшего солдата штабс-капитан вовек не найдёт.

– Я, вашбродь, знаю его с первого дня, как он прибыл в роту. Разбитной, услужливый, хоть кому угодит, – распинался фельдфебель.

– Слишком уж он угодлив и сует нос не в свои дела, – отверг ходатайство Пыжова Борейко.

Сам он ещё мало знал солдат, и ему пришло в голову посоветоваться насчёт кандидатуры нового денщика с Савельевым. Польщённый просьбой командира, тот пообещал подобрать хорошего солдата и через два дня назвал фамилию украинца Кутько.

– Всего второй год на службе – значит, пробудет у вас ещё два с половиной года. Не очень расторопный, но хозяйственный. В обиде не будете! – заверил писарь.

Узнав об этой кандидатуре, Пыжов принялся отговаривать Борейко от Кутько.

– Не солдат, а баба настоящая. Ничего толком не умеет сделать. Деревенщина неотёсанная, галушка хохлацкая, а не человек.

– Хорошие солдаты и в роте нужны, а без Кутько рота обойдётся, – сказал фельдфебелю Борейко.

Он настоял на своём, и Кутько переехал к нему на квартиру. Солдат вначале робел, ошибался, бил посуду, но на то Ольга Семёновна и была учительницей, чтобы под застенчивой внешностью солдата разглядеть хорошее и доброе сердце.

Кутько постепенно освоился, перестал стесняться «барыни», как он, несмотря на протесты Ольги Семёновны, величал её. В деревне у него остался сын, по которому он сильно тосковал. Поэтому он полюбил детей Борейко и привязался к ним, и Ольга Семёновна не могла нахвалиться новой «нянькой».

В скором времени она навела у Волкова справку о Савельеве. Оказалось, что Тимофеев всегда очень тепло отзывался о ротном писаре, которого солдаты уважали и любили за глубокую человечность.

Ольга Семёновна согласилась помогать ему. Но учёба шла туго. Савельев стеснялся своей учительницы и от этого часто путался, сбивался на занятиях. В таких случаях Ольга Семёновна призывала на помощь мужа, а сама уходила, чтобы не стеснять солдата. Борейко умел говорить простым, доходчивым языком. Так вдвоем они вдалбливали в голову писаря премудрость, которая требовалась для экзамена на первый классный чин.

Почти весь день Борейко проводил в своей роте. Главное внимание он уделял боевой подготовке своих подчинённых. Здесь ему сильно помогал богатый опыт обороны Порт-Артура, он показывал различные приёмы, не предусмотренные уставом, которые, однако, сильно облегчали и упрощали тяжёлую работу прислуги у крупных береговых орудий. Учил он солдат ценить быстроту работы, объяснил, что при стрельбе по движущимся целям недопустима даже секунда промедления.

– Помни, братцы: наша крепость находится на границе Русского государства. В случае войны Керчь может всегда принять первый удар врага. В любую минуту дня и ночи мы должны быть готовы к бою, чтобы грудью своей защитить нашу Родину. Поэтому-то я и требую от вас точности в наводке, быстроты в работе, – говорил он во время занятий своим подчинённым.

Как-то солдаты обратились к Борейко с просьбой рассказать им о порт-артурской обороне. Штабс-капитан согласился. Придя в роту вечером после занятий, он собрал солдат и начал говорить им о том, что видел и пережил во время осады.

– Боялись нас японцы не зря, – подчеркивал он. – Знали, что если мы сможем достать до них огнём, то им наверняка не поздоровится. Так должно быть и в Керчи. Для этого мало одной муштры около орудий, а нужно, чтобы каждый солдат всегда понимал, что и как должен он делать.

Такие беседы солдатам очень нравились. Они охотно слушали командира, засыпали его вопросами. Борейко старался отвечать просто и понятно. Во время бесед он ближе узнавал своих солдат, чувствовал, как растёт среди них его авторитет. Только Пыжову не нравилось такое общение командира роты с рядовыми.

– Зазря командир пускается в разговоры с солдатнёй. Она должна слухать команду и точно её исполнять, а не лясы точить с командиром, как с равным. Окромя подрыва дисциплины, ничего путного! – ворчал он осуждающе.

Но получалось как раз обратное: число дисциплинарных взысканий в роте резко снизилось. Солдаты старались чётко выполнять свои служебные обязанности, чтобы не вызвать неудовольствие командира и не слышать его сурово-насмешливого окрика:

– Ты что же это, курицын сын?!

Правда, «курицын сын» готов был провалиться сквозь землю, но не от страха перед наказанием, а от стыда.

Офицеры роты тоже часто присутствовали на беседах Борейко с солдатами. Всё это сплачивало роту вокруг командира.

Глава 6

Вскоре в крепости было получено сообщение, что командующий войсками Одесского военного округа генерал от артиллерии Никитин[52] прибудет в Керчь для инспекторского смотра.

Это вызвало общую сумятицу. Комендант крепости отменил все занятия, кроме строевых. Артиллеристы, пехота, минёры и сапёры по многу часов в день маршировали под барабан, учась проходить торжественным маршем перед начальством. Свободное от этих упражнений время посвящалось уборке территории крепости. Все перевозочные средства были мобилизованы на очистку от мусора, который не вывозился едва ли не со дня сооружения крепости.

Казармы чистились, белились, полы мыли до блеска, и по ним строго-настрого было запрещено ходить кому бы то ни было до приезда начальства. Батареи, крепостные дороги, склады, лагеря и даже уже разоружённые за ненадобностью укрепления тоже спешно приводились в порядок. Сам генерал Шредер, никогда не выезжавший из своего комендантского дворца, объехал в коляске крепость и сделал ряд замечаний.

Суетнёв по-своему готовился к встрече начальства. Он знал, что Никитин – артиллерист и, конечно, не преминет произвести смотровую стрельбу. Чтобы увериться в этом, полковник сделал запрос начальнику артиллерии округа генералу Холодовскому. Ответ последовал быстрый и точный: основная цель посещения керченской крепости – смотр её боевой и прежде всего артиллерийской подготовки.

Забросив маршировку, артиллеристы занялись приёмами при орудиях. Заведующий практическими занятиями подполковник Нагоров спешно составил план показательной стрельбы, наметил зоны огня каждой батарее, распределил по батареям офицеров.

Борейко не мог не вмешаться в это дело, хотя его и не привлекли к разработке планов смотровой стрельбы. Он явился прямо к Суетнёву и предложил осуществить то, что применялось в боевой обстановке в Порт-Артуре: разбить крепость на три сектора артиллерийской обороны, во главе каждого поставить наиболее опытных офицеров, разработать способы связи с секторами и батареями, установить условные сигналы. Он посоветовал также пользоваться упрощёнными методами расчёта исходных данных для стрельбы и более удобными, но не предусмотренными уставом приёмами работы у орудий.

Суетнёв колебался. Преимущества предложений Борейко не вызывали никакого сомнения, но переучивать солдат перед приездом начальства было трудно и рискованно. И всё же соблазн похвастаться перед Никитиным новейшими приёмами боевой подготовки был слишком велик.

После некоторых колебаний Суетнёв рискнул на одной из батарей произвести опытную стрельбу по новому способу. Стрельба прошла с большим успехом, несмотря на карканье «знатоков» артиллерийского дела. Способ Борейко вполне оправдал себя на практике, и Суетнёв принял решение дать батарее штабс-капитана возможность стрелять по этим правилам во время смотра.

Для встречи командующего войсками надлежало выставить почётный караул. Комендант крепости приказал выделить караул от артиллерии, и Суетнёв остановил свой выбор на роте Борейко. Полковник учитывал, что генералу Никитину будет очень приятно с первого шага в крепости встретить боевого соратника, офицера-портартурца.

Прошла неделя. Приготовления к встрече высокого начальства были закончены. Замученные шагистикой солдаты, как манекены, с точностью часового механизма производили требуемые повороты и перестроения. Даже придирчивый взгляд коменданта не мог заметить ошибок во время торжественного марша частей крепости.

Но генерал всё не ехал. Совершая поездку на своей яхте «Эреклик», он останавливался в каждом приморском городке для детального «ознакомления с вверенным его охране берегом Чёрного моря». Результатом столь тяжких трудов явилось обострение желудочной болезни, от которой Никитин лечился в Ялте целебными винами Никитского сада.

Наконец, с опозданием более чем на неделю против намеченного срока, генерал явился в Керчь. Его яхта прибыла на крепостной рейд ночью и бросила якорь в полутора километрах от берега.

Только утром выяснилось, что стоявшее неподалеку от крепости судно и есть долгожданный «Эреклик». Поднялась суматоха. Прошло ещё около часа, пока загремели приветственные выстрелы с крепостных верков.

Часовая стрелка перешла уже за восемь. На Тотлебене взвился крепостной флаг. Роты разошлись по батареям, где они должны были находиться во время объезда крепости генералом Никитиным.

Шредер в сопровождении начальника штаба прибыл на крепостную пристань. Суетнёв уже находился здесь. Но командующий войсками не показывался. Накануне в Ялте у него произошла трогательная встреча с французским военным агентом в Петербурге генералом де ля Гиш. Весь вечер генералы союзных держав состязались во взаимных комплиментах, обильно подкрепляя их крымскими винами. Под конец француз не выдержал, и его с подобающими почестями отправили на берег. Никитин хотя и оказался победителем, но тоже находился в таком состоянии, что, с трудом пробормотав: «Прямо в Керчь», свалился на кровать и захрапел. Теперь он мирно почивал, убаюканный хмелем и морской качкой.

Солнце уже стояло почти в зените, когда генерал пробудился от сна и, выпив стопку коньяку для «бодрости духа и тела», приказал подать катер.

Суетнёв высказал мысль, что Никитин едва ли сразу отправится в объезд крепости, а вероятно – сначала пожелает побывать в штабе. Поэтому он предложил коменданту все части гарнизона выстроить шпалерами по пути следования командующего от пристани до штаба крепости, чтобы таким образом сразу убить двух зайцев: и гарнизон представить, и ознакомить генерала с деятельностью штаба крепости.

У Шредера от жары разболелась голова. Он сидел в прохладном каземате одной из батарей, прикладывая ко лбу мокрое полотенце. Предложение Суетнёва ему понравилось. Тотчас по телефону было отдано нужное распоряжение, и роты, батальоны, команды со всех концов крепости потянулись к дороге, идущей вдоль берега моря. Здесь они выстраивались шпалерами на местах, указанных штабом крепости.

Ждать было трудно. Жара усиливалась, и даже свежее дыхание моря мало её смягчало.

Ссылаясь на то, что почётный караул должен иметь бодрый вид, Борейко поместил своих солдат в тени просторного каземата, расположенного рядом с пристанью, и быстро организовал доставку обеда. Сытые, неутомлённые солдаты Борейко и впрямь выглядели молодцами.

Перевалило за полдень, когда, наконец, сигнальщик, наблюдавший с бруствера батареи за яхтой, истошно закричал:

– Едут! Отчалили от яхты!

Этот возглас электрическим током пробежал по рядам войск, в две шеренги выстроившихся по обеим сторонам шоссе от пристани до комендантского дворца.

– Становись! – раздался зычный, раскатистый голос Суетнёва, которому сегодня было поручено командование всеми войсками.

Шредер торопливо проглотил ещё один порошок от головной боли, надел фуражку и постарался принять бравый вид.

Борейко в последний раз обошёл по фронту почётный караул, осматривая, всё ли в порядке в обмундировании.

К берегу, ныряя на волнах, приближался катер командующего. Никитин и Холодовский сидели на задней банке катера и о чём-то мирно беседовали. Никитин то и дело зевал, снимал фуражку и вытирал платком потное лицо и шею. Холодовский с любопытством осматривал серые, почти лишённые растительности берега крепости.

Адъютанты стояли несколько поодаль, крепко держась руками за поручни, чтобы устоять на волне. И генералы, и их свита больше походили на дачников, совершающих увеселительную прогулку по морю, чем на военачальников.

Катер мягко подошёл к пристани. Едва Никитин ступил на берег, Борейко оглушительно скомандовал;

– Для встречи справа, слушай на караул! – и подошёл к генералу.

Солдаты вскинули винтовки. Приняв рапорт, Никитин в сопровождении коменданта и Суетнёва под звуки оркестра пошёл вдоль фронта караула. Безразличным взглядом он скользнул по лицам солдат, которые его «ели глазами», и вдруг обернулся к Борейко.

– Вы в Порт-Артуре были?

– Так точно, Ваше высокопревосходительство, был! На Электрическом утёсе и на Залитерной батарее! – ответил штабс-капитан.

– То-то, я смотрю, лицо знакомое, а главное: голос – труба иерихонская. Ни у кого больше не встречал такой медной глотки! Рад видеть боевого артурца! – весело проговорил командующий и, дружески обняв штабс-капитана за плечи, доверительно спросил: – И зашибаешь по-прежнему?

– Бывает грех! – смущённо признался Борейко.

– Это ничего! Молодцами выглядят у тебя солдаты. Целый день на солнце жарились, а вид бодрый. Спасибо, орлы, за службу молодецкую! – помолодевшим, звонким голосом обратился генерал к солдатам.

– Рады стараться! – гаркнули те в ответ.

Когда миновали почётный караул, Никитин сам скомандовал солдатам:

– К ноге! Караул, вольно! – и обернулся к Борейко: – А тебя, сынок, на сегодняшний день назначаю состоять при мне. Его превосходительство комендант крепости позаботится о твоей замене.

Так, вместе с генералом, Борейко неторопливо шёл вдоль фронта выстроенных по шоссе солдат. Суетнёв представлял Никитину артиллерийские роты, давал каждому офицеру краткую характеристику.

– А Борейко как вы аттестуете? – вдруг спросил Никитин.

– Настоящий артиллерист, артиллерист до мозга костей! – ответил Суетнёв.

– Правильно! – удовлетворённо кивнул генерал.

Обойдя артиллеристов, он решил дальше ехать в коляске, приказав Борейко следовать за ним вместе со свитой. Но в экипажах штабс-капитану места не хватило, поэтому он отправился к своей роте.

В казарме он поблагодарил солдат за хорошо прошедший смотр и выразил надежду, что и на предстоящей смотровой стрельбе они не подкачают. Рота дружно заверила своего командира:

– Постараемся, вашбродь!

Отправив роту в столовую, Борейко собирался уходить домой, когда перед ним неожиданно появился адъютант Никитина и передал приглашение его высокопревосходительства пожаловать на обед к коменданту крепости. Отказаться было неудобно: Никитин мог посчитать отказ за оскорбление.

– Слушаюсь, господин подполковник! – вытянулся Борейко и мрачно уселся в экипаж рядом с адъютантом генерала.

– Куда же это ты пропал? – спросил Никитин, увидев Борейко. – Снимай оружие, сынок, и занимай место поближе ко мне!

Штабс-капитан окинул взглядом стол и, не видя свободного места, направился было на край. Заметив это, Никитин громко выразил своё неудовольствие и укоризненно взглянул на своих соседей по столу. Тотчас освободили одно из мест напротив Никитина.

– Займите, штабс-капитан, это место, – указал генерал.

Как только Борейко сел, Никитин заявил Шредеру:

– Мне и штабс-капитану только русской горькой! И, пожалуйста, не рюмками. Напёрстки не для нас!

– Из-за контузии и ранения составить компанию вашему высокопревосходительству не смогу, – начал было отнекиваться Борейко.

– Всё во времени и должной пропорции. Чарку-то пропустить всегда можно, – уговаривал Никитин.

Комендант вскоре охмелел и заплетающимся языком попросил позволения уйти на отдых.

– В командование гарнизоном крепости вступает следующий по старшинству, – провозгласил Никитин.

– Слушаюсь! – поднялся с места Суетнёв. – От имени гарнизона Керченской крепости поднимаю тост за доблестных портартурцев!

Тост был покрыт дружным «ура» всех присутствующих. Время шло. Никитин устал.

– Поднимаю последний тост за нашего солдата! Чтобы он никогда русского ума не пропивал! – И генерал одним духом осушил стакан…

Вернувшись домой, Борейко рассказал о встрече с командующим.

– Пьяница твой Никитин! – недовольно поморщилась Ольга Семёновна. – Если он и вспомнил о тебе, то в связи с твоим беспробудным пьянством в Артуре.

– Что ты, что ты, Оленька! – слабо протестовал Борейко.

Он находился в состоянии лёгкого опьянения не только от водки, но и от сегодняшних успехов. Рота отличилась, её похвалили, начальство к нему благоволило, в успехе завтрашней стрельбы он не сомневался. Поэтому ворчание жены не особенно удручало его. Ему хотелось спать, и лежа на диване он всё тише и бессвязнее отвечал на её упрёки, пока не уснул.

Хотя Ольга Семёновна и ругала мужа за то, что он в ущерб своему здоровью «налимонился», но в душе была довольна: такое большое начальство как командующий войсками округа вспомнил её мужа и выказал к нему много внимания, а это лишний раз гарантирует его от всяческих подозрений.

Глава 7

Смотровую стрельбу назначили на девять часов утра. Береговые батареи крепости были разбиты на три сектора: передовой, центральный – наиболее мощный по вооружению, прикрывающий пролив в самом узком месте, и тыловой – батареи Ак-Буруна.

Передовым сектором командовал Юрковский, центральным – Нагоров, а тыловым – капитан Дмитриев, единственный в крепости артиллерист-академик. Суетнёв осуществлял общее руководство с командного пункта, расположенного на Балканах – скалистой возвышенности в центре крепости.

Борейко командовал батареей одиннадцатидюймовых пушек. Она находилась против Тузлянской косы, в самом узком месте пролива, и была основной в береговой обороне крепости. Штабс-капитан детально разработал методику стрельбы по «вражеским судам», которые попытаются прорваться через пролив в Азовское море.

Оставалось лишь определить дистанцию до «противника» и внести поправки на ветер, на плотность воздуха и другие. Стрелять было приказано дымным порохом, чтобы скорее израсходовать его большие запасы, скопившиеся в крепости.

Придя на батарею, Борейко обошёл орудия, напомнил наводчикам о необходимости всё время следить за передним щитом и вести наводку на его передний край.

Справился, есть ли на батарее тёмные очки на случай, если придётся стрелять против солнца. Последние дни он специально тренировал солдат делать наводку в тёмных очках, чтобы приучить к ним во время стрельбы.

Офицерам Борейко приказал тщательно проверять точность наводки орудий при каждом выстреле. Позаботился и о том, чтобы на батарее во время стрельбы была свежая, прохладная вода для питья.

– Помни, ребята, не торопись, работай чётко, слаженно, почаще смотри на меня, – наставлял своих подчинённых Борейко. – Господ офицеров прошу освежить в памяти мой метод стрельбы по движущимся целям. Возможно, во время стрельбы мне будет приказано покинуть батарею «за ранением». Надеюсь, что и без меня батарея будет вести огонь интенсивно и успешно!

Закончив все приготовления, он доложил начальнику сектора обороны Нагорову о готовности батареи к стрельбе.

Суетнёв с половины девятого поджидал начальство на командном пункте. Из штаба сообщили, что комендант крепости и начальник артиллерии округа Холодовский уже давно готовы и ожидают лишь командующего войсками. Но Никитин не торопился. Проснувшись поздно, после утреннего туалета он плотно позавтракал, выпил стопку коньяка и только тогда счёл возможным приступить к делам.

Начальство двинулось в поход в одиннадцатом часу. Солнце палило нещадно, и всё море сверкало ослепительным огнём. Предусмотрительный адъютант Никитина уложил в экипаж закуски и соответствующее количество различных бутылок, что придало поездке характер пикника.

Выспавшись и опохмелившись, Никитин чувствовал себя прекрасно. Зато комендант находился в самом унылом настроении духа: после вчерашней выпивки болела голова, мучила изжога, и сильно хотелось спать.

– Трудно будет наводчикам, когда цели окажутся против солнца. Слепят нестерпимо – и солнце и вода, – поглядывая на море, сказал Никитин.

– Чем труднее обстановка во время стрельбы, тем лучше выявится степень боевой подготовки, – заметил Холодовский.

Суетнёв встретил начальство рапортом и доложил тактическое задание смотровой стрельбы.

– Неприятельская эскадра в составе нескольких тяжёлых и лёгких кораблей подошла к крепости. Её цель – лёгкими быстроходными кораблями прорваться в Азовское море. Для выполнения этой задачи весь огонь тяжёлых кораблей сосредоточивается на береговых батареях, чтобы подавить их. После чего будет предпринята попытка форсировать пролив.

Суетнёв с нетерпением поглядывал на часы. Время шло, солнце поднималось всё выше, всё ослепительнее сверкала вода. Мишени едва заметно проступали в огненном мареве моря. Наводка с каждой минутой становилась труднее. Полковник понимал это и торопился с открытием огня.

– Начинайте, а то люди зря томятся у орудий, – распорядился, наконец, командующий.

Суетнёв подал сигнал к началу стрельбы. Как только в воздухе появилось облачко от выстрела дымным порохом, буксиры потащили за собою щиты-мишени. Внимание всех сосредоточилось на чуть заметных в море мишенях, изображавших неприятельскую эскадру.

Командный пункт Суетнёва был тесен. Никитин, не желая мешать полковнику, вышел из бетонного каземата и расположился неподалеку, сев прямо на траву. Шредер и Холодовский последовали его примеру. Свита почтительно стояла неподалёку.

Батареи передового сектора открыли огонь на предельной дистанции. Но дальность расстояния и плохая видимость мишеней делали точную наводку весьма затруднительной. Командиры батарей не додумались, как Борейко, снабдить наводчиков тёмными очками, и солдаты слепли от нестерпимого блеска воды. Снаряды ложились далеко от мишеней, не причиняя им никакого вреда. Суетнёв нервничал, ругал по телефону Юрковского.

Подполковник в свою очередь распекал командиров батарей, но от этого дело не улучшилось. Невредимые щиты быстро приближались к крепости.

По ходу учения то одно, то другое орудие выходило из строя, огонь батарей слабел с каждой минутой.

Суетнёв ввёл в бой батареи центрального сектора. Загрохотали самые крупные орудия крепости – одиннадцати- и девяти дюймовые пушки и мортиры. Почти всё побережье у крепости заволоклось густыми клубами порохового дыма, в котором поблескивали красноватые огоньки выстрелов.

Никитин с живым интересом следил за ходом стрельбы. Безграничная панорама моря, на ней тёмные силуэта мишеней, морской берег, окутанный сизо-серым дымом, – всё это представляло красивое и в то же время грозное зрелище. Напряжённость стрельбы возрастала с каждой минутой.

– Если бы мы в Артуре подпускали япошек так близко к берегу, то они в пух и прах раскатали бы и береговые батареи, и город, – хмуро заметил Никитин.

Генерал справился, какой батареей командует Борейко, и направил туда свой бинокль. Там шла пристрелка по цели единичными выстрелами. На бруствере виднелась могучая фигура Борейко – командира батареи. Штабс-капитан остановился и поднял руку. Подержал её так несколько секунд и резко опустил. Все десять орудий выстрелили как одно. Тяжёлый грохот залпа прокатился гулким громовым раскатом.

– Молодчина, по-артурски бьёт! – воскликнул Никитин, переводя бинокль на мишени. Вода вокруг них взметнулась высоко вверх, и сразу невозможно было разобрать, каков результат залпа. Мешал и густой дым, окутавший весь горизонт.

Когда дым рассеялся, на фоне искрящихся волн замелькали разбросанные брёвна и доски. Две мишени были разбиты, третья уцелела, но, оторвавшись от буксира, плыла по ветру по направлению открытого моря. Одна из соседних батарей успела подбить и её.

Теперь на море остались лишь две мишени. На предельной скорости буксиры потащили их в узкий пролив между Тузлой и крепостью.

Настал решающий момент стрельбы. В бой вступил и тыловой сектор. Батареи грохотали беспрерывно. Казалось, что среди безоблачного летнего дня неожиданно разразилась сильная гроза.

Вода вокруг плотов кипела от множества падающих около них снарядов. Разобраться, где падают снаряды той или другой батареи, казалось, было совершенно невозможно, но командиры каким-то чисто артиллерийским чутьем угадывали среди всего это хаоса, какие из всплесков воды принадлежали снарядам их батарей.

Суетнёв, строгий, немногословный, то и дело выводил из боя отдельные орудия, целые батареи, командиров, офицеров, солдат. Сильно ослабел и огонь центрального сектора.

На батарее Борейко было оставлено всего три орудия, а сам штабс-капитан получил приказание передать командование подпоручику Горбацевичу «за выходом из строя остальных». Этим проверялась боевая подготовка младших офицеров. Горбацевич, хорошо овладевший борейковским методом стрельбы, блестяще справился со своей задачей и разбил ещё одну мишень. Почти одновременно одна из батарей тылового сектора разнесла в щепы последний щит. Больше целей на море не оказалось…

Суетнёв официально доложил Никитину о результатах стрельбы.

– Все мишени разбиты, ни одной не удалось прорваться к Азовскому морю. Поставленная перед вверенной мне артиллерией задача выполнена полностью.

Никитин приказал дать отбой. Над крепостью взвился обычный крепостной флаг вместо красного, и проход через пролив был открыт. Несколько кораблей, отстаивавшихся в Керченском проливе и в открытом море, задымили, двинулись в путь.

Вместо немедленного разбора стрельбы Никитин решил вначале подзакусить, а затем объехать батареи и лично поблагодарить солдат и офицеров за удачное выполнение боевой задачи. Объезд затянулся. Солнце склонилось к закату, когда командующий приехал в штаб крепости. Разбор стрельбы он поручил сделать Холодовскому.

Около восьми часов вечера артиллерийские офицеры собрались у гарнизонного собрания в ожидании прибытия начальства. Дневная жара уже сменилась вечерней прохладой, с моря тянул мягкий, освежающий бриз. На Крутелку – в небольшой скверик, расположенный против гарнизонного собрания, пришло почти всё население Ак-Буруна. Гремел духовой оркестр, молодежь танцевала, пожилые судачили о прошедшем артиллерийском учении.

Приезд Суетнёва и Холодовского прервал веселье, офицеры потянулись в собрание. Начался подробный разбор дневной стрельбы. Суетнёв вёл его неторопливо, не упуская ни одной ошибки начальников секторов и командиров батарей. Особенно досталось Юрковскому за плохую стрельбу передового сектора.

– Только совершенно неудовлетворительной артиллерийской подготовкой командиров батарей, офицеров, наводчиков и орудийной прислуги можно объяснить подобные ошибки, – строго указывал Суетнёв. – Подполковник Юрковский должен сделать для себя соответствующие выводы и принять самые энергичные меры к улучшению боевой подготовки своего батальона.

Более удачной была признана стрельба тылового сектора, сумевшего уничтожить ту мишень, которая фактически уже почти прорвалась через пролив. Под конец Суетнёв остановился на действиях центрального сектора, дав хорошую оценку батарее Борейко.

Подводя итоги разбора, генерал Холодовский оценил стрельбу керченской крепостной артиллерии в целом как удовлетворительную и предложил Суетнёву в ближайшее время ознакомить всех офицеров с методами и приёмами обучения солдат, применяемыми Борейко.

Из офицерского собрания Борейко и Селезнёв отправились прямо в роту. Штабс-капитан приказал собрать солдат перед казармой и сообщил им о высокой оценке смотровой стрельбы.

– Спасибо, братцы, за хорошую работу! – закончил он свою речь.

– Рады стараться, вашбродь! – дружно, весело ответила рота.

– Помните, в любую минуту мы должны быть готовы не только к смотровой, но и к боевой стрельбе. Я верю, что и под огнём противника вы будете такими же расторопными и меткими! – заключил Борейко.

После разбора Холодовский и Суетнёв поехали на доклад к Никитину. Генерал сидел на веранде комендантского дворца с женою Шредера, которая с чисто институтским жеманством рассказывала обо всех событиях местной жизни, особенно подчёркивая свою роль блюстительницы нравов.

– Вижу, скучно жить в вашей крепости! Монастырь, да и только! – зевая проговорил генерал.

Госпожу Шредер покоробили его слова, но она сумела скрыть своё недовольство.

– Почаще надо устраивать вечера в собрании, ставить лёгкие пьесы без скучной морали, – продолжал Никитин. – Развлекать надо офицеров, а не читать им нудные нотации. Офицер не монах! Погулять ему не только можно, но и должно!

Наступило молчание. Командующий любовался морем, освещённым молодым месяцем. На воде чуть проступала серебряная полоска от его слабых лучей. По проливу двигались огоньки невидимых кораблей. Силуэты судов были погружены во мрак, и только по светлым точкам иллюминаторов да опознавательным огням угадывались их очертания. С моря веял приятный ветерок, насыщенный солёным запахом водорослей. Из сада доносилось неумолчное стрекотание цикад, в воздухе мелькали огоньки летающих светлячков.

– Хорошо у вас здесь летом! Совсем как на даче! Ни городской сутолоки, ни шума. Воздух чистый, свежий, – заметил Никитин.

– Зато зимой тут совсем глухо. Во время норд-остов неохота даже из дому выходить, – ответила Шредер.

Подъехал экипаж с Холодовским и Суетнёвым. Собеседница Никитина поспешила удалиться. Холодовский подробно доложил о разборе стрельбы.

– На завтра что у нас намечено? – справился командующий у адъютанта.

– В девять часов утра парад гарнизона крепости! – доложил тот.

– Ну, тогда можете быть свободны до завтра, – кивнул генерал Холодовскому и Суетнёву.

За отсутствием просторной площади в крепости парад решено было устроить вне её пределов. С утра на место прибыли линейные и начальник штаба крепости, который занялся расстановкой частей. На правом фланге стояли артиллеристы, крупные, загорелые. За ними – пехота. По сравнению со своими соседями она казалась мелкорослой и слабой. Солдаты выглядели затурканными и плохо отвечали на приветствие. На левом фланге находились минёры. Эти горбились, шевелились в строю и имели мешковатый, полуштатский вид.

Вопреки своему обыкновению опаздывать, Никитин на этот раз прибыл точно к девяти часам. Суетнёв оглушил его раскатистой командой, отдал строевой рапорт. Никитин пошёл по фронту, на ходу здороваясь с каждой частью. Роту Борейко генерал поблагодарил за прекрасную смотровую стрельбу.

После обхода войск последовал церемониальный марш частей. Его открыли артиллеристы. Широким шагом они быстро продвигались вперёд. Малорослая пехота едва поспевала за ними, ломая на ходу строй. Никитин хмурился и приказал пехотному батальону повторить марш после прохождения всех остальных частей гарнизона. Никто не ожидал такого позорного наказания.

Вконец рассерженный замеченными непорядками, Никитин рвал и метал. К счастью, в это время перед ним предстали керченские власти во главе с градоначальником, полковником Климовичем.

Градоначальник пригласил командующего войсками в свой городской дворец, расположенный неподалеку от набережной. Здесь, в тиши и прохладе, за богатым столом Никитин провёл весь день и только к вечеру вернулся в крепость. После чудесного кипрского вина он настроился уже совсем благодушно и не без юмора вспоминал утренние происшествия на параде.

Немного отдохнув, он в кругу старших офицеров крепости подвёл итоги своей смотровой деятельности. Начал с артиллерийской подготовки и признал её хорошей. Поскольку она являлась основной в береговой обороне крепости, то и вся боевая подготовка гарнизона крепости была признана удовлетворительной.

– За отлично проведенную смотровую артиллерийскую стрельбу считаю необходимым объявить благодарность командиру артиллерии полковнику Суетнёву и особо – штабс-капитану Борейко, – сказал Никитин в конце своего выступления.

Отъезд командующего состоялся на следующий день. Снова от штаба крепости до пристани по обеим сторонам дороги шпалерами выстроились солдаты. Никитин, стоя в экипаже и опираясь рукою на плечо кучера, зычным голосом здоровался с частями и благодарил их за службу. В ответ гремело:

– Здравия желаем! Рады стараться!

Неподалеку от пристани Никитин увидел Борейко и приказал остановиться. Выйдя из коляски, генерал трогательно попрощался со штабс-капитаном, облобызавшись с ним крест-накрест.

– Для меня, как старого артиллериста, разбитые вдребезги мишени – самое лучшее зрелище. Если что-либо понадобится, пиши, сынок, прямо ко мне. Всем, чем только смогу, окажу помощь боевому портартурцу, – сказал он на прощанье.

Комендант, Суетнёв и Фирсов почтительно наблюдали за это сценой.

На пристани Никитин направился было к поджидавшему его катеру. Но тут неожиданно появился солдат с подносом, уставленным бокалами с шампанским. Только после хорошего «посошка» генерал, наконец, отбыл на свою яхту.

Катер, прыгая на волнах, быстро понёсся в море. Как только Никитин ступил на палубу «Эреклика», загремел прощальный салют флагу командующего.

В крепости вздохнули свободно.

Глава 8

С некоторых пор Борейко начали замечать, что письма в их адрес приходят с опозданием на день, иногда на два, по сравнению с письмами их соседей. Это навело на мысль о возможности просмотра их писем на почте. Хотя Борейко и их корреспонденты – Звонарёвы и Енджеевские – соблюдали при переписке очень большую осторожность, тем не менее просмотр был крайне нежелательным. Возникла необходимость перемены почтового адреса. Ольга Семёновна предложила писать до востребования на город. Но это тоже не гарантировало писем от перлюстрации.

Чтобы окончательно проверить свои подозрения, Ольга Семёновна решила разузнать на крепостной почте, как обстоит дело с доставкой писем на их имя. Помочь ей вызвалась соседка – Нина Александровна Селезнёва, знакомая с начальником почтовой конторы Носовым.

Почтмейстер был уже немолодой и четверть века прослужил в почтовых учреждениях. В пятнадцатилетием возрасте он пошёл работать письмоносцем, а через пять лет, сдав экзамен на первый классный чин, стал коллежским регистратором.

Как только началась война с японцами, Носов почуял возможность быстрого продвижения по службе и отправился в действующую армию. В Маньчжурии ему «повезло», он был ловок и нечист на руку: многие переводы и посылки так и не увидели своих адресатов. Зато Носов сколотил небольшой капитал. Это дало ему возможность заняться различными поставками для армии. Его аферы приняли столь широкий размах, что привлекли внимание судебных органов. Махинации были раскрыты. Помогла мукденская катастрофа, во время которой погибли опасные для Носова документы.

Там же, на фронте, Носов по личной инициативе занялся просмотром поступающих из России писем. Таким образом ему удалось раскрыть несколько солдатских организаций РСДРП. Он немедля выдал их жандармам, за что получил чин коллежского советника и орден.

Революционные события сильно напугали Носова. Боясь возмездия за предательство, он избрал провинцию и ограничился скромной должностью начальника керченской крепостной почтовой конторы. Но и здесь, как и на Дальнем Востоке, занялся перлюстрацией писем, считая эту работу своим истинным призванием в жизни. Он ловко вскрывал любое письмо, умело разбирал шифровки, прочитывал самые секретные бумаги штаба крепости. Ни Фирсов, ни жандармский ротмистр Саблин даже не подозревали этого.

Любезный и предупредительный с окружающими, Носов производил впечатление обаятельного человека, но в глубине души был сух и чёрств. Жену, на которой женился по расчёту, не любил, но на хорошеньких женщин засматривался. К вину не имел пристрастия, твёрдо памятуя, что под пьяную руку можно и проболтаться.

Единственным его развлечением была рыбная ловля. Целыми днями он просиживал на мостках купален или на молу пристани с удочкой в руках, а то и просто с верёвочкой с привязанным к ней крючком. Прожорливые бычки хорошо шли и на такую приманку. Ловлю неводом Носов не признавал, считая её «нечестной»… по отношению к рыбам.

Крепостного почтмейстера принимали в крепости за милого и безвредного чудака, и только начальник крепостной жандармской команды смутно догадывался, кто такой в действительности Носов.

– Тонкая штучка наш почтмейстер, ой тонкая штучка! – говаривал он в кругу своих близких знакомых и сослуживцев.

Нина Александровна Селезнёва давно нравилась почтмейстеру, о чём она без труда догадалась по его мимолётным, но многозначительным взглядам. Иногда, ради чисто женского желания пококетничать, она заходила на почту поболтать со своим застенчивым поклонником. Носов всегда с радостью встречал её и на время откладывал все дела.

На этот раз Селезнёва зашла на почту под благовидным предлогом отправить заказное письмо и купить конвертов. Носов тотчас с любезнейшей улыбкой принялся за оформление её корреспонденции, а она, как обычно, начала жаловаться на однообразие жизни в крепости, на скуку.

– Только и отрада получить интересное письмо! – кокетливо вздохнула она. – Но личную переписку я вовек не доверила бы почте!

– Почему? – удивился Носов.

– Я слышала, что некоторые письма просматриваются на почте! – ответила Селезнёва.

– Мы не жандармы, и это в наши обязанности не входит, – спокойно ответил Носов.

– Значит, жандармы всё же занимаются перлюстрацией писем отдельных лиц?

Носов почувствовал, что сказал лишнее, и постарался уклониться от прямого ответа.

– Об этом спросите у самих жандармов.

– Хорошо, я поговорю с ротмистром Саблиным, – заявила Селезнёва.

– Только, пожалуйста, не ссылайтесь на меня. Потом неприятностей не оберёшься, – растерянно попросил Носов.

– А скажите, почему письма иногда запаздывают? – перешла Нина Александровна к интересовавшему её вопросу.

– Когда это произошло? На сколько дней задержали ваши письма? Немедленно займусь расследованием, – в свою очередь спросил Носов.

– Это наши соседи – Борейко – жалуются нам… Говорят, что их письма часто даже пропадают, – доверчиво сообщила Селезнёва.

– Виновата городская почта. Там ленятся каждый день ехать сюда с письмами, и бывает, что они задерживаются на день, но не больше, – объяснил Носов, случайно узнав, о ком хлопочет его собеседница.

Штабс-капитан и без того уже был у него на подозрении – Борейко недавно приехали в крепость, а писем на их адрес почти не поступало. Значит, они почему-то не хотели, чтобы письма доставлялись сюда. Носов ещё две недели тому назад выяснил, что основную часть корреспонденции Борейко получают в городе до востребования. Ту небольшую почту, которая приходила на их крепостной адрес, Носов просмотрел самым тщательным образом, но, к своему огорчению, ничего подозрительного не обнаружил. Это, однако, не обескуражило, а наоборот – подзадорило его. Любопытство и желание лишний раз выслужиться перед начальством заставили почтмейстера высказать свои подозрения ротмистру Саблину.

– Спрашивается, почему в город, почему до востребования? – интригующе развивал он свои мысли перед жандармом.

«Пожалуй, он прав!» – подумал Саблин и спросил:

– Что вы предлагаете?

– Я могу от себя договориться с кем-либо из сотрудников городской почты… Там будут прочитывать все письма Борейко и о результатах сообщать нам, – сказал Носов.

– Сколько же надо будет платить за этот шахер-махер? – приценился жандарм.

– Рублёвку за письмо – и всё будет в полном порядке.

– Довольно и четвертака! – бросил Саблин и предупредил: – А сболтнёт – прямая дорога в Сибирь!

Таким образом, Селезнёва невольно повредила Борейко. Теперь все письма на их имя тщательно просматривались и в городе. Ольга Семёновна скоро поняла это и решила посоветоваться с Волковым.

Через несколько дней она встретилась с Павлом Алексеевым и вместе с ним отправилась в каботажный порт. Волкова в городе не было: он уехал на встречу с екатеринодарскими революционерами.

Павел провёл Борейко через кофейню, заполненную матросами, грузчиками, торговцами, контрабандистами. Они спорили, кричали, торговались чуть ли не на всех языках мира. Ольге Семёновне казалось, что все эти люди уставились на неё, как только она появилась в кофейне. На самом же деле её попросту не заметили. За кофейней находился небольшой двор и в глубине его невысокий каменный сарай. Там Борейко и нашла седоусого моряка в старом, тесноватом пиджаке и морской фуражке. Он сидел за круглым столом и, попыхивая трубкой, разговаривал с двумя парнями.

Когда Павел молча кивнул в сторону Ольги Семёновны, моряк понимающе прищурил правый глаз и пробасил своим собеседникам:

– С вами, братцы, займусь позже, а пока погуляйте малость.

Парни вышли. Моряк встал из-за стола, подошёл к Ольге Семёновне.

– Ну вот, дочка, пришёл черед и нам познакомиться – меня зовут Петровичем. Говорили мне о вас в Севастополе, да и Волков кое-что рассказывал, – приветливо проговорил он.

И голос, и добродушное лицо, и прямой, открытый взгляд этого человека сразу располагали к нему, а слово «дочка» прозвучало у него по-отечески тепло и ласково. Маленькая рука Ольга Семёновны утонула в его огромной шершавой ладони. Затем он осторожно, будто прикасаясь к чему-то хрупкому, притронулся к её плечу, указал на скамейку.

– Садитесь, рассказывайте, что там у вас, в крепости, нового?

Ольга Семёновна сообщила ему о просмотре писем на крепостной и городской почте.

Петрович внимательно выслушал всё и долго молча обдумывал, как помочь Борейко.

– Есть у нас неподалеку от Керчи, всего в двенадцати верстах, небольшой рыбацкий посёлок. Чокрак называется. Около него озеро с лечебными грязями. Почти круглый год народ там лечится. По большей части всё наш народ, моряки да рыбаки, которых ревматизм покалечил. Там на почте работает бывший моряк, давно связанный с нами. Так вы, Ольга Семёновна, и адресуйте письма на Чокрак на любую фамилию, только сообщите на какую. Письма будут аккуратно получаться им, – предложил Петрович.

– А как же я их буду получать, коль они будут находиться в Чокраке? – забеспокоилась Борейко.

– В Чокрак два раза в день ходит мальпост – большая линейка так называется. С ним и будут пересылать эти письма сюда. Мальпост приходит как раз на тот рынок, где останавливается крепостная линейка. Возница – мой родной брат, только фамилия у него другая, хотя лицом мы похожи. Павел познакомит вас с ним. На базаре и будете получать письма, а вас не будет, письма заберёт Павел или их снесут к Павлу на квартиру, – пояснял Петрович.

– Короче, мне и по этому вопросу надо связываться с Павлом, – уточнила Борейко.

– Правильно. Но только, Ольга Семёновна, часть писем вы должны по-прежнему получать на крепость и на город. Иначе жандармы могут обратить внимание на отсутствие писем на ваше имя, – посоветовал Петрович.

Вскоре Павел вручил Борейко сразу три письма. Одно из них было от Вари. В нём она намекала на какие-то интересные встречи, которые должны были предстоять в скором времени Ольге Семёновне, и справлялась, нельзя ли устроить на работу деревенского паренька Филю поближе к дяде Боре. Борейко сразу догадалась, что речь шла о Блохине, и поэтому сам факт получения подобного письма от Вари наполнил её сердце чувством гордости за подругу. Теперь, после этого письма, не оставалось никакого сомнения, что Варя уже была связана с партией.

День спустя после получения этого письма она встретилась с Волковым. Тот прямо поручил ей позаботиться об устройстве Блохина на работу в крепость. Задача была не из лёгких. С одной стороны, супруги Борейко должны были скрывать своё знакомство с Блохиным, чтобы в случае его провала не оказаться арестованными вместе с ним, а с другой – необходимо было устраивать его на работу «поближе к дяде Боре», под чужой фамилией.

В крепости имелись артиллерийские мастерские, где наряду с солдатами работали и вольнонаемные рабочие. Заведовал ими вольнонаемный техник Роман Максимович Прищепин.

Это был ещё не старый человек, выбившийся в техники из простых рабочих. Роман Максимович мог разобрать, отремонтировать и снова собрать любую машину. За эту исключительную смекалистость его очень ценил Суетнёв. В свою очередь Прищепин был всей душой предан своему начальству и никогда не согласился бы в чём-либо подвести его. Вот с ним-то, Пришепиным, и предстояло Борейко договариваться об устройстве на работу Блохина. Штабс-капитан мало знал техника, хотя тот часто приходил к нему советоваться по поводу переустройства лафетов для стрельбы под большими углами прицела.

В один из ближайших дней штабс-капитан заглянул в мастерскую под предлогом узнать – скоро ли будут готовы заказанные им шестерни для подъёмных механизмов одиннадцатидюймовых пушек.

– Не скоро! – заявил Прищепин. – Стрелять вы не будете до будущего года, потому что сейчас надо срочно закончить ремонт моторов к лодкам. Комендант крепости хочет устроить пикник на море и приказал Суетнёву выполнить эту работу вне всякой очереди!

– Позвольте! Прошло больше месяца, как я заказал шестерни. А если внезапно начнётся война, как это было в Артуре? Из-за отсутствия этих шестерёнок батарея окажется небоеспособной, – возмутился Борейко.

– Что я могу сделать? – пожал плечами техник. – Тут ведь получается, что мастерские существуют не для обслуживания батарей, а для исполнения капризов генеральши Шредер! Чтобы выполнить ваш заказ, мне до зарезу нужен хороший токарь по металлу или фрезеровщик, а их среди солдат не найдёшь.

– В городе сейчас много безработных, – заметил Борейко.

– Безработные – по большей части политически неблагонадёжная мастеровщина! – ответил техник.

Прямо из мастерской Борейко направился в управление артиллерии. Адъютант не хотел пропускать его к Суетнёву.

– С этими вопросами вы должны обращаться к командиру батальона, а не к полковнику.

– Мне нужен только полковник! – упрямо настаивал на своём Борейко и вошёл к Суетнёву без доклада. Извинившись за своё самовольное вторжение, он объяснил причины, заставившие его нарушить установленный порядок, затем подробно доложил о делах в мастерской. Полковник был возмущён задержкой выполнения столь ответственного заказа.

– Безобразие! Я сейчас же займусь этим делом! – хмуро сказал он и вызвал к себе заведующего хозяйством артиллерии.

Глава 9

Как было заранее условлено в Питере, Блохин направился в Керчь через Екатеринодар и Тамань. Здесь его встретил Гойда. Они вместе на рыбачьей шаланде добрались до Керчи в бурную грозовую ночь. Над морем низко нависла чёрная пелена туч, опоясанная молниями. Огромные волны швыряли шаланду, как щепку, то вскидывая её кверху, то бросая в шипящие, полные пены водяные ямы.

При таком большом накате волн шаланда не смогла пришвартоваться к берегу, и Гойде пришлось долго уговаривать рыбаков добираться в маленькой лодочке.

– Это же лезть чёрту в зубы, – хмуро поглядывали рыбаки на ревущее во мраке море. – Ну, днём ещё куда ни шло, а то – темень, хоть глаз выколи.

– Нам в самый раз добираться по тёмному, – произнёс Гойда и, выждав немного, спросил: – Ну как, братцы, кто со мной?

Откликнулись не сразу. Сначала один, потом ещё двое.

– Я тоже могу на вёсла, случалось пробовать этакое, – заявил Блохин.

– Из моряков ты, что ли?

– Нет, сухопутный пролетарий.

– Ишь ты, храбрец! Не боишься в такую купель соваться? – спросил кто-то из темноты.

– Не совались бы, коль не надо было, – ответил за Блохина и за себя Гойда.

Он первый спрыгнул в лодку, бешено метавшуюся под кормой шаланды. За ним последовали рыбаки и Блохин.

Через несколько минут нос лодки с разгону врезался в песчаный берег, от неё шли к берегу по колени в бурлящей воде. Внезапно разразился страшный ливень. Блохин и Гойда забрались под лежащую на берегу барку и там пережидали грозу.

Было уже за полночь, когда они, наконец, добрались на Митридатскую, на квартиру Волкова. Там их с нетерпением уже ожидали Петрович и Волков.

– Прибыли, значит! – обрадовано встретил их Петрович. – А мы думали, что вы не рискнёте в такой шторм идти в Керчь.

– Да, досталось нам здорово. Мотало так, что я думал – всё нутро наизнанку вывернет. Да и до сих пор меня бросает из стороны в сторону, – признался Блохин.

– Пройдёт, – успокоил его Гойда. – Конечно, можно было повременить немножко, да в такую погоду лучше: ни один чёрт не встретится по дороге.

– Что верно, то верно, – согласился с ним Волков. Как гостеприимный хозяин он поставил на стол бутылку вина и закуски.

За ужином Блохин расспрашивал о крепости, о Борейко. Узнав, что авторитет штабс-капитана очень возрос после посещения крепости генералом Никитиным, он обрадовался.

– С его помощью, пожалуй, удастся устроиться на работу в артиллерийские мастерские. Прекрасная это пара – Ольга Семёновна и её муж! В беде никогда не подведут. Я их знаю по Артуру. А Ольгу Семёновну по-настоящему узнал в Москве, в пятом году – на Пресне. Побольше бы таких людей в партии. Где бы повидаться с Ольгой Семёновной? – интересовался Блохин. – Приветы надо передать им от питерских друзей.

– Завтра она будет на рынке, приедет за почтой. Наверняка захочет свидеться с вами, – отозвался Петрович.

– С документами-то у вас как, всё в порядке? – спросил Волков.

– Паспорт – первый сорт, на имя бывшего унтер-офицера лейб-гвардии Семёновского полка Гордеева Ерофея Павловича. Не как-нибудь! Прописан в Гадяче Полтавской губернии, откуда Гордеев родом. Есть выписка из приказа по полку с благодарностями. Вот посмотрите! – протянул Блохин одну из бумаг Волкову.

Пётр прочитал вслух:

– «Выписка из приказа по лейб-гвардии Семёновскому полку. 22 декабря 1905 г. Пункт десятый. Старшему унтер-офицеру 10-й роты Гордееву Ерофею объявляю благодарность за находчивость и решительные действия, проявленные 1 декабря на улице Пресня в г. Москве в отношении бунтовщиков, благодаря чему удалось быстро пресечь возникновение беспорядков в районе расположения тыла полка. Подлинный подписал Свиты Его Величества генерал-майор Ман».

– С такими документами хоть в жандармы поступай! – отметил Петрович.

– А вот награда за то же, – показал Блохин серебряные именные часы. На внутренней стороне крышки было написано: «Лейб-гвардии Семёновского полка ст. унт. – оф. Гордееву Е. П. за исключительную храбрость и находчивость при подавлении мятежа в Москве в декабре 1905 года».

– Ну и в приложение к часам – выписка из приказа по полку. Вот она! – И Блохин сам медленно прочитал: – «Его Императорское Величество высочайше повелеть изволил наградить именными часами за верную службу престолу и отечеству 10-й роты вверенного мне полка старшего унтер-офицера Гордеева Е. П.».

– Ну, брат, ты птица важная. Ничего не скажешь, – только крякнул от удивления Гойда.

– Все эти документы будут, конечно, тщательно проверены в полку, – предупредил Петрович.

– Это не страшно! Документы подлинные и получены Гордеевым из полка.

– К вам они откуда попали? – поинтересовался Волков.

– Долго рассказывать… Коротко – был Гордеев да сплыл. Вместо него оказался я, – ответил Блохин.

– У меня возникла идея, – в раздумье проговорил Волков. – В связи с прибытием в крепость заключённых будет, конечно, увеличен штат жандармов… Вы, товарищ Блохин, не согласитесь стать…

– В жандармы не пойду. Сорвусь и провалю всё дело, – сразу возразил Блохин.

– Может быть, понадобятся тюремные надзиратели для надзора за заключёнными?

– Кого-кого, а такого унтера, как Гордеев, в крепость надзирателем примут, – заметил Петрович. – Какая редкая сволочь! Сколько крови рабочей пролил!

– Главное – войти в доверие начальству. Тогда дело проще пойдёт, – сказал Блохин.

– Неплохо было бы, товарищ Блохин, подыскать подставную жену. К женатому доверия больше. К тому же, лишний нам человек был бы в крепости, – предложил Петрович.

– Тут нужна женщина смелая. Дело больно опасное! – вставил Блохин.

– Есть у нас одна славная дивчина. Боевая. Но молода. Справится ли? А, Петро? – взглянул Петрович на Волкова.

– Кто такая? – спросил Блохин.

– Невеста моя! – глухо промолвил Волков.

Было заметно, как он сразу заволновался. Имел ли он право подвергать любимую девушку такому риску? Валя казалась ему слишком наивной, ещё неопытной. Неосторожное слово, пугливый взгляд, опрометчивый поступок – и жандармы схватят её. С ней провалится и Блохин, может погибнуть всё дело, а он, Волков, потеряет Валюшку, которую привык видеть рядом и без которой уже не мыслил своей жизни.

– В обиду невесту вашу не дам и сам обижать не стану. Но ежели боитесь, что не справится она с этой ролью, то давайте лучше другую, – произнёс Блохин.

– Более надёжных на примете нет! – задумался Петрович.

– Хорошо, я поговорю с Валей, – сказал Волков.

После ужина Петрович и Гойда ушли. Волков уложил Блохина на свою койку, а сам отправился спать в сарай.

Заснуть в ту ночь он не смог. Из его головы не выходила Валя. Поручить ей такое важное дело! Ежедневно со страхом думать о том, что она может попасть в руки жандармов. Да и сам он тоже не гарантирован от этого! Арестуют его, бросят в тюрьму, и он, возможно, уже никогда не увидит Валю, не встретится с ней.

Как-то он спросил её:

– А что, если нас разлучат? Что, если меня упрячут надолго за решётку?

– Этого никогда не будет! – убеждённо сказала Валя.

– Откуда у тебя такая уверенность? – удивился Волков.

– Я верю, что мы всегда будем вместе, и поэтому с тобой ничего плохого не может случиться! – ответила она, прильнув лицом к его груди.

Почему же он не верит в это? Разве Валя меньше дорожит им, чем он ею? Она ищет опасности. Она уже давно обижается за то, что он слишком опекает её. Ей хочется идти плечом к плечу с ним не только по жизни, но и в борьбе, быть такой же смелой, как он. Так стоит ли сдерживать её благородные порывы? Разве не прекрасно быть рядом всюду, даже в атаках?!

С этими мыслями Волков чуть свет направился на рыбачью окраину города, где в одном из глухих переулков жила Валя.

– Хочу выдать тебя замуж! – сразу огорошил он её.

– Да ты что, Петрусь? – испуганно вскрикнула девушка.

Обняв её, Волков коротко объяснил, в чём дело.

– Купим вам с Гордеевым коровёнку. Будешь ты её пасти в крепости, продавать молоко офицерским семьям. Попутно выяснишь, где будут находиться узники, наладишь передачу им. Ознакомишься с расположением крепости…

Валя порывисто сжала руку Волкова и с благодарностью посмотрела в его глаза.

– Я рада, Петрусь, что ты, наконец, решил поручить мне такое…

– Не боишься?

– Страшновато… Но ничего!.. Ведь я тебе… вам помогать буду! А этот Гордеев хороший человек? – друг спросила она озабоченно.

– Гордеев был негодяем, но паспорт его попал в руки нашего хорошего товарища. Сам из рабочих. Семья, дети у него. Правда, не очень казистый на вид, – объяснил Волков.

– А это и лучше – не влюблюсь! – пошутила Валя.

Волков привлёк её к себе, погладил нежно её мягкие, пахнущие морем волосы.

– Не о том думаю, что влюбишься, а о том, как бы в лапы жандармам не попала! – проговорил он встревоженно.

– Авось не попаду! – задорно, будто стараясь разогнать его опасения, воскликнула Валя. – Ты лучше скажи, как с паспортом быть? Без него мне в крепость никак не попасть.

– Впишем тебя в паспорт Гордеева под чужой фамилией, кубанской казачкой будешь, Матрёной Ильиничной Перебейнос. Нравится?

– Согласна! – сказала Валя. – Я ведь два года прожила на Кубани. Так что, если надо, то и побалакать по-казачьи смогу.

– Славная ты моя! – любяще потрепал её за щёку Волков. – Я и боюсь за тебя, и в то же время – горжусь, что ты такая у меня отважная…

– Когда же ты с мужем моим познакомишь меня? – лукаво спросила Валя.

– Сегодня вечером на Митридатской!..

В тот день Ольга Семёновна приехала в Керчь на базар купить кое-что и получить от Алексеева почту. Но не успела она разыскать Павла, как к ней подошёл Блохин, одетый грузчиком.

– Разрешите поднести вашу кошёлочку?! – предложил он хриплым голосом.

Ольга Семёновна не узнала его и в страхе шарахнулась в сторону.

– Не узнаёте, Ольга Семёновна? – вполголоса проговорил грузчик и дружески улыбнулся. Оля узнала Блохина, улыбнулась ему одними глазами.

– Завтра с утра приходите к верхним крепостным воротам. Вызывайте по телефону техника Прищепина. Скажите ему, что вас прислал из города механик с табачной фабрики Месаксуди, – торопливо произнесла она.

– Механик-то наш?

– Да, это старый друг Прищепина. Он и просил подыскать благонадёжного рабочего для артиллерийских мастерских. А как у вас с документами?

– Будьте покойны. Я теперь унтер-офицер Гордеев Ерофей Павлович – семёновский каратель, – чуть слышно проговорил Блохин и бросил громко: – Жадная ты, барыня. Тащи кошёлку сама, надрывай пупок!

Не прошло и минуты, как он затерялся в пёстрой толпе рыбаков, грузчиков и покупателей.

На следующее утро Блохин повидал Прищепина. Поговорил с ним. Технику он подходил по всем статьям: и своей благонадёжностью, и отзывом механика, который рекомендовал Гордеева как отличного токаря. Но приём на работу Блохина в крепость задержался на несколько дней. Крепостное жандармское управление стало выяснять личность Гордеева в различных инстанциях. Из Семёновского полка пришёл хороший отзыв, но Саблин ещё тянул.

Узнав об этом, Борейко снова нажаловался Суетнёву на задержку его заказа в мастерских. Вспыльчивый полковник тотчас вызвал по телефону Саблина и решительно потребовал прекратить волокиту с оформлением на работу токаря. Жандарм обиделся и заявил, что он не подчинён командиру крепостной артиллерии и не собирается выполнять его приказы.

– Можно быть жандармом, но зачем же быть дураком! Это совершенно не обязательно, господин ротмистр, – кричал в телефонную трубку полковник.

Дело дошло до Фирсова, который кратко, но выразительно заметил Саблину, что он полностью разделяет мнение командира артиллерии о нём, начальнике жандармского управления. Блохин был принят на работу.

Однажды утром Ольга Семёновна возилась с детьми в палисаднике перед домом. Стояла солнечная тёплая погода, с моря ласково веял чуть заметный ветерок.

– Вам не нужно молока? – неожиданно донеслось из-за калитки.

Ольга Семёновна подняла голову и увидела стоявшую у штакетника молодую, дочерна загорелую женщину с большим бидоном в руках.

«Это же Валя!» – узнала вдруг Ольга Семёновна и подошла к калитке. В это время на крылечко вышли две женщины. Валя глазами предупредила Ольгу Семёновну об их появлении.

– Сколько вы берёте за кварту? – спросила та.

– Как и все – по двадцать копеек, – ответила Валя с видом заправской молочницы и, налив немного молока в кружку, протянула Борейко. – Попробуйте, неразбавленное, от хорошей коровы.

Ольга Семёновна сделала маленький глоток. Молоко было жирное и приятно пахло свежей травой.

– Налейте кварту! – попросила она. – А рассчитываться будем раз в месяц, после двадцатого, когда мужу выдают жалованье.

– Как вам удобнее, барыня, – ласково улыбнулась Валя.

Наконец женщины ушли в дом.

– Вы давно в крепости? – справилась Ольга Семёновна.

– С неделю, – ответила Валя. – Вот мы и переехали из города сюда.

– За Гордеевым, значит, замужем?

– Да, Гордеева Матрёна Ильинична, Мотя, – сообщила с озорной усмешкой в глазах Валя.

– Ну вот, теперь нам будет легче! – заметила Ольга Семёновна и спросила: – Когда придёте в следующий раз?

– Вечером принесу парное молоко. Сразу из-под коровы. Может, порекомендуете меня кому-либо из соседей?

– Обязательно, Мотя, обязательно! – пообещала Борейко.

Борис Дмитриевич пришёл около пяти часов вечера, усталый и голодный. После обеда он прилёг отдохнуть, и тогда Ольга Семёновна рассказала ему о встрече с Валей.

– Завтра же побываю в мастерских и хоть издали посмотрю на Блохина, – оживился Борейко.

– Смотри, будь осторожен, Боря! – предупредила Ольга Семёновна.

На следующее утро Борейко наведался в мастерские к Прищепину узнать, как обстоит дело с изготовлением шестерёнок.

– Теперь ваш заказ быстро выполним! – заверил штабс-капитана техник и кивнул в сторону станка, где Блохин обтачивал какую-то деталь. – Хорошего работника нашёл: и слесарь, и токарь, и фрезеровщик. Настоящий клад для меня. Немного мрачноват, ну да это не беда – меньше попусту болтать будет.

Увидев Борейко, Блохин не только не улыбнулся, но даже отвернулся от него и стал что-то выговаривать подручному солдату.

Борейко подошёл к станку, спросил, указывая на обрабатывающуюся деталь:

– Что это за выступ тут у вас?

– Как в чертеже, так и у нас, – хмуро ответил Блохин.

– Покажите-ка чертёж.

– А вот, глядите.

Склонившись над чертежом, они стояли рядом, почти касаясь локтями друг друга, и сухо говорили о деталях шестерёнок, хотя им хотелось обняться как близким друзьям.

– Молодец, Гордеев, хорошо разобрался в чертеже! – похвалил штабс-капитан.

– А мы завсегда так работаем! – не без достоинства ответил Блохин.

В последующие дни Борису Дмитриевичу и Блохину приходилось встречаться часто, и Валя, заходя с молоком на квартиру Борейко, передавала, как несказанно был рад её «муж» встрече со старым артурским другом.

Глава 10

Жизнь в крепости шла строго размеренным порядком. В восемь часов утра над фортом Тотлебен поднимался красно-синий крепостной флаг, и день вступал в свои права, в казармах начинались занятия. На площадке перед штабом крепости происходил развод караулов, на котором обычно присутствовали или Фирсов, или сам Шредер. В полдень сигнальная пушка, стрелявшая с возвышения около артиллерийского управления, возвещала о наступлении «адмиральского часа». До двух часов длился обеденный перерыв, затем снова шли занятия до пяти часов, когда все расходились по домам и казармам.

В восемь часов вечера снова гремела зоревая пушка, спускался флаг, закрывались до утра ворота, и в крепость можно было попасть только по особым пропускам. На территории крепости появлялись патрули, проверяя документы у всех встречных. Подходить к морю строго воспрещалось, берег охранялся зорко. По всем подъезжавшим ночью с моря к крепости часовые стреляли без предупреждения, если заранее караулу не сообщали о прибытии того или иного судна.

…В один из погожих октябрьских дней через нижние ворота крепости проехало несколько парных экипажей с поднятыми верхами. На облучках рядом с кучерами восседали городовые с револьверами и при шашках. Из экипажей выглядывали жандармы. Эта процессия проследовала прямо в штаб крепости. Здесь их уже ожидал начальник крепостного жандармского управления ротмистр Саблин и человек шесть крепостных жандармов.

Из экипажей вышло пять человек в штатском, среди них одна женщина. Их провели в обособленную комнату штаба. Около двери тотчас расположился жандарм, другой зашёл в сад и сел против окна. Старший конвоя передал Саблину список и документы на доставленных арестованных.

Просмотрев бумаги, ротмистр направился с докладом к Фирсову.

– Итак, мне придётся выступать в новой для меня роли – тюремщика, – поморщился полковник.

– Эти обязанности, прежде всего, возлагаются на меня, господин полковник, – заметил Саблин.

– Но под моим верховным надзором! Тут сказано, – ткнул пальцем в одну из бумаг Фирсов, – что я обязан не реже одного раза в месяц посещать заключённых, следить за правильностью их содержания, выслушивать их жалобы… Предчувствую большие неприятности в связи с этим. Хорошо, хоть охрана заключённых поручается жандармам, а не крепостному караулу.

– Прибывшая женщина больна и требует лечения в госпитале, – доложил старший конвоир.

Фирсов недовольно нахмурился.

– Не успела приехать и уже предъявляет требования. Никакого госпиталя у нас в крепости нет. Есть только полковые околотки.

– По-моему, с этой публикой нечего церемониться. Отправить всех на форт. Больной дадим отдельный каземат. Для лечения пошлём фельдшера, – предложил Саблин.

– Направим к ней Спиртова, пусть посмотрит, что с ней, – решил полковник.

– Так что у неё чахотка. Велено держать особо от других арестантов, – сказал конвоир.

– Ей особое питание нужно, – произнёс Фирсов.

– Этого ещё недоставало! Будем кормить из солдатского котла. Остальное пусть достаёт сама, – презрительно сморщился Саблин.

– Короче, вы предлагаете уморить её голодом. Так я вас понял? – пристально взглянул на него полковник.

– Как её ни корми, она всё равно скоро умрёт. От плохого питания, конечно, скорее. Ну, да это для неё же лучше, – цинично заметил Саблин.

– Может, её отправить в лазарет к Спиртову? – предложил Фирсов.

– Для охраны придётся назначить четырёх солдат и двух жандармов. Игра, как говорится, не стоит свеч, господин полковник, – пояснил ротмистр.

– Дело ваше! – пожал плечами Фирсов.

Саблин всего пять лет работал в жандармерии. Весь 1905 год он служил в московской охранке и приобрёл известный опыт в розыскной работе. Будучи от природы не очень сообразительным, он не блистал собственной инициативой, но зато отличался особой старательностью при исполнении приказов начальства. За это качество он и был направлен на самостоятельную должность в Керченскую крепость.

Прибытие сюда политических заключённых открывало перед ротмистром широкие возможности быстрого продвижения по службе, и он решил использовать эти возможности как можно лучше.

Худощавый и сутуловатый, с жидкими светлыми волосами и потасканным лицом, Саблин производил впечатление пожилого человека, хотя был ещё сравнительно молод – недавно ему стукнуло тридцать лет. Он всюду совал свой нос, выискивая крамолу. Перед начальством Саблин раболепствовал, с подчинёнными держался грубо, надменно. В крепости его не любили, и этому в значительной степени способствовала его жена – сплетница и большая интриганка.

– Не желаете ли, господин полковник, лично познакомиться с доставленными арестантами? – справился Саблин у Фирсова.

– Хорошо, я сейчас подойду, – ответил полковник.

Ротмистр вышел к заключённым, остановился посредине комнаты и, заложив руки за аксельбанты, резким тоном отчеканил:

– Советую вам хорошенько запомнить, что вы прибыли сюда не для развлечения или отдыха, а для отбытия положенного наказания за совершённые вами тяжкие преступления. Вот инструкция о порядке содержания вас в заключении. Ознакомьтесь хорошенько с нею. Я буду строго её придерживаться и никаких поблажек не допущу.

– Поблажек не надо, но издеваться над собой не позволим, – спокойно возразила ему Коссачёва. Она сразу обращала на себя внимание своим редкой красоты лицом, тонким и бледным. Серые глаза смотрели строго и спокойно из-под пушистых тёмных бровей. Чёрный платок не закрывал тёмных, припорошенных лёгкой сединой волос.

– Советую вам не умничать! Я буду точно придерживаться инструкции и заставлю вас делать то же самое, – резко ответил ротмистр.

– В ваших советах мы не нуждаемся! – произнёс тщедушный на вид учитель Вонсович, поглаживая рукой свою седеющую шевелюру.

Ротмистр вспыхнул и строго проговорил:

– За нарушение инструкции буду сажать виновных в тёмный карцер.

– Спокойно, господин ротмистр, – прозвучал за спиной Саблина уверенный, насмешливый голос. Саблин, резко обернувшись, встретился взглядом с умными, чуть прищуренными в лучиках-морщинках глазами немолодого человека в короткой тёплой куртке. – Не пугайте, мы не из трусливых.

– Посмотрим, какова твоя храбрость.

– Нашёл чем пугать, – всё так же с издёвкой спокойно продолжал рабочий.

– Для начала отправлю тебя на неделю в подземный карцер! – обозлился Саблин.

– Товарищ Климов, – улыбнулась рабочему женщина, – мне кажется, что наш жандарм верен своему сословию.

– Молчать! – прикрикнул Саблин.

В это время вошёл Фирсов. Ротмистр доложил ему:

– Не успели появиться у нас, как начинают дерзить.

– Вынужден предупредить вас, господа, что мы строго будем руководствоваться инструкцией, полученной из Петербурга. Надеюсь, и вы её будете соблюдать, и тогда у нас не возникнет никаких недоразумений, – обратился к заключённым полковник.

Его благожелательный тон произвёл хорошее впечатление на заключённых, и уже не так резко, как Саблину, были заявлены претензии о питании, бане, враче. Выслушав их, Фирсов обещал удовлетворить всё, что не будет идти вразрез с инструкцией.

Адъютант доложил о прибытии доктора Спиртова и его заместителя по лазарету.

– Вот вашу претензию о враче мы и удовлетворили, – обратился Фирсов к Коссачёвой и приказал Спиртову осмотреть больную.

После осмотра доктора пришли к выводу, что здоровье Коссачёвой плохое, и что ей необходимо, прежде всего, усиленное питание и пребывание на свежем воздухе. Иначе туберкулёз быстро сведет её в могилу.

– Госпожу Коссачёву нельзя помещать в сырой каземат. Это равносильно вынесению ей смертного приговора, – объявил Спиртов.

– Она прибыла сюда не для поправки своего здоровья, а для отбытия наказания как государственная преступница, – возразил было Саблин.

– Истязать больную мы не имеем права. Временно придётся поместить Коссачёву при штабе. Зарешетим окно в одной из комнат, установим пост около её двери и попробуем подлечить. Остальных заключённых немедленно переправить на форт Тотлебен, – распорядился Фирсов.

Спиртов осмотрел и четырёх заключённых мужчин. Жандармы по очереди называли их фамилии, и врач начинал их выстукивать, выслушивать, мять. Здоровье всех, хотя и было ослаблено тюремным заключением, но серьёзных опасений не внушало.

– При нормальном питании выдержат заключение в каземате, – высказал своё мнение Спиртов.

Так Спиртов одним из первых узнал о появлении в крепости политзаключённых, а также их фамилии.

Вернувшись из крепости, доктор тщательно побрился, надушился, надел новый китель и объявил, что едет в городскую больницу на консультацию. Побыв в больнице не больше четверти часа, Спиртов направился в знакомый ему домик в рыбацком пригороде, где проживал его страдавший запоем пациент. Там он снова, будто случайно, встретился с Павлом Тимофеевичем, и в беседе, между прочим, назвал ему фамилии прибывших узников и рассказал о состоянии их здоровья.

В тот же вечер в принесённой из роты папке для подписи бумаг Борейко обнаружил список доставленных сегодня в штаб крепости политических заключённых. В нём все они были перечислены с указанием года рождения, постоянного места жительства, профессии, статей закона, по которым привлекались к ответственности, мер наказания и какой срок они уже отбыли.

Штабс-капитан сразу понял, что Савельев счёл нужным поставить своего командира в известность, кто прибыл в крепость для отбытия наказания.

Ольга Семёновна переписала список, а на следующее утро, возвращая Савельеву папку с бумагами, Борейко для вида сделал ему замечание за то, что в папке оказался не относящийся к его деятельности список.

– Виноват, вашскородие! Вечером был в штабе крепости и случайно захватил со своими бумагами и этот список, – оправдывался Савельев.

Когда Ольга Семёновна вскоре встретилась с Волковым, у того на руках были сведения о политзаключённых, полученные накануне из Екатеринодарского областного комитета РСДРП. Привез их в Тамань екатеринодарский подпольщик Сухинин и передал Гойде. Оказалось, что Коссачёва и Климов были большевиками, старыми партийными работниками. О Вонсовиче сообщалось, что он в своих политических взглядах больше симпатизировал меньшевикам. Студенты Окуленко и Тлущ принадлежали к партии социал-революционеров. Было известно также, что Климов входил в число руководителей декабрьского восстания в Москве, затем возглавлял крупную подпольную организацию в Петербурге, что Коссачёва тоже участница декабрьского восстания в Москве, в последнее время работала в бюро по доставке оружия и нелегальной большевистской литературы из-за границы.

– Прежде всего, нам нужно установить связь с Коссачёвой и Климовым и наладить их общение с внешним миром. Они должны как можно скорее узнать, что партия не забывает о них. Это ободрит их, придаст им сил. Надо усилить питание Коссачёвой, поддержать её здоровье. Коссачёвой и Климову, возможно, придётся бежать. Пронюхай царская охранка, кто они такие, и им не избежать смертной казни, – сказал Волков.

– Пока что я не представляю себе, как можно будет связаться с ними. Их охраняют жандармы, – промолвила задумчиво Ольга Семёновна.

– Присматривайтесь, изыскивайте способы войти с ними в связь. Мы тут тоже будем думать. Может, и вам в крепости что-либо удастся придумать, – посоветовал Волков.

– Пётр, простите меня. Я не сказала вам очень важного: Валя кланяется вам. Она умница. Держится хорошо. Мы часто видимся – она аккуратно носит мне молоко, – сказала Ольга Семёновна.

Волкову ещё до этого очень хотелось спросить о Вале, узнать, как ей живётся в крепости, как она привыкает к сложной и опасной новой работе, но он не решался начать этот разговор, считая его сугубо личным. Привет, переданный от любимой девушки, согрел его душу радостным теплом и залил щёки лёгким румянцем. Поблагодарив Ольгу Семёновну за весточку от Вали, он в свою очередь попросил передать привет и ей.

Вечером, в первый же день пребывания политзаключённых в крепости, Саблин вызвал к себе прибывшего с ними студента Тлуща – высокого роста, с обезображенным многими шрамами лицом и быстро бегающими бесцветными глазами. Этот человек производил неприятное впечатление.

Внимательно всматриваясь в лицо Тлуща, Саблин приступил к допросу:

– Так вы и есть тот самый Пернатый, о котором мне сообщает московское охранное отделение?

– Так точно, господин ротмистр. Это моя кличка по московской охранке, но я не еврей, а чистокровный русак, и только для конспирации принял такую фамилию.

– Что вы успели выяснить за время совместного пребывания с арестантами?

– Пока ничего. Коссачёва и Климов чрезвычайно осторожны и опытны в вопросах конспирации. Ко мне как к эсеру относятся недоверчиво.

– Насколько мне известно, вы ведь не новичок в розыскной работе?

– Так точно, господин ротмистр! Это я провалил организации на заводах Леснера и Парвиайнена в Петербурге, Бромлея и Гужона в Москве, Лильпопа в Варшаве. Ну и ещё немало других! – не без бахвальства сообщил Тлущ.

– Почему же вам не удаётся выяснить личности прибывших в Керчь арестантов? – усмехнулся Саблин.

– Отчасти виновато московское отделение. Оно заставило меня выступать в роли эсера-боевика, как выступал я и раньше. А тут все, за исключением студента Окуленко, принадлежат к эсдекам и относятся к эсерам настороженно. Я просил в Москве разрешения работать под эсдека. Но мне не разрешили, опасаясь провала, если я встречусь с кем-либо из ранее знавших меня эсеров, – пространно объяснил Тлущ.

– Надо быстрее сблизиться с арестантами. Вызвать их расположение – ваша первая задача. В этом я вам помогу: посажу в один карцер с Климовым, затем с Вонсовичем и Окуленко…

– Так вы сразу провалите меня!.. Когда мне понадобится по работе, я буду дебоширить. Вот тогда и сажайте меня в карцер с кем-либо. Очень прошу вас иногда сажать меня в одиночку, давать отдых от тюремного режима и главное – усилить моё питание. Иначе я скоро протяну ноги, – попросил Тлущ.

Саблин с некоторым раздражением слушал своего нового подчинённого, дававшего ему урок конспирации. Тлущ заметил это.

– Прошу, господин ротмистр, не обижаться! Это необходимо для нашей общей цели. Чую, что здесь нас ждёт много интересного и совершенно неожиданного, – сказал он интригующе.

Ротмистр признал его доводы убедительными и уже мягче проговорил:

– Время от времени мы будем с вами встречаться с глазу на глаз и беседовать. Только смотрите, не провалитесь сами. Вы по ночам не разговариваете?

– Избави бог! Днём и ночью нем как рыба.

– Итак, основное внимание вы уделяете Коссачёвой и Климову, но не упускайте из виду и других арестантов. Через них тоже можно будет многое выведать. Сумейте только войти к ним в доверие.

– Приложу все силы, господин ротмистр, – пообещал Тлущ.

Связь с Коссачёвой подпольщикам удалось установить раньше, чем они предполагали. Она болела, Держалась при штабе, и для ухода за ней понадобилась женщина. Сначала хотели нанять кого-либо из жандармских жён, проживавших в крепости. Но малая оплата – пять рублей в месяц – и уход за чахоточной никого не привлекали.

Однажды, принеся молоко Фирсовым, Валя как бы невзначай спросила у жены полковника, что за арестантка помещается при штабе крепости.

– Политическая, к тому же тяжелобольная. Никто не хочет ухаживать за ней. Боятся заразы и ответственности. Может, ты, Мотя, возьмёшься? – предложила полковница.

Девушка задумалась, чтобы не выдать своего волнения.

– Много работы-то? – справилась она.

– Да нет, совсем немного: утром убрать комнату, помочь в чём надо больной, постирать бельё, поштопать, принести обед. Весь день и вечер свободны.

– А платят-то сколько?

– Оплата, конечно, невелика – всего пять рублей. Но ведь и они на полу не валяются.

– Спрошу у мужа, разрешит ли, – нерешительно ответила Валя.

На следующий день она согласилась и с запиской от Фирсова направилась к Саблину. Ротмистр подробно расспросил, откуда она родом, где проживала последнее время, потребовал паспорт.

– При муже я, Ваше благородие. В его паспорт и вписана, отдельного паспорта у меня нет, – смущённо бормотала Валя.

– Проверю, узнаю, с твоим мужем поговорю. Быть может, он и не позволит тебе ухаживать за ней! – сказал Саблин.

Вскоре мастеровой Гордеев был вызван в крепостное жандармское управление. Тщательно побритый, в новом костюме, Блохин предстал перед Саблиным.

– Отставной старший унтер-офицер лейб-гвардии Семёновского полка Ерофей Гордеев по вашему приказанию прибыл, – лихо отрапортовал он ротмистру.

– Здравствуй, Гордеев.

– Здравия желаю вашему высокоблагородию! – гаркнул Блохин.

– Твоя жена хочет поступить ко мне на работу надзирательницей при одной арестантке. Ты не возражаешь? – спросил ротмистр.

– Никак нет, вашскородие. При нашей бедности каждый рубль – богатство! – ответил Блохин.

– А ты сам не пошёл бы ко мне в жандармы? Из полка тебе дали прекрасную аттестацию: верный слуга царя и отечества. Положу для начала тридцать рублей в месяц, а затем можно будет и полсотни, – предложил Саблин.

Блохин почесал затылок.

– Боюсь я в жандармы идти! Того и гляди, из-за угла крамольные подстрелят, а у меня молодая жена, ребята будут. Хочется на них поглядеть, порадоваться…

– Ну в надзиратели к арестантам иди! Надзиратель только на службе ходит в форме, а вне службы в штатском.

– Подумать надо, с жинкой посоветоваться, Ваше высокоблагородие.

Через несколько дней Гордеев с женой были зачислены надзирателями при заключённых.

Когда Валя впервые пришла к Коссачёвой, та отнеслась к ней с недоверием.

– Здравствуйте, Лариса Игнатьевна! Назначена я вас обслуживать, помогать в чём надо. Зовут меня Мотей, а фамилия – Гордеева, – представилась девушка узнице.

– Здравствуйте! Кто вас назначил ко мне? – насторожилась Коссачёва.

– Ротмистр Саблин. Пять рублей положил мне в месяц. По бедности своей и согласилась.

Коссачёва испытующе посмотрела на загорелую девушку, на её оцарапанные ноги, обратила внимание на мозолистые руки, широкие и мускулистые. Мотя показалась ей простоватой деревенской девушкой, но веселые и хитроватые глаза её говорили, что она далеко не так проста, как казалось.

– Вы замужняя? – поинтересовалась Коссачёва.

– Что?.. Замужняя… Муженёк у меня в мастерских работал, а теперь тоже в надзиратели к арестантам пошёл, – запнувшись, ответила Валя.

– К арестантам… это значит – к нам, политическим заключённым? Он жандарм?

– Нет… Нет! Он тюремным надзирателем около заключённых, – пояснила Валя.

– Нечего сказать, хорошее супружество – муж и жена тюремщики! – поежилась Коссачёва.

Девушка вспыхнула.

– Нужда заставляет, – вздохнула она, спохватившись. – Как могу, буду вам помогать во всём. Да и жалко мне вас – молодая, красивая, а в тюрьме… и кровью харкаете!

– А твой муженёк такой же сердобольный? – спросила насмешливо Коссачёва.

Валя промолчала.

– Вы, конечно, можете меня не любить, потому как я надзирательница, – наконец сказала она. – Но только я вам добра хочу. И всё вам буду делать, что вы попросите. Только вы уж меня не подводите. Ругайте меня, жалуйтесь ротмистру, будто я вас в строгости держу, тогда господин Саблин будет мною доволен, может, денег прибавит.

Кто-то сильно застучал в дверь. Коссачёва вздрогнула и недовольно окликнула:

– Кто это там ломится?

– Ротмистр Саблин! – послышалось из-за двери.

– Подождите, я не одета, – ответила узница, продолжая сидеть у окна.

Валя удивленно смотрела на Коссачёву, так бесстрашно дурачившую жандарма. Стук повторился.

– Дайте же мне привести себя в порядок! – бросила Коссачёва.

Но Саблин уже потерял терпение. Взбешенный задержкой, он рванул и широко распахнул дверь.

– Марш отсюда! – скомандовал он Вале и обернулся к заключённой. – Запомните, я не намерен торчать под вашей дверью по часу. Это невежливо с вашей стороны.

– Уж лучше бы вы помолчали о вежливости, господин ротмистр! Воспитанные люди прежде всего здороваются, справляются о самочувствии больного, – едко заметила Коссачёва.

– Прекратите нравоучения! Не забывайте, что вы – государственная преступница! – крикнул Саблин.

– При всем желании об этом невозможно забыть уже по той простой причине, что мне приходится терпеть ваше присутствие и вести с вами разговоры, которые отнюдь не доставляют мне удовольствия, – насмешливо проговорила Коссачёва.

– Равно как и мне! – нервно передёрнул губами ротмистр и окинул взглядом комнату. – Ну, как работает Мотя?

– Ваша Мотя страшная грязнуля и грубиянка, – заявила Коссачёва.

– Мы совсем не обязаны содержать для вашего обслуживания особого человека. Поэтому советую вам умерить свои капризы. Вот перебросим вас в форт, тогда узнаете, как капризничать, – желчно проговорил жандарм.

– Оставьте ваши угрозы! Я многое испытала уже, и если бы не болезнь, то, поверьте, ничего не требовала бы от вас, – отвернулась Коссачёва.

Саблин, взглянув на дверь, позвал:

– Гордеев, поди сюда!

Блохин мгновенно появился в двери и, «пожирая» глазами начальство, спросил:

– Чего изволите, вашскородие?

– Всыплешь своей жене за плохую уборку помещения! – распорядился Саблин.

– Слушаюсь, вашскородие! – ответил Блохин.

Ротмистр сердито хлопнул дверью и вышел.

– Матрёна, подь сюда! – позвал «жену» Блохин.

Валя робко вошла в комнату и остановилась у двери.

– Почему в комнате грязь? – накинулся на неё «муж». – Сполняй службу честно и правильно, как я. Чтобы никаких на тебя не слышал жалоб! Поняла?

Распекая «жену», Блохин весело смотрел на Коссачёву и вопреки своим словам добродушно улыбался. Коссачёва сначала была поражена столь неуместной улыбкой, затем, пристальнее вглядевшись в лицо надзирателя, вдруг вся просияла.

– Неужели это вы, Филипп Иванович? – прошептала она, не веря своим глазам.

– Я… и не один.

Она шагнула к нему, протянув руки. И верно, упала бы, если бы Блохин не подхватил её за плечи.

– Товарищ Страхова, Клавдия Васильевна, милая вы моя, хорошая, здравствуйте, – тихо говорил он.

– Дорогой товарищ, если бы вы знали, как я рада увидеть вас… Жив, здоров и вместе с нами, как тогда на Пресне. Не забыл? Ну, конечно, разве это забудешь… – Она села на свою жёсткую тюремную койку, не отрывая сияющих глаз от Блохина и Моти.

– Клавдия Васильевна, – Блохин сжал поданную ему тонкую руку Клавы. – Товарищи просили передать: крепитесь, скоро будет свобода. А сейчас мне надо идти. Кругом уши и глаза. Надо быть осторожным. При первой возможности извещу Ивана Герасимовича. А вы поостерегитесь. Не дай бог пронюхают, тогда провал – страшно подумать!

Блохин приоткрыл дверь в коридор и закричал:

– Нечего из себя благородную ставить… Требования ещё предъявлять вздумала. Я тебе предъявлю – своих не узнаешь… А ты, Матрёна, построже. Не забывай, что господин ротмистр приказывали.

Каждое утро Валя приносила Фирсовым молоко, заходила в комнату Коссачёвой, делала уборку. Обычно в это время узницу под конвоем жандарма выводили на двор или в сад около дома, где она сидела на скамеечке, греясь в осенних лучах солнца. Она любовалась синей гладью моря, темневшим на горизонте Таманским берегом, белеющими в проливе парусами рыбачьих лодок и полётом легкокрылых вольных чаек.

Пригревшись на солнце, Коссачёва вспоминала недавнее прошлое – лесистую, болотистую Литву, бедные пограничные деревеньки, где она – Клава Страхова – работала для вида учительницей. Вспоминались ночные явки товарищей, доставлявших из-за границы литературу и оружие. Несколько раз по поручению Центрального Комитета РСДРП она сама выезжала в Швейцарию, где помогала Владимиру Ильичу Ленину готовить посылки с газетами, журналами и брошюрами. Сколько раз с риском для жизни она доставляла их в Литву, а оттуда – в Петербург.

Годы напряжённой, полной ежеминутных опасностей жизни сильно утомили её, но она не думала об отдыхе.

В прошлом году во время пребывания в Питере её схватили на одном из подпольных собраний. Вёл его Иван Герасимович, вернувшийся в Петербург: вина механика Крылова не была доказана, и опасный большевик Иван Герасимович таким образом получил разрешение свободного выезда из Красноярска. К счастью, у них были паспорта на чужое имя, и жандармам так и не удалось установить их настоящих фамилий.

И вот теперь некая Лариса Игнатьевна Коссачёва отбывала в Керчи по приговору суда пятилетнее заключение в крепости за участие в подпольном собрании РСДРП.

Мысли её не раз возвращались к Вале. Недавно в разговоре с этой милой девушкой Коссачёва спросила о Волкове. И тут вдруг «жена» Гордеева зарделась как маков цвет и радостно улыбнулась:

– Как же! Знаю… Даже очень, очень хорошо знаю… Ведь это… мой жених!

И Блохин, и невеста Волкова, и, возможно, другие – те, кого ещё не знала Коссачёва, проникли в крепость по заданию партии, рисковали своей свободой, а может быть, и жизнью – ради неё, ради её друзей, как некогда рисковала и она сама. Каких же мужественных людей сплотила партия!..

Так прошло около месяца. Коссачёва за это время заметно поправилась, стала ещё более подвижной, и Саблин всё настойчивее требовал у Фирсова её перевода на форт, где уже давно находились остальные узники.

Глава 11

Форт Тотлебен располагался на возвышенности в юго-западном секторе крепости. Он входил в общий периметр крепостной территории, но отделялся от остальной части рвом и высоким валом. Построенный в 1857–1858 годах, вскоре после окончания Севастопольской кампании[53], форт имел весьма разветвлённую систему подземных сооружений – минных галерей, складов и казематов. Они глубоко уходили в землю, Располагаясь друг над другом в несколько этажей.

В этих подземельях находились пороховые и снарядные погреба, провиантские склады, рассчитанные на весь гарнизон крепости. Имелись и надземные казармы, но сейчас они использовались под склады и помещения для караульных частей.

Оборонительные сооружения состояли из нескольких батарей и капониров с обширными казематами.

С крепостью форт сообщался через специальный тоннель, сделанный в валах и прикрытый массивными железными воротами. Около ворот размещались караульное помещение и гауптвахта.

В самой отдаленной от ворот и караульного помещения части форта находилась артиллерийская лаборатория, окружённая высоким земляным валом. Она занимала два смежных, соединённых между собою каземата, окна которых выходили в небольшой квадратный двор, отделённый от ближайших построек высоким валом. Вход снаружи в лабораторные казематы прикрывался двойной броневой дверью. Эти предосторожности были приняты на случай возможных взрывов.

Лаборатория уже длительное время пустовала, и именно здесь было решено поместить заключённых вместе с тюремной стражей. Окна зарешётили, сделали на зиму вторые рамы, казематы почистили, побелили, установили железные печки, после чего Саблин счёл, что помещение вполне подготовлено для содержания заключённых, хотя в действительности казематы плохо вентилировались, и в них всегда ощущалась сырость.

Поскольку Коссачёва временно содержалась при штабе крепости, в лаборатории поместили только мужчин, по двое в каземат.

В Керченскую крепость заключённые попали из разных городов, были осуждены на различные сроки и главное – принадлежали к различным партиям. Познакомились они только по пути в крепость и поэтому почти ничего не знали друг о друге.

Различие политических взглядов, образовательного уровня и возраста, конечно, не способствовало сближению заключённых. Тюремное ведомство хорошо учитывало всё это, направляя их для совместного отбытия наказания.

В первые же дни пребывания в крепости узники избрали старосту. Общий выбор пал на Вонсовича, и ему поручили все сношения с Саблиным. Заботы по мелкому оборудованию помещения взял на себя Климов. Студенты обязались наладить связь с внешним миром, что было едва ли не самой трудной задачей.

Единодушную поддержку получило решение потребовать к себе начальника жандармского управления и добиваться от него бесперебойного получения почты, а также газет, журналов и книг из крепостной библиотеки. Но Саблин не явился. На требования заключённых он не обращал ни малейшего внимания.

Кроме дежурных надзирателей, никто не имел права заходить в бывшую лабораторию. Даже дежурному по крепостным караулам и караульному начальнику на форту не разрешалось этого.

…Стоял солнечный, довольно тёплый октябрь. Пользуясь каждым погожим днём, заключённые стремились возможно больше времени проводить на воздухе, хотя гулять приходилось лишь по небольшому дворику и то под надзором. Жандармам и надзирателю тоже не улыбалось дежурство в полутёмном каземате, и они тайком от Саблина разрешали более длительные прогулки.

Где и когда узники не обнадёживали себя мыслью о возможности побега? Узники Керченской крепости, конечно, тоже жили этой надеждой. Климов тщательно осмотрел оконные решётки изнутри и снаружи и убедился, что даже общими усилиями их едва ли можно вырвать из стены. Ничего утешительного не дало также знакомство с двориком для прогулок. До высоты трёх с лишним метров он был обложен камнем на цементирующем растворе. От времени камни и раствор настолько схватились друг с другом, что представляли единый монолитный кусок. Нечего было и думать о разрушении стены. Выше камня начиналась земляная насыпь высотою более двух метров. Таким образом, дворик представлял колодец глубиною в пять-шесть метров, по дну которого и гуляли заключённые. Солнце лишь ненадолго заглядывало сюда и быстро скрывалось за земляными валами. Студенты предложили во время прогулки напасть на стражу, обезоружить её и бежать.

– Куда бежать? – насмешливо спросил Вонсович. – Мы даже приблизительно не знаем, где находится выход из форта. Кругом часовые, и выбраться отсюда незамеченными никогда не удастся. Я, например, отказываюсь от такого нелепого предприятия, – отверг он предложение студентов.

– Бежать надо или всем или никому, – сказал ему Тлущ. – Если вы останетесь здесь, а мы убежим, вас всё равно привлекут к ответственности за пособничество побегу.

– Что же будет причитаться за это? – спросил Вонсович.

– Года два-три каторжных работ или одиночного заключения, – ответил Тлущ.

– Глупо даже думать о таком побеге! – заметил Климов.

– Что же вы предлагаете? – обернулся к нему Тлущ.

– Решительно ничего.

– Ну, а мы с коллегой Тлущом попытаемся воспользоваться первым благоприятным случаем для индивидуального побега, – заявил со свойственной ему возбуждённостью Окуленко, широкоплечий юноша с худощавым лицом и резкими движениями.

Он учился в Киевском политехническом институте, принял участие в неудавшемся покушении на киевского губернатора и был осуждён к десяти годам тюремного заключения, но по амнистии получил семь лет содержания в крепости. Его заветной мечтой теперь было бежать за границу и там закончить высшее образование. Обо всём этом он откровенничал с Тлущом, а тот не замедлил раскрыть его замыслы начальнику крепостного жандармского управления.

Не добившись от Саблина удовлетворения своих требований, заключённые написали жалобу прямо коменданту крепости, но жандармы категорически отказались передать эту жалобу по назначению.

– Не имеем права этого делать! – твердили они. – Можем представить бумажку только их высокоблагородию ротмистру Саблину.

Когда их спрашивали, почему нет писем от родных, следовал один и тот же ответ:

– Их высокоблагородие велел вам передать, что писем никому не поступало.

Наконец Окуленко не выдержал и изругал дежурных жандармов. В наказание Саблин распорядился посадить его в тёмный карцер. Где помещался этот карцер – никто не знал, и все решили, что студента перевели на гарнизонную гауптвахту.

– Надолго посадили его? – спрашивали заключённые у жандармов.

– Их высокоблагородие сказали: пущай посидит, а там увидим, как он будет вести себя в карцере.

Прошло около недели, но никаких сведений об Окуленко не поступало. По-прежнему никто из начальства не заходил и в лабораторию.

– Представляю, как мои родные беспокоятся обо мне, – с деланной грустью вздыхал Тлущ. – Мой отец служит в банке, имеет довольно обширные знакомства среди деловых кругов, а вот ничем не может помочь…

– Здесь больше помогло бы знакомство с высшим чиновничеством, – заметил Вонсович и печально усмехнулся: – У меня никого в верхах нет. Есть жена – учительница и трое детей. Бьются, бедняги, чтобы не помереть с голоду. Хорошо ещё, если Аня работает. Могут и уволить как жену государственного преступника. У нас на расправу коротки.

Он болезненнее других переживал подневольное положение, постоянно с глубоким беспокойством думая о судьбе своей семьи.

Прошла ещё неделя, а Окуленко не возвращался. Его отсутствие всё больше тревожило заключённых.

– Надо полагать, ему понравился карцер, не торопится сюда возвращаться, – подшучивал Тлущ.

Однажды нежданно-негаданно в лаборатории появился крепостной поп: рыжегривый жилистый мужчина лет сорока пяти с выпуклыми раскосыми глазами. Вошёл поп прямо в пальто, калошах, не снимая шапки.

– Мир дому сему! Как пастырь духовный всех живущих в крепости – пришёл навестить и вас, – промолвил он, осеняя крестом каземат.

Никто не ответил на его приветствие. Климов демонстративно отвернулся к окну. Тлущ, выдававший себя за еврея, сделал вид, что приход православного попа к нему не относится, а Вонсович, сумрачно взглянув на вошедшего, спросил:

– Что вы забыли здесь, господин священник?

– О ваших душах вспомнил и пришёл в сию юдоль печали и страданий, – высокопарно ответил поп.

– Есть пословица: незваный гость хуже татарина, – вмешался в разговор Климов и добавил насмешливо: – Нашли бы вы, отче, для прогулок подальше переулок!

Поп покраснел от злости, метнул в сторону Климова ненавидящий взгляд, затем, с трудом сдерживая гнев, сказал старшему жандарму:

– Зайдешь в церковь, дам одну икону сюда. Ну и евангелие с молитвенником получишь для этих грешников. А вы, – уставился он на заключённых, – одумайтесь, и тогда просветит господь бог вас своей премудростью и ниспошлёт мир вашим мятущимся душам.

– Избавьте нас, господин священник, от этой комедии, – возмутился Вонсович.

– Богоотступник! Да как ты смеешь бога гневить?! – крикнул поп на учителя.

– Убирайтесь вон! Довольно паясничать! – презрительно бросил Тлущ.

– А ты кто? Иудей? – прищурился поп.

– Так точно, Ваше высокопреподобие, – подтвердил жандарм.

– Проклинаю аки предателя и мучителя нашего господа бога Иисуса Христа! Доложу о сём издевательстве над духовною особой в штабе крепости! – пригрозил разбушевавшийся пастырь и торопливо покинул каземат.

Об этом происшествии поп наябедничал жене коменданта, та сообщила мужу.

Генерал Шредер был лютеранин и церковными делами мало интересовался, зато хорошо запомнил, что один из заключённых – еврей – оскорбил священника. Вызвав к себе Саблина, генерал приказал арестовать Тлуща на месяц с содержанием в тёмном карцере. Остальных узников велено было на две недели перевести на хлеб и воду.

Таким образом Тлущ, так же как и Окуленко, исчез из каземата. На время Климов и Вонсович были избавлены от провокатора.

Глава 12

В начале ноября норд-ост сменился зюйд-вестом. Тёплый ветер приволок с собой хмурые тучи и сырость. Надоедливо моросили дожди. Море выглядело грязновато-серым, угрюмым.

От скудного питания и затхлого воздуха сырого каземата у Вонсовича обострился катар желудка и печени. Он почти ничего не мог есть. Прибывший по настоянию Климова врач предписал учителю строгую диету – только белый хлеб и куриное мясо, но Саблин не улучшил питания.

Как-то в каземате, где помещались дежурные жандармы, появились сапёры и начали сооружать кирпичную перегородку, разделявшую каземат до самого потолка.

Жандармы категорически запрещали сапёрам заглядывать в соседний каземат – к заключённым, которых теперь целыми днями держали взаперти. Короткие прогулки разрешались лишь рано утром, до прихода солдат, или вечером, после окончания работ.

Вскоре перегородка с дверью в ней была закончена. Её оштукатурили, побелили и после уборки нового помещения туда из штаба крепости перевели Коссачёву.

Узнав, кто находится рядом, Вонсович тотчас начал перестукиваться через стенку по тюремной азбуке. Коссачёва не ответила, помня слова Блохина и опасаясь провокации.

До перевода на форт Коссачёва с разрешения начальника штаба пользовалась газетами и журналами и была в курсе политической жизни страны. Теперь она попала на одинаковое положение с остальными заключёнными.

Однажды на форт пришёл Фирсов проверить, как содержатся узники. Прежде всего он навестил «свою поднадзорную» – Коссачёву.

– Я здесь оказалась одна женщина среди мужчин, – пожаловалась она ему. – Это стесняет меня, и я чувствую себя заключённой вдвойне. Разрешите Моте побольше бывать со мной. Я к ней очень привыкла. Пусть она приносит мне обед, берёт бельё для стирки, и – наконец, надо же мне мыться.

– Хорошо, я договорюсь об этом с Саблиным, – пообещал Фирсов.

От Коссачёвой Фирсов зашёл и в соседний каземат, увидев там только двоих заключённых, он спросил, куда же девались Тлущ и Окуленко.

– По приказанию их высокоблагородия ротмистра Саблина переведены на карцерное положение за дерзость и грубость, – доложил жандарм.

– Окуленко уже около месяца в карцере, а Тлущ – больше двух недель, – заявил Климов.

– Я этого не знал и сегодня же разберусь, в чём тут дело, – сказал Фирсов и обратился к Вонсовичу: – Мне докладывали о вашей болезни. Был у вас Спиртов? Что предписал?

– Диету, а как я могу её соблюдать? – пожал плечами учитель.

– Вы получили деньги за время пребывания у нас?

– Ни денег, ни писем, никаких вестей извне никому не было. Хотя я больше чем уверен, что получались письма и, возможно, деньги на моё имя, – ответил Вонсович.

– Пришлю Саблина. Пусть он разберётся со всеми вашими претензиями, – сказал Фирсов и ушёл.

На следующий день появился Саблин. Он сразу набросился на стражу за то, что она позволяет заключённым стучать в стенку. Затем он приказал перевести Коссачёву в другую половину каземата, не соприкасающуюся с соседним.

Коссачёва отказалась подчиниться этому распоряжению.

– Применю силу, прикажу вас на руках перенести! – пригрозил ей ротмистр.

Коссачёва в знак протеста легла на койку и закрыла голову подушкой. Обозлённый Саблин рывком сбросил подушку на пол. Тогда Коссачёва вскочила на ноги и, оттолкнув жандарма, крикнула:

– Убирайтесь немедленно отсюда! Оставьте меня в покое!

Её крик был услышан за стеной. Вонсович и Климов начали изо всех сил дубасить в дверь, соединяющую казематы.

Это отвлекло Саблина от Коссачёвой. Вместе с дежурным жандармом ротмистр бросился к мужчинам, но едва он шагнул в их каземат, как перед ним выросла фигура Климова. Рядом с ним, трясясь от негодования, стоял Вонсович.

– Как вы смеете издеваться над больной женщиной?! – фальцетом кричал учитель.

– Это бунт! Вызвать сюда караульных солдат! – выпучив глаза заорал Саблин, пятясь к двери.

На помощь ему бросился унтер. Он на ходу пытался выхватить наган из кобуры, но тут из своего каземата выбежала Коссачёва и швырнула ему в глаза горсть соли. Пока ослеплённый жандарм протирал глаза, Коссачёва овладела наганом и, сильно ткнув стволом в грудь жандарма, щёлкнула курком. Эффект получился совершенно неожиданный. Жандарм охнул и повалился на пол. От страха с ним случился обморок. В этот момент мимо него, как оглашенный, промчался Саблин.

Коссачёва вошла в мужской каземат. На полу в обмороке лежал Вонсович, около него стоял Климов.

Голова учителя была сильно запрокинута назад, и его редкая бородка рыжим клинышком торчала вверх. Лицо посинело, глаза закатились. Коссачёва склонилась над ним и, намочив носовой платок, приложила к его лбу. Наклонившись к учителю, Климов услышал тихий шёпот Коссачёвой:

– Я должна сказать тебе важное: надзиратели Мотя и Гордеев…

За дверью раздался топот бегущих ног, и в каземат ворвались трое караульных солдат с винтовками, со штыками наперевес. Увидав женщину, они оторопело остановились, не зная, что им делать.

Вонсович начал приходить в себя.

– Что со мной?.. Где я? – слабо простонал он, приподнимаясь на локте.

Климов помог ему подняться и лечь на топчан. Солдаты с минуту постояли в нерешительности, затем, думая, что всему виной Климов, кинулись на него и начали избивать прикладами. Отбиваясь от них попавшим под руку поленом, Климов отодвигался в угол.

– Коли его штыком! – скомандовал подоспевший Саблин.

– Опомнитесь, что вы делаете? Трое на одного безоружного! – бросилась к Климову Коссачёва и, заслоняя его собой, схватила солдат за руки. – Остановитесь, подлые трусы!

Солдаты опустили штыки. Коссачёва стояла перед ними – высокая, стройная, гневная – и сдерживала их своим властным видом.

– Отвести бабу в другой каземат! – приказал Саблин солдатам.

Около своего каземата Коссачёва увидела всё ещё лежавшего на полу и охавшего унтера.

«Надо же было ему так напугаться, – подумала она с досадой. – Чего доброго, ещё отвечать за него придётся!»

В своём каземате она сняла платье, обмотала голову платком и, укрывшись одеялом, решила представиться тяжелобольной.

Через несколько минут появился караульный начальник – поручик с новой группой вооружённых солдат.

– Руки вверх! – заорал он, едва переступив порог каземата.

– Ради бога, поменьше шума! Я сейчас пережила столько ужасов… Нельзя же так бесчеловечно относиться к больным! – простонала Коссачёва.

Офицер недоверчиво посмотрел на неё и направился в соседнее помещение, оставив Коссачёву под присмотром солдата.

В мужском каземате он увидел лежавшего на топчане Вонсовича и склонившегося над ним Климова. Вид учителя был столь жалок, что вряд ли кому в голову пришло бы заподозрить его в причастности к имевшим место беспорядкам…

– Кто оскорбил жандармского офицера? – спросил поручик.

– По-моему, его никто не оскорблял. Это он вёл себя возмутительно по отношению к заключённой в соседнем каземате больной женщине, – спокойно объяснил Климов.

– А жандармского унтер-офицера кто ударил?

– Мы его даже не видели. Он не входил в наш каземат, – ответил Климов.

– А ты кто такой? – грубо спросил поручик.

– Нельзя ли повежливее, господин офицер? Без этого «тыканья»! – нахмурился Климов.

– Фамилию спрашиваю, скотина! – рявкнул офицер, подступая ближе.

Климов молча пожал плечами и отвернулся.

– Я тебя, мерзавца, научу, как мне отвечать, – схватил его за шиворот поручик, но тут же отлетел в сторону.

– Рукам воли, Ваше благородие, не давайте! – поправляя воротник, зло проговорил Климов.

Напуганный офицер гаркнул солдатам:

– Забрать этого негодяя, в карцер его!

Солдаты скрутили Климову руки назад и поволокли из каземата. Вонсович попытался было подняться с топчана, крикнул: «Не смейте!», но его оттолкнули с такой силой, что он свалился на пол и больно ударился головой о стену.

Отправив Климова в карцер, поручик вернулся к Коссачёвой и принялся допрашивать её, кто и при каких обстоятельствах избил жандармского унтер-офицера.

– Никто его не бил. Видела, как он ни с того ни с сего грохнулся, а почему – не знаю! – сообщила Коссачёва.

Ни солдаты, ни даже сам Саблин не знали толком, что и при каких обстоятельствах случилось с унтером. Прибывший на место происшествия Спиртов установил, что жандарма разбил паралич от чрезмерного волнения.

– Есть надежда на его выздоровление? – спросил Саблин.

– Очень мало, – сказал Спиртов и приказал санитарам отправить унтера в лазарет.

В связи с тяжёлой болезнью жандармского унтер-офицера Саблин решил перевести Гордеева на форт надзирателем.

Несколько дней спустя, возвращаясь домой со службы, Борейко нос к носу столкнулся с Блохиным, одетым в форму тюремщика. Если бы под штабс-капитаном неожиданно разверзлась земля, то он был бы меньше удивлен, чем теперь. Борейко остановился, подозвал его к себе.

– Что за маскарад? – тихо спросил он и тут же во голос загрохотал: – Как честь отдаёшь?! Доложишь начальнику команды, что я тебе сделал замечание. Понял?

– Так точно! – рявкнул Блохин. – Только ничему не удивляйтесь, Борис Дмитриевич! Так надо, – добавил он вполголоса.

– Смотри, Филя, не сорвись! – предупредил Борейко.

– Тяжело мне носить эту шкуру, но надо терпеть, Борис Дмитриевич.

– Пшёл вон, дурак! И следующий раз отдавай честь как следует, – прикрикнул Борейко.

Блохин по-уставному повернулся и пошёл своей дорогой.

Раз в неделю Саблин вызывал к себе Блохина и расспрашивал о поведении заключённых.

– Смотри за ними, Гордеев, в оба! – наставлял нового надзирателя ротмистр. – И жинка твоя пусть прислушивается. Я в долгу не останусь. Особенно присматривай за Климовым. Это опасный бунтарь. Со студентами будь поосторожнее. Коссачёва страсть занозистая баба. Но она подохнет от чахотки. Учитель должен скоро на свободу выйти. Чтобы он потом на воле не трепал о нас бог весть чего, его не трогай, а Климова бей сколько влезет. Я не выпущу его отсюда, засажу в подземелье, и пусть подыхает там. Никто вовек не сыщет и костей его!

Блохин внимательно выслушивал все эти наставления ротмистра, поддакивал, кивал в знак согласия головой. Сам же думал: «Эх ты, дубина стоеросовая, дальше своего носа ничего не видишь. Знал бы ты, что стоит на меня только взглянуть Ивану Герасимовичу, как он всё поймёт… И ни черта у тебя не выйдет, как ни старайся ты, жандармская морда!»

– Постараюсь, вашскородие! – гаркнул во всё горло Блохин и, повернувшись кругом, лихо пристукнул каблуками, вышел, почтительно притворив дверь.

«Ничего не скажешь, хорош, – одобрительно усмехнулся Саблин. – Есть ещё верные слуги. Однако, как говорят, на бога надейся, да сам не плошай. Хорош-то хорош, да я его маловато знаю. А тут дело наиважнейшее, промахнуться нельзя. Потому самое лучшее – засадить Климова в подземелье, в карцер. Оттуда не убежишь… Нутром чую – он штучка тонкая».

Глава 13

Как ни старался начальник крепостной почтовой конторы найти что-либо крамольное в письмах, поступавших в адрес Борейко, его поиски так и не увенчались успехом.

Носов попытался было установить, не пользуются ли корреспонденты Борейко каким-либо замысловатым кодом, но в конце концов убедился в беспочвенности и этого предположения. Словом, по письмам штабс-капитана нельзя было заподозрить в политической неблагонадёжности.

Появление в крепости политзаключённых раскрыло перед почтмейстером новое поле деятельности. Все письма, поступающие на имя заключённых, старательно перлюстрировались им до того, как попадали в руки жандармов. Носов не только вёл строгий учёт этой переписки, но сумел быстро заполучить различные данные о корреспондентах, писавших письма политическим заключённым, списавшись с соответствующими почтовыми отделениями.

Правда, писем было немного. Климов и Тлущ их совсем не получали. Вонсовичу писала жена из приволжского города. Оба студента оказались хорошо известными охранному отделению. Один из них, по-видимому, был провокатором, но кто – Носов сразу не смог установить.

Коссачёва тоже не получала писем. Изредка на её имя приходили денежные переводы от дальней родственницы из Петербурга.

Когда Носов снова появился в жандармском управлении, Саблин не сразу принял его и встретил с нескрываемой насмешкой:

– Чем порадуете, господин Тяпкин-Ляпкин?

Носов очень обижался на такое обращение, но выразить свою обиду он не посмел и с угодливой улыбкой произнёс:

– Имею честь предложить надежный способ моральной обработки заключённых-политиков.

– В чём же заключается ваш метод? Загонять иглы под ногти или избивать до полусмерти так, чтобы не оставалось никаких внешних следов? Это нам прекрасно известно, уважаемый господин Носов.

– Грубое насилие часто не достигает цели, господин Саблин, а только обозляет людей. Я предлагаю действовать по другой – моральной, так сказать, линии. Как нам, конечно, хорошо известно, все заключённые особенно дорожат вестями из внешнего мира…

– Поэтому-то их и направили в Керчь, где легко можно создать режим полной изоляции. Газеты, журналы, книги и письма к заключённым будут попадать только после моего досмотра. Таков приказ Петербурга. Я буду сообщать заключённым, что им пишут то-то и то-то, не передавая писем в руки.

– Лишняя и никому не нужная жестокость! Прошу простить мою резкость.

– Что же, по-вашему, следует делать, господин Носов? Быть может, вы укажете департаменту полиции более совершенный способ использования писем заключённых?

– Осмелюсь это сделать. Поясню на примере. Допустим, какой-то эн-эн получает письмо, в котором ему сообщают, что у него дома всё благополучно, все здоровы, ждут его не дождутся, и так далее в таком же роде. Это, конечно, поднимет дух заключённого, вселит в него бодрость. Он почувствует прилив сил и употребит их во вред государству. Совсем другое дело, когда письмо грустное, о разных неприятностях, неудачах, болезнях родных и близких, голоде. Такие письма заставят хоть кого приуныть. Слабовольные и колеблющиеся запросят о помиловании, о сокращении срока, отрекутся от своих убеждений. Это как раз то, что и нужно государственной власти.

– Ну, а если нет таких писем? – спросил Саблин. – Откуда прикажете их брать?

– Из своей головы, господин ротмистр. Обладая некоторой фантазией и детально знакомясь с тем, что пишут заключённым, всегда можно написать им пару строк так, что они не разберут, кто им пишет и откуда…

– Короче, мы должны сами писать письма заключённым в таком духе, чтобы как можно сильнее подорвать их моральное состояние? – наконец понял жандарм. – Но это не так просто! Всегда могут узнать по почерку, что это письмо не от того лица, которое его пишет…

– Не извольте беспокоиться, господин ротмистр! Недаром я всю жизнь отдал почтовой службе. Перевидел на своем веку тысячи тысяч различных почерков и помаленьку научился подделывать любой из них так, что сам автор не разберёт, где писал он, а где не он. Разрешите мне заняться обработкой всей корреспонденции заключённых?

– Можно подумать, что вы, господин Носов, учились в иезуитской школе. Только там могли додуматься до такой вещи, какую предлагаете вы.

– Игнатий Лойола был весьма умный человек. Недаром орден иезуитов живёт и до сих пор и будет жить ещё столетия, – убеждённо проговорил Носов.

Через несколько дней Носов вновь появился перед Саблиным.

– Попрошу ознакомиться с моей работой, господин ротмистр, – протянул он жандарму бумагу. – Это письмо господину Вонсовичу – учителю, находящемуся у вас в заключении.

Саблин надел очки и прочитал:

«Дорогой наш папочка! Мы все здоровы и с нетерпением ждём твоего освобождения. Дети учатся хорошо, я работаю. На жизнь нам хватает. Сможем и тебе немного помогать. Ардалион Михайлович – помнишь его? – просил тебе передать его привет. Он много помогает нашей семье. Крепко целуем. Будь здоров, бодр и не беспокойся о нас. Твои Вера, Ляля, Таня и Аня».

– Это подлинник, – объяснил Носов, – а теперь прошу ознакомиться с тем, что пишу я! – протянул он такой же листок бумаги. – Вот что говорится во втором «письме»:

«Глубокоуважаемый Владимир Михайлович!

Не хотел беспокоить и тревожить Вас своим письмом, но создалось такое положение, что я дальше не могу молчать. Ваша жена находится в исключительно тяжёлом положении. Вследствие длительного недоедания у неё развился туберкулез лёгких и достиг уже такой стадии, что врачи находят невозможным дальнейшее пребывание около неё детей из-за опасности заражения туберкулезом. Мне удалось устроить их к дальним родственникам, фамилии которых я по вполне понятным причинам не называю. Не скрою, что и там они устроены далеко не так, как следовало бы при их общем истощении. Но пока ничего другого сделать не удалось. Одна надежда на то, что скоро истечёт срок Вашего заключения, и Вы сами сможете поддержать их. Как всегда бывает в таких случаях, все Ваши знакомые отшатнулись от Вашей семьи. Да и я опасаюсь за себя, и поэтому посылаю Вам это письмо, подписанное только моим именем и отчеством. Желаю всего лучшего. Помните: от того, насколько скоро Вы освободитесь, зависит жизнь Ваших детей. Жена, к сожалению, уже больна безнадёжно. Ваш Ардалион Михайлович».

– Да, после такого послания трудно сохранить душевное равновесие, – сказал Саблин. – Но учитель может знать его почерк и не поверить вашему письму.

– Раз адресат боится назвать свою фамилию, то он может изменить и свой почерк. Передадим и конверт со штемпелем: Саратов, 12 октября 10 года. Поверьте, комар носа не подточит, а Вонсович надолго будет выведен из душевного равновесия. Затем я напишу ему письмо от имени жены с ещё более тяжёлыми вестями и мольбами спасти умирающих от голода детей. Её почерк я уже изучил. Поверьте, учитель быстро сдастся, – заверил Носов.

– Сегодня же вручу письмо Вонсовичу. Жаль, Коссачёвой нельзя послать такого письма. Неизвестно, с кем она знается, – с досадой проговорил Саблин.

– Четвертной бы в месяц положили мне за работу, господин ротмистр, – попросил Носов.

Саблин задумался. Все секретные средства он преспокойно клал себе в карман. Но в случае ревизии трудно было бы указать на кого-либо как на своего платного сотрудника. Саблин быстро решил:

– Получите четвертной, а будет считаться он за полсотни. Понятно?

Носов согласился и стал постоянным сотрудником жандармского управления.

Длительное пребывание в заключении постепенно подтачивало волю узников. Первым сдал Вонсович. Его очень беспокоила судьба семьи, о которой он ничего не знал. Поэтому письмо, состряпанное Носовым, было для него сокрушительным моральным ударом. Две ночи он совсем не спал, многократно перечитывал злополучное послание, не подозревая его подложного характера. Жена умирает от туберкулёза, детей подобрали из милости родственники. Ребята страшно истощены, нуждаются в усиленном питании, средств на это нет. Им тоже грозит туберкулёз.

И Вонсович не выдержал. Через дежурного надзирателя он попросил передать Саблину просьбу о свидании. Блохин сразу насторожился. Зайдя во время дежурства к Коссачёвой, он, как всегда, накричал на неё и между криком сообщил о просьбе Вонсовича. Коссачёва попросила его понаблюдать за этим делом и дальше.

Через несколько дней Саблин соблаговолил пожаловать на форт. Он принципиально, как он выражался, не заходил в каземат Коссачёвой.

– Госпожа Коссачёва находится под непосредственным наблюдением начальника штаба крепости, и я не считаю себя вправе нарушать его указания в отношении заключённой, – объяснил он Блохину. – Но ты с неё глаз не спускай. Она очень опасная революционерка, только хорошо умеет скрываться.

Узнав о желании Вонсовича переговорить с ним без свидетелей, Саблин сразу понял, в чём дело. Выслав на прогулку остальных заключённых, Саблин справился:

– Что вы хотели мне сказать?

Вонсович долго стоял, опустив голову, не решаясь изложить свою просьбу, затем проговорил взволнованно, сбивчиво:

– Я… я… осознал свою вину… полностью раскаиваюсь… и прошу о царской милости – досрочно освободить меня… Разрешите написать прошение на высочайшее имя…

– Что ж, можно только приветствовать ваше желание! – отозвался ротмистр и, помолчав, добавил: – Прежде всего, необходимо ваше раскаяние опубликовать в газетах – в Петербурге и здесь, в Керчи. Потом уже можно будет просить министра ходатайствовать за вас перед его величеством.

– Разве обязательно печатать моё отречение от прошлого? – упавшим голосом промолвил Вонсович.

– Конечно, не обязательно при условии, если вы согласитесь… – Саблин сделал небольшую паузу, испытывая узника, и повторил: – Если согласитесь стать тайным агентом одного из охранных отделений.

– Что? – отшатнулся учитель.

– Тогда сделайте объявление в газетах…

– Я… я… не могу этого сделать… Я… я… должен подумать, – глухо вымолвил Вонсович.

– Думать-то вам уже нечего, – скривил в усмешке губы Саблин. – Вы сказали об этом мне. Значит…

– Но… нас никто не слыхал… Я могу сказать, что это всё ложь! – запротестовал учитель.

– Шутить изволите с жандармами, господин Вонсович?! Голубенко, сюда! – крикнул ротмистр.

– Чего звольте, Ваше высокоблагородие? – выскочил как из-под земли жандарм, стоявший за дверью.

– Ты слыхал, о чём сейчас говорил мне господин Вонсович?

– Так точно! Они хотели подать прошение царю-батюшке… чтобы они на них не гневались. По глупости, мол, крамолой занимался…

– И ещё?..

– Предлагали стать секретным сотрудником охранного отделения, чтобы, значит, никто не знал, что они отреклись от крамолы.

– Это ложь! – затрясся от возмущения Вонсович.

– Нет, не ложь! Голубенко под присягой подтвердит правильность моих слов, – жёстко проговорил Саблин.

– Это… это… нечестно с вашей стороны… Я никогда… – начал Вонсович.

– Довольно! Завтра же жду от вас официального прошения на высочайшее имя, иначе предам гласности весь наш разговор, – оборвал его ротмистр.

– Вы не сделаете этого… вы не смеете… Господин Саблин, не губите меня, умоляю вас… – подбежал учитель к жандарму.

– …Или прошение, или служба в тайной агентуре. Выбор за вами! – сказал Саблин и вышел.

Блохин принимал дежурство от Голубенки и сумел выудить у того суть разговора Саблина с Вонсовичем.

– Только смотри, никому ни слова, – предупредил Голубенко.

– Не знаю, что ли? – обиделся Блохин.

Как только Голубенко ушёл, Блохин начал колотить кулаком в дверь каземата Коссачёвой.

– Как вы смеете так барабанить в мою дверь?! – притворно возмутилась Коссачёва, прекрасно понимая, что Блохину надо о чём-то переговорить с нею.

– Это что за грязь? Как в конюшне! А ещё образованная! – громко покрикивал Блохин. – Меня под замечание подводите? – и торопливо, шёпотом сообщил: – Вонсович подаёт прошение царю о помиловании. Поговорите с ним на прогулке.

И снова громко, чтобы слышали другие жандармы, начал кричать.

После его ухода Коссачёва печально задумалась, разве Вонсович был первый? Сколько других – казалось, более стойких, теперь спешили «припасть к стопам» царственного палача и униженно выпрашивали у него прощения!

И тем не менее, Коссачёва не могла в душе не возмущаться поведением Вонсовича. «Нет, это не большевики, а всего лишь временные попутчики революции. Жидковаты… Нет в них ни веры, ни твёрдости большевиков. Но сейчас Вонсовичу надо помочь…»

На прогулке Коссачёва с особой приветливостью поздоровалась с учителем, справилась о его здоровье, но он ни словом не обмолвился о своих недугах, а рассказал о семье.

– Жена умирает, дети в нужде! Некому им помочь. Пока я был на воле, все обещали не оставлять их в беде, а как попал сюда – забыли свои обещания.

– Я постараюсь помочь вашей семье! – сказала Коссачёва.

– Вы? Отсюда? Каким же путем? Теперь все трясутся за свои шкуры… – безнадёжно вздохнул он.

– Постараюсь! Может, всё это провокация… Дайте свой адрес, наведём справки, – уверенно повторила Коссачёва.

– Сам читал… Хороший знакомый пишет, – уверял Вонсович.

– Жандармы способны на всё, – напомнила Коссачёва и по-дружески кивнула ему. – Главное, не падать духом, не унижаться перед Саблиным. Все мы жертвуем личным для нашего дела. Жертвуем здоровьем, жизнью, счастьем родных и близких. Без жертв невозможна победа.

Они долго беседовали в этот день о судьбах революции, о страданиях народа, о том, что рано или поздно сбросит иго царского режима и завоюет свободу.

– Но нас-то уже тогда не будет в живых, – с тоской проговорил учитель.

– Мы живём не для себя, а для грядущих поколений, для наших детей. Это ради них мы всем жертвуем для революции.

После разговора с Коссачёвой Вонсович воспрянул духом и отказался подавать прошение о помиловании. Саблин ждал, злился и, наконец, не выдержал, снова явился к учителю:

– Долго мне прикажете ждать вашего прошения? – спросил строго жандарм.

– Не дождётесь, господин ротмистр! – с дрожью в голосе ответил Вонсович. – Я не был и никогда не буду подлецом, – неожиданно выпалил учитель.

– Вы уже сейчас подлец и прохвост, согласившись предать своих товарищей по революционной работе. У них с такими, как вы, разговор короткий. Вы из меньшевиков, а рядом с вами два эсера из боевой организации. Стоит им узнать о вашем отступничестве, и вам будет вынесен смертный приговор, – пугал Саблин.

– Готов принять любую муку, самую страшную смерть, но предателем не буду, – твёрдо ответил учитель.

– Ах, так?! – ощерился Саблин и топнул ногой. – Руки по швам, когда со мною разговариваешь, сволочь! Неделя тёмного карцера на хлебе и воде. Сейчас же отправить в нижний каземат! – приказал Саблин дежурному жандарму и вышел.

Оставшись один, Вонсович снова упал духом.

– Бедные мои дети! Бедные брошенные отцом сиротки! Отец сегодня вас предал, отказавшись подать прошение на царское имя. И этот мерзкий жандарм ещё смеет угрожать мне местью революционеров, когда я для дела революции отдал всё, что есть у меня самого драгоценного, – здоровье жены и своих маленьких детей, – причитал Вонсович.

Голубенко грубо толкнул его в бок.

– Старый дуралей, в карцере узнаешь, что значит сидеть на форту Тотлебен! – пробурчал жандарм.

Пройдя шагов двадцать по внутреннему двору форта, они вошли в полутёмную сводчатую галерею и остановились перед железной дверью. Большим ключом Голубенко отпер дверь, которая открылась с протяжным, ржавым скрипом. За ней виднелась тёмная лестница вниз. Жандарм снял со стены фонарь «летучая мышь», зажёг его и приказал учителю идти вперёд.

– Посмотри напоследок на яркое солнце! Там его не увидишь!

Вонсович невольно оглянулся на покрытые увядающей травой земляные валы форта, на голубеющее вверху осеннее небо и начал осторожно спускаться вниз. После жаркого солнечного дня на него сразу пахнуло могильной сыростью склепа. Ступеньки лестницы поросли мхом, с потолка капало, воздух был спёртым и затхлым. Вскоре стало совсем темно, и Вонсовичу пришлось ощупывать ногами каждую ступеньку, чтобы не упасть.

После полусотни ступеней он увидел маленькую площадку, за ней начиналась новая лестница. Вокруг царила густая тьма, холодная и липкая. Ноги скользили по ступенькам, над головами, испуганные светом фонаря, пролетали летучие мыши, едва не задевая людей своими крыльями.

Вторая лестница насчитывала тридцать ступеней, но она показалась Вонсовичу бесконечной.

– Неужели можно держать людей в таких условиях? – задыхаясь от ужаса, спросил он.

– Можно! – бросил хрипловато Голубенко. – Тишь да гладь – божья благодать. А что темновато, так это с непривычки. Глаза быстро приноровятся.

После второй лестницы жандарм свернул в широкий сводчатый коридор с рядом железных дверей с засовами и тяжёлыми замками. Откуда-то тянул довольно сильный сквозняк.

Когда глаза Вонсовича немного привыкли к темноте, он стал различать слабые пятна света над некоторыми дверями. Это в нишах над самым сводом тускло горели лампы и своими немощными огнями освещали одновременно и коридор, и казематы.

Около одной из дверей Голубенко остановился, отодвинул тяжёлый засов и кивнул в сторону мрачной пасти входа:

– Заходи!

Довольно просторный сводчатый каземат тонул в полумраке. Вонсович содрогнулся от мысли, что сейчас он останется один в страшном подземелье – среди могильной тишины и плесени. Оцепенев от страха, он не мог пошевелиться, и тогда жандарм подтолкнул его в спину:

– Иди, говорю! Пошевелишь тут мозгами, может, поумнеешь!

У одной из внутренних стен виднелся дощатый топчан, у противоположной – находились вделанные в землю стол и табуретка. Из угла, слева от двери, шёл зловонный дух – там угадывалась параша.

– Ну чем не гостиница? – спросил с издёвкой жандарм. – Сейчас тебе принесут обед, вечером – ужин, утром чай, ну и хлеб, и вода… Свет будет до вечера, пока осмотришься тут, а с завтрашнего дня полная темнота. Через двое суток посветим тебе малость, потом опять – темень, и так покуда не отсидишь положенный срок.

– А прогулки? – робко спросил Вонсович.

– Карцерным гулять не дозволено, равно как стучать в стены, кричать и буйствовать. Ежели кто шумит – переводим ещё на один этаж ниже. Там чистая могила: ори, стучи – никто не услышит. Перед вечером к тебе зайдёт дежурный, – сказал жандарм и вышел.

Глухо затворилась дверь, заскрежетал засов, раз-другой щёлкнул замок.

Вонсович остался один. То ли сырость, то ли ужасающее чувство одиночества бросили его в озноб. Пытаясь согреться, он начал быстро ходить по каземату: десять шагов от двери до противоположной стены и шесть – поперёк. Попробовал постучать в стену, никто не отозвался, постучал в дверь – удары гулко понеслись по подземелью.

Учитель прислушался. Откуда-то издалека, будто эхо, донёсся ответный стук. Это ободрило Вонсовича, и он снова принялся стучать, снова прислушался в надежде ещё и ещё услышать ответ.

Внезапно открылась дверь, и на пороге вырос Саблин.

– Ты что безобразничаешь?! Без света и без жратвы оставлю! – заорал он. – Узнаешь, что такое тёмный карцер! Подохнешь, зароем тут же, и крышка.

Не дав Вонсовичу опомниться и вымолвить даже слово, Саблин захлопнул за собою дверь. Сейчас же погасла лампа.

Каземат погрузился в непроницаемый мрак, в котором гробовая тишина подземелья казалась особенно зловещей. Затихли шаги жандармов. Время для Вонсовича остановилось. Он долго стоял у стены, охваченный трепетом обречённости, затем ощупью добрался до топчана и свалился на голые доски. Тяжкие думы не давали ему покоя, и всё чаще повторялась одна назойливая, предательская мысль: не подать ли прошение о помиловании?

«Только бы без опубликования в газетах», – думал он и тут же отвергал эту мысль, чтобы через минуту снова вернуться к ней.

«Быть может, для вида стать осведомителем с тем, чтобы выйти на свободу, сразу же об этом объявить во всеуслышание и чистосердечно рассказать о своём падении?»

Но и эта мысль в глубине души не находила поддержки.

Глава 14

С тех пор как Блохин с Валей поступили на службу к Саблину, установилась прочная связь между заключёнными и руководством керченского подполья.

Ольга Семёновна чувствовала, как с каждым днём эти связи укреплялись и множились. Теперь уже не приходилось опасаться просмотра писем на почте, так как они получались в ряде мест и затем доставлялись к Алексееву и через него к Борейко.

Раз или два Ольга Семёновна на явочных квартирах встречалась с Гойдой. Огромный рыбак неизменно смущался, как ребёнок, при виде маленькой учительницы.

Как ни старалась Ольга Семёновна быть с ним возможно проще, он явно стеснялся в её присутствии.

Ольге ничего другого не оставалось, как не замечать этого, – связь с крепостью была нужна. Волков торопил их: необходимо было немедля выяснить возможности побега узников.

Для этого нужно было, прежде всего, детально ознакомиться с расположением батарей и укреплений в самой крепости. Петрович через Алексеева поручил Борейко достать план крепости. Ольга Семёновна передала это задание мужу. Штабс-капитан обратился к Суетнёву с просьбой ознакомиться с расположением крепостных батарей, чтобы выяснить возможность усиления плотности огня береговых батарей при отбитии прорыва вражеских судов в Азовское море. Полковник охотно пошёл ему навстречу, чтобы использовать богатый боевой опыт Борейко. Благодаря этому штабс-капитан имел возможность скопировать план крепости и через Ольгу Семёновну передать его Алексееву и далее – Петровичу. При этом штабс-капитан указал на невозможность побега из крепости без активной помощи городской подпольной организации.

Побег сушей из крепости с её валами и рвами Борейко считал совершенно невозможным. Что касается моря, то было необходимо тщательно обследовать побережье в районе крепости.

Между тем Петрович получил указание из Питера ускорить организацию побега. Тогда он решил собрать подпольный комитет в Старокарантинных каменоломнях. Это место было расположено вдали от города и мало привлекало к себе внимание жандармов и полиции.

Ольга сообщила об этом в крепость. Было решено, что Валя и Блохин отпросятся у Саблина в Старый Карантин за сеном для коровы. Сено уже заранее было закуплено Гойдой. Оставалось только его перевезти. Ольга должна была пробираться в Карантин кружным путем через город. Проводить её туда поручалось Алексееву.

Выдался пасмурный, с дождём денёк. Низко над землёй проносились разорванные тучи, поливая землю короткими, по-осеннему холодными дождями. Ольга Семёновна вместе с Павлом, переодетым в крестьянскую одежду, подъехала к одной из хат Старого Карантина. Здесь их уже ожидал Гойда. Он обогрел дорогих гостей, угостил свежей ухой. Подождали, пока стемнело, и потихоньку отправились в каменоломни.

Широкая длинная штольня круто опускалась вниз. Позади, вверху, поднялся прямоугольник дождливого серого неба, впереди лежал густой мрак. Левой рукой Павел вёл за собою Ольгу Семёновну, а правой держал фонарь «летучая мышь». Из боковых штреков тянуло холодным, затхлым, сырым воздухом, и огонёк фонаря всё время трепетал, отбрасывая на зубатые стены штольни причудливые тени идущих.

Вскоре Павел свернул в поперечный проход и, пройдя по нему шагов сорок, двинулся в полуобвалившийся забой. Отсюда начинался настоящий лабиринт. Павел, казалось, интуитивно угадывал, где, в какую сторону следовало сворачивать и куда идти дальше. Было слышно, как где-то журчал подземный ручеёк, особенно громкоголосый в мрачной тишине заброшенных выработок. Но вот издали всё отчетливее, громче стали доноситься людские голоса, покашливание. Потянуло табачным дымом, и наконец за очередным поворотом засветились огоньки. Это были свечи, прикреплённые к выступам каменистых стен просторного подземного зала старой каменоломни.

За квадратной глыбой, словно за громоздким столом, сидели Петрович, Блохин и ещё какие-то незнакомые Ольге Семёновне люди.

В дальнем, тускло освещённом углу стояли Волков и Валя. Они были рады встрече и торопились многое сказать друг другу. Они впервые увиделись после того, как Валя поселилась в крепости.

Мог ли подумать Саблин, что его верный служака надзиратель Гордеев отправился вместе со своей женой на собрание большевистского подполья?!

– Ну, кажись, все в сборе, – пробасил Петрович, когда пришли Павел, Гойда и Ольга Семёновна. – Подсаживайтесь поближе. Как там наверху, Петрусь?

– Дежурят двое, – ответил Волков.

– Запасные выходы проверены?

– Там стерегут мои, из мореходного училища, – отозвался Павел.

– Добре! – кивнул Петрович и взглянул на Ольгу Семёновну: – Принесли?

– Да, вот, пожалуйста, – протянула она ему сложенный в несколько раз лист бумаги, на котором был нанесён детальный план крепости с расположением всех строений и оборонительных сооружений. Над квадратиком лаборатории чернел небольшой кружок, обозначавший место содержания заключённых. На нём же были указаны на берегу наиболее удобные для побега места.

Петрович разложил чертёж на камне поближе к лампе, снял картуз и, пригладив рукой седые усы, сказал:

– К нам прибыл товарищ из Севастополя, он передал, что Питер торопит с организацией побега, пока жандармы не дознались, кто такие Коссачёва и Климов. Давайте посоветуемся, кому что делать, и можно ли с нашими силами решить такую задачу. Кое-что у нас уже сделано. Связь с крепостью и заключёнными есть. Теперь нужно продумать, как их вырвать из крепости. Трудное, очень трудное это дело, – подчеркнул Петрович.

– По-моему, задача распадается на три: первое – уйти из каземата, второе – уйти с форта и третье – бежать на лодке из крепости, – ответил Волков.

– Дело, повторяю, очень трудное, если не просто невозможное, – задумчиво проговорил Петрович, всматриваясь в план крепости.

– Выходит, зря в Питере на нас надеются? – посмотрел на Петровича Павел.

– Трудное не трудное, а выручать товарищей надо. Тут уж не приходится отнекиваться, – заявил Блохин.

– Что ты предлагаешь? – обернулся к нему Петрович.

– Что? – переспросил Блохин и, ещё раз прикинув в уме все свои возможности, ответил: – К начальнику жандармской команды, кажись, я вошёл в доверие, все ходы и выходы на форту и в крепости знаю и берусь вывести заключённых из казематов и с форта.

– Но ты же не один в охране, – напомнил Волков.

– Не один… Надеюсь, что Климов и Окуленко помогут… помогут справиться с жандармами, что дежурят при заключённых.

– А Тлущ?

– Что-то не лежит у меня душа к нему, – признался Блохин.

– Почему?

– Больно склизкий он какой-то!

– Проверить надо, чтобы не ошибиться. Может, зря плохо думаешь о нём, – посоветовал Петрович.

Блохин подробно изложил свой план освобождения узников из казематов. Его замысел не вызвал особых возражений, но дальше возник самый сложный вопрос: как вывести заключённых сначала с форта, а затем за пределы крепости? Всем было очевидно, что осуществить это без помощи караульного начальника и солдат-часовых и патрульных – невозможно. Необходима была помощь со стороны штабс-капитана Борейко и его роты, где служили Тимофеев и несколько революционно настроенных солдат. Поэтому необходимо было приурочить время побега ко дню, когда рота Борейко была бы в крепостном карауле.

После долгого обсуждения решили организовать побег со стороны моря. Волков с Гойдой не раз присматривались к крепости с рыбачьих шаланд. Они убедились, что ночью, во время непогоды, хотя и с большим риском, но всё же можно пристать к берегу на шлюпке. Если удастся вывести заключённых с форта к морю, то от берега до шаланды их можно будет перебросить лодкой.

– Выйдем в открытое море, а там ищи-свищи нас! – сказал Гойда.

– Да, в море-то проще. Отсюда свезём прямо до Сочи, а оттуда – в Турцию рыбаки переправят. Самый опасный участок – это от форта до берега. По ночам ходят патрули, а у берега – часовые, – опасался Петрович.

Ещё и ещё раз обсудили намеченный план побега. Общее руководство им поручили Волкову, а связь с крепостью – Ольге Семёновне. Всё было предусмотрено и взвешено самым тщательным образом, но кто мог поручиться, что в действительности всё пойдёт так гладко и чётко, как это намечалось по плану? Малейшая неосторожность, просчёт, непредвиденная случайность – и беглецы вместе с организаторами побега попадут в лапы жандармов, а затем их отправят на каторгу или даже на виселицу.

– Этого, товарищи, нельзя забывать. Нельзя лезть на рожон, суетиться. Один ошибочный шаг – и мы погубим тех, кого должны спасать, – предупредил Петрович.

Он медленно обвёл взглядом лица подпольщиков:

– Кому что не ясно? Говорите сразу.

Но вопросов не последовало. Каждый понимал ту ответственность, которую возложил на него подпольный комитет.

Из каменоломни выходили поодиночке, по двое. Блохину пришлось немного подождать Валю у выхода из штольни: девушка прощалась со своим Петрусем. Наконец послышались шаги и приглушённый голос Волкова:

– Будь осторожнее, Валюша!

– Пошли, пошли, Матрёна! – шутливо-грубовато прикрикнул Блохин.

– Одну минуточку, Ерофей Павлович! – отозвать Валя.

Но прошла ещё не одна минута, прежде чем она предстала перед «грозным мужем».

Глава 15

Борейко прекрасно понимал, какой опасности он подвергает себя и свою семью, участвуя в подготовке побега заключённых. В случае провала и ему, и Ольге Семёновне угрожала тюрьма. В крепости, где каждый человек был на виду у других, приходилось строго соблюдать конспирацию. Надо было всё время держаться настороженно, чтобы решительно ничем не дать повода для подозрений. Иначе побег стал бы невозможным или, в лучшем случае, его пришлось бы откладывать на неопределённое время.

Хотя Борейко с женой и верили в успех своего дела, Ольга Семёновна всё же направила письмо к Звонарёв-ой с просьбой не оставить Светлану и Славу, если с ними что-либо случится. Впрочем, подобная просьба была совершенно излишней. Звонарёва готова была приютить детей Борейко у себя в любое время.

…Саблин безуспешно продолжал свои попытки сломить дух заключённых. Даже Вонсович, который тяжело перенёс пребывание в подземелье, прошение о помиловании не подавал. Это страшно злило Саблина. Сорвалась и жандармская затея завербовать студента Окуленко в число своих агентов. Как-то ротмистр спустился в карцер к студенту и, к немалому удивлению последнего, заговорил о напрасно потерянных в тюрьме молодыми людьми годах.

– Вы молоды, вся жизнь у вас впереди, а вы, – разливался Саблин, – сидите в заключении. Сколько дней вы уже в карцере?

– Не помню, – буркнул неохотно Окуленко.

– Вам ещё осталось отбывать наказание более пяти лет! – напомнил ротмистр и, заметив, как сразу помрачнело лицо молодого человека, решил прибегнуть к помощи заманчивых посулов. – Я мог бы ходатайствовать о снижении срока, но это надо… заслужить…

– Как именно? – покосился в его сторону студент.

– Довольно просто… Понаблюдайте за другими заключёнными и сообщайте мне, – вкрадчивым тоном проговорил Саблин.

Окуленко вскочил с табуретки.

– Проваливай, подлец, от меня! Вон, мерзавец!

Ротмистр мгновенно вылетел из карцера и крикнул дежурному надзирателю:

– На хлеб и воду, без света!.. Я научу этого молокососа, как надо разговаривать со мной.

Особенно Саблин ненавидел Климова и притеснял его. Два раза в сутки к заключённому наведывался дежурный жандарм, приносивший чёрный хлеб и воду. Этим и ограничивалось общение Климова с внешним миром.

Узнав о тяжёлом положении Климова, Петрович поручил Блохину чем только можно облегчить положение узника.

Тлущ тоже по отношению к Саблину держался очень вызывающе, часто сидел в карцере, и Блохин уже готов был сменить предвзятое недоверие к нему на товарищескую симпатию.

Валя, носившая обеды Коссачёвой, ежедневно выделяла часть еды и для Климова и тайком передавала ему в подземелье.

Наконец Саблин перевёл Климова в каземат, но отнюдь не из чувства гуманности, а потому, что личность Климова по-прежнему оставалась неустановленной. Надо было как-то приоткрыть завесу над тайной, и с этой целью ротмистр поместил Тлуща в один каземат с Климовым.

Студент делал всё, чтобы расположить к себе соседа, старался услужить ему как старшему по годам, вызывал его на откровенные разговоры, восхищался Лениным и большевиками. Такое безудержное славословие большевикам от социалиста-революционера, конечно, сразу насторожило Климова, привыкшего к бдительности и строгой конспирации. Он больше молчал и слушал болтовню Тлуща, лишь изредка бросая короткие, совершенно безобидные реплики.

Как-то ночью, неожиданно проснувшись, он увидел возле своей койки Тлуща. Студент стоял, склонившись над ним, прислушиваясь к чему-то. Заметив, что Климов не спит, Тлущ отпрянул в сторону.

«Наверно, я что-то говорил во сне, а он хотел подслушать!» – догадался Климов.

С этой минуты он перестал доверять Тлущу. Тщетно пытался студент узнать у своего неразговорчивого соседа хоть что-нибудь о его революционном прошлом, о Коссачёвой. С затаённой ненавистью Климов наблюдал за Тлущом и сам задавал ему каверзные вопросы. Застигнутый врасплох, Тлущ ещё больше выдавал себя своими путаными ответами.

Убедившись в новой неудаче Тлуща, Саблин дал ему временную передышку в одиночном заключении, а Климова, придравшись к какому-то пустяку, отправил в «преисподнюю» – в сырой каменный склеп в нижнем этаже подземелья.

Наконец Блохин убедился в том, что ему удалось прочно войти в доверие к Саблину. Вызвав Блохина к себе, Саблин без обиняков сказал ему, как человеку, заслуживающему доверия:

– Слушай, Гордеев. Студент Тлущ может быть нам очень полезен. Пусть во время твоего дежурства Матрёна носит ему приличные обеды, папиросы. Света у него не туши, карцер проветривай. Каждый день утром и вечером выводи его на прогулки отдельно от остальных политических. При других кричи на него, но бить не смей. Понял?

– Так точно, вашскородие! – одним духом выпалил Блохин, узнав – что представляет из себя Тлущ.

– Смотри не проболтайся! – пригрозил пальцем ротмистр.

– Не извольте беспокоиться, молчать умею. Может, Голубенко и проболтается, а я – могила.

…С этого дня Валя стала носить обеды и Тлущу.

Она боялась одна спускаться в подземелье, и всегда её сопровождал туда Блохин.

Когда Валя впервые принесла еду Тлущу, он был не в духе и начал орать:

– Носишь какую-то бурду, а не обед! Сама, стерва, верно, его жрёшь или кормишь своего муженька! А он, того и гляди, меня придушит.

– Напрасно вы, господин студент, такими словами бросаетесь. Мне дадено особое распоряжение от господина начальника жандармской команды, чтобы, значит, вас не калечить, а только пужать, и то в острастку другим. Замахнись на вас – помрёте со страху, а мы в ответе будем, – проговорил вошедший Блохин.

– Этот прохвост Саблин знает, с кем имеет дело, – пробурчал Тлущ.

Оставив ему обед, Блохин и Валя направились к главной лестнице, но вместо того, чтобы подняться наверх, спустились ещё на один этаж ниже, к Климову.

Как-то днём к Климову зашёл Саблин. Голубенко, сопровождавший ротмистра, скомандовал «встать», но Климов даже не пошевельнулся.

– Ты что, скотина, не слышишь команду? – возмутился Саблин.

Климов продолжал молчать, не обернулся и на этот раз.

– Ну, погоди, негодяй! – в бешенстве закричал ротмистр. – Голодом заморю. Здесь сдохнешь, здесь и в землю зароем!

– Не зароете, ответа с вас стребуют – куда девался арестант, – спокойно отозвался Климов.

– Найдём что ответить: заболел животом и помер в одночасье.

– Отравить хотите? – сообразил Климов. – Спасибо за предупреждение. Буду теперь жандармов заставлять пробовать мою еду. Ежели попробует и не сдохнет, тогда и я буду есть.

– Убрать свет, не кормить, пусть сдыхает! – неистово заорал жандарм и пригрозил кулаком: – В ногах ещё ползать будешь!

– Не дождётесь! – насмешливо прищурился Климов.

Свет убрали. Карцер погрузился в непроглядный мрак и могильную тишину.

Было над чем подумать Ивану Герасимовичу, ныне рабочему Климову, узнику Керченской крепости. Многое видел он в своей жизни. Труд, труд, каторжный труд… Сначала был мальчиком-учеником, потом ткачом, механиком. Думал пробиться в люди, стать самостоятельным хозяином… Теперь смешно вспоминать эти горькие мальчишечьи мечты. Позднее пришла зрелость… И не потому, что повзрослел, что вымахал в здорового ладного парня, что встретил свою единственную на всю жизнь любовь – Дашу. А потому, что понял смысл жизни… Зачем жить, ради чего? Ради борьбы за свободу, за свою рабочую власть. На этот трудный путь он встал без колебаний. Боялся одного: что будет слаб, что не сможет быть полезным, как хотелось бы.

Не сразу, не вдруг пришла выдержка, воля, характер борца и знания… Ох как трудно было овладевать наукой революции. Помогли друзья, подполье. А потом подготовка к восстанию. Наконец баррикадные бои, надежды на победу, товарищи…

Вставай, подымайся, рабочий народ,

Вставай на врага, люд голодный!

Раздайся клич мести народной —

Вперёд, вперёд, вперёд, вперёд, вперёд, —

тихо запел Иван Герасимович. И чувствовал, как эта мужественная песня бодрит его душу, как исчезает из неё усталость и грусть. Да… это была их песня, песня восставшего народа, её пели на баррикадах, с нею на устах умирали. Погибли Андрей, жених Клавы, Наташа… А сколько ещё! Каратели в крови потопили Пресню.

А теперь хотят его прикончить, Клаву… Ну нет, господин ротмистр, кишка тонка. Мы ещё поборемся.

Климов ощупью добрался до стола и присел на табурет.

В тишине прозвучали отдалённые шаги, Климов сразу даже не мог понять, чудится ли это ему или действительно кто-то идёт по подземелью. Вскоре, однако, он уже явственно различал шаги. Шли двое, осторожно, тихо.

«Ишь, гады, крадутся!» – Он вскочил с топчана, подошёл к двери, припав к ней ухом, стал напряжённо прислушиваться.

Шаги приближались. Разговаривали тихо: женский голос и мужской басовитый.

«Кто это? Неужели Мотька? – старался угадать Климов. – А с нею кто? Клава предупреждала: «Должна сказать важное: Мотя и Гордеев…» Что? Предостеречь хотела?»

В это время в нишу над дверью вставили фонарь, слабый желтоватый свет проник в камеру. Загремел засов, и вошла Валя с судками в руках.

– Здравствуйте, – приветливо поздоровалась она. – Вот обед вам принесла…

– Отравленный?! Ешь его сама! – зло сжал кулаки Климов.

Валя обиженно взглянула на него.

– Да что вы, бог с вами!

– Говори, отравленный? – прохрипел Климов.

Валя зачерпнула ложку супа и попробовала его.

Климов продолжал недоверчиво смотреть на неё.

– Мало. Хлебай ещё, тогда поверю. Может, ты и сама не знаешь, что тебе Саблин подсунул.

– Я сама варила суп… Кто же себе враг! – пробормотала она и хлебнула ещё несколько ложек.

Только сейчас Климов заметил на её боку кобуру с наганом. В каземате они были вдвоём. Блохин находился в коридоре. У Климова мелькнула дерзкая мысль овладеть оружием. Действовать надо было быстро. Случай благоприятствовал ему. Одолеть Валю ничего не стоило. Резким движением Климов схватил её за горло, а другой попытался выхватить наган из кобуры.

– Что вы, что вы! – вырвался из груди Вали приглушённый стон.

Хрипя от удушья, Валя уже теряла сознание, когда, услышав возню, Блохин ворвался в каземат. Климов успел выхватить наган и направил его на бородатого жандарма. Ещё мгновение, и Блохин был бы убит. Возня с наганом заставила рабочего разжать горло Вали. Она пришла в себя и, мгновенно поняв обстановку, толкнула Климова под руку. Грохнул выстрел, но пуля пролетела мимо. Ударом кулака по голове Блохин сбил Климова с ног и попытался его обезоружить. Но тот отчаянно сопротивлялся. Изловчившись, он ещё раз выстрелил и опять промахнулся. Блохин успел схватить его за руку. Вдвоём с Валей они и отобрали наган у Климова. Тяжело дыша, все трое уселись на топчан.

– Напрасно ты затеял всю эту петрушку! Придушил бы девчонку, меня застрелил, а всё равно никуда с форта не уйти. Заперли бы тебя в подземелье, и ходил бы ты тут по коридорам, пока не помер с голоду. Да и слаб ты, друг, стал от голодухи и подземного сидения, – миролюбиво говорил Блохин.

– Отродясь в друзьях у палачей не состоял, – хмуро огрызнулся Климов.

– И правильно делаешь.

Блохин встал, вышел в коридор и, захватив с собой фонарь, вернулся в камеру.

– А ну, Матрёна, постой-ка за дверью, посторожи, – приказал он Вале. Девушка вышла, прикрыв за собой дверь.

– А теперь посмотри хорошенько на меня.

Климов напряженно смотрел на лицо жандарма, ярко освещённое фонарем, смутно угадывая в нём знакомые черты. Рыжая борода, маленькие смеющиеся глаза, крупные метины от оспы. «Господи, да это никак…»

– Филипп Иванович, ты? – тихо, дрогнувшим голосом сказал он.

– Я, конечно, – радостно отозвался Блохин и шагнул навстречу протянутым к нему рукам. Обнялись по-мужски, крепко, замерли, каждый слышал стук сердца другого.

– Но как ты оказался в жандармах? При чём тут Мотя? – спросил Иван Герасимович, отстраняясь и пристально вглядываясь в Блохина. – Я было тебя не узнал.

– Нервы, Иван Герасимович. Помнишь, как меня учил: для революционера выдержка – самое главное. Вот ухлопал бы меня и повредил нашему делу, потому как здесь я по приказу Центрального Комитета. Должны обеспечить вам свободу. Ольга Семёновна Борейко с мужем тоже работают в крепости, скоро прибудет доктор Краснушкин с Звонарёвой, помните её по Сибири? Со специальным заданием – обследование содержания политзаключённых. Они должны нам здорово помочь. А Мотя – это милая и храбрая девушка, послана местной партийной организацией для связи. Здесь в Керчи крепкие ребята работают. Ну, об этом во всех подробностях потом. А сейчас самое главное – товарищи просили передать: собирай силы для побега. Остерегайся Саблина, ешь только то, что будет приносить Мотя. Берегись Тлуща, он – провокатор. А сейчас до свидания, Иван Герасимович! Нам пора идти.

– Будь здоров, друг. Передай спасибо товарищам. И привет мой…

Глава 16

На следующий день в каземате Климова появился сумрачный жандарм Голубенко. За долголетнюю верную службу царю он был награжден большими золотыми шевронами на рукава и золотыми и серебряными медалями. Теперь ему представился случай выслужиться ещё раз: отравить важного государственного преступника Климова. И награда обеспечена.

«Ротмистр Саблин сам изволил обещать, – размышлял Голубенко. – И риска в этом деле никакого. Вину за убийство свалю на Гордеева. Поверят: недаром тот зверствовал ещё на Пресне в пятом году».

Но Климов неожиданно отказался от бурды и хлеба, принесённых Голубенко, чем вызвал крайнее раздражение у жандарма.

– Зажрался на казённых хлебах. От размазни морду воротит! Подавай ему разные омлеты-каклеты… Будешь жрать то, что дают!

Эта ругань не возымела никакого действия на Климова. Повторив отказ от еды, он заявил, что объявляет голодовку в знак протеста против грубого обращения с ним и незаконного содержания в тёмном карцере.

Обозлённый неудачей, Голубенко ушёл. Климов, взволнованный столкновением с жандармом, с нетерпением поджидал Валю. Она забежала под вечер и очень торопилась. Климов мигом очистил миску наварных щей, съел краюху мягкого белого хлеба. Опасаясь, что и вода может быть отравлена жандармами, Валя оставила узнику свежей воды.

На обратном пути девушка зашла к Тлушу. Студент лежал на топчане с книгой в руках.

– А, здравствуй, милашка! – воскликнул Тлущ фамильярно и, отбросив книгу, приподнялся на локте и попытался ущипнуть Валю за подбородок. Но получил хороший удар в зубы.

– Рукам волю не давай, а то муж живо тебе оторвёт голову, – предупредила Валя.

– Да я тебе, стерва, покажу!.. – бросился было снова к девушке Тлущ.

Но Валя со всей силой ударила его по лицу.

– Скажу мужу – завтра же по тебе будет поп служить панихиду, противная морда!

– И на твоего Ерошу найдём управу! – бросил Тлущ, потирая свою физиономию.

– Сейчас мужа сюда пришлю, – припугнула Валя.

Тлущ сразу отскочил от неё, не на шутку перетрусив.

Весь вечер он со страхом ожидал появления Гордеева, но тот так и не пришёл. Успокоившись, Тлущ задумал напакостить Гордееву и особенно – несговорчивой Матрёне. Дождавшись прихода своего друга Голубенко, он навёл того на опасную мысль.

– Кажется мне, что Матрёна подкуплена Коссачёвой… Носит мне какие-то объедки, а мой обед, верно, достаётся Климову.

Голубенко сразу ухватился за новую возможность выслужиться.

– Проследим и выясним! Мне эта паскуда Мотька давно не нравится, – сказал он.

– Муженек её тоже не лучше. Зверь, а не человек. Отца родного удавит за милую душу, – добавил Тлущ.

– Могёт! На Пресне сам четверых повесил. За что и часы получил. Ты с ней, с Мотькой, не вздумай шашни крутить. Гордеев и так на тебя давно зубы точит. Я сам слышал, как он предлагал начальнику придушить тебя втихомолку, да ему не разрешили.

Так, пугая друг друга Гордеевым, Голубенко и Тлущ договорились по возможности чернить его в глазах начальства.

В один из ближайших дней Голубенко решил проследить за Валей. Он заранее добрался до коридора, где помещался каземат Климова, и притаился в темноте. Ничего не подозревая, Валя с Блохиным в обычное время спустились вниз. Но, к счастью, обострённый долгим пребыванием в тишине слух Климова сразу уловил шаги Голубенко, хотя жандарм и снял шпоры. Время от времени слышалось его тихое покашливание и чирканье спичек.

Климов не знал, что это был Голубенко, но сразу почуял неладное и насторожился. Вскоре он услышал хорошо знакомые ему шаги Вали и, чтобы предупредить её, он начал громко стучать в железную дверь каземата. Грохот гулко раздавался по подземелью. Валя сразу поняла, что Климов стучит неспроста.

– С чего бы это он? – встревожено взглянула она на Блохина.

– Сейчас узнаем! – ответил тот шёпотом.

Не переставая стучать, Климов сообщил о возможной засаде. Из-за шума трудно было расслышать, что он говорит, но поняв, в чём дело, Блохин с грубой бранью остановился:

– Самого Саблина к себе требует. Перевести его наверх – ишь чего захотел!

Говоря это, он с фонарем в руках стал обшаривать коридор и наткнулся на Голубенко.

– Почему сидишь в темноте? От меня прячешься? Сговор ведёшь с арестантом, как ему лучше убечь от нас? А ну-ка, пойдём со мной к начальнику. Я ему про всё доложу, – навалился Блохин на ошеломлённого жандарма.

– Белены ты объелся, что ли? – выпучил на него глаза Голубенко.

Блохин без долгих разговоров выхватил свой наган и приставил к животу жандарма.

– Руки вверх! Иначе брюхо прострелю! – скомандовал он.

– Да ты что… – испуганно пробормотал Голубенко.

Но Блохин прикрикнул:

– Помни, ежели не будешь сполнять мою команду или вздумаешь убечь, застрелю на месте.

Голубенко пришлось подчиниться. Чуть живой от страха, добрался он под конвоем Гордеевых до Саблина.

Ротмистр не сразу понял, что произошло, а разобравшись, расхохотался:

– Выходит, своя своих не познаша! Что же это ты, Голубенко, вздумал Гордеева подозревать? Разве я не говорил тебе, что он у нас самый верный человек? Думаешь, революционеры зря приговорили его к смертной казни? Дур-р-рак ты!

Попало и Блохину за самоуправство.

– Возникло у тебя подозрение, сообщи мне, а не веди жандарма на позор.

Так плачевно закончилась попытка Голубенко набросить тень на чету Гордеевых. Но с тех пор они стали особенно остерегаться старого жандарма…

…Однажды утром, когда Валя принесла молоко Ольге Семёновне, та, пригласив её в комнату якобы для того, чтобы расплатиться за месяц, сказала ей вполголоса:

– Передайте вашему муженьку, Мотя, что сегодня в крепость приезжает Звонарёва с доктором Краснушкиным из Военно-медицинской академии. Их послало министерство внутренних дел для проверки условий содержания заключённых в Керченской крепости.

Узнав о предстоящем приезде Вари, Блохин весьма обрадовался.

– Повидаешь, Матрёна, какие девки были в Артуре! – восторженно сказал он Вале. – Ничего не боялись. Под огнём лучше другого солдата стояли. Теперь Варвара Васильевна по медицине пошла.

– Да как же вы под личиной Гордеева к ней подойдете? – спросила Валя.

– Хоть сдалека на неё глянуть, и то хорошо! – улыбнулся Блохин. – Ей, Варваре Васильевне, тоже надо ухо востро держать. Уже успела побывать в ссылке, и в столице ей не было дозволено жить. Это просто диво какое-то, что она с таким делом в крепость едет.

– А не послало ли её министерство, чтобы выведать…

Блохин замахал руками.

– Не смей даже думать про то – не то что говорить… Я уже ручался раз головой за Варвару Васильевну, когда она была в Красноярске, и теперь опять поручусь. Поняла?

– Вы не сердитесь на меня, Филипп Иванович, – произнесла Валя. – Петрусь всегда мне говорит, что осторожность в нашем деле никогда не мешает. Поэтому я и спросила насчёт Варвары Васильевны… Может, правда, неудачно…

В телеграмме из военного министерства, извещавшей о приезде в крепость доктора медицины Краснушкина и его ассистентки Звонарёвой, штабу предписывалось встретить их на вокзале и обеспечить максимальные удобства во время пребывания в крепости. Поскольку телеграмма была подписана видным генералом, крепостное начальство засуетилось. Шредер приказал Фирсову лично отправиться на вокзал. Ольга Семёновна попросила у полковника разрешения поехать вместе с ним, объяснив ему, что Звонарёва её подруга по Порт- Артуру.

– Кто же она, эта госпожа Звонарёва? – поинтересовался Фирсов по дороге на вокзал.

Ольга Семёновна сообщила ему, что Звонарёва – дочь известного героя Порт-Артура, ныне начальника Главного артиллерийского управления генерала Белого, и что она замужем за видным инженером одного из столичных военных заводов.

– А к медицине она какое отношение имеет? – спросил Фирсов.

– Самое прямое, – ответила Ольга Семёновна, почувствовав, что полковник через неё хочет разузнать как можно больше о приезжающих. – Звонарёва получила специальное медицинское образование, кончает женский медицинский институт в Петербурге.

…Поезд несколько запаздывал. С севера дул холодный ноябрьский ветер, и встречающие успели основательно продрогнуть, пока наконец он подошёл.

Из вагона первого класса вышла красивая, стройная шатенка в котиковой шубе. Фирсов невольно залюбовался ею. Окинув быстрым взглядом перрон, шатенка радостно вскрикнула и бросилась к Ольге Семёновне.

После первых объятий и поцелуев Борейко представила Варе полковника Фирсова. Полковник галантно расшаркался и с позволения обворожительной гостьи (в нарушение всех правил) поцеловал ей руку через душистую перчатку. Потом уже втроём они подошли к вагону, из которого вышел широкоплечий военный врач в ловко пригнанной по его ладной фигуре новой шинели.

– Честь имею представиться, господин полковник: доктор медицины, статский советник Краснушкин, – вытянулся Иван Павлович, приветствуя Фирсова.

– Начальник штаба Керченской крепости Фирсов, – отрекомендовался полковник и крепко потряс руку доктора.

Тепло поздоровавшись с Ольгой Семёновной, Краснушкин усадил её и Варю в экипаж, затем вместе с Фирсовым устроился на передней скамейке.

Через час они подъехали к крепости. Увидев в экипаже полковника, дежурные жандармы тотчас открыли ворота, даже не спросив пропусков.

В штабе уже было приготовлено помещение для гостей. Варя заняла ту самую комнату, где первое время содержалась Коссачёва. Фирсов извинился, что окна зарешёчены.

– Здесь находилась одна из заключённых, ради которых вы предприняли столь длинный путь из Петербурга, – объяснил он с особо подчёркутым вниманием к гостье. – Как видите, здесь тепло, светло и довольно уютно. Если вы будете чем-либо недовольны, сообщите мне, я постараюсь сделать для вас всё, что только будет в моих силах.

Краснушкина поместили на квартире Фирсова.

Оставшись, наконец, наедине с Варей, Ольга Семёновна спросила:

– Как же ты попала сюда с Иваном Павловичем? Ведь тебе не разрешалось даже жить в столице, не то что учиться там!

– Всё уладил Иван Павлович, – ответила Варя. – Спас от верной смерти жену министра внутренних дел – ну, а тот в благодарность исполнил просьбу Ивана Павловича: замял моё дело… Я снова с семьёй, снова учусь.

Улыбнувшись, она весело добавила:

– Словом, всё обошлось более или менее благополучно, и я получила возможность не только повидать тебя, но и кое-что сделать для вас.

– Значит, это правда, что ты с нами? – вырвалось с радостью у Ольги Семёновны.

– Да, Оленька, с вами, – подтвердила Варя.

– С кем же ты виделась перед отъездом из Петербурга?

Варя приложила палец к губам, прислушалась и, убедившись, что вокруг тихо, склонилась к уху подруги, зашептала торопливо:

– Я здесь по заданию центра… Если хочешь знать, то и Иван Павлович добился командировки сюда по указанию ЦК. В Питере торопят с побегом… Велели узнать, как тут у вас обстоит дело… По письму Коссачёвой, которое ты мне переслала, один товарищ побывал в Саратове, в семье Вонсовича… Там сразу обнаружилась подделка писем жандармами. Я привезла Вонсовичу письма от жены и детей. Все они живы, здоровы, помнят и любят его… Ну, и ответ на ваш запрос относительно Тлуща – тоже привезла… Он провокатор, зарегистрирован в охранке под кличкой «Пернатый»… Вот, пожалуй, и всё!

– Варенька, золотце, ведь это же чудесно, что ты такая смелая, хорошая! – воскликнула Ольга Семёновна и, заключив подругу в объятия, осыпала её лицо поцелуями.

Вскоре Варю пригласили на ужин к Фирсовым, а Борейко направилась домой поделиться новостями с мужем.

Утром, после легкого завтрака, Краснушкин и Варя встретились в штабе крепости с Фирсовым и Саблиным.

Краснушкин изложил план своей работы по обследованию состояния здоровья и условий содержания заключённых и настоятельно потребовал подвергнуть их рентгеноскопии, особенно Коссачёву как больную туберкулёзом.

В крепости ренгеновского кабинета не было, поэтому возникла необходимость договориться с частной лечебницей в городе. Тут категорически запротестовал Саблин. Пришлось телеграфно запрашивать соответствующее разрешение из министерства внутренних дел. До получения ответа Краснушкин решил познакомиться с заключёнными и с условиями их содержания в крепости.

День выдался солнечный, тёплый. Подали экипаж, и Краснушкин с Варей в сопровождении Фирсова и Саблина поехали на форт Тотлебен. По дороге гости с интересом осматривали земляные валы, кирпичные капониры, старые разоружённые батареи. Только кое-где виднелась скудная растительность.

– Даже не верится, что это Крым, – произнесла Варя. – Так же серо, глухо и однообразно, как на Квантуне.

– На то это и крепость, госпожа Звонарёва! – вставил Фирсов. – Тут всё должно быть на глазах, как на ладошке.

– Особенно противнику – с моря! – колко поддела его Варя.

Полковник покраснел и криво улыбнулся.

– У вас очень острый язычок, госпожа Звонарёва. С вами опасно вести спор, – заметил он.

– Не вам, военному, говорить такие вещи мне, ничего не понимающей в военном деле женщине, – уже шутливым тоном продолжала Варя.

Она чувствовала, что нравилась начальнику штаба крепости, а это было лишней гарантией от каких-либо подозрений с его стороны в её адрес.

Ещё накануне в казематах форта произвели тщательную уборку: всё вычистили, выскоблили, вымыли. Узников сводили в баню. Их побрили, одели в чистое и целое казённое обмундирование. Тлуща и Климова вернули из карцера. Ночью дежурил Голубенко, а с утра его сменил Блохин. Он с волнением ждал встречи со Звонарёвой и очень боялся хоть чем-нибудь выдать своё знакомство с ней. Но всё обошлось как нельзя лучше. Варя издали заметила Блохина, но прошла мимо, даже не взглянув на него. А он, вскинув руку к козырьку, стоял навытяжку перед полковником и ротмистром и всем своим существом выражал сугубо верноподданнические чувства.

Врачи сначала осмотрели Коссачёву. Она встретила их настороженно и недружелюбно. Краснушкин внимательно выслушал её лёгкие и пришёл к тому же заключению, что и Спиртов, – состояние больной не представляло опасности для окружающих, но сама-то она нуждалась в хорошем питании и курортном лечении.

– Крым считается одним из лучших курортов Европы и, я полагаю, Коссачёвой повезло, что она попала именно в Крым, – с издёвкой проговорил Саблин.

– У вас, господин ротмистр, довольно своеобразное понятие о курортах, – искоса взглянул на него Краснушкин. – Каземат – это не санаторий, а склеп – особенно для госпожи Коссачёвой.

– К сожалению, у нас к государственным преступникам слишком либеральное отношение, – недовольно промолвил Саблин.

– Вы так думаете? – удивлённо спросил Краснушкин.

– Ваш приезд – красноречивейшее тому подтверждение, – ответил Саблин.

– Странно слышать такие речи со стороны жандармского ротмистра. Сочту своим долгом довести ваши высказывания до сведения его превосходительства господина министра внутренних дел, – жёстко проговорил Краснушкин.

Саблин понял, что попал впросак, и заюлил:

– Вы меня не так поняли, господин доктор. Я отнюдь не смею критиковать действия его превосходительства. Если он находит по тем или иным соображениям допустимым ваш приезд в крепость, значит – так и надо.

Никаких жалоб и претензий со стороны Коссачёвой не поступило, зато в мужском каземате жалоб оказалось так много, что Саблин едва успевал их записывать.

– Вам, ротмистр, следует почаще бывать здесь! – сделал замечание жандарму Фирсов.

Больше всех предъявил претензий Тлущ. Он уверял, что его морят голодом, хотят загнать в гроб, издеваются над ним, его еврейской национальностью. Климов ограничился заявлением о плохой доставке писем и неожиданно для Саблина сказал, что на питание нельзя пожаловаться. Ротмистр по-своему истолковал его поведение: «Отсидел почти месяц под землей, сдрейфил, вот и запел по-иному!»

Учитель Вонсович жаловался на отсутствие газет, журналов, книг и вообще связей с внешним миром.

– У него что-то с семьей неладно, – сказал Краснушкину Саблин. – Плохие вести из дому травмируют его психику!

– Всё равно не буду писать прошения о помиловании, – неожиданно заявил ротмистру Вонсович. – Несмотря на все ваши угрозы и проделки, – не дождётесь!

– Какие угрозы? Вы что – с ума сошли?! – вскипел Саблин.

Но Вонсовича не так легко было сбить с толку: он ещё утром во время прогулки узнал от Коссачёвой, что его семья жива и здорова.

– Не успокаивайте меня! – не поверил он.

– Сегодня вечером вам передадут письма вашей жены, – сказала ему Коссачёва. – Я же говорила вам, что жандармы способны на любые подлости.

Теперь Вонсович не мог сдержать своего возмущения.

Пока шла перебранка между Вонсовичем и Саблиным, Краснушкин и Варя выслушивали заключённых. Когда Варя подошла к Климову и взгляды их встретились, лицо Климова судорожно передёрнулось.

– Вдохните поглубже, – попросила спокойно Варя, прикладывая к его груди стетоскоп. – Ещё раз! Так! На что жалуетесь?

– Здоров! – коротко ответил Климов.

– А сердце? – спросила Варя, услышав сквозь стетоскоп, как сильно и радостно застучало его сердце.

– И сердце ничего! – сказал Климов.

Вонсович был очень слаб, но всё же он заявил Краснушкину:

– Если мне жаловаться и перечислять все мои многочисленные недуги, то это займёт много времени. Поверьте, самое лучшее лекарство для меня – свобода, но вы-то, увы, всё равно не можете освободить меня. Надеюсь дожить до того времени, когда снова обрету свободу, тогда и поправлюсь.

Особенно долго задержал врачей Тлущ. Он жаловался на тысячи разных болезней.

– Ничего не нахожу у вас, – сказал ему Краснушкин. – Вы обладаете завидным здоровьем, пожалуй, даже здоровее, чем господин Окуленко, хотя он и моложе вас. Ни туберкулёз, ни цинга не грозят вам ни с какой стороны.

– Понятно! Вы заодно с жандармами! – проворчал Тлущ. – Вам дано задание гробить всех революционеров.

– Единственная болезнь, которой вы страдаете, – обернулся к нему Краснушкин, – это симуляция. Надеюсь, вам приходилось слышать такое слово?

– Я не потерплю издевательства! – заорал Тлущ. – Я требую…

– Прекратите безобразие! – рявкнул на него Саблин.

В этот миг Варя украдкой шепнула Климову:

– Мужайтесь. Питер с вами!..

Когда врачи покидали форт, Блохин подлетел к Фирсову и, козырнув, проговорил:

– Ваше высокобродие, дозвольте обратиться к женскому доктору. Жена у меня заболела, пусть они её посмотрят. За благодарностью не постою…

– А это уж обращайся к доктору сам, – благосклонно отнёсся к просьбе тюремного надзирателя полковник.

– Ваша жена сейчас здесь? – справилась Варя.

– С утра была, а потом занедужила и ушла домой.

– Хорошо, я заеду к вам на дом, – пообещала Варя.

Вскоре экипаж остановился около флигеля, где жили Гордеевы.

– Мы подождём вас! – любезно поклонился Варе Фирсов.

Не желая себя стеснять во времени, Звонарёва попросила не ждать её.

– Господин… – вопросительно посмотрела она на Блохина.

– Гордеев, – поспешил добавить он.

– Господин Гордеев проводит меня до штаба крепости, – решила Варя.

Экипаж уехал, а Варя направилась во флигель.

Войдя в комнату, Звонарёва увидела молодую румяную смуглянку, лежащую на постели. Валя во все глаза разглядывала гостью.

«Вот какая эта Звонарёва! Раньше она под огнём скакала в осаждённой крепости, затем дала по морде какому-то важному профессору, который вздумал ухаживать за ней, и попала в ссылку в Сибирь. А теперь снова гуляет на свободе и даже приезжает в крепость с важным поручением…» – думала Валя.

Высокая, стройная, молодая, с энергичными жестами, Варя сразу внушила ей большое уважение, и девушка поспешно вскочила с кровати, забыв обо всех своих болячках.

– Здравствуйте, госпожа Звонарёва! – поклонилась она Варе, ожидая, когда та протянет ей руку.

– Это Валя? – обернулась к Блохину Звонарёва.

– Она самая, моя, так сказать, супружница в крепости…

Варя подошла к девушке и крепко её поцеловала.

– Будем знакомы! Быть может, ещё не раз придётся встречаться в жизни.

– Очень, очень рада познакомиться с вами, Варвара Васильевна! Мне столько о вас говорил Филипп Иванович. И всё только хорошее…

– А я о вас, Валя, знаю от Ольги Семёновны, и тоже – только хорошее… Хорошо придумал Филипп Иванович насчёт вашей болезни.

– Здесь мы может перекинуться с вами парой слов без посторонних свидетелей, – улыбнулся Блохин. – В этой проклятой гордеевской шкуре я скоро совсем одичаю.

– Потерпите, Филипп Иванович! – ободряюще взглянула на него Варя. – Там, в Питере, с волнением и надеждой следят за вашей работой. Мне надо бы встретиться с Волковым.

– Это через Ольгу Семёновну, – подсказал Блохин.

– Хорошо, – понимающе кивнула Варя и обернулась к Вале: – А вас, Валюша, попрошу зайти вечерком к Ольге Семёновне за письмами для Вонсовича, Климова и Коссачёвой. Предупредите только их, что после прочтения письма надо немедленно уничтожить.

– А мне? – упавшим голосом спросил Блохин.

– Не забыли, значит? – улыбнулась Варя.

– Да как же можно забыть Шурку с детьми? – даже обиделся Блохин. – Они стоят у меня перед глазами… и Шура, и детишки…

– Есть и вам, пребольшущее…

– От Шуры?

– От неё! – подтвердила Варя. – Тоже передам вечером, у Ольги Семёновны.

– Смотри, Матрёна, жена моя разлюбезная, – с шутливой назидательностью сказал Блохин Вале. – Не забудь перво-наперво захватить письмо от моей законной жены.

– С большим даже удовольствием! – ответила Валя.

Для видимости Варя выписала Вале два рецепта и, тепло распростившись с мнимой больной и её мужем, покинула флигель.

– Покорнейше благодарю! – кланялся, провожая её, Блохин. – Век не забуду доброту вашу. Большое спасибо!

Вечером Варя пошла к Борейко на квартиру. С ней пошёл и Краснушкин. По дороге на Ак-Бурун они смогли спокойно переговорить о своих делах и обменяться впечатлениями.

– Состояние здоровья заключённых вполне удовлетворительное, но всё же зимой пускаться в морское путешествие на утлой лодочке опасно для здоровья. Но ради свободы чего только не сделаешь! А Саблин глуп, груб и труслив, – произнёс Краснушкин.

Их остановил ночной патруль, но Фирсов заблаговременно снабдил их пропусками.

– Вот и беги отсюда, когда даже на дороге тебя останавливают и проверяют документы, – заметил Краснушкин. – Знали жандармы, куда запрятать своих врагов.

Борейко заранее услали из дому денщика, чтобы иметь возможность спокойно переговорить со своими гостями. Подошла и Валя.

Ольга Семёновна подробно сообщила, что сделано керченскими подпольщиками для освобождения узников.

Чем больше Варя и Краснушкин понимали создавшуюся обстановку, тем для них становились яснее сложность и трудность организации побега из крепости.

Потом Краснушкин осмотрел Борейко и посоветовал ему поскорее побывать в Питере.

– Вам надо посоветоваться с врачами. Приезжайте к нам, в Военно-медицинскую академию. Я покажу вас хирургам и невропатологам. Мы вас быстро и основательно подлечим, – уговаривал Краснушкин.

– Дайте сначала закончить начатое тут дело! Неизвестно, как и чем оно завершится. А там видно будет, что делать – лечиться или отвечать по суду за все свои провинности, – сказал Борис Дмитриевич.

– Волков бояться – в лес не ходить, Боря! – успокаивала его Ольга Семёновна.

Валя сидела в углу и с огромным интересом следила за разговорами. Звонарёва вынула принесённые ею письма и, вновь повторив о необходимости немедленно уничтожить их после прочтения, передала Варе, которая направилась с ними прямо на форт.

Варя и Ольга Семёновна заговорили о детях, а Краснушкин с Борейко стали обсуждать последние политические новости. Штабс-капитан высказывался довольно осторожно, хотя и был уверен в своём собеседнике. Краснушкин же интересовался настроениями солдат, наводил справки о ведущейся среди них политической работе. Борейко посетовал на необычайно строгий жандармский надзор в крепости и полную разобщённость солдат друг от друга. Солдатам строго воспрещалось выходить за пределы своей казармы. Даже баню они посещали всегда отдельно от других рот. Выяснял Краснушкин и возможность связи с городскими организациями.

…Вечером того же дня Валя незаметно передала письма Вонсовичу, Климову и Коссачёвой. Предупреждённый заранее Коссачёвой об этих письмах, Вонсович читал и перечитывал их украдкой, вновь и вновь присматривался к почерку жены, боясь, как бы добрые вести из дому не были теперь успокоительным обманом. Но что-что, а уж почерк жены и её подпись он знал слишком хорошо, чтобы усомниться в их подлинности. И он сразу почувствовал себя здоровее – бодрым, помолодевшим.

Климов получил короткую записку от семьи из Красноярска. Жена собиралась переезжать в Ригу к брату. Письмо было бодрое, тёплое, родное… Его очень любили и очень ждали. Климов несколько раз прочитал записку, потом скомкал бумажку, разжевал и проглотил её.

…Ночью из министерства внутренних дел пришла телеграмма, разрешавшая рентгеноскопию Коссачёвой в частной городской лечебнице. Утром Краснушкин и Варя выехали в город договориться с владельцем лечебницы о предоставлении рентгеновского кабинета. Пока Иван Павлович вёл переговоры, Варя встретилась в условленном месте с Ольгой Семёновной и вместе с ней побывала у Волкова.

Пётр был заранее предупреждён о посещении Звонарёвой, и тем не менее – его сильно удивило её появление в конспиративной квартире. Хорошо одетая столичная дама с несколько высокомерными манерами, Звонарёва мало походила на подпольщицу и могла сойти за случайно попавшую к Петру даму, зашедшую не по адресу. Звонарёва прекрасно учитывала это впечатление и старалась его поддерживать. В свою очередь Волков поразил её своей молодостью. Он казался гимназистом-старшеклассником, а не одним из руководителей большой городской партийной организации. Звонарёва даже переспросила, здороваясь с Петром:

– Так вы и есть Пётр Волков?

– Он самый, – тихонько подтвердила Ольга Семёновна.

Звонарёва передала ему деньги для организации побега, сообщила о состоянии здоровья узников и подчеркнула, что центр требует возможно быстрее организовать побег.

– Не можете вы хотя бы примерно наметить срок побега? – спросила Варя.

– Это настолько секретные сведения, что я их даже не помню, – улыбнулся Волков, чем смутил Звонарёву, которая поняла неуместность своего вопроса.

В конце беседы появился Петрович. Он дружески пожал руку Варе и пообещал ни на один день не задерживать узников в крепости.

– Но есть пословица: «Поспешишь – людей насмешишь». А у нас, надо сказать, поспешность может привести к провалу всего дела. И, увы, не только этого дела. Нам на месте виднее, когда наиболее удобно будет действовать.

Сдержанность и немногословность Петровича и солидный внешний вид сразу внушили Варе большое уважение, и она рассказала о предстоящей поездке в Одессу.

– Покачает вас основательно, – предупредил Петрович.

– Я не укачиваюсь, как и мой спутник доктор Краснушкин, – заверила Варя.

Узнав, когда они собираются ехать, Петрович обещал присутствовать при их отъезде.

– Подходить не буду. Возможно, за мной будут следить, а издали посмотрю на вас и на вашего доктора. Когда-нибудь, может, это и пригодится.

На этом Звонарёва и распрощалась с керчанами.

Рентгеноскопия подтвердила диагноз Краснушкина: процесс в лёгких Коссачёвой находился в стадии рубцевания. Самым опасным для неё была теперь простуда, но Коссачёва не возражала против самого жестокого обострения болезни, лишь бы только вырваться на свободу.

Через день, когда Звонарёва и Краснушкин садились на пароход, Варя увидела в толпе Петровича. Он не подошёл и ничем не выдал своего знакомства с ней, но, стоя у пароходного трапа, прекрасно рассмотрел Краснушкина, которого Варя нарочно задержала около парохода. В свою очередь доктор имел возможность близко разглядеть пожилого моряка с энергичным, запоминающимся лицом. Хотя они не обменялись ни словом, но улыбки на их лицах сказали каждому из них о многом, и прежде всего – о больших взаимных симпатиях друг к другу.

А день спустя после их отъезда в крепостное жандармское управление прилетел почтмейстер Носов и, задыхаясь от волнения, доложил Саблину, что приезжавшие в крепость доктор медицины и его помощница – совсем не врачи, а опаснейшие революционеры. В доказательство этого он предъявил письмо до востребования, поступившее на имя некоего Заводовского на городское почтовое отделение и вскрытое одним из почтарей.

– Под большим секретом, за солидные деньги мне сообщили эту тайну, – докладывал Носов. – Настоящая сенсация!

– Это точно? – испытующе впился глазами Саблин в почтмейстера. – Ведь о приезде доктора Краснушкина и госпожи Звонарёвой мы имели официальное извещение из министерства внутренних дел, а также из военного министерства.

– Смею вас уверить – всё это подлог! – распинался Носов. – Вы же знаете, как коварны и изобретательны революционеры.

– Коварнее и изобретательнее вас, господин Носов, пожалуй, нет никого на свете, – произнёс Саблин.

Но на всякий случай он всё же запросил Питер шифрованной телеграммой: действительно ли выезжал в Керчь доктор медицины Краснушкин, когда, с кем и по какому делу.

Доложить о сообщении Носова Фирсову ротмистр не отважился, боясь нахлобучки за допущенный промах. Ведь никто даже не проверил паспортов ни у доктора, ни у его ассистентки. У Саблина стыла кровь при одной мысли, что посещение врачами заключённых было сплошной мистификацией революционеров.

На следующий день из Петербургского охранного отделения пришёл ответ, что доктор медицины Краснушкин в сопровождении ассистентки Звонарёвой, дочери генерала Белого, действительно выехал в Керчь и Одессу для обследования условий содержания и состояния здоровья политических заключённых. Одновременно специальной шифровкой Саблину предписывалось разобраться, кто занимался подделкой писем, поступивших на имя заключённых в Керченской крепости. Как указывалось в телеграмме, об этом появились заметки в некоторых центральных газетах. Можно было ожидать запроса в Государственной думе, а широкая огласка порядков, царивших в местах заключения, отнюдь не желательна для министерства внутренних дел.

Взбешённый Саблин вызвал к себе Носова и набросился на него с площадной бранью.

– Вы не только болван, но и форменный идиот! – неистовствовал ротмистр. – Из-за ваших дурацких выдумок я рискую местом, карьерой. Погодите, засажу вас в тьюрьму за самовольную перлюстрацию и подделку писем! Сегодня же произведу у вас обыск.

Носов был совершенно уничтожен. Он прекрасно понимал, что допустил какую-то оплошность и что теперь доверие Саблина к нему подорвано окончательно. Но страшнее всего для него была угроза обыска. Носов понимал, что если будут обнаружены копии незаконно перлюстрированной им секретной переписки штаба крепости, – каторги ему не избежать.

Чувствуя это, Носов начал упрашивать Саблина по возможности замять дело. Разговор закончился тем, что почтмейстеру пришлось оставить на столе начальника крепостного жандармского управления изрядную сумму денег.

Невдомек было Пантелею Петровичу Носову, что злокозненное письмо на имя Заводовского изготовили керченские подпольщики, чтобы отомстить ему за доносы, подделку и перлюстрацию писем. Один из городских почтарей, связанный с подпольем, и показал это письмо Носову – действительно под большим секретом и за большие деньги.

…Две ночи подряд Носов жёг опасные бумаги, не ел и не спал от страха. Одновременно в Петербург он отправил прошение о переводе в другое почтовое отделение.

Глава 17

Приближалась зима. Над морем гуляли холодные штормовые ветры. Небо всё чаще выглядело унылым, блёклым, а то и совсем скрывалось за пеленою грязновато-серых туч. Дожди чередовались с противной изморосью, иногда срывался снег.

Подготовка к побегу заключённых из крепости велась исподволь, с большой осторожностью. Волков заготовил оружие и тёплую одежду для беглецов. Всё это нужно было переправить в крепость и припрятать там на время. Но попробуй сделать это, если жандармы зорко присматривались ко всему, что проносилось в крепость. Рядовых же они просто-напросто обыскивали.

Больше месяца Тимофеев не рисковал брать с собой из города листовки. Одни из них призывали солдат отказываться от участия в карательных экспедициях против крестьян и рабочих, другие – рассказывали о массовых расправах и казнях над участниками революционных боёв 1905 года, третьи сообщали о растущей нужде крестьянской бедноты, о её бесправном положении в деревне и засилье помещиков и кулаков-мироедов. Листовки будоражили умы солдат, разжигали в них горечь и боль за родных и близких, влачивших в деревне жалкое существование.

Сегодня торжествовала реакция, но завтра ветер революции снова мог раздуть огонь народной ненависти.

И тогда перепуганный этим огнём царизм снова начнёт подавлять выступления рабочих и крестьян солдатскими штыками. Надо было предотвратить кровопролитие. И листовки обращались к солдатам с такими словами:

«Солдаты!

Вы – дети народа! Когда вы стреляете в народ, ваши пули убивают ваших отцов, матерей, сестёр и братьев.

Голод, нищета и бесправие заставляют их подниматься против угнетателей, а вы вместо того, чтобы защитить интересы своих близких, убиваете их и превращаетесь в палачей, в пособников угнетателей…»

Оружие, тёплую одежду и листовки поручено было доставить в крепость Блохину.

Он опять отпросился у Саблина в Старый Карантин, чтобы перевезти ранее закупленное сено для коровы. Ротмистр в виде поощрения по службе дал ему для перевозки сена большую пароконную интендантскую повозку.

Блохин уехал в Старый Карантин без Вали и вернулся только под вечер. Он сидел на вершине водружённого на воз огромного стога сена и, покачиваясь из стороны в сторону, громко горланил песни. Так, с песнями, он и въехал в ворота крепости.

– Здорово ты, Гордеев, набрался! Змия зелёного не видишь? – встретили его шутками дежурные жандармы.

– Верно, выпил маленько… За здоровье их благородия господина ротмистра выпил, за себя, за всех вас… Вот и набралось… – ответил заплетающимся языком Блохин.

– Ну, езжай, езжай, отсыпайся, да смотри не свались! – беспрепятственно пропустили его с повозкой и сеном жандармы, не ведая, что на повозке под сеном лежали револьверы, патроны, ватные куртки, шапки-ушанки и целая кипа листовок.

Заступив на дежурство, Блохин с Валей постепенно перенесли на форт оружие, одежду и листовки, спрятав их в подземелье.

Однажды утром, едва Борейко вошёл в ротную канцелярию, Савельев доложил ему, что подпрапорщик Пыжов якобы нашёл пачку прокламаций и немедленно отправил находку ротмистру Саблину.

– Это почему же – Саблину? Позвать сюда Пыжова! – приказал Борейко, в волнении шагая по канцелярии. Он понимал, какая опасность могла угрожать Блохину, если жандармы узнают, откуда попали в роту листовки.

«Чёрт бы побрал этого растяпу Тимофеева! Не мог спрятать их как следует», – недовольно бурчал себе под нос штабс-капитан.

Савельев вернулся с Пыжовым. Борейко, не здороваясь с фельдфебелем, выслал писаря из канцелярии.

– Кто, по-вашему, командует ротой – я или ротмистр Саблин?! – подойдя вплотную к Пыжову и с трудом сдерживая бешенство, спросил Борейко. Он был на полголовы выше фельдфебеля, значительно шире в плечах. Выражение собственного достоинства мигом слетело с лица Пыжова.

– Вы, вашбродие… – растерянно пробормотал он.

– Как вы смели найденные листовки отправить Саблину, не доложив о них мне?!

– Их высокоблагородие ротмистр Саблин приказал мне немедленно доставлять все обнаруженные подпольные листовки, вашбродь!

Борейко с большим трудом сдержался, чтобы не вцепиться в дремучую фельдфебельскую бороду.

– Ты что, старый дурак, решил подвести своего командира под неприятности? Думаешь, что я после этого буду держать тебя в роте? Я тебе… – и дальше штабс-капитан разразился столь крепкими ругательствами, что подпрапорщик сначала покраснел, а затем побледнел, как стена. Из его глаз покатились слёзы, он затрясся от страха и вдруг, схватившись за грудь, сел на табуретку.

– Встать, когда с вами разговаривает командир! – крикнул вне себя от гнева Борейко.

– Вашбродь… вашбродь… – чуть слышно бормотал фельдфебель.

– Трое суток гауптвахты! Кругом, марш! – скомандовал штабс-капитан.

Пыжов повернулся по-уставному и вылетел из канцелярии. На лестнице его встретил Савельев:

– Предупреждал я вас, Евсей Петрович, чтобы вы листовку прежде командиру показали… Не ругал бы он вас тогда… А то, поди, вся крепость слышала…

– Помалкивай, болван! – сердито рявкнул Пыжов. – Я командира за ту ругань к ногтю прижму, долго помнить будет!

Дверь с шумом растворилась, и в ней появился Борейко.

– К ногтю, говорите, меня? – уставился он на оторопевшего фельдфебеля.

– Никак нет… Не могу знать, – забормотал тот испуганно.

– Зайдите в канцелярию! – приказал ему штабс-капитан.

Пыжов помедлил. Борейко рывком втащил его в помещение и захлопнул дверь. В следующий момент раздался дикий крик.

«Надо выручать командира, чтобы потом за эту сволочь, Пыжова, отвечать ему не пришлось», – подумал Савельев и распахнул дверь.

Борейко стоял посреди канцелярии, а перед ним – подпрапорщик, потный, трясущийся.

– Чего истерики закатываете? – презрительно спросил его штабс-капитан. – Ещё подумают, что вас калёным железом жгут.

– Разрешите идти, вашбродие? – жалобно попросил Пыжов.

– Погодите! – задержал его Борейко и обернулся к Савельеву: – Передайте дежурному по роте, чтобы выделил двух солдат с винтовками и отправил подпрапорщика на гауптвахту.

– Вашбродь, не срамите меня перед всей крепостью, – взмолился Пыжов.

– Молчать! Отправитесь на гауптвахту под караулом!

Тимофеев, попавший в конвоиры, не без удовольствия скомандовал Пыжову:

– Смирно! Шагом марш! По сторонам не смотреть!

Когда фельдфебеля увели, Борейко вызвал к себе офицеров. Сообщив им об обнаруженной Пыжовым листовке, он приказал немедленно произвести тщательный обыск всего помещения роты.

Не замедлил явиться и ротмистр Саблин с шестью жандармами.

– Здравия желаю, господин штабс-капитан! Прибыл со своими архангелами для производства обыска в помещении, занимаемом вашей ротой. Вам уже, конечно, доложили об этой находке? – и Саблин протянул листовку и предписание о производстве обыска за подписью командира батальона. Взглянув на листовку, Борейко сразу понял, что она была не из тех, которые взял Тимофеев у Блохина. Штабс-капитан успокоился.

– Разрешить производство обыска в роте может лишь лицо, пользующееся правами командира отдельной части. У Юрковского нет таких прав, поэтому я не подчиняюсь его распоряжению и сейчас сообщу обо всем полковнику Суетнёву, – заявил Борейко.

Он тут же вызвал по телефону кабинет командира артиллерии. Трубку взял сам Суетнёв. Штабс-капитан доложил ему о случившемся. Полковник приказал Борейко и Саблину явиться в управление артиллерии.

– Я Суетнёву не подчинён и к нему не пойду, – заупрямился ротмистр.

Борейко передал его ответ полковнику, а минуту спустя Саблина вызвал к телефону начальник штаба крепости и подтвердил приказание Суетнёва. Саблин вынужден был подчиниться.

В это время в экипаже подъехал Юрковский. Суетнёв и его вызвал к себе, приказав заехать за Борейко. Подполковник был зол на Саблина, на Борейко и на самого себя за допущенную им ошибку. Явно труся перед предстоящей встречей с Суетнёвым, он сказал недовольно Борейко:

– Заварили вы кашу, Борис Дмитриевич. Командир рвёт и мечет. Будет неприятность и мне, и вам.

Суетнёв встретил офицеров строго официально, приказал Борейко коротко доложить обо всём. Затем выслушал Юрковского и, наконец, Саблина. Слушая их, он что-то записывал в блокнот.

Юрковский здесь же получил выговор за то, что дал разрешение жандармам на обыск без ведома командира артиллерии.

– В случае повторения подобного безобразия буду представлять к увольнению от службы без мундира и пенсии, – пригрозил ему полковник.

Обернувшись к Саблину, он сказал с подчёркнутой резкостью:

– Оказывается, ротмистр, вы ко всему ещё и большой нахал. Вас требует к себе старший в чине и по занимаемой должности, а вы смеете не являться!

– Просил бы вас, господин полковник, выбирать ваши выражения! – вспыхнул ротмистр. – Повторяю, я не подчинён вам!

– Молчать, ротмистр, когда я делаю вам замечание! Отправляйтесь сейчас же в штаб крепости и доложите о вашей наглости. Марш! – прикрикнул Суетнёв.

Саблин, сразу подтянувшись, по-уставному повернулся и вышел.

Полковник взглянул на Борейко.

– Что у вас произошло с подпрапорщиком Пыжовым? Только что я получил от него длинный рапорт.

Борейко доложил о разговоре с фельдфебелем.

– Но Пыжов жалуется, что вы его таскали за бороду.

– Это выдумка, – коротко ответил Борейко.

– Свидетели вашего разговора были?

– Никак нет, господин полковник.

– За враньё посажу этого старого прохвоста на две недели на гауптвахту.

– Я прошу совсем убрать Пыжова из моей роты.

– Подайте об этом рапорт по команде, – распорядился Суетнёв. С минуту он молча прохаживался по комнате, затем, как бы рассуждая вслух, промолвил: – Вполне возможно, что Пыжов сам всё подстроил с листовкой.

Если так, то его надо немедленно уволить и выслать из крепости, чтобы он здесь не пакостил.

Вернувшись в роту, Борейко узнал, что обыск оказался безрезультатным. Но Саблин не унимался. Настрочив пространный рапорт с жалобой на Суетнёва, он вручил его коменданту крепости. Шредер приказал Фирсову разобрать дело. В результате Саблин получил выговор и от коменданта с указанием усилить в крепости надзор за солдатами. Снова началась полоса обысков. Но о подземельях форта Тотлебен ротмистр не подумал.

Обыски в казармах ничего не дали, а на следующую ночь листовки снова были расклеены во многих местах крепости: около казематов, на батареях, складах. Десятка два листовок подобрали на дорогах ночные патрули.

Саблин буквально с ног сбился в поисках распространителей прокламаций. Почти все жандармы были ежедневно заняты производством обысков в различных помещениях крепости, но найти ничего не удавалось. А листовки появлялись снова то в одном, то в другом месте.

На эту безуспешную борьбу с распространением листовок уходили силы и время Саблина. О заключённых он думал всё меньше и меньше. Они в свою очередь старались ничем о себе не напоминать.

…Тем временем приготовления к побегу заключённых приближались к концу. На очередной встрече с Петровичем и Волковым Гойда сообщил им, что по первому требованию подпольного комитета рыбаки выделят в его распоряжение шаланду.

– Людей я подобрал надёжных, смелых. Каждый горазд глотку царю-батюшке перегрызть… Шаланду берётся вести старый Макарыч.

– Альбатрос?! – восторженно воскликнул Волков.

– Неужто он? – поразился Петрович.

Кто не знал на Черноморском побережье одноглазого шкипера – старого, кряжистого, с почерневшим от солнца и морских ветров лицом. В молодости он побывал чуть ли не во всех морях и океанах земного шара и за свою отвагу и умение по-особому красиво водить парусники получил романтичную кличку Альбатрос. В самые страшные штормы, когда редко кто из моряков рисковал выходить в открытое море на утлом паруснике, Макарыч был далеко от берегов. Он будто упивался борьбой с разбушевавшейся стихией, и его парусник, словно альбатрос, носился среди ревущих зеленовато-синих бурунов. Это бесстрашие и мастерство Макарыч сохранил до преклонного возраста. В свои шестьдесят три года он держал в руках штурвал так же твёрдо, как двадцатилетний, и по каким-то только ему видимым признакам угадывал направление волн, покорял их своей волей…

– Мы уже высмотрели место, куда сподручнее всего подойти ночью с шаландой, – сказал Гойда. – Это прямо против батарей, что рядом с фортом Тотлебен, где берег чуть вдаётся в море. Макарычу знать надо твёрдо, куда будем идти, сразу ли в Турцию или поначалу на Кавказ заскочим. Провиант, воду запасти чтобы…

– Сколько же старик хочет за рейс? Говорят, жадный он к деньгам, – поинтересовался Петрович.

– Что верно, то верно. С рыбных князьков дерёт шкуру, ну а нам… задаром берётся, – улыбнулся Гойда.

– Что? Не может быть! – недоверчиво взглянул на него Волков.

– Говорю, задаром, – повторил Гойда. – Глаз-то ему жандармы вышибли, когда рыбаки бунт подняли против прасолов… А брат его Андрюха, что бунт тот поднимал, так и сгинул на каторге… Замолвил я было пару слов про деньги… Видели б вы, как Макарыч ошпарил меня глазом. «Што, – говорит, – думаешь, деньгу коплю? Я их, – говорит, – эти деньги, ежели они ко мне идут, – голытьбе раздаю. Те люди, что в крепости сидят, за бедный люд борются. Так как же это я смел бы требовать деньги с них? Это же, – говорит, – не альбатросом, а стервятником быть надо!»

– Передай за это старику большое спасибо от нас, – сказал Гойде Петрович. – Скажи ему, что примерно на той неделе выяснится время побега. Тут всё теперь приноравливать нужно ко дню, когда рота Борейко пойдёт в караул. Ольга Семёновна даст весточку.

– Спрашивал Макарыч, сколько человек везти придётся.

– Восемь наберётся, – ответил Волков и начал перечислять: – Тимофеев – раз, Блохин – два, четверо заключённых…

– Пятеро же их, – напомнил Гойда.

– Один не в счёт, не наш, останется в крепости навеки, – пояснил Петрович.

– Получается шестеро. А остальные? – спросил Гойда.

– Остальные – Валя и вот Петрусь, – указал Петрович на Волкова. – По рекомендации Коссачёвой Центральный Комитет вызывает его в Швейцарию. Там и свадьбу с Валей отпразднует! – пошутил старый моряк.

Волков порозовел от смущения.

– Рано ещё думать об этом! Как бы в петлю не угодить здесь до отъезда, – вздохнул он.

– Так-то оно так, но – ей-богу, лучше говорить про свадьбу, чем про виселицу, – улыбнулся Петрович.

– Верно! Когда думки весёлые, оно и бороться легче, – поддержал его Гойда.

Глава 18

После увольнения с военной службы Пыжов переехал из крепости в город, снял комнату на одной из окраинных улиц. Бывший подпрапорщик сбрил бороду, облачился в штатское платье и отправился к градоначальнику с просьбой об устройстве на службу в полицию. Его охотно зачислили на должность нештатного полицейского агента при управлении градоначальника.

Жалованье филера было, однако, довольно скудным, и, чтобы увеличить свой доход, Пыжов решил подзарабатывать ещё у Саблина, ведя наблюдение за солдатами, прибывающими в город из крепости.

Но свою деятельность он начал со слежки не за солдатами, а за Ольгой Семёновной Борейко. В хмурый зимний день он случайно увидел её на базаре и от нечего делать стал незаметно наблюдать за ней. Ничего не подозревая, она встретилась с Павлом Алексеевым и вместе с ним направилась в порт, к Петровичу, согласовать дату побега.

Рота Борейко должна была заступить в караул через неделю.

Штабс-капитан уже окончательно продумал, где, когда и кого из солдат поставит на пост, и эту расстановку сообщил Блохину. Теперь надо было точно наметить время прибытия шаланды с тем, чтобы к этому моменту приурочить все остальные действия.

Ольга Семёновна и Павел шли не спеша, как на прогулке. Пыжов следовал за ними на расстоянии полуквартала. Стоило им замедлить шаг, шёл медленнее и он, настороженно оглядываясь вокруг. На улице было пустынно, поэтому Пыжов опасался, как бы Борейко не обратила на него внимания.

Пыжову очень хотелось, чтобы жена штабс-капитана оказалась замешанной в каких-нибудь заговорщических делах и в связях с революционерами. Ему уже рисовалось, как он раскрывает крупную революционную организацию, арестовывает жену своего бывшего ротного командира, а затем и самого Борейко. Тогда Пыжов отомстит ему за всё: за увольнение из армии, за отсидку на гауптвахте и за свою бороду, которую едва не вырвал штабс-капитан. Был согласен Пыжов и на меньшее. Встреча Борейко с красивым молодым человеком на базаре и прогулка по пустынным улицам тоже казались очень подозрительными.

Неплохо было бы уличить Ольгу Семёновну в измене своему муженьку. Это тоже была бы большая неприятность для штабс-капитана.

Внезапно Пыжов увидел, как из-за угла, к которому подходила со своим спутником Борейко, выглянул Тимофеев и почти тотчас же опять скрылся за углом. Пыжов сразу узнал бывшего у него на подозрении солдата.

Сердце радостно запрыгало в груди филера: было ясно, что тут пахло каким-то заговором, раз Тимофеев в городе и, возможно, заранее поджидает Борейко в порту. Едва ли это случайная встреча. Пыжов продолжал наблюдать за Борейко. Она свернула за угол, к Тимофееву. Её спутник остановился у углового дома, закурил. Пыжов тоже остановился посредине квартала, у окна монопольки.

Минут пять тянулось томительное ожидание. Пыжов, сгорая от нетерпения, искоса то и дело поглядывал на перекрёсток.

Наконец Борейко вышла из-за угла. Что-то сказав своему спутнику и даже не обернувшись назад, она двинулась с ним дальше. Пыжов снова пошёл за ними, довольно ухмыляясь столь удачному первому шагу своей полицейской карьеры.

В порту было ещё безлюднее, чем на улицах. У причала стоял один-единственный пароходишко. Мутные волны ожесточённо набрасывались на стены пирса, обдавая его брызгами. Как дым, тянулись тёмные, длинные клочья зимних туч. В воздухе мелькали редкие снежинки.

Ольга Семёновна и Павел прошли мимо длинного серого пакгауза, свернули к багажной конторе, но не зашли в неё, а направились дальше, к пароходу. Пыжов, озираясь всё чаще, шёл вдоль стены пакгауза. Азарт преследования овладел им настолько, что он думал только об одном – как бы не упустить из виду Борейко и сопровождавшего её молодого человека в форме мореходного училища, выследить, куда они идут, с кем будут ещё встречаться. Может быть, опять появится Тимофеев или кто другой из солдат-артиллеристов? Не зря, значит, ротмистр наказывал ему, Пыжову, ещё в роте присматриваться к штабс-капитану. В крепости не удалось заметить ничего подозрительного в поведении Борейко и его жены, зато здесь, в городе, Пыжов сразу напал на её след. Ему уже мерещились награды: большие деньги, почет, слава, медали…

Это были его последние мысли. Когда он проходил мимо двери пакгауза, она неожиданно приоткрылась и, прежде чем Пыжов смог сообразить, что происходит, чьи-то сильные, цепкие руки схватили его, как щупальца могучего спрута, в мгновение ока втянули в чёрное нутро склада. Раздался приглушённый крик, растворившийся в шуме ветра и волн…

Глава 19

Сырость, холод и сквозняки подземелья сильно подорвали здоровье Климова. За несколько дней до намеченной даты побега он слёг в постель от тяжёлой простуды. Днём больной чувствовал себя более или менее сносно, но к вечеру резко поднималась температура, и он впадал в полубредовое состояние.

Болезнь Климова встревожила подпольщиков. Побег значительно осложнялся. Если раньше Блохин рассчитывал на помощь Климова во время неизбежной схватки с жандармами, то теперь оставался один Окуленко. Вонсович был слишком слаб физически, чтобы вступать в подобную схватку, да и мог подвести: мысль о побеге показалась ему и опасной и фантастической. Собственно, он и не думал бежать – срок его заключения приближался к концу. Через год можно было выйти на свободу, а в случае неудачного побега ожидало новое длительное заключение…

Долго советовались члены подпольного комитета, как быть в связи с болезнью Климова, и, в конце концов, единодушно приняли предложение Волкова: побег не откладывать, любыми возможными способами доставить больного на шаланду, а сейчас приложить все силы и средства, чтобы поднять его на ноги.

Саблин, когда ему сообщили о болезни Климова, решил было вообще не оказывать тому никакой медицинской помощи. Но Фирсов, которому поступила жалоба Коссачёвой, вызвал ротмистра в штаб.

– Мало нам было неприятностей из-за просмотра писем этим дураком Носовым, так вы хотите, чтобы снова в центральных газетах напечатали о порядках содержания в крепости политзаключённых. Немедленно направить Спиртова к больному, – обрушился на жандарма начальник штаба.

Саблину оставалось лишь подчиниться. Спиртов нашёл у Климова острую простуду и сообщил Саблину, что болезнь протянется неделю – десять дней, если не будет никаких осложнений.

Раз в день врач наведывался к больному, а вечером присылал к нему фельдшера сделать необходимые процедуры. Спиртов предложил было перевести Климова в лазарет, но Саблин категорически воспротивился этому.

– А если, паче чаяния, он умрёт? Тогда крепостному начальству не избежать ответственности, – предупредил Спиртов.

– Чепуха! – отмахнулся Саблин. – Умрёт – донесём с приложением написанного вами свидетельства о смерти. А вот если он убежит, тогда действительно будут большие неприятности.

Болезнь Климова Саблин решил использовать в целях розыска. К Климову был подсажен на это время в каземат Тлущ. Он все ночи напролёт не смыкал глаз. Больной временами бредил и в бреду мог невольно выдать то, что невозможно было вырвать у него другими способами. Тлущ хорошо это понимал. Стоило Климову забормотать, провокатор подбегал к нему, наклонялся, весь превращался в слух, с жадностью ловя каждое слово. Но Климов то бормотал настолько невнятно, что абсолютно ничего невозможно было разобрать, то говорил о вещах, не представлявших для Тлуща никакого интереса. Только на третью ночь под утро, когда за окнами каземата уже забрезжил поздний зимний рассвет, Климов вдруг начал громко бредить. Тлущ мгновенно стряхнул с себя дремотное оцепенение, бросился к больному.

– Кто?.. Ничего подобного… – возбуждённо, отрывисто выкрикивал Климов. – Мы встречались… да, да… на Пресне… Знаю давно… Клавдия Михайловна… Нет… да, да… Страхова.

Тлущ едва не вскрикнул от радости. Страхова, ну конечно, она! Сколько раз он пытался вспомнить где, когда ему приходилось встречаться с женщиной, так похожей на Коссачёву. Теперь вспомнилось… Весной тысяча девятьсот шестого года его привели в Петербургский дом предварительного заключения, где посадили в камеру к некоему Страхову, обвинявшемуся в руководстве октябрьской политической стачкой в одном из районов столицы. К этому Страхову раз или два приходила на свидание сестра – Клавдия Михайловна, молодая, красивая женщина, на которую заглядывались все – и жандармы, и заключённые. Тлущ, правда, видел её мимолётно, потому не сразу вспомнил. Помогла фамилия, в бреду сорвавшаяся с языка у Климова. Вспомнилось Тлущу и то, что позже Страхова числилась в списке охранного отделения как опаснейшая революционерка, и за её обнаружение и поимку была обещана большая денежная награда.

Проговорился в бреду Климов и о своём прошлом знакомстве со Страховой, хотя прежде упорно его отрицал. Кроме того, он выдал своё участие в боях на Пресне.

Обрадованный столь неожиданной удачей, он с нетерпением ждал прихода дежурных жандармов, чтобы скорее оповестить Саблина о важности разоблачения.

Задание петербургской охранки можно было считать выполненным. Он, Тлущ, вскоре может возвратиться в Москву или Петербург и, конечно, получит хорошую награду. Все его прежние промахи будут забыты, и он сможет вознаградить себя за все нынешние неприятности и мучения.

…Утром, когда заключённых выводили на прогулку, Тлущ, незаметно сунув в руку Блохина записку, шепнул:

– Это надо срочно передать ротмистру. Смотри не потеряй.

Блохин понимающе кивнул головой, спрятал записку во внутренний карман шинели.

Хотя Тлущ и донёс Саблину о том, что ему удалось разоблачить Коссачёву и Климова, но он всё же был ещё не полностью уверен в своих догадках и поэтому решил проверить их ещё раз.

На прогулке, оставшись во дворе вдвоём с Коссачёвой, он неожиданно окликнул ее:

– Клавдия Михайловна, вас можно на минутку?

Коссачёва тотчас обернулась и недоуменно посмотрела на него:

– Это вы ко мне так обращаетесь?

– К вам, если вы Клавдия Михайловна, – нагло усмехнулся ей в лицо Тлущ.

– Никогда такой не бывала, – уже овладев собой, пожала плечами Коссачёва.

«Она!» – твердо решил Тлущ и, почувствовав, что действует слишком прямолинейно, объяснил:

– У меня была одна знакомая, которую так звали… Лицом очень похожа на вас…

Она старалась говорить как можно спокойнее, а в душе её росло беспокойство. Тлущ, несомненно, где-то видел её раньше, и теперь не только узнал в лицо, но даже вспомнил её имя…

Днём Коссачёва попросила Валю передать обо всем этом Блохину или Борейко, чтобы те поскорее поставили в известность подпольный комитет. Но Блохин знал уже всё из донесения провокатора Саблину. Было ясно, что над Коссачёвой и Климовым нависла угроза новой судебной расправы и, возможно, их ждал смертный приговор.

Валя не замедлила повидать Ольгу Семёновну. Понимая важность сообщения, Борейко немедленно выехала в город, чтобы встретиться с Волковым или Петровичем.

Невдалеке от явочной квартиры к Борейко подошёл незнакомый юноша в форме мореходного училища.

– Явка провалилась. Алексеев – там. Вход со двора, вторая дверь слева, – вполголоса проговорил он и указал глазами на дом с верандой, расположенный на противоположной стороне улицы.

«Что случилось? А вдруг вот сейчас схватят и меня?! Что будет с Борисом, с детишками?!» – встревожилась Ольга Семёновна.

Напуганная этими мыслями, она с опаской вошла в незнакомый двор, долго не решалась постучаться в указанную дверь.

По обеспокоенному взгляду Павла Борейко поняла, что он сильно озабочен и чего-то опасается.

– Арестовали кого? – спросила Ольга Семёновна.

– Пока бог миловал, но напугали нас изрядно, – признался Павел. – Нам посчастливилось предупредить Петра в последнюю минуту. Полиция нагрянула в полночь на Митридатскую улицу. Волков, я и ещё двое моих дружков едва ушли от преследования.

– А Петрович?

– Полицейские за стариком тоже давно охотятся, но его нет в городе. С Гойдой уехал на Чушку проверить, как ремонтируется шаланда.

– Как же получилось с провалом явки? Неужели предательство?

– Не думаю. Скорее неосторожность… Филеры выследили, донесли… – возразил Павел.

– Где же сейчас Волков? – спросила Ольга Семёновна.

– В Кетерлезском монастыре, – ответил Павел.

– В женском монастыре?! Да что вы!

Павел, заметив в глазах Борейко крайнее удивление, улыбнулся:

– Монастырь частенько выручает нас. Есть там наши люди. На монастырском кладбище в склепе листовки печатаем и прячемся там при крайней необходимости. Ночью ни одному мужчине, разумеется, и жандармам, нельзя находиться за стенами монастыря и смущать покой послушниц… Поэтому в монастыре можно не бояться облавы, особенно ночью.

Ольга Семёновна рассказала Павлу о донесении Тлуща Саблину.

– Дело очень серьёзное и опасное, – встревожился Павел. – Надо срочно повидаться с Петровичем. Я останусь здесь на дежурстве, а вам дам одного моряка, он и доставит вас на Чушку.

…Час спустя Ольга Семёновна в одной из рыбачьих халуп нашла Петровича, Гойду и седоусого, высушенного солнцем одноглазого старика, который оказался шкипером Макарычем.

Сообщение Ольги Семёновны глубоко взволновало Петровича. Он нервно теребил пальцами усы, угрюмо покачивал головой.

– Блохин уже передал донесение начальнику жандармского управления? – спросил он.

– Пока нет! – ответила она. – Побег намечен через три дня. Мы и решили хоть на день задержать донесение Саблину.

– Ну а что, ежели этого Тлуща сейчас?.. – промолвил Гойда и выразительно очертил вокруг своей шеи петлю.

– Ни в коем случае. Можно сорвать всё дело, – запротестовал Петрович.

– Но Тлущ может заподозрить Блохина в преднамеренной задержке донесения, – высказала опасение Ольга Семёновна.

– Гордеев у Саблина вне подозрений. На худой конец соврёт: мол, запамятовал, Ваше высокобродие, виноват… Донесение пусть вручит завтра утром, не раньше, – сказал Петрович.

Зашёл разговор о болезни Климова, о ходе подготовки к побегу.

– Не сорвалось бы в крепости… Климов заплошал, а тут эта сволочь – Тлущ подвернулся… Не хватало только, чтобы рота Борейко подвела, – озабоченно произнёс Петрович.

– А у вас как дела? – поинтересовалась Ольга Семёновна.

– У нас всё в порядке. Подадим своего «летучего голландца» точно в срок…

На следующее утро Блохин передал донесение Тлуща. Саблин сразу оценил значение того, о чём сообщал провокатор. Если Тлущ не врал, значит его, Саблина, можно было поздравить с огромным успехом. Ни Москва, ни Петербург, ни военный суд не сумели раскрыть, кто такая была Коссачёва, а тут, в захолустной Керченской крепости, она разоблачена! Ротмистр Саблин оказался опытнее матёрых охранников из Петербурга и Москвы. Сегодня он ещё ротмистр, но как только станет известно о его заслугах в Питере, чин подполковника будет ему обеспечен. К чину наверняка добавят Анну на шею…

Охваченный радужными мечтами о будущем, ротмистр незамедлительно составил пространную шифрованную телеграмму в Петербург с сообщением добытых Тлущом данных о Коссачёвой и Климове. Теперь он уже не думал о расправе с Климовым здесь, в крепости. Наоборот, надо было всячески оберегать опасного революционера, чтобы доставить его в целости и сохранности в Петербург, в охранное отделение. Он был уверен, что за доставку в Петербург живыми Климова и Коссачёвой он будет обязательно хорошо вознаграждён.

Глава 20

Казалось, всё было предусмотрено, учтено. Климов чувствовал себя немного лучше. Шаланда с водой и продуктами стояла наготове в Еникале.

Волков из Кетерлезского монастыря перекочевал в рыбачий посёлок. Днём, переодетый под простого рыбака, находился на берегу, следил за последними приготовлениями к побегу, а на ночь перебирался на шаланду. Ни жандармам, ни полиции не пришло бы в голову искать его на одиноко стоящем в море рыбачьем судне.

Особую напряжённость создавало то обстоятельство, что Тлущу удалось дознаться, кто такие Коссачёва и Климов. Саблин мог в любую минуту изолировать их от остальных заключённых, и тогда побег сорвался бы.

К счастью, всё пока оставалось по-старому. Саблин был уверен, что заключённые не подозревали Тлуща в провокаторской деятельности, и поэтому не видел необходимости удалять его от Климова. Больше того, ротмистр надеялся, что провокатор сумеет разузнать ещё кое-какие данные о Страховой и о Климове.

С невыносимой томительностью тянулось ожидание и в крепости, и в подполье. Казалось, время остановилось…

И вдруг случилось непредвиденное. Поздно вечером двадцать второго января Ольга Семёновна узнала от мужа, что штаб крепости назначил его роту в караул на день раньше намеченного срока.

– Что же мы будем делать? Ведь все предупреждены… готовятся на послезавтра… – поражённая этим известием, растерянно воскликнула Ольга Семёновна.

– В крепости оповестить не сложно. А вот в город надо ехать и срочно сообщить о перемене, – ответил штабс-капитан.

– Ты забыл о том, что до утра меня никто не выпустит из крепости без специального пропуска. Да и как мне добраться до Еникале одной, ночью…

Борис Дмитриевич задумался. Для того чтобы получить в штабе крепости пропуск, нужно было очень убедительно доказать крайнюю необходимость выезда в город в столь позднее время. Но какой довод, какую причину придумать?!

– Давай попробуем вызвать сюда Спиртова, а с ним и Дорохова! – предложил он после продолжительного раздумья.

– Как тебе это удастся? – удивлённо спросила Ольга Семёновна.

– Допустим, что у тебя случился сердечный припадок и нужна срочная врачебная помощь, – развивал свою мысль штабс-капитан.

– Пожалуй, это будет достаточно убедительным, – согласилась Ольга Семёновна.

– Рискнём. Авось Спиртов, как обычно, дома. К сожалению, ничего другого придумать не могу, – сказал Борейко.

Он по телефону связался через штаб крепости с лазаретом. Отозвался Дорохов.

– А доктор где? – спросил Борейко.

– Сейчас подойдёт.

Штабс-капитан быстро сообщил фельдшеру о болезни жены, попросил как можно скорее Спиртова прибыть в крепость.

– Попросите полковника Фирсова дать знать на ворота, – предупредил фельдшер.

Борейко созвонился с начальником штаба. Тот выразил сожаление по поводу болезни жены Борейко и подтвердил в караульное помещение вызов врача.

Спиртов приехал минут через сорок с лекарствами и медицинскими инструментами. Узнав об истинной причине вызова, Спиртов не стал задерживаться. Для проформы он оставил кое-какие лекарства, записал в журнал необходимые сведения о больной и данные о течении болезни.

– Утром загляну к вам, скажу, как и что, – пообещал врач. – Ждите меня к девяти утра. Не приеду – значит, дела плохи. Действуйте тогда сами.

– Повезло нам, что вы оказались дома, – заметила Ольга Семёновна.

…До утра Ольга Семёновна не смыкала глаз. Приехал доктор в половине девятого, весь запорошенный снегом, с льдинками на ресницах и усах.

– Ну и погода, – сказал он, отряхиваясь от снега. – Будто не на юге, а где-либо в Сибири. Ни моря, ни неба не видать… Метёт, свистит, воет…

– Кого видели? – нетерпеливо спросила Ольга Семёновна.

– Вначале нашёл Алексеева. Долго искал. Спасибо, дружки его в общежитии мореходки сообщили, что он у дядьки. С Алексеевым мы двинули в Еникале. Там повидались с Петровичем и Волковым.

– Ну и как?

– Всё в порядке! Только бы тут, в крепости, не сорвалось, – сообщил доктор.

– Погода-то какая, видите? – обеспокоенно обернулась к окну Ольга Семёновна.

…В середине дня прошёл небольшой дождь, а к вечеру снова резко похолодало. Над морем стоял глухой рокот волн. Изредка из-за туч выглядывала луна, срывая с морских далей пелену мрака.

– Ишь, как погода разыгралась! Видно, с жандармами заодно, – ворчал шкипер Макарыч.

Будто испугавшись гнева старого шкипера, луна к ночи плотно укуталась тучами и уже не показывалась совсем. Потом снова повалил густой, крупный снег.

– Пора двигаться! – взглянув на часы, сказал Волков старому шкиперу.

– Пора так пора! – откликнулся Макарыч и, глотнув прямо из горлышка бутылки немного водки, дал команду сниматься с якоря и ставить паруса. Гойда с двумя здоровенными рыбаками бросились выполнять команду. Им помогал Павел.

Тихо захлопали паруса. Шаланда чуть накренилась на правый борт и быстро заскользила в сторону крепости, держа курс на едва пробивавшийся сквозь снег огонёк далёкого маяка. Там, на маяке, строго выполняли наказ Петровича светить в заданном им направлении. За шаландой на буксире тянулась лёгкая шлюпка. Она предназначалась для перевозки беглецов с берега на шаланду, после чего Павел должен был доставить её назад, в Еникале.

Волков стоял на носу шаланды и зорко всматривался во тьму. Его рука, опущенная в карман тёплой куртки, ощущала холодное прикосновение браунинга. Все на шаланде, вплоть до Макарыча, были вооружены холодным и огнестрельным оружием, чтобы в случае необходимости защищать себя и беглецов от жандармов.

Волков очень волновался. Это были волнения не только за судьбу заключённых и за успех необычайно рискованного предприятия, но и за жизнь любимой девушки. Если всё обойдётся благополучно, она вскоре будет здесь, на судне, рядом и вместе с ним, своим Петрусем, уедет за море. А если неудача?!

Волков гнал от себя мрачные мысли. Он верил, что побег удастся, верил в то, что с Валей ничего страшного не случится.

Шаланда была уже против крепости, когда внезапно в снежной кутерьме появилось мутное пятно и стало медленно перемещаться во мраке.

– Гляди, Петрусь, свет! – подошёл к Волкову Гойда.

– Прожектора! Этого только не хватало… – догадался Волков.

С Гойдой он подошёл к шкиперу, стоявшему у штурвала.

– Что делать будем, Григорий Макарович? – спросил Гойда.

– То, что Петрович приказал. Пойдём поближе к берегу и будем ждать! – спокойно ответил шкипер.

– А прожектор? – указал Волков на светлое пятно.

– Пока идёт снег – не страшно. Это пограничники для острастки контрабандистов балуются. Обычное дело в такую непогодь. А контрабандистам того и нужно: не заблудятся, видят берег и где охрана, – ответил Макарыч.

…Минут через пять он дал команду свернуть паруса и бросить якорь.

Глава 21

В два часа пополудни двадцать третьего января Саблин получил из Питера шифрованную телеграмму, в которой начальник департамента объявил ему благодарность за раскрытие настоящей фамилии Коссачёвой и роли Климова в московском восстании. Ниже следовало предписание немедленно, под усиленным конвоем отправить этих «опасных политических преступников» (так говорилось в телеграмме) в столицу для нового рассмотрения их дела.

Саблин засуетился, тотчас вызвал к себе старшего жандарма Голубенко.

– Вот что, голубчик, – промолвил он снисходительным тоном, как бы подчёркивая своё отличное настроение. – Завтра я отправляю Коссачёву и Климова в Петербург. Конвоировать их будете ты, Гордеев и Мотька.

С вами поедет и Тлущ. Чтобы завтра с утра Климов и Коссачёва были в штабе. Тлущ до вокзала доберётся сам.

А сейчас заготовь бумагу о пропуске арестантов с форта Тотлебен, я подпишу пропуск. Понял?

– Так точно, понял, вашскородие! – вытянулся жандарм.

– Ночью на форту будешь дежурить с Гордеевым.

Как стемнеет – вышли два жандармских патруля по крепости. Один пусть ходит вдоль сухопутной обороны, проверяет охрану ворот, второй – по берегу моря, – распорядился ротмистр.

– Не извольте беспокоиться, вашскородие! Глаз с арестантов не спустим, – заверил его жандарм.

– Смотрите у меня, – строго нахмурился Саблин. – Будет всё в порядке – и ты, и Гордеев получите награды, а прошляпите – тогда пеняйте на себя и не ждите пощады.

– Разрешите идти, вашскородие? – спросил Голубенко.

– Да, действуй! – кивнул Саблин.

Старший жандарм громко щёлкнул шпорами, козырнул и, чётко повернувшись, вышел из кабинета начальника крепостного жандармского управления.

Караул начался, как всегда, с развода и смены часовых. Борейко сам распределил посты между солдатами. Тимофеев был назначен на пост № 16, на одной из береговых батарей. Заступал он на пост во вторую смену – от десяти до двенадцати часов ночи.

На посту № 16 часовой охранял полкилометра береговой полосы. Тут находились две батареи и один пороховой погреб. Этот пост был одним из наиболее отдалённых от караульного помещения, расположенного при входе на форт.

Учитывая зимнее время, длинные тёмные ночи, Борейко не раз просил об уменьшении размера охраняемого участка. Суетнёв его поддержал, Фирсов тоже, но генерал Шредер не только не согласился с этим предложением, но ещё сделал Суетнёву замечание за «возбуждение неуместной переписки». Положение на посту № 16 оставалось прежним.

После одного из караулов Тимофеев, оставшись с глазу на глаз с Борейко, доложил:

– Лучшего места для побега, вашбродь, во всей крепости не сыщешь. Можно подойти на лодке под самый берег, и никто ничего не увидит.

В утреннюю смену Тимофеев тщательно осмотрел отрезок берега и к ночной смене мог уже с закрытыми глазами двигаться по участку.

На форту, как всегда, днём Мотя принесла обед Коссачёвой, забрала у неё кое-какие вещи для стирки и ушла. Охрану заключённых до вечера нёс один Голубенко, а к восьми часам вечера прибыл и Блохин. В десятом часу ночи Коссачёва начала барабанить в дверь своей камеры и потребовала вызвать врача, ссылаясь на горловое кровотечение.

– Не сдохнете до утра! – крикнул ей Блохин и, когда она запротестовала, сильно обругал её.

Как было заранее условлено, Климов услыхал скандал, тоже застучал в дверь, требуя проветрить на ночь каземат.

– Дышать от дыма нечем! Куда вы, царские холуи, смотрите? – кричал он ослабевшим, простуженным голосом.

– Открой каземат, Гордеев, – отозвался Голубенко. – Мы ему сейчас таких холуёв покажем, что по гроб жизни не забудет.

– Так он же больной, – напомнил Блохин.

– Его и больного не мешает смазать по рылу.

Блохин широко распахнул дверь.

Голубенко оказался лицом к лицу с Климовым, похудевшим, бледным. Росту они были почти одного, оба широкоплечие.

– Так я, говоришь, царский холуй?! – замахнулся жандарм кулаком на Климова.

Но в этот момент Блохин сзади ударил рукояткой нагана жандарма по голове. Тот рухнул на пол. Блохин, как клещами, сжал его горло цепкими пальцами.

– Отпустите, отпустите, вы же задушите его! – трясясь от страха, вскрикнул Вонсович. Но Блохин не выпустил Голубенко, пока не прикончил его.

– Так этому мерзавцу и надо, – презрительно бросил Тлущ, тыча ногой в лицо убитого, и по-свойски обратился к Блохину: – А ты, Гордеев, оказывается, только по виду тюремщик… Вот уж не думал я… Эсер, что ли?

– Ошибаетесь, господин Пернатый! – обжёг его ненавистным взглядом Блохин.

Провокатор в ужасе шарахнулся в глубь каземата. Климов и Блохин бросились к нему. Молодой, хорошо упитанный Тлущ отчаянно сопротивлялся.

– Стукни его поленом по башке! – хрипло крикнул Блохин Окуленко. Потрясённый расправой с жандармом, студент несколько мгновений стоял в нерешительности, затем дрожащими руками схватил полено и нанёс смертельный удар провокатору.

– С гадами покончили! Теперь собирайся, кто хочет на волю! – объявил Блохин и вытер вспотевший лоб.

Климов с помощью Окуленко снял с жандарма форменную одежду и переоделся в неё.

– Чем не палач? – спросил он у окаменевшего от ужаса Вонсовича.

– Боже мой!.. Боже мой… что же это происходит?! – только и смог выдавить из себя учитель.

– А вы думаете, как даётся свобода? – усмехнулся Климов. – По-вашему, надо щадить палачей?

– Пойдёте на волю или нет? – спросил Вонсовича Блохин.

– Я… я не знаю… Скоро конец заключения… А вы меня не убьёте? – забормотал учитель.

– Да, нервы у вас совсем того… – покачал головой Климов.

Блохин выпустил Коссачёву. Увидев два трупа, она вздрогнула, отвернулась.

– Надо их положить на койки, прикрыть одеялами, чтобы утром не сразу догадались о том, что здесь произошло, – распорядилась она.

– Они… они… хотят меня тоже убить, – испуганно повторял учитель.

– Никто вас убивать не собирается! Но надо бежать вместе всем. Иначе жандармы замучают вас допросами и судами по этому делу. Вы уже сейчас виноваты в том, что не оказали сопротивления Гордееву и Климову при убийстве жандарма и провокатора. У вас один путь – с нами. Если побег удастся, через день-два вы будете на свободе! – предупреждала его Коссачёва.

– А если не удастся, что тогда? – с отчаянием взглянул на неё Вонсович.

– Тогда все вместе попадём на виселицу! На людях, говорят, и смерть красна. Или свобода, или смерть! Выбирайте! – торопил его Блохин.

– Конечно… конечно… свобода! – закивал головой учитель.

Сборы заняли не больше десяти минут, после чего беглецы, потушив везде свет и наглухо заперев двери, покинули казематы и окунулись в белую муть снежного шторма. Впереди шла Коссачёва. Окуленко поддерживал Вонсовича. Климов в жандармской форме и Блохин с наганами в руках изображали конвой, сопровождавший заключённых. У ворот форта их остановил часовой.

– Кто идет? Куда и по какой надобности?

– Зови карнача! Тот быстро разберётся, что нам надо! – вместо ответа скомандовал Блохин.

Вызвали Борейко. Он приказал Блохину зайти в караульное помещение. Здесь Блохин предъявил ему отношение жандармского управления пропустить с форта трёх заключённых под конвоем жандарма Голубенко и надзирателя Гордеева.

– Это зачем они вам ночью понадобились? – справился штабс-капитан.

– Завтра с самого утра их надо отправить на вокзал. Потому и велено ещё с вечера доставить арестантов в штаб крепости, – чтобы завтра, значит, не канителиться, – пояснил Блохин.

– Сейчас свяжусь с ротмистром Саблиным, проверю, – сказал Борейко и начал крутить ручку телефона. Но Тимофеев уже давно оборвал провод.

– Чёрт возьми, очевидно, ветром повредило линию, – вырвалось с досадой у штабс-капитана. – Надо послать телефониста… по проводу.

Тем временем заключённые и конвой нервно топтались на морозе, с нетерпением ожидая возвращения Блохина.

– Ваше благородие, не задерживайте нас, – взмолился, наконец, Блохин. – Мы с Голубенко распишемся, что забрали у вас арестантов по распоряжению ротмистра Саблина. А то совсем замерзнут арестанты, да и попадёт нам от начальника за опоздание.

Борейко взглянул на часы. Было половина десятого. Скоро отправлялась очередная смена караула. Борейко понимал, что задерживать дальше узников нельзя.

В это время раздался стук в ворота. Часовой у караульного помещения справился, кто идёт, и доложил штабс-капитану:

– Из жандармского управления пришла до арестантов надзирательница. Прикажете пропустить?

Вошла Валя, вся в снегу, раскрасневшаяся от ветра и мороза. Она обратилась к Борейко от имени Саблина с просьбой поскорее пропустить арестантов.

– Их высокоблагородие ожидают в штабе крепости, – добавила она.

– Записки ко мне нет? – спросил Борейко.

– Нету! Приказали мне на словах передать, чтобы скорее они шли, – ответила Валя.

Борейко сделал вид, что колеблется, а затем, махнув рукой, произнёс:

– Что же мне с вами, архангелами, делать? Ладно уж – расписывайтесь… тут же, на бумаге, что вы увели с форта трёх заключённых по приказанию ротмистра Саблина.

Блохин, а за ним Климов вывели каракулями фамилии в подтверждение того, что ими получены трое заключённых для доставки в крепостное жандармское управление.

– Пропустить! – приказал часовому Борейко.

Через минуту шесть человек торопливо вышли за ворота форта и утонули в темноте снежной ночи.

Отметив в караульной книге время ухода заключённых, штабс-капитан, громко зевая, прилёг отдохнуть. Время для него тянулось страшно медленно, и ему стоило больших усилий спокойно лежать с закрытыми глазами, изображая из себя погружённого в дремоту человека.

Наконец время подошло к десяти часам. Штабс-капитан приказал собираться очередной смене.

– Ночь, темно, пока доберётесь до места, как раз и стукнет десять часов, – поторапливал он солдат.

Смена ушла. Телефон всё продолжал бездействовать. Очевидно, в пургу трудно было найти и тем более исправить повреждение.

«Молодец Тимофеев, толково всё устроил», – подумал Борейко и, чтобы легче совладать с всё нарастающим волнением, принялся пить чай. Мысленно он всё время был с беглецами. По его расчётам, они уже давно добрались до берега и теперь ждали смены Тимофеева и появления шаланды.

В том, что Тимофеев его не подведёт, Борейко не сомневался, но в своевременном прибытии лодки не был уверен. Он не знал о трагедии, разыгравшейся в каземате заключённых, и поэтому считал возможным обратное возвращение на форт беглецов. Борейко понимал, что ему предстоят большие неприятности по службе, но считал их неизбежными, а себя обязанным во что бы то ни стало помочь выполнению партийного задания.

Приятно было сознавать, что жена никогда не упрекнёт его за участие в этом деле, никогда не осудит его, а будет только гордиться поступком своего мужа, пусть ещё далеко не революционера, но уже активно помогающего рабочим в их борьбе с самодержавием.

Вскоре после десяти смена караула вернулась с поста. Солдаты в один голос жаловались на скверную погоду и страшную темень.

– Ветер хлещет со снегом, тьма – хоть глаз выколи. Ни моря, ни земли не видать. Волны страсть какие – ревут, будто скаженные, – греясь у печки, бубнил солдат с поста № 16, которого сменил Тимофеев.

Время шло. Никаких тревожных сведений ниоткуда не поступало. Борейко опять прилёг, прислушиваясь к свисту ветра в печной трубе. Но мысли его снова и снова возвращались к морю, к беглецам.

«Прибыла ли шаланда? Благополучно ли переправились на неё беглецы с берега? Выдержат ли они трудности плавания на маленьком, утлом суденышке по бурному зимнему морю?..»

Штабс-капитан чутко прислушивался к малейшему звуку, но всё было тихо, спокойно, только однообразно убаюкивающе тикали ходики на стене караульного помещения. Прошло уже около часа после смены… Борейко незаметно задремал.

…Выйдя за ворота форта, беглецы сразу воспрянули духом. Климов почувствовал себя лучше и бодро зашагал по шоссе. Приободрился и Вонсович. Теперь ему хотелось возможно скорее добраться до берега, чтобы убедиться в наличии спасительной шаланды.

Больше всего беглецы опасались встречи с ночным патрулём, но скверная погода мало располагала солдат к хождению. Солдаты отсиживались в укрытых от ветра местах и через каждые два часа докладывали в штабе о полном спокойствии на территории крепости. Жандармы тоже не проявляли особой прыти, но беглецы больше всего боялись встречи с ними.

– Коль столкнёмся с жандармами, попробуем без шума спрятаться, а если это не удастся, придётся по ним палить, а шум может провалить всё дело, – решил Блохин.

Вместе с Климовым они шли впереди, держа в руках заряженные наганы.

– Смотрите, смотрите, прожектора! – замер от страха Вонсович, когда белая лента света скользнула по морю.

Блохин ругнулся, но, вспомнив о Коссачёвой, поспешил зажать себе рот.

– Ничего у нас не выйдет… Заметят лодку, потопят её… А схватят – повесят, – дрожа от страха, бормотал Вонсович.

– Надо поскорее добраться до берега. Там легче скрыться, да и Волков нас не подведёт, – торопила Коссачёва, хотя и так задыхалась от быстрой ходьбы.

Блохин, хорошо зная расположение крепости, вспомнил о старом полуразрушенном сарае, куда свозили мусор из казарм. От сарая до поста № 16 было всего шагов двести. К нему поспешили беглецы. За сараем было тихо и относительно тепло. Оставив здесь беглецов, Блохин отправился к берегу. Он обошёл батарею, которую должен был охранять Тимофеев, спустился к морю и принялся разыскивать ушедшую вперёд Валю. Она сидела, прижавшись к обрыву, и словно слилась со скалой.

– Жива? – окликнул её Блохин.

– Чуть жива! Как бы Коссачёва и Климов не простудились насмерть. Мороз, ветер – окоченеть можно… Сколько сейчас времени? – справилась Валя.

– Ещё рановато, придётся подождать. Смотри, не прозевай сигнала, – предупредил Блохин.

– Глаз не спускаю с моря, – сказала Валя, стуча зубами.

Прошло несколько минут… Внезапно за снежной пеленой на море коротко блеснул огонёк и тотчас погас. Валя вздрогнула, схватила Блохина за руку:

– Видели? Огонёк!

– Видел!.. Да как бы это не померещилось нам, – усомнился он.

Но тут снова появился огонёк и потух.

– Давай сигнал! – скомандовал Блохин.

Валя зажгла электрический фонарик и потушила его. На море раз-другой блеснул ответный сигнал. Потом всё погрузилось в непроглядную тьму.

– Заметили! Теперь время от времени подавай короткие сигналы, чтобы они не сбились в темноте, а я пойду за нашими, – сказал Блохин.

По дороге он издали услышал топот солдатских сапог. Это подходила смена и с ней – Тимофеев. Блохин спрятался в придорожной канаве.

– Свищев, вали сюда. Смена! – громко крикнул, не сходя с шоссе, разводящий.

– Сейчас! – отозвался из темноты озябший голос, и к смене подошёл часовой.

– Пошли дальше! А ты, Тимофеев, слухай вовсю и гляди в оба. Придём сменять, тоже кликать буду, – сказал разводящий, и солдаты ушли.

Немного обождав, Блохин позвал Тимофеева.

– Здесь, – отозвался тот совсем рядом и спросил, вздрагивая то ли от холода, то ли от волнения: – Пришли? Лодка есть?

– Пришли, но лодки ещё нет, хотя с моря уже сигналят. Пойду за нашими, а ты следи за морем, – распорядился Блохин.

Тимофеев взобрался на бруствер батареи и стал всматриваться во тьму. Прожекторные лучи в снежной пурге расплывались в светлые пятна. На воде ничего не было видно. Затем неожиданно где-то совсем близко о камень стукнуло весло. Тимофеев обернулся на стук и на белом фоне прибоя, совсем у берега, заметил небольшую шлюпку.

– Всё в порядке! – облегчённо вздохнул солдат.

Издали донёсся кашель – частый, прерывистый – Коссачёвой и тяжёлый, надсадный – Климова. Они шли рядом, поддерживая друг друга, и вынырнули из мрака в двух шагах от Тимофеева.

– Лодка у берега! – сообщил он.

– Вот и хорошо, а то мы уже совсем изнемогли! – слабо произнесла Коссачёва.

Тимофеев подхватил её и Климова под руки. Окуленко почти тащил на себе Вонсовича, который то и дело спотыкался и едва поспевал за остальными.

Берег в месте причала круто обрывался к морю. Приходилось попросту соскальзывать вниз по откосу. На берегу уже стояли Волков, Гойда и Павел. Первыми на шаланду отправили Коссачёву, Климова и Валю.

Хотя до шаланды было всего метров тридцать, она совсем терялась в мутной мгле метели.

Окуленко и Вонсович сидели на берегу, а на бруствере батареи их охраняли от возможного появления патрулей Тимофеев и Блохин. Лодка ещё не вернулась на берег, когда мимо батареи прошёл солдатский патруль.

– Часовой! Жив? Хочешь прикурить? – окликнули из патруля Тимофеева.

Он подошёл к ним, закурил цигарку и зябко поёжился:

– Ох и погодка! Того и гляди обморозишься!

– А ты сховайся от ветра, всё теплее будет, – посоветовали патрульные.

Поговорив ещё немного о том о сём, они пошли дальше.

Тимофеев вернулся на батарею.

– Теперь патрульщики не скоро вернутся. Только бы жандармы не подошли, – проговорил он.

– Прожектор что-то зачастил в нашу сторону. Как бы не нащупал шаланду, – указал на замерший луч света Блохин.

Сквозь снегопад в луче прожектора чуть заметно проступал верх качающейся мачты. Но самой шаланды не было видно. Прошло минут десять, пока наконец шлюпка причалила к берегу. Из-за сильного прибоя до лодки надо было добираться вброд. Вонсович, войдя в ледяную воду, сразу заныл и отпрянул на берег. Тогда Окуленко и Гойда подняли его на руки и донесли до лодки.

В этот момент на шоссе, идущем вдоль берега, показались две фигуры.

«Жандармы!» – мгновенно понял Тимофеев. Он вызвал с берега на батарею Блохина и Волкова. Они решили втроем уничтожить жандармов, если те подойдут к берегу.

– Стой! Кто идет? Стрелять буду! – громко крикнул Тимофеев, вскидывая винтовку. Луч прожектора скользнул по батарее, осветив фигуру Тимофеева.

– Свои, свои, – поспешили отозваться жандармы, увидев угрожающе направленную на них винтовку, и поспешно отошли от опасного места, минуя батарею.

– Ух! Аж в пот ударило от волнения, – поёжился Тимофеев, опуская винтовку к ноге.

– Да, чуть было не провалилось всё дело, будь жандармы похрабрее, – заметил Блохин. – Теперь можно и нам отправляться на шаланду. Пошли.

Все трое спустились к морю.

В третий, последний рейс с берега были доставлены Блохин, Волков и Тимофеев.

– Все? – коротко спросил шкипер.

– Все, Григорий Макарыч! – ответил Гойда.

– Отчаливай, Павел! – распорядился Макарыч.

Алексеев крепко расцеловался с Волковым, пожал руки остальным и затем спустился в шлюпку. Спустя минуту она исчезла среди чёрных волн.

– Поднять паруса! – скомандовал Макарыч.

Чуть слышно стукнулся о борт якорь, и шаланда под полными парусами ринулась в тёмный простор бушующего моря. Некоторое время ещё были видны огни маяков Керченского пролива, затем они исчезли за кормой…

В начале первого часа ночи вернулась очередная смена, и Борейко узнал об исчезновении с поста Тимофеева.

– Как в воду канул! Всё обыскали и обшарили. Да что сыщешь по такой погоде?! – докладывал разводящий.

– Возьмешь фонари и с тремя солдатами сейчас же отправляйся на розыски. Может, контрабандисты убили Тимофеева и сбросили в море. Придёшь без него – оба мы с тобой под суд пойдём, – напутствовал солдата Борейко.

Обескураженный таким предупреждением, разводящий бросился исполнять приказание. Но прошло около часа, а никто не возвращался.

«Неужели и эти пропали? Зря я их припугнул судом. Могут с перепугу сбежать!» – не без тревоги думал Борейко.

Наконец разводящий вернулся снова ни с чем.

– Снег замёл все следы, ничего и с фонарями не видать, – доложил он.

– Придётся срочно сообщить об исчезновении часового дежурному по караулам, – решил Борейко и сел писать донесение о чрезвычайном происшествии.

Телефон всё ещё не действовал. Донесение было отправлено в штаб крепости с нарочным. Только перед рассветом на форт прибыл дежурный по караулам, и вновь начались розыски пропавшего часового.

– Не иначе как сбежал, стервец, захватив оружие, – высказал предположение дежурный по караулам.

– Это надо ещё доказать! – возразил Борейко. – Возможно, его подстерегли и убили контрабандисты. Они охотятся за нашими винтовками, а труп с камнем на шее кинули в море. Я два раза подавал рапорт командующему артиллерии с просьбой усилить пост номер шестнадцать, но комендант крепости отказал в этом. Вот и результат налицо.

– Да, неприятная для всех история! Попадет и Суетнёву и нам с вами, – согласился дежурный по караулам.

– Мы-то как раз ни при чём! – спокойно заметил штабс-капитан. – Суетнёв поддержал моё предложение, Фирсов тоже, а комендант его отклонил, да ещё с издевательской резолюцией: «Нельзя быть столь трусливым, как командир артиллерии и его офицеры». И получилось, что «храбрый» Шредер сам оказался в дураках.

Глава 22

В восемь часов утра, как всегда, при штабе крепости произошла смена караула, и Борейко направился с докладом к Фирсову.

Вскоре в штабе появился Саблин. Поздоровавшись с Фирсовым, ротмистр протянул папку с бумагами для подписи.

– Я сейчас отправлю на вокзал арестантов, вызванных в Петербург для пересмотра их дела. Прошу подписать командировочные удостоверения на жандарма Голубенко, надзирателя Гордеева и его жену. Они будут сопровождать арестантов. Вот аттестаты на все виды довольствия на арестантов и на конвой. А это – характеристика на Гордеева, – докладывал Саблин.

– Разве он не вернётся обратно? – спросил Фирсов.

– Хочет устроиться надзирателем в Москве или Питере, – пояснил ротмистр.

Фирсов внимательно прочитал отзыв, составленный начальником жандармской команды. В характеристике говорилось следующее:

«Тюремный надзиратель Гордеев Е. П. проявил на службе большое старание и исполнительность. С заключёнными был всегда строг и требователен. Не допускал никаких поблажек. Служил примером для остальных сотрудников крепостного жандармского управления. Достоин занимать должность старшего тюремного надзирателя».

– Подписываю под вашу ответственность, ротмистр. Я совершенно не знаю этого человека, – предупредил Фирсов.

– Охотно беру всю ответственность на себя, господин полковник, – сказал Саблин. – Гордеев – находка для каждой тюрьмы. Разрешите мне сейчас отправиться на форт Тотлебен лично проверить, как будут отправлять арестованных на вокзал. Правление железной дороги обещало подать специальный арестантский вагон.

– Можете идти. Вечером доложите мне обо всём, – кивнул начальник штаба.

Ротмистр вышел. Ему на смену появился Борейко и доложил об исчезновении Тимофеева.

– Что же это такое? Дезертирство? – нахмурился Фирсов.

– Едва ли, господин полковник, – сказал Борейко.

– Что же тогда, по-вашему?

– Похоже, что его убили и тело сбросили в море. Тем более что прожекторами ночью у берега была замечена лодка…

В это время в кабинет без доклада влетел совершенно расстроенный Саблин и с места набросился на Борейко.

– На каком основании вы выпустили с форта политических заключённых? Вы знаете, что они совершили побег?

– Побег?! – Борейко выразил на своем лице крайнее изумление. – Первый раз слышу о побеге! Вчера в начале десятого часа вы же сами вызвали их в штаб крепости. Их сопровождали ваши жандарм и тюремный надзиратель. Оба расписались в получении арестованных. По инструкции карнач не должен вмешиваться в порядок содержания политических заключённых. Я не принимал их при вступлении в караул и не обязан был следить за ними.

– Я не вызывал к себе заключённых! Понимаете, не вызывал! – отчаянно выкрикнул Саблин.

– Полюбуйтесь. Это ваш бланк? Ваша подпись? Вот расписка ваших подчинённых в получении арестованных, – протянул Борейко жандарму бумагу со штампом крепостного жандармского управления и росписями Гордеева и Голубенко в получении арестованных.

У Саблина от ужаса глаза полезли на лоб.

– Вот идиоты! Это утром они должны были перевести заключённых в штаб, – прохрипел он.

– Мне ничего об этом не известно, – пожал плечами Борейко.

– Похоже, что и часовой убежал с заключёнными, – высказал предположение Фирсов. – Если так, то тут имел место настоящий преступный сговор. Я так и доложу его превосходительству коменданту крепости, – решил он и вышел из кабинета.

Саблин проводил начальника штаба испуганным взглядом, хотел что-то сказать Борейко, но тут перед ним появился бледный от волнения жандарм и доложил, что на форту, наконец, удалось через окно проникнуть в каземат заключённых, где найдены трупы Голубенко в нижнем белье и заключённого студента Тлуща.

– Голубенко убит? Тлущ убит? А Гордеев где? – пролепетал побледневший от волнения Саблин.

– Не могу знать, Ваше высокородие, – отвечал жандарм. – Сейчас по дороге сюда я забежал к Гордееву на квартиру. Дверь заперта, жены нет, корова мычит. Прикажете и в квартире Гордеева взломать дверь?

– Ломай и хоть со дна морского достань Гордеева или эту чёртову Мотьку! – прохрипел ротмистр.

«Не так-то легко её теперь найти», – усмехнулся про себя Борейко.

– Его превосходительство комендант крепости требует немедленно к себе вас, господин ротмистр, и вас, господин штабс-капитан, – объявил вошедший в кабинет адъютант генерала Шредера.

– Надо идти! – тяжело вздохнул Борейко и направился к выходу. Саблин, трясясь от волнения, последовал за ним.

Шредер, багровый от негодования, накинулся на Саблина чуть не с кулаками:

– Вы не жандарм, а свинопас! Как вы могли допустить побег государственных преступников?! Пойдете под суд, вас разжалуют в солдаты, сошлют в Сибирь на каторгу! – задыхался от крика генерал.

Саблин стоял перед ним, бледный как полотно, с трясущимися от страха губами, не смея что-либо возразить.

Затем генерал набросился на Борейко.

– Надо быть круглым идиотом, чтобы верить жандармским бумажкам! Почему вы не проверили по телефону правильность пропуска арестованных?

– Телефон не работал, ваше превосходительство.

– Тем более вы не имели права отпускать арестованных! Так мог поступить только круглый дурак или идиот!.. – Но тут генерал сразу умолк и отпрянул назад. На него наступал Борейко с перекошенным от бешенства, дёргающимся в нервном тике лицом.

– Это я дурак и идиот? Я, защитник Порт-Артура, проливавший кровь за родину?! Как вы смеете так разговаривать со мной? Сегодня же обо всём телеграфирую командующему войсками генералу Никитину!..

– Молчать! Я вас арестую! – взвизгнул сорвавшимся голосом Шредер.

– …Сегодня же пошлю телеграмму начальнику Главного артиллерийского управления генералу Белому для доклада военному министру обо всех безобразиях, которые здесь творятся! – продолжал греметь штабс-капитан, не обращая внимания на угрозу коменданта. – Это Саблин и вы, ваше превосходительство, а не я, виноваты в бегстве государственных преступников из-под стражи! И вы, а не я, будете за это отвечать!..

– Сумасшедший! Немедленно под арест! – ещё громче завопил генерал.

– Я пойду под арест, пойду под суд, но и вы, ваше превосходительство, будете под судом! Материала у меня достаточно, – пригрозил штабс-капитан.

Шредер уже не столько с гневом, сколько со страхом смотрел на разбушевавшегося офицера. Генералу вспомнилось, как хорошо относился к Борейко командующий войсками округа Никитин. Слова Борейко могли оказаться не только пустыми угрозами.

– Отправляйтесь оба на гауптвахту впредь до разбора этого дела! С глаз моих долой! Марш отсюда… – крикнул Шредер Саблину и Борейко.

У выхода из комендантского особняка уже поджидал жандарм, успевший вторично побывать на квартире Гордеева.

– Никого там нет, вашскородие! Пусто. Должно, Мотька тоже сбежала, – доложил он.

– Значит, и Мотька? – сжал кулаки Саблин.

Только сейчас до его сознания полностью дошёл смысл того, о чём докладывал Борейко Фирсову. Арестантов сопровождал Гордеев и кто-то другой, переодетый в форму Голубенко. Следовательно, Гордеев был заодно с заговорщиками. Значит, Гордеев был совсем не тем лицом, за кого выдавал себя.

– Он всё время водил меня за нос, а я-то, я-то, идиот, полностью доверял ему! Дал прекрасную аттестацию! – бормотал ротмистр, чувствуя, как холодные мурашки расползаются по спине. Он понял, что его жандармская карьера кончилась, что его ждёт суд, каторга, несмываемый позор.

– Что же делать? Что же делать? – твердил он, как одержимый, и глазами затравленного зверя озирался по сторонам.

Ужас надвигавшегося возмездия довёл его до исступления, и он, выхватив револьвер, тут же, у порога комендантского особняка, пустил себе пулю в висок.

Совершенно растерянный адъютант бросился к Шредеру.

– Ваше превосходительство, ротмистр Саблин только что застрелился! – влетел он в кабинет коменданта.

– Что? Что? Застрелился Саблин? Какое он имел право стреляться?! Под арест немедленно! – рявкнул Шредер, не сразу поняв, о чём говорит адъютант.

– Так он же застрелился! Умер, ваше превосходительство, – объяснил тот.

– Тогда зарыть его в землю, как собаку, без христианского погребения, а вас под арест за то, что не досмотрели за Саблиным! – орал комендант и, схватившись рукой за сердце, кивнул в сторону двери: – Убирайтесь все отсюда. Дайте мне собраться с мыслями. Не крепость, а сумасшедший дом!

Адъютант выскочил на свежий воздух, где труп Саблина уже укладывали на носилки. Борейко стоял в стороне и угрюмо наблюдал эту картину.

– А вы не собираетесь стреляться? – спросил его адъютант.

– Нет! Надеюсь пережить всех здешних идиотов и дураков, – резко ответил штабс-капитан. – Я пошёл домой. Если будет подтверждён приказ о моем аресте, прошу меня известить. А пока имею честь! – И, раскланявшись, Борейко направился к себе на квартиру.

Вернувшись домой, он составил длиннейшие телеграммы Никитину в Одессу и в Петербург Белому. Боясь, что их не примут на крепостной почте, он попросил Ольгу Семёновну отправить их из города.

Уже через несколько часов был получен ответ из Одессы. Никитин запрещал подвергать аресту Борейко впредь до расследования дела на месте.

Глава 23

Побег политических заключённых и самоубийство Саблина настолько потрясли генерала Шредера, что он заболел. Временно в должность коменданта крепости вступил Суетнёв, только что вернувшийся из командировки в Севастополь.

Ещё не успев стряхнуть с себя дорожную пыль, полковник вызвал к себе Борейко и занялся разбором чрезвычайного происшествия.

Суетнёв понимал, что ему как командиру артиллерии совсем не выгодно привлекать к ответственности Борейко, и стал валить всю вину на Саблина, благо того уже не было в живых.

Начальник жандармского управления был признан виновным во всех происшествиях, имевших место за последнее время в крепости. Он неправильно организовал содержание заключённых, привлёк к охране непроверенных людей, плохо поставил секретную службу и потому не имел никаких сведений о подготовке побега, не сумел выяснить, каким путём листовки попадали в крепость.

Словом, Саблин должен был отвечать за всё. Это выглядело вполне правдоподобным. Но тут Борейко доложил о посланных им телеграммах Никитину и Белому.

Суетнёву стало ясно, какую оплошность допустил штабс-капитан. Теперь замять дело было уже невозможно. Надо было ждать приезда следственных властей из Одессы или из самого Петербурга. Скандал принимал слишком широкие размеры, а это грозило большими неприятностями всему начальству крепости, начиная от Шредера и кончая тем же Борейко.

– Вы не имели права непосредственно обращаться по делам службы к командующему войсками, минуя своё прямое начальство – меня и коменданта крепости, – раздражённо отчитал Суетнёв штабс-капитана. – За нарушение правил воинского устава вы будете подвергнуты аресту.

Борейко протянул телеграмму из Одессы, запрещавшую его арест до полного расследования дела. Суетнёв покраснел как рак, но нарушать приказ командующего войсками не посмел.

– Подчиняюсь распоряжению генерала Никитина. Но лично донесу ему обо всём и буду просить об отмене этого распоряжения, – пригрозил полковник.

В тот же день была получена телеграмма из военного министерства о выезде в Керченскую крепость старшего следователя по особо важным делам Главного военного суда генерал-майора Лыкошина с тремя помощниками.

Узнав об этом сообщении, Борейко почувствовал, что своей поспешностью навредил не только себе, но и так хорошо относившемуся к нему Суетнёву, и это сознание было весьма неприятно.

«Надо срочно писать Василию Федоровичу и просить не очень круто заваривать кашу, а то и мне придётся плохо», – решил штабс-капитан про себя.

Генерал Лыкошин не заставил долго ждать себя. Это был ещё не старый человек, очень приятной наружности, в манерах которого ничего не напоминало представителя судебного ведомства. Говорил он со всеми необычайно ласково, держался просто и очень любезно. С ним приехало трое мрачных офицеров-следователей.

По приезде в крепость Лыкошин прежде всего нанёс визит больному генералу Шредеру.

– Поверьте мне, ваше превосходительство, во всём виноват этот круглый дурак Саблин, – лежа в постели, болезненно бормотал комендант. – Он всё прохлопал и просмотрел. Полковник Суетнёв тоже оказался не на высоте, а этот выскочка Борейко осмелился телеграфировать ложные сведения командующему войсками в Одессу и Белому в Петербург. Боюсь, как бы Борейко не оказался главным зачинщиком побега. За ним есть хвост из Батума. Да и жена у него не совсем благонадёжна. Очень прошу вас заняться этой подозрительной парой.

Лыкошин внимательно его выслушал, заверил, что, по всей видимости, дело для него, Шредера, кончится пустяками, и посоветовал ехать лечиться. Комендант был очарован таким обращением и совершенно успокоился.

А следствие шло своим чередом. Лыкошин и его три помощника детально, шаг за шагом расследовали обстоятельства побега, попутно вникая во все дела жандармского управления.

Внимание следователей сразу привлекла личность Гордеева. Откуда он взялся, по чьей рекомендации попал на службу в жандармское управление? В делах Саблина нашли аттестацию Семёновского полка бывшему унтер-офицеру Гордееву. Там же наткнулись и на запрос в полк о фотокарточке Гордеева. Выяснилось, что её не обнаружили в полку. Лыкошин приказал запросить о Гордееве по месту его жительства. Заодно запросили сведения о жене Гордеева – Матрёне и о Тимофееве.

Ответы получились совершенно обескураживающие. Оказалось, что Гордеев был убит уже два года тому назад на месте своего последнего проживания. О Моте ответили, что она никогда не проживала в станице, откуда числилась родом. И, наконец, о Тимофееве из градоначальства сообщили только то, что его дважды видели входившим во двор на Митридатской улице, где одно время проживал опасный революционер Пётр Волков.

Ответы на запросы явно не удовлетворили Лыкошина, и он стал выяснять, кто и каким образом помогал устройству на службу в крепости всех этих лиц. Обнаружилось, что Суетнёв по просьбе Борейко хлопотал за Гордеева, но данных о том, что сам Борейко был ранее знаком с Гордеевым или хлопотал непосредственно за него, не было. Штабс-капитан оказался на подозрении и, хотя прямых улик против него не находилось, его всё чаще вызывали на допрос.

Вот тогда-то и появилось анонимное письмо о том, что во всех этих преступлениях замешан бывший почтмейстер крепостной почтовой конторы, ныне проживавший в Екатеринославе, Носов.

Лыкошин тотчас вызвал Носова в Керчь в качестве свидетеля. Тот вначале страшно испугался, но потом, учуяв вдруг возможность поправить свою пошатнувшуюся карьеру и отомстить Борейко, с готовностью предложил свои услуги в деле «распутывания тёмного узла преступлений, совершённых в крепости». По крайней мере, он так заявил при встрече со следователем.

Лыкошина крайне удивила осведомленность Носова во всех крепостных делах. Бывшему почтмейстеру пришлось признаться, что он работал осведомителем у Саблина, перлюстрируя всю поступавшую в крепость почту.

– Вы и секретную переписку перлюстрировали? – справился генерал.

– Так точно! Я умею дешифровать переписку. Ещё в Маньчжурии научился этому трудному, но интересному искусству, – похвастался Носов.

Подобная осведомлённость почтового чиновника в военных тайнах показалась Лыкошину подозрительной. Как-никак – Керчь была пограничным пунктом с Турцией и другими государствами Чёрного моря. Отсюда особенно удобно было переправлять за границу шпионские сведения.

В своё время генерал защитил блестящую диссертацию о методах борьбы с военным шпионажем. Его работа считалась классическим трудом по этому вопросу. И сейчас, с присущей всем работникам судебного ведомства подозрительностью, Лыкошин решил детально проверить всю деятельность крепостной почтовой конторы.

Личное признание Носова послужило началом нового следственного дела о военном шпионаже в пользу иностранной державы. Заподозренный в этом деле Носов немедленно угодил под стражу.

Лыкошин, как одержимый, увлёкся мыслью, что ему удалось открыть в крепости крупный шпионский центр. Он взял под подозрение чуть ли не всё население крепости. Дело запутывалось, усложнялось, уходило в сторону от основной цели – отыскать виновных в побеге заключённых. Выяснив знакомства Носова, Лыкошин заинтересовался личностью керченского богача, председателя городской управы Франческо, который, по показанию Носова, имел связи с контрабандистами.

Фантазия уносила генерала всё дальше от истины. В его воображении Франческо рисовался главой шпионского центра. По мнению генерала, сюда, в Керчь, стекались секретные сведения не только от Носова, а со всего юга России, и Франческо через контрабандистов переправлял эти сведения за границу. Возможно, и побег был совершен не без его участия.

Чем больше Лыкошин думал о Франческо, тем твёрже склонялся к мысли арестовать этого окружённого ореолом таинственности человека, чтобы, разоблачив его шпионскую деятельность, продемонстрировать свою незаурядную сыскную прозорливость.

Однако прежде чем запрашивать полномочия из Петербурга на розыски и аресты среди гражданского населения города Керчи, генерал решил посоветоваться с керченским градоначальником Климовичем, который был опытным жандармом и хорошо разбирался во всех вопросах сыска.

Когда Лыкошин прибыл к Климовичу, как старший в чине он был встречен полковником с должными почестями. Градоначальник представил ему все городские власти, в том числе и председателя городской управы Франческо. В честь генерала был устроен пышный обед с обильными возлияниями.

Но Климович скоро убедился, что Лыкошин почти ничего не пьёт, в обществе ведёт исключительно светские разговоры, любит острить и рассказывать вполне безобидные анекдоты из великосветской жизни Петербурга.

Деловые разговоры с генералом ещё не начинались, поэтому градоначальник пригласил его переночевать и остаться в городе ещё на день. Гость с удовольствием принял это любезное приглашение.

На следующий день после утреннего кофе Климович пригласил Лыкошина в свой кабинет.

Лыкошин изложил все свои подозрения в отношении шпионских дел Франческо. Климович сделал вид, что чрезвычайно удивлен такими подозрениями. Ему совсем не хотелось ссориться со своим богатейшим другом. Кроме того, в случае разоблачения Франческо как шпиона вставал вопрос, где же был он, Климович, в течение последних четырёх лет, если не обнаружил столь преступную деятельность Франческо, а наоборот – находился с ним в самых дружеских отношениях.

– Интересно знать, кому в голову могла прийти такая нелепая мысль? – насмешливо воскликнул полковник. – Франческо – шпион! Головой ручаюсь, что всё это чепуха!

– Эта, как выражаетесь, нелепая мысль пришла в мою голову, дорогой Евгений Константинович, при изучении деятельности крепостного жандармского управления и крепостной почты. К вашему сведению, Франческо был близко знаком с крепостным почтмейстером Носовым, разоблачённым мною как шпион! – медленно, подчёркивая каждое слово, – произнёс Лыкошин.

Климович улыбнулся, покачал головой.

– Это Носов-то, по-вашему, шпион? Простите, он слишком глуп для этого! Между нами говоря, мои чиновники неплохо справляются с перлюстрацией писем. Потому-то я так веско и утверждаю, что Франческо не был и не будет шпионом. Он состоит под моим надзором, а я, простите, не Саблин, которого, выражаясь мягко, «не умудрил господь».

– Не слишком ли опрометчиво вы берёте под защиту этого Франческо? – спросил генерал.

– Нет! – уверенно ответил градоначальник. – Прошлое у Франческо небезупречно, но его уже давно забыли, а сейчас он достаточно богат, чтобы ввязываться в какие-либо тёмные истории. Уверяю вас, ваше превосходительство, сейчас он совершенно безупречен, – распинался Климович, прикидывая в уме, сколько можно будет содрать с Франческо за это адвокатское выступление.

– А как у вас в городе обстоит дело с революционной деятельностью? – поинтересовался Лыкошин.

– Вы сами, ваше превосходительство, знаете: революция – это хронический процесс в любом государстве, – ответил уклончиво Климович. – Везде есть довольные и недовольные. Между прочим, Франческо не раз помогал нам вылавливать «товарищей» в тот момент, когда они уже сидели в шаландах, готовясь отплыть за пределы Российской империи. В этом отношении он вернейшая опора существующего порядка и законности.

– Значит, вы считаете, что он не участвовал в организации побега заключённых из крепости? – справился Лыкошин.

– Да, убежден в этом, – подтвердил Климович. – У меня есть сведения, что это дело таманцев! Там имеется ненадёжный элемент, с которым трудно бороться, так как казачье начальство не желает идти нам на помощь.

Генерал понял, что потерпел в городе полную неудачу, и с хорошей миной при плохой игре поспешил принять приглашение гостеприимного хозяина к столу.

Около двух месяцев продолжалось следствие по делу о побеге заключённых из Керченской крепости. Но так и не удалось выяснить, кто такие были Гордеев и его жена Матрёна, кому принадлежало судно, которым воспользовались беглецы.

Виновными были признаны, прежде всего, Саблин, затем Борейко, а также Шредер, Фирсов и Суетнёв.

Царским приказом Шредер был уволен в отставку, Фирсов переведён с понижением в одну из среднеазиатских крепостей. Суетнёв отделался выговором в приказе.

Выездная сессия Одесского военно-окружного суда признала Борейко виновным лишь в том, что он выпустил заключённых с форта. Принимая во внимание боевые заслуги и тяжёлые ранения, а также первую судимость, суд приговорил Борейко к двум месяцам ареста с содержанием на гарнизонной гауптвахте и лишением тех прав и преимуществ, которые были установлены для участников порт-артурекой обороны в отношении сокращения срока выслуги лет на пенсию и быстроты продвижения по службе.

Дело Носова рассматривалось отдельно. Он был приговорён к пяти годам тюремного заключения, но по амнистии срок наказания был сокращён до двух лет, с зачётом срока предварительного заключения.

При конфирмации приговора командующий войсками Никитин снизил срок ареста Борейко до двух недель. Одновременно штабс-капитан переводился в одну из вновь формируемых под Москвой тяжёлых артиллерийских бригад.

…В солнечный, жаркий июньский день Борейко покидали негостеприимную Керченскую крепость.

Перед отходом поезда на вокзале появились Спиртов с огромным букетом цветов и Савельев.

– Это вам от вашего верного поклонника, – протянул Спиртов цветы Ольге Семёновне.

– Большое спасибо, Ольга Семёновна, и вам, Борис Дмитриевич, за помощь, – взволнованно проговорил писарь Савельев. – Вчера я сдал последний экзамен на первый классный чин.

– Поздравляю! – дружески потряс его руку Борис Дмитриевич. – Желаю вам быстрого продвижения по службе.

– И я очень рада за вас! – улыбнулась писарю Ольга Семёновна.

– А знаете, кто вовлёк Носова в дело о побеге и увёл следствие в сторону? – лукаво прищурился Савельев.

Видя, насколько всех заинтересовал его вопрос, он сказал вполголоса, доверительно:

– Это фельдшер Дорохов придумал. Он же написал и анонимное письмо, а я это письмо подсунул Лыкошину.

– Ну и ловкачи! – рассмеялся Борейко.

– Главное, что всё закончилось благополучно, – заметила Ольга Семёновна.

…Прозвучал третий звонок.

Целуя на прощание руку Ольге Семёновне, Спиртов передал ей небольшой, свёрнутый вчетверо листок бумаги.

– Это вам, – шепнул он. – Занёс Алексеев, просил передать.

В купе, когда поезд уже тронулся, Борейко прочли коротенькое послание, написанное размашистым, грубоватым почерком Петровича:

«Всего наилучшего, дорогие! Привет и большое спасибо от ваших друзей из Самсуна!»

1958–1960

Краснодар – Москва

Примечания

1

Военные конфликты накануне Второй мировой войны можно назвать пробой сил для будущих противников. Япония не возымела желаемого успеха в ходе военной интервенции в Сибири и на Дальнем Востоке в 1918–1922 годах, но с тех пор продолжала лелеять надежды об аннексии обширных азиатских земель СССР. Особенно ситуация обострилась, когда реальную власть в Японии (к 1930 году) получила милитаристская часть японской элиты. В эти сложные взаимоотношения был вовлечен и Китай, в случае с которым яблоком раздора была КВЖД. В 1931–1932 годах Япония, воспользовавшись ослаблением из-за непрекращающейся гражданской войны Китайской Республики, оккупировала Маньчжурию и создала марионеточное государство Маньчжоу-го. С 1936 года японские войска участили провокации на советско-японской границе в поисках её слабого места. Таких инцидентов по 1938 год насчитывается более 300. К моменту начала Хасанских боев СССР и Япония уже достаточно давно рассматривали друг друга как наиболее вероятного военного противника. 29 июля 1938 года близ озера Хасан произошло первое столкновение между японскими войсками и советской РККА. Ценой значительных потерь и после массированного применения авиации советские войска выполнили поставленную перед ними задачу по защите государственной границы СССР и разгрому частей противника. 11 августа 1938 года между СССР и Японией было заключено перемирие. Хасанские бои нашли яркое отражение в советской культуре: в кратчайшие сроки были сняты фильмы, написаны песни, а название «Хасан» стало нарицательным для многих небольших и прежде безымянных озёр в разных частях СССР. Таким образом, А. Степанов, допиши он задуманное до конца, смог был наиболее художественно обыграть общий замысел: от поражения Порт-Артура до реванша на Хасане. Это могло бы придать двум большим романам действительный статус эпопеи.

2

«Литературная газета» за 4 июня 1990 года.

3

Адамович Георгий Викторович. «Последние новости»: 1928–1931. Литературные заметки. Книга 1. – СПб.: Алетейя, 2018.

4

Рязанский вокзал – с 1894 года получил название Казанский. Первое деревянное здание вокзала было построено в 1862–1864 годах, а название было связано с обществом Московско-Рязанской железной дороги – компании, возникшей в 1856 году. В 1912 году Москва получила связь по железной дороге с Казанью. В связи с этим вокзал был переименован. Однако ещё около двадцати лет использовались оба названия. Строительство современного здания Казанского вокзала началось в 1913 году и закончилось в 1940 году.

5

Лейб-гвардии Семёновский полк – полк Российской Императорской гвардии. Сформирован Петром I в 1691 году в подмосковном селе Семёновском под наименованием «потешных семёновцев»; с 1697 года они начали именоваться Семёновским полком, с 1700 года – лейб-гвардии Семёновским. В 1905 году полк был переброшен в Москву для подавления Декабрьского восстания. К 16-му числу, когда семёновцы и другие прибывшие подразделения вступили в дело, в руках восставших остались один из районов города – Пресня, а также линия Московско-Казанской железной дороги до Голутвина. Для подавления беспорядков вне Москвы командир Семёновского полка полковник Г. А. Мин выделил из своего полка шесть рот под командой 17 офицеров и под начальством полковника Н. К. Римана. Военнослужащие полка производили незаконные обыски и расправы над жителями рабочих посёлков и служащими станций железной дороги.

6

Квантунская крепостная артиллерия – в 1898 году начала формироваться из рот различных округов России для дислокации в Порт-Артуре, где принимала участие в обороне крепости вплоть до её сдачи японцам. – Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.

7

Белый Василий Фёдорович (1854–1913) – русский генерал от артиллерии, с 1902 года – начальник Квантунской крепостной артиллерии. Резко выступал против сдачи крепости японцам, заявив на военном совете, что снарядов у артиллерии хватит на отбитие ещё двух японских штурмов, впоследствии подтвердив заявление документами в суде. Отказался подписывать соглашение с японцами, позволяющее вернуться в Россию, и на 11 месяцев попал в японский плен. По возвращении был назначен председателем комиссии по приёму наших пленных. В 1906 году стал начальником Владивостокской крепостной артиллерии. В 1908 году получил звание генерал-лейтенанта. Одна из дочерей – Раиса Васильевна – была замужем за А. А. Стесселем, сыном начальника Квантунского укрепленного района А. М. Стесселя, который за сдачу Порт-Артура японцам был отдан в 1906 году под суд вместе с другими виновниками.

8

Николаевский вокзал – старейший из девяти вокзалов города. Здание вокзала было построено в 1844–1851 годах по проекту Константина Тона архитектором Рудольфом Желязевиче. До 1855 года назывался Петербургским, Николаевским в 1855–1923 годах, в 1923–1937 годах Октябрьский, по настоящее время – Ленинградский.

9

Нагойя – город с крупнейшим японским портом. В 1904–1906 годах, как и в других городах Японии, в Нагойе находился лагерь для русских военнопопленных. Во время войны японцы открыли 28 лагерей, в которых содержалась 71 947 русских военнопленных.

10

Немецкий рынок – рынок в Москве, существовавший с конца XVIII века до середины XX века в Немецкой слободе (территория нынешнего Басманного района), находился между современными улицами Фридриха Энгельса, Ладожской и Волховским переулком. Частично сохранившаяся историческая застройка Немецкого рынка имеет статус объекта культурного наследия.

11

Дубасов Фёдор Васильевич (1845–1912) – русский военно-морской и государственный деятель, генерал-адъютант (1905), адмирал (1906) из дворянского рода Дубасовых. На посту московского генерал-губернатора (1905–1906) руководил подавлением Декабрьского вооружённого восстания.

12

Цусимская трагедия – это морское сражение стало последней решающей битвой русско-японской войны и одной из самых трагичных страниц в русской военной летописи. Русская 2-я эскадра Тихоокеанского флота под командованием вице-адмирала З. П. Рожественского потерпела сокрушительное поражение от Императорского флота Японии.

13

Енджеевский Евстахий Казимирович (?–1918) – лицо историческое. Позже служил в Красной Армии, в 1918 году умер от сыпного тифа. Как и многие другие персонажи этой книги, действующий персонаж книги «Порт-Артур».

14

Стессель Анатолий Михайлович (1848–1915) – генерал-лейтенант. Участвовал в подавлении Ихэтуаньского народного восстания 1900–1901 годов в Китае. Комендант крепости Порт-Артур. С марта 1904 года – начальник Квантунского укрепленного района. Следствие выявило полную бездарность Стесселя, сознательно подготовлявшего крепость к сдаче. Верховный военно-уголовный суд 7 февраля 1908 года приговорил Стесселя к расстрелу, заменённому десятилетним заключением в Петропавловской крепости, но уже 6 мая 1909 года он был освобождён по распоряжению Николая II и уехал за границу.

15

26 мая 1904 года произошёл бой у Цзиньчжоу (Кинчжоу), сражение на дальних подступах к Порт-Артуру. Японцы потеряли в бою до 10 % участвовавшего в атаке личного состава: 749 чел. убитыми и 3455 ранеными. Однако потери русских также были тяжёлыми: 184 чел. были убиты, 633 получили ранения, 606 пропали без вести или взяты в плен.

16

Новый Леснер – механический завод российского промышленника и автомобилестроителя шведско-немецкого происхождения Густава Арнольдовича Лесснера построен в 1898 году в Большом Сампсониевском переулке Санкт-Петербурга. В отличие от уже существовавшего завода Г. А. Лесснера на Пироговской набережной, который был построен в 1853 году, стал называться «Новым Лесснером». В советское время был переименован в завод им. К. Маркса.

17

Парвиайнен – снарядный завод фирмы «Парвиайнен и Ко» на Выборгской набережной. В 1910 году был приобретён акционерным обществом: «Русское общество для изготовления снарядов и военных припасов». Во время Првой мировой войны завод выпускал снаряды для наземной и морской артиллерии, морские мины, торпеды авиационные бомбы. В советское время переименован в Ленинградский механический завод имени К. Либкнехта.

18

Фон Ренненкампф Павел Карлович (17 апреля 1854 – 1 апреля 1918) – российский военный деятель. Участник китайского похода русской армии, русско-японской и Первой мировой войн. В русско-японскую войну командовал Забайкальской казачьей дивизией. В ходе Мукденского сражения возглавлял Цинхеченский отряд на левом фланге Манчжурской армии. В 1906 году командовал специальным сводным отрядом (батальон пехоты с несколькими пулемётами), с которым, следуя на поезде из Харбина (Маньчжурия), восстановил сообщение Маньчжурской армии с Западной Сибирью, прерванное революционным движением в Восточной Сибири («Читинская республика»), разгромив силы мятежников в полосе железной дороги и наведя порядок в Чите. Решительные действия в ходе войны и успешные действия по ликвидации беспорядков в тылу армии привели к дальнейшему продвижению по службе: будучи с 1910 года генералом от кавалерии и с 1912 года генерал-адъютантом, получил назначение командующим войсками Виленского военного округа (20 января 1913 – 19 июля 1914 года). После Февральской революции был арестован и помещён в Петропавловскую крепость. Революционеры припомнили ему 1905 год. Находился под следствием Чрезвычайной следственной комиссии, но по результатам следствия фактов для выдвижения против него обвинения собрано не было. Освобождён большевиками после Октябрьской революции из Петропавловской крепости вместе с некоторыми другими генералами, арестованными Временным правительством. Уехал в Таганрог на родину своей жены. При захвате города большевиками скрылся, был выслежен, опознан и расстрелян после отказа от сотрудничества.

19

Меллер-Закомельский Александр Николаевич, барон (13 ноября 1844 – 15 апреля 1928) – русский военный и государственный деятель, член Государственного совета, генерал от инфантерии. В ноябре 1905 руководил подавлением восстания в Севастополе. В декабре 1905 был послан со специальным отрядом в 200 человек, собранным из гвардейских частей, для восстановления порядка на Транссибирской железной дороге, забайкальская часть которой к тому моменту находилась в руках революционеров. В ходе экспедиции по приговору военно-полевого суда под председательством Меллера-Закомельского было расстреляно несколько человек, в том числе известный деятель РСДРП(б) Иван Бабушкин. На станции Иланской отрядом было убито около 20 железнодорожных рабочих и 70 ранено. Причиной стрельбы по толпе стало оказанное войскам вооружённое сопротивление. Порядок на железной дороге был восстановлен. После Февральской революции 1917 допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. В 1918 году эмигрировал во Францию. Умер в Ницце в 1928 году.

20

До 1906 года высшие чины военного управления за преступления по службе подлежали ответственности в порядке, установленном для министров, главноуправляющих и др. высших чинов государственного управления и предавались верховному уголовному суду по Высочайше утвержденному мнению Государственного Совета, причём состав этого суда определялся каждый раз особым Высочайшим повелением. При обсуждении реформы Государственного Совета было признано необходимым подвергнуть пересмотру постановления о Верховном уголовном суде, и в марте 1906 года министром юстиции был составлен законопроект о преобразовании этого суда. При рассмотрении его в Государственном Совете было отмечено, что новые правила не касаются военнослужащих, и пересмотр порядка суждения высших чинов военного управления был предоставлен исключительно усмотрению Военного ведомства. Тогда, для согласования постановлений военного законодательства с общим, главное военно-судное управление составило новый законопроект об установлении особого порядка ответственности лиц высшего командного состава, Высочайше утвержденный 1 мая и объявленный в приказе по военному ведомству № 285 от 4 мая 1906 года.

21

Для того чтобы предать Стесселя суду понадобилось без малого два года. Это произошло благодаря требованию широких общественных кругов. Интересно отметить, что Стессель вплоть до начала судебных заседаний продолжал числиться на службе. А в отставку ушёл «по болезни». В качестве обвиняемых на основании статей 1277.1 и 1277.1 °Cвода военных постановлений перед Верховным военно-уголовным судом предстали Стессель, комендант крепости генерал-лейтенант Смирнов, бывший начальник 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-лейтенант Фок и бывший начальник штаба Квантунского укрепрайона генерал-майор Рейс. Обвинительный акт внёс суду главный военный прокурор Российской империи.

22

В комиссию под председательством члена Государственного совета генерал-адъютанта Х. Х. Роопа вошли 12 генералов и адмиралов. Кворум заседал более года и пришёл к заключению, что на момент капитуляции 19 декабря 1905 года гарнизоном крепости «не были ещё исчерпаны все средства обороны; сдача её явилась неожиданностью почти для всего гарнизона, а условия капитуляции и порядок выполнения её оказались крайне тягостными и оскорбительными для чести армии и достоинства России».

23

Процедура, соблюдавшаяся при открытии заседания царского суда. – Прим. автора.

24

Никитин Владимир Николаевич (1848–1917) – генерал-адъютант. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. С 1904 года – начальник артиллерии Третьего Сибирского армейского корпуса. Позже был командующим войсками военного корпуса в Иркутске и Одессе; в 1916 году – комендант Петропавловской крепости. В 1917 году был расстрелян как сторонник Г. Распутина.

25

Вирен Роберт Николаевич (6 января 1857 – 14 марта 1917) – российский адмирал (1915). С 1901 года капитан 1-го ранга и командир крейсера «Баян». 23 августа 1904 года за отличие произведён в контр-адмиралы и назначен командующим отдельным отрядом судов, находящихся в Порт-Артуре. В конце ноября 1904 года ранен; после сдачи крепости находился в японском плену. С 1907 по 1908 год исполнял должность главного командира Черноморского флота. С 1909 года главный командир Кронштадтского порта и военный губернатор Кронштадта, вице-адмирал. В 1916–1917 годах был делегатом от Морского министерства во Временном совете главнонаблюдающего за физическим развитием народонаселения Российской империи. Был убит революционными матросами во время Февральской революции 1917 года (заколот штыками на Якорной площади Кронштадта).

26

Григорович Иван Константинович (7 февраля 1853 – 3 марта 1930) – русский военно-морской и государственный деятель, последний морской министр Российской империи. С 15 февраля 1899 года – командир строившегося по заказу России во Франции на тулонской верфи эскадренного броненосца «Цесаревич», по окончании постройки в 1903 году привёл его в Порт-Артур. 27 января 1904 года во время атаки японцев на Порт-Артур «Цесаревич» был торпедирован японским миноносцем. Броневая противоминная переборка хорошо выдержала взрыв торпеды. Имея крен, «Цесаревич» остался на плаву и всю ночь отражал атаки японских миноносцев. 28 марта 1904 года Григорович был произведён в контр-адмиралы с назначением командиром порта Порт-Артур. В этой должности пробыл всю осаду крепости. Благодаря административным способностям Григоровича и заведённому им образцовому порядку во всех областях портового хозяйства, флот до конца осады не знал недостатка в угле, материалах снабжения и боевых запасах. После падения Порт-Артура прибыл в Петербург и был временно прикомандирован к Главному морскому штабу. 19 марта 1911 года назначен морским министром, одновременно с производством в адмиралы. После Февральской революции 1 марта 1917 года смещён с должности. С июня 1919 года работал сотрудником Петроградского отделения Главного управления Единого государственного архивного фонда. После длительного ожидания разрешения на выезд осенью 1924 года уехал во Францию. Жил в небольшом курортном городке Ментона: зарабатывал на жизнь, продавая свои картины. Скончался в возрасте 77 лет. Похоронен на русском кладбище в Ментоне. В 2005 году отряд кораблей Черноморского флота РФ совершил заход в порт Ментона, где взял на борт урну с прахом адмирала. И в соответствии с завещанием Григоровича его останки были похоронены в Санкт-Петербурге, в семейном склепе на Никольском кладбище Александро-Невской лавры.

27

Ножин Евгений Константинович (1874–1942), дворянин, журналист, писатель. Перед русско-японской войной работал в Нагасаки, за день до начала войны ушёл на пароходе «Шилка» в Порт-Артур, где работал корреспондентом газеты «Новый Край». Вступил в конфликт с генерал-адъютантом Стесселем, под давлением с его стороны вынужден был бежать из крепости на миноносце. После войны опубликовал книгу «Правда о Порт-Артуре», участвовал в процессе против Стесселя.

28

Надеин Митрофан Александрович (1839–1907) – генерал-лейтенант. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 годов, ранен при обороне Шипки. В 1904 году назначен командиром Второй бригады Четвёртой Восточносибирской дивизии, которая вошла в состав гарнизона Порт-Артура.

29

Фок Александр Викторович (6 сентября 1843 – 2 декабря 1926) – русский генерал. Во время русско-японской войны начальник 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, находившейся в Порт-Артуре. В декабре 1904 после гибели генерала Р. И. Кондратенко назначен генералом Стесселем начальником сухопутной обороны крепости. После сдачи Порт-Артура был отдан под суд, но оправдан. В 1908 уволен со службы. В 1912–1913 годах принимал участие

30

Кондратенко Роман Исидорович (1857–1904) – генерал-майор, военный инженер. Окончил Военно-инженерную академию и академию Генерального штаба. Перед русско-японской войной служил в штабе Приамурского военного округа, командовал 7-й Восточносибирской стрелковой бригадой в Порт-Артуре. С началом войны назначен командующим сухопутной обороны крепости Порт-Артур, организатор и герой её защиты.

31

Мария Фёдоровна (при рождении Мария София Фредерика Дагмар; 26 ноября 1847 – 13 октября 1928) – российская императрица, супруга Александра III (с 28 октября 1866), мать императора Николая II. С 1881 императрица, после смерти мужа в 1894 – вдовствующая императрица.

32

Шенснович – в документах и воспоминаниях участников обороны Порт-Артура фамилия командира броненосца «Ретвизан» капитана первого ранга пишется «Щенснович».

33

Эссен Николай Оттович (1860–1915) – адмирал, талантливый русский флотоводец, ученик С. О. Макарова. После русско-японской войны служил на кораблях Тихого океана и Средиземного моря, С 1908 года – командующий Балтийским флотом. Сыграл большую роль в усилении боеспособности русского флота, нанесшего крупные потери германскому флоту в Первую мировую войну.

34

Тюрингия (от нем. Freistaat Thüringen) – историческая область в центральной части современной Германии. Получила своё название от древнегерманского племени тюрингов, основавших на этих землях государство, простиравшееся во второй половине V века от рек Унштрута и Дуная до Нижней Эльбы.

35

Столыпин Пётр Аркадьевич (2 апреля 1862 – 18 сентября 1911) – в российской истории начала XX века известен в первую очередь как реформатор и государственный деятель, сыгравший значительную роль и в подавлении революции 1905–1907 годов. В апреле 1906 года император Николай II предложил Столыпину пост министра внутренних дел России. Вскоре после этого правительство было распущено вместе с Государственной думой I созыва, а Столыпин был назначен председателем Совета министров. За короткий промежуток времени с 1905 по 1911 годы на Столыпина было совершено 11 покушений, последнее из которых достигло своей цели.

36

Гевалт! (идиш) – караул, ужас!

37

Бад-Киссинген – город и городская община в Германии, районный центр, курорт, расположен в земле Бавария. Город впервые был упомянут в 801 году, его минеральные источники в 823 году. Город стал модным курортом в XIX веке.

38

Азеф Евно Фишелевич (Евгений Филиппович; 1869 – 24 апреля 1918) – российский революционер-провокатор, один из руководителей партии эсеров и одновременно секретный сотрудник Департамента полиции. Как глава Боевой организации эсеров, организовал и успешно провёл ряд терактов, в числе которых – убийство Великого князя Сергея Александровича. В то же время, как агент Охранного отделения, раскрыл и выдал полиции множество революционеров. После наступления реакции Азеф готовил покушение на Николая II, для чего рассматривались весьма авантюрные схемы. В 1908 году Азеф был разоблачён как провокатор и приговорён коллегами по партии к ликвидации, однако смог скрыться за границей. В июне 1915 года немецкая полиция арестовала его как бывшего русского секретного агента. Содержался в тюрьме Моабит, был освобождён в декабре 1917 года. В тюрьме заболел и весной 1918 года умер от почечной недостаточности в берлинской клинике.

39

Гартинг Аркадий Михайлович (настоящее имя – Авраам-Арон Мойшевич Геккельман, псевдоним Абрам Ландезен; 1861–?) – крупный деятель российского политического сыска. Во время обучения в Горном институте примкнул к народовольцам, был в 1883 году арестован и завербован Санкт-Петербургского охранным отделением; будучи официально зачислен в агентуру Департамента полиции, выполнял различные поручения. В конце 1880-х годов его перевели в Дерптский университет, где возглавил антиправительственный кружок и принял активное участие в издании газеты «Народная воля». В 1885 году выдал правоохранительным органам революционеров и законспирированную типографию, после чего, опасаясь разоблачения, скрылся за границу. В Париже сумел войти в доверие эмигрантской народовольческой среды и вскоре возглавил работу политических террористических организаций. Поддерживая крайние мнения и являясь сторонником самых радикальных методов, Ландезен искусно добивался преждевременной развязки событий, настаивая, в частности, на покушении на императора Александра III. Дождавшись момента, когда бомбы были разнесены и спрятаны в квартирах революционеров, Ландезен оповестил о заговоре французскую полицию. В результате 27 членов террористической организации предстали перед судом в Париже.

40

Бурцев Владимир Львович (29 ноября 1862 – 21 августа 1942) – русский публицист и издатель, заслуживший за свои разоблачения прозвище «Шерлока Холмса русской революции». Приобрёл огромную известность проведённым с чрезвычайною энергией разоблачением агентов Департамента полиции Российской империи, действовавших в России и за границей, в частности, руководителя боевой организации эсеров Е. Ф. Азефа, Р. В. Малиновского, З. Ф. Гернгросс-Жученко, А. М. Гартинга, А. Е. Серебряковой и других. Информацию о секретных сотрудниках (так называемых «провокаторах») получал от бывших весьма осведомлённых сотрудников царского сыска.

41

Лопухин Алексей Александрович (1864 – 1 марта 1928) – русский судебный и административный деятель, директор Департамента полиции в 1902–1905 годах, действительный статский советник.

42

«Времена бывали и хуже, но подлей – не было» – цитата из сатирической поэмы Николая Алексеевича Некрасова «Современники»: Я книгу взял, восстав от сна, И прочитал я в ней: «Бывали хуже времена, Но не было подлей». Но он тоже процитировал, взяв из рассказа русской писательницы, своей современницы – Надежды Дмитриевны Хвощинской, писавшей под разными псевдонимами. Её рассказ «Счастливые люди» был опубликован в 1874 году в журнале «Отечественные записки», где наверняка его и прочитал Некрасов, поскольку являлся редактором журнала. Один из персонажей рассказа, сокрушаясь о моральной деградации в обществе, произносит: «Чёрт знает, что из нас делается. Огорчаемся с зависти, утешаемся ненавистью, мельчаем – хоть в микроскоп нас разглядывай! Чувствуем, что падаем и сами над собой смеемся… Были времена хуже – подлее не бывало!» Используя эту последнюю фразу для своей поэмы, Н. А. Некрасов взял её в кавычки – тем самым подтвердив чужое авторство, что он лишь переложил её в стихотворный размер. Но именно из некрасовской поэмы и в созданной им форме фраза обрела бессмертие.

43

Братья Уилбур и Орвилл Райт (1871–1948) – два американца, за которыми в большинстве стран мира признаётся приоритет конструирования и постройки первого в мире самолёта, способного к полёту, а также совершение первого управляемого полёта человека на аппарате тяжелее воздуха с двигателем. Несмотря на то, что братья Райт не были первыми, кто построил и совершил полёт на экспериментальном самолёте, они были первыми, кто мог управлять таким полётом в воздухе, что сделало возможным дальнейшее развитие самолётостроения в мире.

44

Сантос-Дюмон Альберто (20 июля 1873 – 23 июля 1932) – пионер авиации. Родился и умер в Бразилии, однако большую часть взрослой жизни провёл во Франции. Его достижения в авиации совпали со временем его проживания в Париже. Сантос-Дюмон разработал, построил и испытал первый практически пригодный управляемый воздушный шар. При этом он стал первым человеком, который доказал, что обычные, регулярные, контролируемые полёты возможны. Это «завоевание воздушной стихии», которое было подтверждено получением приза Дойча де ла Мерта 19 октября 1901 года за полёт вокруг Эйфелевой башни, сделало его одним из самых известных людей мира начала XX века. Кроме достижений в воздухоплавании, Сантос-Дюмон совершил первый в Европе публичный полёт на аэроплане в Париже 23 октября 1906 года.

45

Фербер Луи Фердинанд (8 февраля 1862 – 22 сентября 1909) – французский армейский офицер, который играет важную роль в развитии авиации в начале 1900-х годов. Хотя его самолёты-эксперименты были успешными с запозданием, его раннее выявление и оповещение о работе братьев Райт оказали большое влияние на развитие авиации в Европе.

46

Эллехаммер Якоб Кристиан Хансен (14 июня 1871 – 20 мая 1946) – датский часовых дел мастер и изобретатель. В основном он известен за счёт своих летательных аппаратов с вертикальным взлётом и посадкой. В 19004 году он создал свой первый моноплан, а в следующем году – «полубиплан», который 12 сентября 1906 года поднял в небо. Последующие изобретения Эллехаммера включали такие успешные проекты, как триплан и экспериментальный вертолёт. Существуют свидетельства того, что вертолёт Эллехаммера был способен не только вертикально взлетать и приземляться, но и совершать горизонтальный полёт. Эллехаммер известен также как разработчик фильмпроектора и электромобила. Всего ему по некоторым данным принадлежит от 300 до 400 патентов на изобретения.

47

Лодыгин Александр Николаевич (18 октября 1847 – 16 марта 1923) – русский электротехник, один из изобретателей лампы накаливания.

48

Можайский Александр Фёдорович (21 марта 1825 – 1 апреля 1890) – русский военный деятель, контр-адмирал, изобретатель – пионер авиации. Спроектировал и построил первый в России и один из первых в мире натурных самолётов. Согласно некоторым сообщениям, самолёт Можайского во время испытаний смог отделиться от земли.

49

Российское общество пароходства и торговли. – Прим. автора.

50

Керченская крепость (форт Тотлебен) – крепость в Крыму. Расположена на мысе Ак-Бурун на берегу Керченского пролива в самой узкой его части. Крепость была построена в XIX веке для охраны южных рубежей Российской империи. Крепость строилась под руководством Э. И. Тотлебена. В ней он претворил передовые идеи своего времени, проверенные боевым опытом. Укрепления строились после Крымской войны в течение 20 лет – с 1857 по 1877 года. Крепости «Керчь» предназначалось быть единственной опорой Российской империи на Чёрном море. Укрепления располагались таким образом, что все суда, входящие в Азовское море, непременно попадали под огонь береговых батарей. Система укреплений была смешанной: бастионная и капонирная. Рвы частично высечены в скале. Керченская крепость более всех пунктов Крымского полуострова была способна к продолжительной и упорной обороне, поэтому Тотлебен высказывал убеждение, что по окончанию всех строительных работ Керчь станет лучшей из существующих крепостей.

51

Приморский бульвар в Керчи был открыт в 1870 году и сразу стал любимым местом прогулок и отдыха горожан. Здесь сумерки разгоняли яркие огни фонарей, стояли удобные лавочки для отдыха. Фонари для керченской набережной специально закупили в Одессе. Аналогичного освещения в начале 20 века не было нигде в Крыму, кроме Ялты. Набережная в Керчи тогда делилась на две части: одна состояла из тенистых аллей, где играл оркестр и были разбиты красивейшие клумбы; другая часть набережной называлась «собачьей», там был разрешен выгул домашних питомцев, и только планировалось создать парк. До революции набережная была самым любимым местом отдыха местной знати. Здесь работали два знаменитых ресторана, в которых сочетались русский, восточный и греческий стили. Ресторан «Лизина роща» представлял собой замысловатое здание с открытой и закрытой террасами, а ресторан английского подданного Заммита славился вкуснейшим пивом и блюдами греческой и итальянской кухни. Спустя полвека после открытия бульвара молодая советская власть осознала, что не может позволить себе таких трат на содержание. Набережная постоянно требовала огромных вложений в ремонт, озеленение, охрану, поэтому было принято решение сделать вход на бульвар платным (с 6 до 10 ч. вечера). Во время второй мировой войны вся набережная была разгромлена, почти все строения на ней были превращены в руины. После войны керченская молодежь самостоятельно возродила бульвар к жизни, был построен летний театр, танцплощадка, прекрасная белоснежная ротонда, насыпан пляж.

52

Никитин Владимир Николаевич (1848–1922) – генерал от артиллерии, командовал войсками Одесского военного округа с июня 1912 года по июль 1914 года. Службу начал подпоручиком в 1868 году в 39-ой артиллерийской бригаде. В 1878 году капитаном принял участие в русско-турецкой войне на Кавказе. Отличился при взятии Ардагана, в Аладжинском сражении, отбивая многочисленные вылазки турок. У Карса и Деве-Бойну огнем орудий заставил неприятеля покинуть свои позиции, чем обеспечил пехоте возможность овладеть ими. С 1890 года полковник, командир артиллерийского дивизиона, артиллерийской бригады. В 1900 за отличие – генерал-майор. С февраля 1904 года по август 1905 года начальник артиллерии 3-й Сибирского армейского корпуса, участвовал в войне с японцами. За боевые отличия при обороне Порт-Артура присвоено звание генерал-лейтенанта. После войны начальник артиллерии, а потом командир 1-го армейского корпуса. С марта 1911 года командующий войсками Иркутского военного округа и наказной атаман Забайкальского казачьего войска. В июне 1912 года стал командующим войсками Одесского военного округа. С началом Первой мировой войны по мобилизационному плану возглавил 7-ю (отдельную) армию с задачей охраны Черноморского побережья и границы с Румынией. В октябре 1915 получил назначение членом Военного совета. С марта 1916 комендант Петроградской (Петропавловской) крепости. В апреле 1917 года уволен со службы по болезни с мундиром и пенсией. После октябрьской революции покинул Россию. В эмиграции жил во Франции, умер в Париже.

53

Севастопольская оборона (сентябрь 1854 – август 1855).

Content

Александр Николаевич Степанов
Семья Звонаревых
Том 1

Загадки «Семьи Звонарёвых»

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Примечания