Михаил Хазин, Сергей Щеглов

Кризис и Власть

Том II. Люди Власти

Диалоги о великих сюзеренах и властных группировках

БЛАГОДАРНОСТИ

Оба автора прежде всего хотят поблагодарить самих себя за неотступное намерение все же написать эту книгу.

Сергей Щеглов. Хочу поблагодарить Петра Давыденкова и Михаила Ермака, знакомство с которыми хоть и сильно замедлило работу над книгой, зато придало ей необходимую глубину.

Михаил Хазин. Я хотел бы поблагодарить всех, кто помогал мне в работе над этой книгой, особенно Андрея Безрукова и Дмитрия Дробницкого, разговоры с ними, как и чтение их работы, очень помогли мне понять внутренние механизмы американской политики.

Дополнение. В самом конце работы над второй книгой — «Люди Власти» — абсолютно неожиданно скончался Сергей Щеглов… Это стало настоящей трагедией не только для меня, но и для всей российской и мировой исторической науки и науки о Власти.

Мы уже начали обсуждать нашу новую большую книгу, посвященную оценке роли Сталина с точки зрения теории Власти. Вклад Сергея Щеглова, его разностороннее образование и умение работать с источниками невозможно переоценить. А сильный писательский талант и яркая фантазия позволяли ему излагать сложные идеи и открытия в доступной и привлекательной форме.

Я думаю, что работы и идеи Сергея Щеглова будут значимы еще многие десятилетия, и очень рассчитываю, что его знамя подхватит новое поколение исследователей! Светлая ему память!

Михаил Хазин

ПРЕДИСЛОВИЕ УЧИТЬСЯ ВЛАСТИ!

«Лестница в небо» (2016) и ее переработанная версия, представленная в первом томе, позволяют понять, как в общих чертах устроена Власть, чем она отличается от Управления и почему никакая социальная система не может обойтись без Власти.

На множестве примеров мы объяснили, что большинство важных решений, меняющих судьбы целых народов, принимаются не просто исходя из локальных интересов правящих властных группировок, а из их субъективных (и искаженных) взглядов на эти интересы.

Напоминаю, что наша теория определяет власть как конкурентное взаимодействие малых организованных групп. Или, иначе, анализирует исторические события как результаты деятельности противоборствующих, конкурирующих организованных групп, властных группировок. Подобный подход требует от исследователя более углубленного анализа доступной информации: помимо свидетельств о действиях официальных лиц, от него требуется реконструкция возможных мотивов, вызванных принадлежностью этих лиц к той или иной группировке. Методика такой реконструкции все еще находится в стадии разработки, поэтому даже сама возможность воссоздать «закулисные» причины широко известных событий все еще ставится многими читателями под сомнение.

Поэтому «учиться Власти» — значит при рассмотрении любых проблем, затрагивающих большое количество людей, прежде всего учитывать текущий расклад Власти: какие группировки контролируют требующиеся для решения ресурсы, каковы их представления об окружающем мире и каковы шансы в борьбе за место под солнцем после изменений, которые возникнут в результате решения рассматриваемой проблемы.

«Кризис и Власть. Том II. Люди Власти» реконструирует некоторые известные и многократно обсуждаемые события, но смотрит на них совершенно с новой стороны. Поскольку нашей главной целью является демонстрация методики властно-группового анализа, основное внимание будет уделено не сенсационным разоблачениям «заговоров», а последовательности задаваемых вопросов и найденных ответов, приводящих, в свою очередь, к новым вопросам. Поскольку большинство событий в нашем мире взаимосвязаны, начинать разматывать их цепочку можно с любого достаточно интересного места; главное при этом — продолжать задавать вопросы до тех пор, пока события не сложатся в логически непротиворечивую картину (а лучше — и некоторое время после этого). Таким образом, большая часть текста будет посвящена «логике исследования», и лишь в самом конце мы позволим себе подвести содержательные («как оно все было на самом деле») и методологические («как мы сумели это установить») итоги.

В то же время усиленное внимание к властным группировкам и их верхушкам, которые образуют элиту любой устойчивой государственной структуры, потребовало включить во вторую книгу некоторые теоретические рассуждения, которые частично углубляют материалы «Лестницы в небо», а частично дополняют их.

Итак, уважаемый Читатель, мы — Теоретик и Практик — предлагаем вам начать учиться Власти. А для этого — поучаствовать в разговоре о том, какие проблемы и какими способами реально решали правящие властные группировки прошлого.

ЧАСТЬ III

ДЛЯ ЧЕГО НУЖНА ВЛАСТЬ

Теоретик.[1] Изложенные в «Лестнице в небо» общие законы Власти слишком многочисленны, чтобы усвоить их как таблицу умножения, даже прочитав книгу десять раз; поэтому мы решили раскрыть их на исторических примерах, рассказав о каждом как можно подробнее как раз с точки зрения борьбы за власть — как она выглядит в реальном мире, с конкретными людьми и ресурсами.

Практик. Нужно также понимать, что даже самые выдающиеся люди Власти совершают ошибки (как мы увидим в дальнейшем) не потому, что не понимают, что происходит, а потому, что принимают решения исходя из каких-то других соображений. Это могут быть и чисто рефлекторные реакции («Бойтесь первого движения души, потому что оно, обыкновенно, самое благородное». — Талейран), и желание придать своим действиям большую скорость и эффективность (мы это увидим на примере Никсона), и сложные отношения с частью элиты (Кеннеди), и просто этические принципы.

Мы надеемся, что читатели нашей книги поймут: ошибки во Власти стоят очень дорого, поэтому анализировать ситуацию нужно всегда. На протяжении всей «Лестницы в небо» мы рассказывали, насколько это важно, но сейчас, во второй книге, необходимость анализа видна на простых и конкретных примерах.

Теоретик. Исторические примеры были нами подобраны по принципу «кризисная ситуация — и как на нее реагировали правящие элиты». Разумеется, в реальности такую раскладку можно сделать практически для любой ситуации в истории, однако мы исходили из той логики, что категорически необходимо, чтобы наши рассуждения и объяснения касались задокументированных событий и были более или менее всем известны.

Читатель. Ну да, вы не хотите обвинений в конспирологии. Но ведь если методика известна, то можно ее применять и для тех случаев, когда документов не сохранилось или же их изначально не было и быть не могло, например, при разборе литературных произведений.

Практик. Безусловно. И я видел в интернете очень интересный анализ и «Трех мушкетеров» Дюма именно с точки зрения властных раскладов[2] (хотя этот роман к реальной истории имеет слабое отношение, как и, скажем, «Остров сокровищ» Стивенсона). Но это мы оставим в качестве упражнения, а сами, все-таки, будем исходить из того, что любая новая теория (а наша теория Власти — новая) прежде всего требует качественной верификации. И вот тут без исторических документов не обойтись.

Теоретик. Ну а начнем мы наше исследование с уже подзабытого, но в свое время весьма скандального события: относительно современной истории, на примере которой мы подробно раскроем методологию добычи информации о властных группировках, а в следующих историях будем пользоваться уже результатами ее применения, то есть добытой авторами информации. Кроме того, эта история позволит Практику дать многочисленные привязки к современности, что тоже не помешает при оценке нашего анализа.

ГЛАВА 1

МИРОВАЯ ВАЛЮТА. ПРОИГРАННОЕ СРАЖЕНИЕ. «ДЕЛО СТРОСС-КАНА»

Теоретик. 14 мая 2011 года в 16:45 в Нью-Йорке, через 20 минут после завершения посадки на рейс во Францию, в самолете был задержан директор Международного валютного фонда (МВФ) Доминик Стросс-Кан. Ему предъявили обвинения в незаконных сексуальных актах, попытке изнасилования, сексуальном домогательстве и незаконном лишении свободы горничной отеля Sofitel Нафисатту Диалло. Все это он якобы проделал за 7 минут, с 12:06, когда горничная открыла номер своим электронным ключом, до 12:13, когда Стросс-Кан позвонил по мобильному телефону дочери. Обвинения основывались исключительно на показаниях потерпевшей; тем не менее полиция Нью-Йорка и американские СМИ сразу же отнеслись к директору МВФ как к типичному высокопоставленному насильнику: его заключили под стражу и поместили в тюрьму для заключенных, имеющих склонность к суициду. В этом, кстати, был прозрачный намек для СМИ: подозреваемый раскаивается, а значит, виновен.

Читатель. Но ведь ничего подобного в то время практически не случалось — неужели сразу не было понятно, что за всей историей есть какой-то подтекст?

Практик. Я рад, что вы уже начинаете смотреть на жизнь как человек Власти. Рядовой обыватель в похожей ситуации скажет, что «так просто никого не арестуют», что «полиция не посмеет без серьезных оснований поступать настолько жестко с такими известными людьми», ну, или еще как-нибудь. Люди Власти, разумеется, быстро поняли, что что-то произошло, хотя не все поняли, что именно. Однако люди Власти обычно не склонны чуть что рассказывать остальным о своем понимании той или иной ситуации.

Теоретик. Тут Читатель, конечно, оказался прав. В ходе следствия все обвинения были сняты еще до суда, но громкое дело поставило крест на дальнейшей политической карьере Стросс-Кана. Это обстоятельство вызвало серьезные сомнения в беспристрастности американских силовиков. Согласно опросу от 18 мая 2011 года, 57 % французов полагали, что Стросс-Кана подставили («set up»), и лишь 32 % поверили официальным объяснениям («по conspiracy»). Но все же провокация против директора МВФ (организации, формально до сих пор управляющей всеми мировыми валютами!) — серьезная операция, которую никто не стал бы устраивать без особых причин. Чем же Доминик Стросс-Кан заслужил свое скандальное дело?!

Поскольку Стросс-Кан являлся публичной фигурой, проекты, где он играл ключевую роль, были хорошо известны широкой публике. Так что основные версии лежали на поверхности — грядущие президентские выборы во Франции и ожидавшийся со дня на день дефолт Греции. 17 мая 2011 года Михаил Хазин в интервью агентству Nevex добавил к этим версиям еще одну:

Третья, которая мне кажется наиболее вероятной, — что Стросс-Кан чуть больше месяца тому назад объявил о том, что современная финансовая идеология, «вашингтонский консенсус», себя исчерпали, и нужно что-то делать. Со Стросс-Кана сняли ту защиту, которой всегда обладают высшие члены элиты… что вызвало падение авторитета МВФ — если с его начальником можно делать такое [Хазин, Nevex, 17 мая 2011].

Наиболее вероятным Хазин считал третий вариант, в котором Стросс-Кана подставили не ради него самого, а с целью продемонстрировать всем будущим функционерам МВФ, «кто в доме хозяин». В следующем интервью, 18 мая, он рассказал о возможной причине для подобного «укрощения» непокорного фонда:

Вопрос:

Все чаще говорят о том, что задержание главы МВФ довольно подозрительно. Действительно ли США могли быть заинтересованы в этом?

Михаил Хазин:

Смотря, что такое США. Я думаю, что лично Стросс-Кан США не интересен… Дело в том, что примерно месяц-полтора тому назад начались активные рассуждения о том, что надо срочно создавать «Центробанк» на базе МВФ и переходить к мировой валюте SDR. Понятно, что Стросс-Кан поддерживал эту идею, но не фанатично, потому что он уходит с поста главы МВФ. Эта идея имеет смысл, она чем-то повторяет идею создания ФРС в 1913 году, только не на национальном, а на наднациональном уровне. Но проблема в том, что если такую идею реализовывать, то она означает ликвидацию самостоятельности государств в части проведения денежной политики.

Вопрос:

Но если говорить о самостоятельности государств, то зачастую сейчас так и происходит при работе с МВФ?

Михаил Хазин:

Действительно, для большинства стран мира это нормально — для них вхождение в МВФ и означает потерю самостоятельности, за исключением двух стран — Китая и США. И для США озвученная выше перспектива — это уже реальная потеря самостоятельности. По этой причине в США довольно много людей, которые сегодня вполне серьезно говорят о том, что МВФ нужно ликвидировать в том виде, в котором он существует, потому что фонд не продемонстрировал адекватности в борьбе с кризисом. Но в реальности дело не в том, что он сделал или не сделал, а в том, что он делать только собирается. Фактически это противодействие американской национальной элиты и наднациональной финансовой. Эти силы могли быть заинтересованы не в том, чтобы обидеть Стросс-Кана, который, на самом деле, никому не интересен, а чтобы очень сильно понизить авторитет МВФ [Хазин, Nevex, 18 мая 2011].

Практик. Обращаю внимание: первая и вторая версия касаются чисто европейских властных группировок. И сразу возникает вопрос, как это они так быстро решают все вопросы в США. Даже если вспомнить, что Саркози через своих родственников тесно связан с некоторыми спецслужбами США, все равно, не настолько уж его родственники всесильны. А вот третья версия разительно отличается: во-первых, она касается конфликта внутренних американских властных группировок. Более того, одна из этих группировок транснациональная, пусть и базируется сегодня в США.

Во-вторых, сама проблема явно не ограничена во времени, она носит системный характер и, так или иначе, действует со времен Бреттон-Вудской конференции, то есть с 1944 года! Именно там были созданы международные институты (МВФ, Мировой банк, ГАТТ, который потом стал ВТО) для контроля мировой долларовой системы, но сам эмиссионный и контрольный центр долларового мира остался в юрисдикции США. То есть имеет место системное внутреннее противоречие!

В-третьих, сегодня мы видим, насколько это противоречие разрослось, вспомните только борьбу Трампа против Байдена, а до того — Трампа против Клинтон! И Клинтон, и Байден — представители как раз транснациональных банкиров, Трамп — национальных элит США. И если с 2014–2015 годов противоречие между ними вышло в публичное пространство, то нет ничего удивительного в предположении, что в 2011 году оно уже существовало.

В общем, третья версия Хазина мне нравится больше всего.

Читатель. Переход к мировой валюте, контролируемой МВФ, и утрата США финансовой самостоятельности?! Звучит как какой-то заговор сионских мудрецов; разве возможно, чтобы столь масштабный проект прошел незамеченным для широкой публики? Если бы МВФ действительно планировал создание мировой валюты, мы бы об этом знали, не так ли? Взять, например, евро — как только его ввели в обращение в 1999 году, так мы сразу же его и заметили…

Практик. А почему вас не удивила ситуация 1944 года, когда не создали сразу четвертый международный институт, условную Международную резервную систему?

Читатель. Ну, экономика США тогда составляла более 50 % мировой, зачем же чужих пускать на свою кухню?

Практик. А в 2011-м она уже снизилась примерно до 20 % мировой. Понятно, почему вопрос о выводе эмиссионного центра из-под юрисдикции США встал на повестку дня, где тут конспирология? Другое дело, что национальным властным группировкам США это понравиться не могло.

Теоретик. Да, наличные евро мы действительно заметили сразу. Но многие ли из нас могут похвастаться тем, что заметили появление в рамках Европейского экономического сообщества его предшественника — расчетной валюты экю? Произошло это в 1979 году, задолго до учреждения Евросоюза (1992) и создания евро (1999), но стоимость «новой» европейской валюты оказалась в точности равной экю![3] Большие проекты не делаются быстро, но профессионалы знают, что за первым пунктом некоего плана (условный расчетный экю) скорее всего последует и завершающий (новая валюта — евро). Быть может, мы ничего не слышали про мировые деньги только потому, что, в отличие от завершившегося проекта «евро» (1979–1999), этот проект еще не закончен? Что если он находится на промежуточных, непонятных для широкой публики этапах? Невежество — плохой аргумент, и чтобы на 100 % исключить возможную связь «дела Стросс-Кана» с «мировой валютой», нужно как следует разобраться, существовал ли такой проект в действительности, и был ли он достаточно близок к успеху.

Читатель. А что, реально был? Лично у меня упоминание о «мировой валюте» всегда вызывает какие-то конспирологические ассоциации…

Теоретик. Первая же ссылка, которую «Гугл» выдает на запрос «Strauss Kahn world currency», ведет на статью в крупнейшей (2-е место после Wall Street Journal) мировой газете The Guardian — «Босс МВФ призывает к созданию мировой валюты»:

Доминик Стросс-Кан, директор МВФ, призвал к созданию новой мировой валюты, которая бросит вызов господству доллара и поможет обуздать будущие финансовые кризисы [The Guardian, 10 февраля 2011].

В тот же день, 10 февраля 2011 года (за 3 месяца до происшествия в отеле Sofitel), аналогичные публикации появились и в других ведущих СМИ (The Telegraph, CNN Money, ABC News). Выступление Стросс-Кана на внутреннем семинаре МВФ в Вашингтоне стало мировой сенсацией — МВФ, с момента создания в 1944 году находившийся под полным контролем США, в лице своего директора вдруг заговорил о замене доллара на другую господствующую валюту! Причем это были не пустые слова; в своем выступлении на семинаре Стросс-Кан сослался на официальный документ МВФ — публикацию от 7 января 2011 года «Укрепление международной денежной стабильности — роль для SDR?». В ней на 42 страницах подробно обосновывались тезисы, кратко озвученные Стросс-Каном:

В долгосрочной перспективе SDR могут сыграть роль в создании более стабильной международной денежной системы. В документе МВФ, публикуемом сегодня, мы представили ряд идей на эту тему. Они включают:

• Увеличение общего количества SDR, что обеспечит удовлетворение запросов разных стран на дополнительные резервы в случае кризисов.

• Использование SDR для ценообразования в мировой торговле и номинирования финансовых активов, что позволит им меньше зависеть от волатильности валютных курсов.

• Выпуск облигаций, номинированных в SDR, что создаст новый класс резервных активов [Стросс-Кан, IMF, 10 февраля 2011].

Все перечисленные функции в международных финансах в настоящее время реализует доллар: 1) резервные активы мировых центробанков на 65 % состоят из долларов, что составляет более 8 трлн на 2010 год; 2) 85 % валютно-обменных операций производится с долларом в качестве одной из валют (а значит, и цены большинства контрактов указываются в долларах, иначе их не приходилось бы покупать за другие валюты); 3) долларовые активы хранятся в центробанках не в виде наличных, а в виде государственных облигаций США, номинированных в долларах.

Практик. Если на сцене появляется другая валюта, обладающая теми же свойствами — со свободной конвертацией в любые другие валюты, популярностью в качестве валюты цены контракта и наличием свободно обращающихся на рынке облигаций, выпущенных надежным (как правительство США) эмитентом, — то доллару придется потесниться, а то и вовсе перестать быть основной резервной валютой! И слова про «долгосрочную перспективу» тут никого не обманут — пример евро у всех перед глазами. Да и не забудем, что один из актуальных инструментов обеспечения уникального положения доллара США на первом этапе действия Бреттон-Вудской модели, привязка к золоту, был ликвидирован еще в 1971 году!

Теоретик. Подведем промежуточный итог: Стросс-Кан в качестве директора МВФ действительно реализовывал план по превращению SDR, с 1969 года остававшихся внутренней расчетной единицей самого МВФ, в полноценную мировую резервную валюту, способную вытеснить доллар из международных расчетов. Неудивительно, что версия «Стросс-Кана подставили за атаку на доллар» сразу же появилась в разнообразных «конспирологических» публикациях. Однако это только условным конспирологам «усе ясно»; мы же незамедлительно сталкиваемся с новыми вопросами.

Была ли «новая валюта» личным проектом Стросс-Кана (например, с целью повысить значимость МВФ, а следовательно, и свою собственную), или за ней стояли и другие игроки? Как долго готовилось (и с чьим участием) столь громкое (и столь печально закончившееся для Стросс-Кана) выступление? И наконец, насколько серьезными были шансы «новой валюты»? Настолько ли, чтобы ее противникам (а значит, сторонникам доллара) пришлось применить грубую силу?

Практик. Приведенные выше соображения о том, что были объективные проблемы, связанные с необходимостью таки завершить Бреттон-Вудскую реформу мировых финансов и вывести эмиссионный долларовый центр из-под национальной юрисдикции, ничего не говорят о конкретной интриге. Поскольку вариантов тут как минимум три: что Стросс-Кан действовал по прямому указанию, что его спровоцировали и, наконец, что он, зная об объективных проблемах, решил их использовать в личных целях. И во всем этом нам предстоит разобраться.

Теоретик. Вот теперь самое время присмотреться к политической биографии Стросс-Кана. Начав свою карьеру еще в Союзе коммунистических студентов (где он познакомился с будущим премьер-министром Франции Лионелем Жоспеном) и поработав немного (1977–1981) университетским преподавателем, Стросс-Кан полностью переключился на политику, вступив в 1981-м в Социалистическую партию (которую к тому времени успел возглавить его приятель Жоспен). В 1986-м Стросс-Кан уже избирается в депутаты французского парламента, а в 1991-м — назначается министром промышленности и внешней торговли. Потерпев неудачу на выборах 1993 года, он создает консалтинговую фирму и начинает сколачивать личное состояние (министр, пусть и бывший, всегда может быть полезен понимающим людям).

В 1997-м Жоспен становится премьер-министром Франции и назначает Стросс-Кана министром финансов; как раз в это время происходит подготовка к окончательному переходу на евро, и Стросс-Кан знакомится со всей европейской финансовой элитой. В 1999 году он оказывается замешан сразу в нескольких коррупционных скандалах и уходит в отставку; на какое-то время ему приходится вернуться к преподаванию (в «кузнице политических кадров» Франции — Институте политических исследований). В 2002 году Стросс-Кан снова становится депутатом и возобновляет политическую деятельность, выступает, пишет статьи, заводит один из первых во Франции политических блогов. К 2006 году его популярность в левых кругах возрастает настолько, что Стросс-Кан выставляет свою кандидатуру на праймериз Социалистической партии и занимает второе место, уступив Сеголен Руаяль.

А дальше происходит что-то странное. 13 апреля 2007 года (перед самыми президентскими выборами) Стросс-Кан призывает всех левых объединиться против Саркози. 5 мая 2007 года во втором туре Саркози побеждает Руаяль 53:47. 28 июня 2007 года Родриго де Рато, действующий директор МВФ, объявляет о своем намерении уйти в отставку по личным обстоятельствам. А уже 7 июля Саркози, едва освоившись в Елисейском дворце, предлагает на пост директора МВФ кандидатуру… Доминика Стросс-Кана!

Читатель. Саркози что, дурак? Помогает своему очевидному противнику наработать связи и получить финансовую независимость?

Теоретик. Сделаем паузу и рассмотрим эту ситуацию в терминах властных группировок. На начальных этапах своей карьеры Стросс-Кан был преданным вассалом Лионеля Жоспена. Когда тот потерял популярность (снял свою кандидатуру на праймериз 2006 года), Стросс-Кан начал самостоятельную игру (праймериз 2006 года, затем попытка присоединиться к Руаяль). Очевидно, что вассальное положение при Жоспене перестало его удовлетворять, и Стросс-Кан был «открыт любым предложениям»; и когда Саркози такое предложение сделал, оно упало на хорошо подготовленную почву. Фактически, в этот момент Стросс-Кан сменил сюзерена (возможно, даже с согласия Жоспена).

Практик. Уважаемый Читатель, вы же понимаете, что Саркози — далеко не самый высокий сюзерен во Франции? И то, что не так давно он был осужден подтверждает этот вывод. То есть существует вероятность, что в реальности предложение Стросс-Кану сделал совсем другой человек, а Саркози только его легализовал в публичном поле!

Читатель. Ну-у-у…

Теоретик. Таким образом, должность директора МВФ была Стросс-Кану предложена (в обмен на какие-то обязательства, пока остающиеся за кадром), а не добыта многолетними усилиями. Директорство в МВФ стало для него самого едва ли не большей неожиданностью, чем для остальных участников этой затеи. Вся политическая карьера Стросс-Кана, на протяжении 20 лет (1986–2006) связанная с Социалистической партией, была недвусмысленно нацелена на пост президента Франции. Непохоже, чтобы «мировая валюта» хоть что-то значила для Стросс-Кана до 29 сентября 2007 года, когда его утвердили в должности исполнительного директора МВФ. Но, может быть, идея «мировой валюты» пришла Стросс-Кану в голову уже на новом месте работы?

Поиск по «Strauss Kahn IMF greater role ambitions» выводит нас на две любопытные статьи. Из одной, «Миру нужно меньше МВФ — не больше», мы узнаем, что с первых же дней своего директорства (октябрь 2007-го) Стросс-Кан выступил за реформы, повышающие статус МВФ (естественно, в целях «международной финансовой стабильности»); однако в этих выступлениях ни словом не упоминается «мировая валюта». Вторая, «Непомерные амбиции Доминика Стросс-Кана», подробно рассказывает об успехах нового главы в деле реформирования МВФ. Приняв его в 2007 году «с сохой» («развивающиеся страны не нуждались в деньгах фонда, а развитые привычно игнорировали его рекомендации»), Стросс-Кан уже к 2009 году добился кардинального изменения этой ситуации:

[Стросс-Кан]… стал одним из первых политиков, призвав еще в январе 2008 года к государственной поддержке спроса для противодействия кризису, после чего эта точка зрения стала популярна от Вашингтона до Пекина. Он резко критиковал недостатки финансового сектора и сделал Фонд значительным игроком в нормативной реформе мировых финансов. Он неустанно лоббировал существенное увеличение ресурсов МВФ, пропорциональное возросшему масштабу глобальной финансовой системы. Его усилия были вознаграждены в 2009 году на саммитах «Большой Двадцатки» (G20) в Лондоне и Питтсбурге, где лидеры крупнейших стран согласились утроить фонды МВФ, увеличив их до 750 млрд долларов, и предоставить Фонду полномочия по экономическому надзору и разработке новых кредитных схем [Institutional Investor, 1 сентября 2010].

Отличная работа опытного политика; но как же насчет мировой валюты? Читаем в той же статье: «Французский президент уже призывал к новому Бреттон-Вудскому соглашению для реорганизации международной финансовой архитектуры и отказу от американского доллара в качестве главной резервной валюты». Не Стросс-Кан призывал, а Саркози?! То есть, как мы понимаем, скорее всего, их общий сюзерен! А когда, кстати, Саркози к этому призывал?

«Гугл» по «Sarcozy dollar reserve currency» выводит на короткую заметку, в которой цитируется выступление Саркози 13 ноября 2008 года на Вашингтонском саммите G20: «Вчера я выехал в Вашингтон, чтобы сказать, что доллар не имеет права быть единственной валютой в мире…» Дальнейший поиск по этой цитате позволяет обнаружить книгу «The Status Quo Crisis», целиком посвященную реформам мировой финансовой системы после кризиса 2008 года[4]; но в ней выступление Саркози трактуется как предложение доллару потесниться и уступить место евро.

Поиск по «Sarkozy new bretton woods» находит статью в Financial Times, датированную 3 ноября — «Браун и Саркози стремятся к новому Бреттон-Вудсу»: «Николя Саркози и Гордон Браун заключили невероятный союз перед начинающимся на будущей неделе саммитом G20 в Вашингтоне с целью пересмотра мировой финансовой системы». Как показала дальнейшая история, союз этот сработал — саммит G20 2008 года получил в прессе название «Бреттон-Вудс 2». Но для нашего исследования более существенно другое: оказывается, премьер-министр Великобритании Гордон Браун продвигал «Бреттон-Вудс 2» независимо от Саркози! 13 октября 2008 года Браун выступил с публичным обращением к лидерам стран о создании новой «финансовой архитектуры», а 15 октября повторил свои предложения (касавшиеся главным образом международного регулирования банковской деятельности) на встрече руководителей стран Евросоюза в Брюсселе.

Практик. В заметке о предложении Брауна, опубликованной 13 октября в британской The Telegraph, мы находим примечательную фразу:

Понятно, что премьер-министр желает реорганизовать МВФ в «мировой центробанк», тщательно контролирующий международную экономику и финансы [The Telegraph, 13 октября 2008].

Судя по заключительной декларации саммита G20 в Вашингтоне, в которой МВФ прямо предписывалось «расширить усилия по регуляции и контролю», а также ставился вопрос о «пересмотре объема ресурсов», имеющихся в его распоряжении (понятно, что в сторону увеличения), желание премьер-министра Великобритании нашло понимание у остальных членов «Большой Двадцатки». Что же подумается, и возрастание роли МВФ, и (в конечном счете) проект по созданию новой мировой валюты — инициатива не столько Саркози, сколько Брауна?

То есть, скорее всего, мы видим активную работу мировой финансовой элиты (вряд ли Браун и Саркози принадлежали одной властной группировке), в которой премьер-министры и президенты являются лишь исполнителями. Здесь это уже видно невооруженным взглядом.

Теоретик. Сделаем на основании слов Практика еще одно теоретическое отступление. В теории власти описываются две принципиально разные формы организации верховной Власти — монархия и олигархия. При монархии борьба между группировками ведется исключительно за внимание верховного сюзерена (буквально за «доступ к телу»). В случае же олигархии изменение положения той или иной группировки зависит от ее способности сформировать коалицию из других, менее могущественных, но играющих самостоятельную роль группировок. Публичные призывы к тем или иным «реформам» обычно свидетельствуют о начале кампании по формированию такой коалиции. Однако совершенно необязательно, чтобы публичный призыв исходил от подлинного инициатора кампании; куда безопаснее (вдруг коалиция потерпит поражение, и прилетит «ответка») использовать для этого одного или нескольких младших союзников.

Таким образом, из публичной активности Брауна и Саркози преждевременно делать вывод, что Браун возглавлял формирующуюся коалицию, а Саркози к ней присоединился. Смена руководства МВФ произошла за несколько месяцев до начала кампании «Бреттон-Вудс 2», и хотя в результате именно Саркози поставил туда «своего» человека, далеко не факт, что тот же Саркози убедил Родриго де Рато подать в отставку. Больше похоже, что и Браун, и Саркози действовали в рамках более широкой коалиции, главную группировку которой мы все еще не знаем.

Читатель. Правильно ли я понимаю, что здесь мы как раз и видим согласованную работу той самой «международной финансовой элиты», о которой говорил в своем интервью Хазин?

Теоретик. Давайте не будем спешить, самое время посмотреть, что именно Браун и Саркози говорили о «новой мировой валюте». Поиск по «brown sarkozy new world currency» первой же ссылкой выводит на подробную статью об истории реформ мировых финансов: «Финансовый Новый Мир: путь к глобальной валюте и мировому правительству». В разделе «Мировая валюта» мы находим целую коллекцию ссылок на соответствующие проекты: (валюта «Феникс» 1988 года, предложение Тобина МВФ в том же году, конференция МВФ 2000 года «Один мир, одна валюта: цель или заблуждение?», призывы к созданию мировой валюты известного экономиста Роберта Манделла). Становится понятно, что идея «мировой валюты» постоянно присутствует в международных дискуссиях, но отдельные высказывания в ее поддержку еще не означают запуск реального проекта. От обсуждений «было бы неплохо» к официальным документам МВФ с предложениями конкретных шагов — долгий путь, который должен начинаться с чего-то более серьезного, чем конференция «то ли хорошо, то ли плохо».

Вот это «более серьезное» мы и находим в статье чуть дальше:

16 марта 2009 года Россия высказала предложение, что саммит G20 в Лондоне может дать старт созданию системы управления процессом глобализации и обсудить возможность создания наднациональной резервной валюты…

23 марта 2009 года появились сообщения, что Центральный банк Китая предложил заменить американский доллар как мировую резервную валюту на новую систему под контролем Международного валютного фонда…

В конце марта стало известно, что Комиссия экономистов предложила новую мировую валюту взамен американского доллара [Global Research, 6 апреля 2009].

Читатель. Россия, Китай и ООН практически одновременно призывали к мировой валюте, а я об этом ничего не знаю?! Не ошибся ли автор статьи, приняв «утечки информации» за реальные действия высокопоставленных чиновников?

Теоретик. Вот давайте и посмотрим. 17 марта 2009 года в The Moscow Times была опубликована заметка «На саммите G20 Кремль поднимет вопрос о новой валюте» (At G20, Kremlin to Pitch New Currency), в которой действительно сказано прямым текстом:

Кремль озвучил свои приоритеты к саммиту G20, призвав к созданию наднациональной резервной валюты [Global Research, 18 марта 2009].

Практик. На всякий случай — в это время в Кремле сидел не В. Путин, а Д. Медведев.

Теоретик. 19 марта 2009 года ООН представила предварительную версию доклада экспертной комиссии по реформе международных финансов (под председательством нобелевского лауреата Джозефа Стиглица), пункт 47 призывал ровно к тому же самому:

Решением проблемы [несбалансированности мировых финансов] является новая Глобальная резервная система, которая может выглядеть как значительно расширенные SDR [Стиглиц, The Guardian, 27 марта 2009].

23 марта 2009 года директор Центрального банка Китая Чжоу Сяочуань опубликовал короткое эссе «Реформа мировой денежной системы», в котором говорится, что «желаемой целью реформирования международной денежной системы является создание международной резервной валюты, не привязанной к отдельной нации…». На роль такой резервной валюты Сяочуань предлагал все те же SDR, чьи функции должны быть существенно расширены. Эссе Сяочуаня было воспринято финансовым сообществом весьма серьезно; «предложения Чжоу» упоминаются во всех обзорных публикациях на тему международных финансов последних лет.

Насколько вероятно, что в течение одной недели три крупных игрока мировых финансов, не сговариваясь, выступили с одним и тем же предложением? На наш взгляд, совершенно невероятно — подобные решения и документы готовятся достаточно долго, и всегда сопровождаются неофициальными консультациями. Косвенные признаки согласованности перечисленных событий можно найти и в Сети: 19 марта 2009 года «Рейтер» сообщило со слов российского информатора, что «Китай и другие развивающиеся страны поддержат российский призыв к замене доллара в качестве резервной валюты», а 27 марта 2009 года китайское агентство Синьхуа опубликовало выдержки из интервью Стиглица — «Существует растущий консенсус относительно проблем с долларовой резервной системой…». Примечательно, что первым к формированию более широкой коалиции призвал младший партнер (Россия), а самый авторитетный из публичных участников — Китай — высказался последним.

Практик. Тут нужно сделать небольшое отступление. Кризис 2008 года мы обсуждать не будем (желающие могут про него прочитать в книге М. Хазина «Воспоминание о будущем»), но инсайдерская информация говорит, что члены G8 с конца 2008 года, а потом и G20 очень активно обсуждали в своей переписке вопросы реформирования МВФ и создание «центробанка центробанков». А поскольку сами главы государств экспертами в финансах не являются, то совершенно естественно, что эксперты на своем уровне тоже это обсуждали.

Желающие могут сами поискать в интернете информацию по фразе: «Медведев на G8 в июле 2009-го демонстрирует будущие “мировые деньги”». Не то чтобы это были настоящие деньги, но, как мы видим, уже и шутить начали на эту тему.

Теоретик. Не менее примечательно, что МВФ и его директор, «харизматичный» Стросс-Кан, ни словом не обмолвился по поводу «предложения Чжоу», хотя (как мы теперь видим) именно согласованная позиция Китая, России и других развивающихся стран и позволила МВФ резко усилить свои позиции на Лондонском саммите G20 в апреле 2009 года. Подобное поведение может означать либо совсем уж подчиненную позицию, либо, напротив, статус верховного сюзерена всей коалиции. Быть может, Стросс-Кан и есть тот закулисный игрок, который и создал — своим неустанным трудом на протяжении 2008 года — проект «мировые деньги»?

Чтобы понять, кто же такой Стросс-Кан — обычный чиновник или теневой босс, необходимо продолжить сбор информации, задавшись следующим набором вопросов. Можно ли найти «идейные» истоки проекта среди многочисленных предложений «мировых денег» в начале XXI века? Почему на роль «мировых денег» инициаторы проекта в конечном счете выбрали именно SDR (Саркози, к примеру, поначалу предлагал евро), а значит, и МВФ? Когда примерно произошел такой выбор и связан ли он с лоббированием Стросс-Кана (если выбор произошел после его назначения) или же с деятельностью других лиц и их покровителей? Иными словами, мы вплотную подошли непосредственно к предмету нашего исследования — к выявлению властной группировки, (возможно) стоявшей за проектом «единой глобальной валюты».

Перед нами сразу же возникает методологический вопрос: а как правильно выявлять властные группировки? Из теории Власти мы знаем, что такие группировки строятся на основе отношений личной преданности, формируемых в течение длительного времени (как у Стросс-Кана с Жоспеном — со студенческой скамьи), и редко афишируемых на публике. Достоверно установить связь «сюзерен — вассал» можно лишь в самых простых случаях (когда сюзерен непосредственно назначает вассала на какую-либо должность в ситуации отсутствия каких бы то ни было ограничений); если же сюзерен действует через посредников, подобные связи можно лишь предполагать, но весьма затруднительно доказать. Как же тогда можно утверждать, что «мы выявили властную группировку»?

На помощь нам приходит то обстоятельство, что помимо внутренних связей, которые группировка может (и должна!) хранить в тайне, существуют еще и публичные действия, совершаемые членами группировки в ходе борьбы за те или иные ресурсы. Такие действия члены группировки вынуждены согласовывать между собой, и придерживаться в них единой позиции. За счет этого мы всегда можем приблизительно очертить круг людей, вовлеченных в совместную деятельность по дележу конкретного ресурса. А дальше на первый план выходит биографический анализ: какие связи прослеживаются между этими людьми, какие события в их жизни позволяют заподозрить вассальные отношения, нет ли у них влиятельных, но не «засветившихся» в конкретной операции общих знакомых, и так далее. В случае, если биографическая информация достаточно подробна (как у Квигли в анализе «Круглого стола»[5]), структура властной группировки довольно быстро проступает через нагромождение фактов.

Практик. И самое главное: совершенно невозможно сделать правильные выводы о составе властной группировки на основании рассмотрения «сиюминутной» конфигурации конкретных лиц!

Теоретик. Поэтому мы начнем наш анализ с определения круга людей, публично высказывавшихся на тему «единой глобальной валюты» еще до согласованного «вброса» этой идеи в марте 2009 года. Поиск по «single global currency history» выводит на неплохую обзорную статью, которая вместе с уже известной нам позволяет составить краткий перечень событий, относящихся к «мировой валюте». Впервые о такой валюте сильные мира сего всерьез заговорили еще в 1943 году, при подготовке Бреттон-Вудской конференции. Международные финансы в то время (разгар Второй мировой войны) находились в весьма шатком состоянии: с трудом восстановленный в 1922-го (Генуэзская конференция) золотой стандарт не пережил Великую депрессию (Англия вышла из него в 1931 году, США в 1933-м, континентальная Европа в 1936-м), а на смену ему пришли плавающие валютные курсы, регулируемые лишь неофициальным «тройственным соглашением» США, Англии и Франции 1936 года. По каким курсам отдавать выданные в ходе войны громадные займы, было совершенно непонятно, так что необходимость хоть о чем-то договориться была ясна всем участникам антигитлеровской коалиции (самого Гитлера по понятным причинам проблемы международных финансов уже не интересовали).

Для окончательного оформления достигнутых договоренностей в июле 1944 года представители 44 стран собрались на Бреттон-Вудскую конференцию. Великобритания и США подготовили к ней два разных плана предполагаемой финансовой реформы. Многим известно, что английский план за авторством знаменитого Кейнса как раз и предусматривал создание единой мировой валюты — банкора (от английского bank и французского or — золото):

Банкор стал бы единицей расчетов между странами, то есть в банкорах можно было бы измерять дефицит и профицит внешнеторгового баланса той или иной страны. План Кейнса предусматривал, чтобы каждая страна имела некий предел овердрафта на своем банкоровом счету в Международном расчетном союзе — половину среднего торгового оборота за последний пятилетний период. Для того чтобы обеспечить работоспособность системы, страны-члены союза должны были иметь мощный стимул к тому, чтобы рассчитаться по всем банкоровым счетам к концу года, чтобы не иметь ни задолженности, ни профицита. Но каким был бы этот стимул? Кейнс предложил следующее: страна, накопившая большую задолженность (не менее половины от предельной стоимости овердрафта), начинает платить проценты за пользование счетом. Кроме того, она обязуется девальвировать свою валюту и остановить вывоз капитала. Однако — и в этом заключается главное — Кейнс настоял на том, чтобы под аналогичным давлением были и страны, имеющие большой профицит внешнеторгового баланса. Если страна к концу года имеет профицит величиной более половины от предельной стоимости овердрафта, она также должна платить десятипроцентный сбор за пользование счетом, а также провести ревальвацию своей валюты и стимулировать вывоз капитала [The Guardian, 18 ноября 2008].

Куда менее известно, что и американский проект, за авторством Уайта, тоже предполагал создание мировой валюты, unitas, с той лишь разницей, что ее предлагалось привязать к золоту. Однако в последний момент верх взяли политические соображения:

Не было никаких публичных обсуждений; предложение просто исчезло из повестки дня. «Всякий раз, когда британцы поднимали этот вопрос [новую мировую валюту], американцы меняли тему разговора», — пишет лорд Роббинс в своем дневнике. Мы можем догадаться, что произошло. Американская делегация потеряла надежду, что положение, включающее в себя мировую валюту, сможет пройти через американский Конгресс и станет разумной политикой в год президентских выборов (1944) [The Guardian, 18 ноября 2008].

Практик. Естественный вывод, очень корреспондирующий с ситуацией после кризиса 1907–1908 годов, созданием ФРС, что международные финансовые элиты не смогли продавить свой план и были вынуждены уступить национальной элите США. Кто возглавлял соответствующие властные группировки в 1944 году, мы частично узнаем ниже (в главе, посвященной Франклину Рузвельту), но результат — налицо. Удивительно, что то же самое противостояние возрождается из года в год на протяжение более 100 лет. Отметим, что именно эта живучесть базовых идей и стала причиной появления теории глобальных проектов.

Читатель. А можно ли говорить о том, что аналогичное противостояние происходит и у нас, если под «либералами» понимать тех самых международных финансистов, а под «патриотами» или «силовиками» — национальные элиты?

Практик. При первом приближении — да. Практически нужно понимать, что модели взаимодействия сильно различаются с учетом того, что у них олигархическое устройство власти, а у нас — монархическое.

Теоретик. В результате уже почти согласованный финансистами план не был принят, и в качестве мировой валюты Бреттон-Вудс утвердил хорошо знакомый всем доллар. Банкор оказался забыт на пару десятилетий — до следующего международного финансового кризиса, который, разумеется, не заставил себя долго ждать. Хотя формально «золотой» доллар просуществовал аж до 1971 года, надвигавшийся крах основанной на золоте денежной системы стал очевиден специалистам задолго до этого.

В 1960 году профессор Йельского университета Роберт Триффин сформулировал (в книге «Gold and the Dollar Crisis: The future of convertibility») свой ставший широко известным парадокс. Он анализировал дефицит платежного баланса США, возникший после превращения доллара в мировую резервную валюту (фактически — в «бумажное золото»). США перечисляли зарубежным странам намного больше долларов, чем получали от них товаров и инвестиций, увеличивая тем самым внешний долг; Триффин показал, что такая ситуация неизбежна для любой станы, чья национальная валюта одновременно является и мировой:

Если США устранят платежный дефицит, то международное сообщество лишится основного источника валютных резервов. В результате сократится ликвидность мировой экономики и она попадет в воронку снижающегося спроса. Но если платежный дефицит США сохранится, то возникающий избыток долларов (dollar glut) подорвет доверие к доллару и сделает невозможным сохранение его статуса резервной валюты [Triffin, 1978].

В качестве решения этой проблемы Триффин предложил то же, что и Кейнс, — создать международную расчетную единицу, объем выпуска которой зависел бы от общего размера мировой экономики, а не от золотого запаса или экономического положения отдельной страны. Как видите, идея «мировой валюты» вытаскивается из пыльного ящика каждый раз, когда международная финансовая система оказывается в кризисе (и каждый раз засовывается обратно, когда кризис удается преодолеть другими средствами).

Практик. Отметим, что Триффин озвучил ситуацию публично, но не вызывает сомнений, что участники Бреттон-Вудской конференции отлично эту коллизию понимали еще за 15 с лишним лет до откровения профессора. Просто от многие знания — многие печали, зачем простым людям объяснить про коллизии во власти? Но если доля экономики США в 1944 году составляла более 50 % мировой, то к 1960-му она сократилась примерно до 40 %, и всем было очевидно, что процесс снижения будет продолжаться (сейчас, как мы уже отмечали, она составляет меньше 20 %). Так что финансисты снова попытались вытащить проблему на свет божий, причем уже с использованием приемов публичной политики.

Теоретик. Не прошло и нескольких лет, как прогноз Триффина стал сбываться. Возрастающие запасы долларов в резервах европейских банков привели к естественному желанию обменять их на что-нибудь более ценное, например на золото. В феврале 1965 года президент Франции Де Голль объявил о намерении конвертировать национальные долларовые резервы в золото и направил в США французский военный флот — для вывоза изрядного количества слитков. Следствием стал резко выросший спрос на золото, и регулировавший его продажу Лондонский пул столкнулся с необходимостью задействовать национальные резервы. Золотой запас основного участника пула — США — за несколько лет уменьшился вдвое, с 20 000 (1958) до 10 000 тонн (1966). Нетрудно было предсказать, чем все в итоге закончится; в марте 1968 года свободная продажа золота по фиксированной цене наконец была прекращена. Цена на вторичном рынке быстро превысила фиксированные 35 долларов за унцию, и из «бумажного золота» доллар превратился в обычную бумажку. Отменив «золотое содержание» доллара в 1971 году, Никсон лишь привел формулировки законов в соответствие с фактическим положением дел: к этому времени уже никто не воспринимал доллар как 1/35 унции золота.

Читатель. Когда я учил экономику, мне всегда объясняли, что США в XX веке дефолтов не объявляли… А то, что вы рассказываете, очень напоминает дефолт…

Практик. Ну, демократия, как всем известно, — это власть демократов. А либерализм — власть финансистов. Вы же либеральную экономическую теорию изучали? Не будут же финансисты в своей собственной теории, руками собственного шлейфа (обычно ученые во властные группировки не входят, за редким исключением) объяснять всем, что они допустили дефолт? Так во Власти не бывает.

Теоретик. Но что же происходило в это время с международными расчетами? Почему предложение столь точно предсказавшего долларовый кризис Триффина не было принято еще в начале 1960-х? Где та мировая валюта, которую он предлагал создать? Почему она до сих пор (57 лет спустя!) остается в планах экономистов, а не лежит в каждом банке, как евро? Можно догадаться, что в очередной раз верх взяли политические соображения; но как именно это происходило? Как реагировало международное сообщество на приближающийся крах «золотого» доллара?

Отреагировало оно в полном соответствии с олигархическим устройством Власти — созданием новых организаций, способных сформулировать новые решения и стать ресурсом, обеспечивающим их выполнение. В 1962 году десять крупнейших стран Запада (США, Великобритания, Франция, Германия, Италия, Япония, Бельгия, Канада, Нидерланды, Швеция) подписали кредитное соглашение, создав для МВФ дополнительный финансовый резерв в 6 млрд долларов (при действовавших тогда фиксированных валютных курсах единственным способом «закрыть» платежные дефициты являлся кредит МВФ; так в 1964 году был «спасен» от девальвации фунт стерлингов). Представители образовавшейся «Группы десяти» (Group of Тen) стали регулярно собираться на собственные и совместные с МВФ встречи, чтобы обсуждать дальнейшие шаги по реформе мировых финансов. Поскольку в группу входили все хоть сколько-нибудь влиятельные страны мира (подобно нынешней G20), подготовленные внутри нее решения гарантированно стали бы новыми правилами игры; однако их еще нужно было придумать и согласовать.

В 1963 году у трех американских профессоров — уже знакомого нам Роберта Триффина и его коллеги Уильяма Феллнера из Йеля, а также Фрица Махлупа из Принстона, — возникла идея регулярных международных конференций, на которых независимые экономисты представляли бы свои идеи «Группе десяти» (на встречах которой, по понятным причинам, они не могли присутствовать). При поддержке фондов Форда и Рокфеллера Махлупу удалось уже в декабре 1963-го провести первую конференцию в Принстоне, собрав звездный состав из 32 лучших мировых экономистов. По-видимому, результаты этой встречи очень понравились спонсорам, и следующая конференция состоялась буквально через месяц, в январе 1964 года, в курортном городке Белладжио на озере Комо в Италии. Так в истории мировых финансов появилась Bellagio Group, а у «Группы десяти» — целый набор предложений «от лучших мировых экономистов». Bellagio Group регулярно проводили встречи вплоть до января 1974 года (то есть до окончательного перехода международных расчетов к плавающим валютным курсам).

Между тем кризис в международных расчетах становился все очевиднее, и «Группе десяти» пора было принимать какое-то решение. Как мы уже знаем сегодня, итогами многолетних обсуждений вместо единой мировой валюты стала резервная корзина валют в виде «специальных прав заимствования» (SDR), а затем, когда ее размеры оказались совершенно недостаточными для стабилизации нарастающих дисбалансов, — и переход к плавающим валютным курсам. Но откуда взялась идея «прав заимствования» и почему она оттеснила идею «мировой валюты»?

История обсуждений в «десятке» хорошо задокументирована на официальном сайте МВФ, поэтому мы без труда можем узнать, как все это происходило. Первоначально казалось очевидным, что реформа будет заключаться в переходе к новой резервной валюте (вместо доллара), и нужно лишь определиться, как эта валюта будет создаваться и распределяться. Вышедший в августе 1964 года доклад группы Bellagio суммировал основные варианты создания резервов:

1. Возврат к золотому стандарту: курс всех валют к золоту становится плавающим, но между собой остается фиксированным и регулируется МВФ с помощью займов в золотом эквиваленте (очевидно, что это мертворожденная идея — какое-нибудь государство все равно начнет печатать свою валюту с такой скоростью, что никаких кредитов МВФ не хватит, и ее придется девальвировать).

2. Новая резервная валюта: ведущие страны соглашаются перевести часть своих валютных резервов в гарантированные МВФ депозиты (обеспеченные, например, золотом), тем самым сокращая требуемое им количество долларов, а значит, и золота (конкретные условия использования таких депозитов еще не были согласованы, но общая идея — задействовать на уровне МВФ «банковский мультипликатор», выпустив на 100 единиц реального золота 1000 единиц бумажного, — совершенно понятна).

3. Переход к множеству резервных валют: ведущие страны соглашаются использовать в качестве резервов корзину из валют и золота, что тоже снизит нагрузку на доллар (при фиксированных курсах — совершенно утопическая идея, так как держать в корзине валюты, находящиеся под угрозой девальвации, объективно невыгодно, бегство в золото возможно не только от доллара, но и от любой другой валюты).

4. Отмена фиксированных валютных курсов и золотого содержания доллара (предложение, поддержанное большинством экономистов, но очень неприятное для «десятки», ставившей своей целью «спасение» доллара и системы фиксированных курсов).

Официальные круги «десятки» хорошо понимали недостатки вариантов 1 и 3, но совершенно не были готовы отпускать валюты в свободное плавание (в 1964-м «десятка» как раз занималась «спасением» британского фунта). Оставался единственный выход — создание новой резервной валюты; однако передавать МВФ возможность печатать «бумажное золото» (до сих пор находившуюся в руках ФРС США) американские и британские представители наотрез отказались. Они выдвинули более хитрый план: совместить варианты 2 и 3, создав резервную валюту на основе корзины валют крупнейших стран мира. Выпуск такой валюты находился бы в руках стран, формирующих корзину (не дали исходных валют в корзину — не появилось и резервной), и их центробанкам не пришлось бы бояться конкуренции. Новая резервная валюта получила название CRU — composite reserve unit — и именно ее в разных вариантах и обсуждали в 1963–1964 годах официальные лица «десятки».

Как видите, замена «мировых денег» (которые печатает соответствующий международный банк) на «расчетную единицу» (формируемую сложными бюрократическими процедурами) произошла еще в самом начале переговорного процесса по созданию «новой резервной валюты». Тем не менее даже столь безобидная (для доллара) единица еще долго согласовывалась. В июне 1964 года «десяткой» была создана «Исследовательская группа по созданию резервных активов» под руководством директора Банка Италии Ринальдо Оссолы. В мае 1965 года группа представила доклад, лишь перечисливший разные варианты создания «резервов», но не содержавший никаких конкретных рекомендаций. В январе 1966 года американская делегация на саммите «десятки» представила план создания SRDR — «специальных резервных прав заимствования», являвшихся развитием уже упомянутой выше CRU. С ноября 1966 года «десятка» заседала уже в расширенном составе (добавив к постоянным представителям руководителей центробанков, министров финансов, а также чиновников МВФ), проведя к августу 1967 года четыре такие встречи и согласовав огромное количество спорных вопросов. Наконец, в сентябре 1967 года в Рио-де-Жанейро была принята резолюция, фактически создавшая современную «валюту» МВФ — Special Drawing Rights, SDR. Еще два года ушло на согласование технических вопросов (размер и порядок взносов, доли стран и т. д.), и 28 июля 1969 года МВФ наконец утвердил обязательную для всех своих участников поправку к Уставу МВФ, официально создавшую SDR:

SDR не являются ни валютой, ни требованиями к МВФ. Они, скорее, представляют собой потенциальное требование к свободно используемым валютам государств — членов МВФ. Держатели SDR могут получать эти валюты в обмен на свои SDR двумя способами: во-первых, посредством механизма добровольного обмена между государствами-членами; и, во-вторых, посредством назначения МВФ государств-членов с прочными внешними позициями, которые должны покупать SDR у государств-членов со слабыми внешними позициями [IMF, 2 августа 2021].

Точно так же, как безналичный доллар США когда-то (всего лишь 50 лет назад) мог быть обменян на золото, современные SDR могут быть обменяны на любую из международный валют по официальному курсу МВФ. Страны — участницы МВФ приняли на себя обязательства поддерживать ликвидность SDR (подобно тому, как правительство США некогда обязалось поддерживать золотой стандарт доллара). Однако, в отличие от доллара, эмиссия SDR возможна лишь с согласия квалифицированного большинства участников МВФ, и почти за 50 лет их существования проводилась лишь трижды — в 1970, 1979 и 2009 годах. В результате SDR так и не стали полноценными деньгами, оставшись — как и предлагали США еще в 1964 году — условной расчетной единицей. План Триффина, как и план Кейнса, потерпел неудачу.

Мы уделили истории SDR так много места по двум причинам. Во-первых, она хорошо иллюстрирует скорость, а точнее, медленность решения серьезных международных вопросов (понадобилось 5 лет от первых предложений CRU до их воплощения в жизнь). Во-вторых, она прекрасно демонстрирует разницу между «спикерами» (лицами, выступающими с теми или иными проектами) и «функционерами» (лицами, реально готовящими решения). Триффин, Махлуп, Оссола, 32 участника Bellagio Group нам хорошо известны, но их предложения так и остались на бумаге. Авторы проекта SRDR, превратившегося в SDR, давно и прочно забыты, но результаты их невидимой работы до сих пор с нами. Публичность и анонимность тесно связаны с властным статусом: у кого Власть (кто принадлежит к господствующей коалиции), тот способен продавить свою волю административным путем, без какой-либо огласки; а кто лишь претендует на Власть, вынужден публично призывать к созданию новых коалиций. Задействовать спикеров — признак слабости, а не силы; но это единственный способ для слабых усилить свои позиции.

Итак, SDR можно интерпретировать как очередное (уже второе после Бреттон-Вудса) поражение группировки, выступавшей за создание «мировых денег». В истории SDR эта группировка приобрела знакомые нам (по теории Власти) очертания: для продвижения определенного проекта был сформирован новый ресурс — организация Bellagio Group, ее финансирование обеспечили фонды Форда и Рокфеллера, а публичными лицами стали известные экономисты (прежде всего Триффин и Махлуп). Конкретный проект группировки — свободно эмитируемая МВФ мировая валюта — не увенчался успехом, и в 1974 году Bellagio Group прекратила существование. Но означает ли это, что стоявшая за ней группировка (на первый взгляд международная, но использовавшая в своих интересах американские фонды Рокфеллера и Форда) отказалась от своих планов?

Читатель. Представляю, как можно было бы конспирологически обыграть эту ситуацию: Ротшильды победили Рокфеллеров!

Практик. Или «черный интернационал» Ватикана победил евреев-банкиров! Вариантов тут много, из-за чего нам и нужно так тщательно изучать документы. В реальности мы имеем вполне понятный международный процесс, причем практически полностью, в содержательном виде, во всяком случае, повторяющий аналогичный процесс, произошедший в начале XX века в США. Да что там в начале века, аналогичные процессы происходят в любых странах при попытке продавить спорный законопроект, любой депутат или лоббист вам это подтвердит. И конспирологии в них нет ни на йоту.

Теоретик. В теории Власти известно, что в условиях олигархии правильной реакцией на поражение является создание еще более сильной коалиции. Для этого нужно задействовать новых спикеров, привлекая с их помощью дополнительных сторонников. Проявлять такую активность приходится именно проигравшей группировке — победившая не нуждается в агрессивной рекламе своего господствующего положения. Происходило ли что-нибудь подобное после истории с SDR? Подтверждают ли дальнейшие события наше предположение о существовании группировки, ведущей долгосрочную игру по созданию «мировых денег»?

Вооружившись двумя уже упомянутыми статьями[6] и добавив к ним вышедшую в 2006 году монографию, целиком посвященную истории «единой мировой валюты»[7], можно составить достаточно подробную хронологию дальнейших событий. Уже на следующий год после создания SDR член Bellagio Group и будущий (1999) лауреат Нобелевской премии по экономике Роберт Манделл выступил перед Экономическим комитетом Конгресса США с презентацией «План мировой валюты», в которой недвусмысленно заявил: «Мы должны создать новую мировую валюту». Призывами к конгрессменам Манделл не ограничился и в период с 1971 по 1977 год регулярно собирал международные конференции, посвященные мировым финансам в своем замке Villa Santa Colomba неподалеку от Сиены (Италия).

В 1970 году по поводу мировой валюты и выпускающего ее мирового центробанка высказался Уильям Мартин, руководивший ФРС США с 1951 по 1970 год. В своей лекции, опубликованной позднее в виде брошюры, «На пути к Мировому центральному банку», он обрисовал основные функции будущего мирового ЦБ и выразил уверенность, что его создание уже не за горами. В 1976-м идею «мирового центробанка» поддержал влиятельный в те годы Римский клуб: в третьем докладе Клуба, Reshaping the International Order, его автор, голландский экономист и нобелевский лауреат Ян Тинберген, обосновал появление World Treasury Agency, создание которого могло бы стать ответом на глобальный финансовый кризис.

В 1984-м году идею «мирового центробанка» конкретизировал гарвардский профессор экономики (успевший, помимо прочих государственных должностей, в течение одного дня побывать госсекретарем США) Ричард Купер. В своем выступлении на конференции Федерального резервного банка Бостона он предложил создать общую валюту для всех индустриально развитых демократий с единой денежной политикой, проводимой совместным Эмиссионным банком (Bank of Issue). Прекрасно понимая сложность продвижения столь масштабной реформы, Купер отводил на ее реализацию 25 лет, относя появление Bank of Issue на 2010 год. Предложение было довольно благосклонно встречено другими участниками конференции, а летом 1984 года статью Купера под названием «Денежная система будущего» опубликовал влиятельный журнал Foreing Affairs (публичный орган небезызвестного Совета по международным отношениям, CFR, который среди конспирологов принято считать «мировым правительством»). Любопытно, что уже после этого выступления, в 1990–1992 году Купер занимал должность председателя Федерального резервного банка Бостона; как видите, приверженность идеям «мировой валюты» ничуть не мешала карьере в ФРС США, занимавшейся эмиссией американского доллара.

В 1987 году свой скромный вклад в продвижение идей «мирового центробанка» внес еще относительно малоизвестный миллиардер Джордж Сорос («атака на фунт», сделавшая его знаменитым, состоялась только в 1992 году). В своей книге «Алхимия финансов» он выдвинул новаторское предложение: создать единую мировую валюту, обеспеченную нефтью. Сорос пишет, что впервые такая идея возникла у него еще в 1982 году, но тогда ни один журнал не принял его статью к публикации, поэтому он включил ее в состав книги. Сорос подробно объясняет, как следует сформировать резервный запас нефти, как выделять квоты на ее потребление и как на основе такого «мирового Госплана» легко может быть создана единая мировая валюта. Предложение Сороса не снискало особой популярности (напомним, в те годы он был обычным миллиардером, а вовсе не главным финансистом всех «оранжевых революций»), однако в свете дальнейших событий упомянуть его просто необходимо.

Читатель. Какие же они оказались упорные!

Теоретик. Подождите, то ли еще будет! В 1988 году очередной номер журнала The Economist выходит с обложкой Get ready for the world currency; на страницах 9-10 содержится редакционная статья, предсказывающая появление единой мировой валюты (под названием Phoenix) к 2018 году. Поводом к появлению статьи становится очередной «кризис» — «черный понедельник» 19 октября 1987 года, когда фондовый индекс Доу-Джонса обвалился за один день сразу на 22 %. Чтобы избежать в дальнейшем подобных (или еще худших) кризисов, редакция Economist предлагает национальным государствам поступиться денежной независимостью и перейти к единой мировой валюте, «фениксу». Выпускать этот феникс предлагалось новому центральному банку, созданному предположительно на основе МВФ, а переход с доллара на феникс — производить эволюционным путем, как на самую надежную и защищенную от инфляции валюту.

Практик. Обратите внимание: любой повод используется для того, чтобы добиться результата. Это как раз показатель высокоорганизованной властной группировки (или даже согласованная работа нескольких таких группировок), которая внимательно следит за ситуацией в мире и способна запустить соответствующие сигналы с самых разных сторон.

Теоретик. Несмотря на влиятельность The Economist, пророчество о «фениксе», попирающем доллар, не получило широкой поддержки, и больше 10 лет о мировой валюте всерьез никто не вспоминал. Это и естественно, «западная» экономика получила мощный ресурс за счет ограбления бывшего СССР. Но к концу 1990-х этот ресурс закончился, и новый цикл продвижения «единых денег» начался в январе 2000 года, когда в своей колонке в International Herald Tribune финансовый тяжеловес Пол Волкер (главный архитектор политики «рейганомики») заявил: «Если у нас действительно глобальная экономика, единая мировая валюта имеет смысл». Цитата тут же разошлась по многочисленным пересказам, трансформировавшись в конечном счете в более короткий и куда более безапелляционный вариант: «Глобальная экономика требует глобальной валюты».

Уже в ноябре 2000 года МВФ провел конференцию «Один мир, одна валюта: цель или заблуждение?» с участием недавно ставшего нобелевским лауреатом Манделла. Обсуждение желательности (или нежелательности) единой валюты на столь высоком уровне означало возврат темы в повестку дня и послужило сигналом всем ее сторонникам. Но настоящий старт новой кампании состоялся четырьмя годами позже.

3 августа 2004 года в британской газете Financial Times была опубликована колонка Мартина Вулфа (не знаменитого, а просто достаточно известного журналиста, шеф-редактора экономического отдела) «We need a global currency». Повторив старый как мир аргумент про нестабильность, неизбежно вытекающую из наличия многочисленных валют, Вулф выразил надежду, что его дети или даже внуки будут жить — нет, не при коммунизме, но с единой мировой валютой, которая решит наконец проблему «валютных кризисов». По-видимому, колонка не осталась незамеченной среди экономистов — не прошло и трех недель, как (23 августа) Вулфу ответил известный американский экономист Нуриэль Рубини. В своем комментарии «Единая мировая валюта? Ни в ближайшее время, ни в долгосрочной перспективе, в которой мы все умрем» в блоге на EconoMonitor он сформулировал целых восемь возражений против «глобальной валюты», сводящихся в сущности к одному: введение единой валюты ничуть не помешает правительствам создавать бюджетные дефициты и набирать безнадежные долги, а инвесторам — маниакально тащить деньги на перспективные рынки и панически забирать их с проблемных. По этому «глобальная валюта» сама по себе никакой проблемы не решит, следующим шагом неизбежно станет и политическое объединение всего мира в одну страну с единым законодательством.

Практик. Очень интересный момент! Дело в том, что через несколько лет (после кризиса 2007–2008 годов) пресса США активно начнет раскручивать Рубини как «предсказателя» кризиса. Если учесть, что он выступал против планов «мировой валюты», может быть, он как раз представляет часть экономического истеблишмента США, который ориентируется на американских «патриотов» (условно, будущих «трампистов»)?

Теоретик. Фактически Рубини открытым текстом изложил реальные планы сторонников «мировой валюты» (напомним, что создание единой европейской расчетной валюты в 1979 году привело к появлению в 1992 году фактически единой страны — Евросоюза — с общим законодательством). Однако сам факт, что ему зачем-то понадобилось публично высказать эту точку зрения, наводит на мысль о серьезности ситуации в подковерной борьбе вокруг «единых денег». Дальнейшие события, на наш взгляд, подтверждают это предположение.

В 2006 году выходит в свет и становится бестселлером (2 млн экземпляров) книга нобелевского лауреата по экономике (2001 год, за асимметричные рынки, вместе с Акерлофом и Спенсом) Джозефа Стиглица «Making Globalization Work». В девятой главе, посвященной реформе мировых финансов, критикуются недостатки доллара как резервной валюты («Долларовая система, возможно, не единственный источник финансовой нестабильности…» — ну как же без «нестабильности») и предлагается создание новой мировой резервной системы, выпускающей «global greenback», направляемый (ну конечно же) на решения проблем беднейших стран мира.

1 мая 2007 года влиятельный журнал Foreign Affairs публикует короткую статью Бена Стейла, директора отдела международной экономики в небезызвестном американском Совете по международным отношениям. Статья носит название «The End of National Currency» (в единственном числе) и посвящена судьбе американского доллара. Пользуясь достаточно осторожными формулировками (про «мировую валюту» — ни слова), Стейл констатирует ближайшие перспективы мировых финансов: постепенный отказ разных стран от национальных валют, которые не востребованы в международной торговле, и переход на общие валюты, такие как евро или обсуждавшуюся в те годы паназиатскую валюту. В конечном счете это и приведет к концу доллара как национальной валюты: коль скоро им начнут пользоваться многие страны, эмитенту доллара придется учитывать их интересы. Иначе, недвусмысленно намекает Стейл, «мировой рынок найдет себе другие деньги». Конспирологически настроенные комментаторы склонны считать Стейла (как и весь Совет по международным отношениям) сторонником «мировых денег», однако, на наш взгляд, он скорее предупреждает противоположную группировку: «мировые деньги» на подходе, надо что-то делать!

Практик. Напомню, весна 2007 года — это буквально несколько месяцев до так называемого кризиса subprime-ипотеки, который плавно перешел в кризис 2008 года, который, в свою очередь, не закончился до сегодняшнего дня, более того, он, с точки зрения новой экономической теории, разработанной О. Григорьевым, М. Хазиным, А. Кобяковым и др., только начинается. И в этой ситуации все властные группировки, как те, которые «за», так и те, которые «против», резко активизировали свои усилия.

А между тем, группировка «мировых денег» от публичных призывов переходит к реальным действиям. Как мы помним, 7 июля 2007 года Саркози номинирует Стросс-Кана на пост директора МВФ. В июне 2008-го на должность директора Генеральной Ассамблеи ООН избирается никарагуанец Мигель д'Эското Брокман (видный деятель сандинистского фронта национального освобождения, священник, лишенный сана одним римским папой и восстановленный в нем другим, называвший Рейгана «мясником никарагуанского народа» за поддержку диктатора Сомосы). В октябре 2008-го д'Эското Брокман создает специальную комиссию ООН «Experts of the President of the UN General Assembly on Reforms of the International Monetary and Financial System»[8], назначая ее руководителем уже знакомого нам Стиглица. В сентябре 2007 года о необходимости «нового Бреттон-Вудса» заявляет Саркози, в октябре — Гордон Браун; а уже в ноябре по их инициативе в Вашингтоне проходит экстренный саммит «Большой двадцатки», на котором согласовывается принципиальное решение о необходимости реформы МВФ (как мы помним, западные СМИ даже называли этот саммит «Бреттон-Вудс 2»). И, наконец, в марте 2009 года Россия, Китай и комиссия Стиглица согласованно призывают к созданию «глобальной резервной системы» на основе МВФ и SDR:

Для решения проблемы [экономических кризисов] новая Глобальная резервная система — которая может представлять собой существенно расширенные SDR, с регулярной или циклической их эмиссией… — может обеспечить финансовую стабильность, экономический рост и глобальное равенство… Также необходимы значительные реформы международных финансовых организаций [МВФ], обеспечивающие большее участие развивающихся стран и большую прозрачность управления [Stiglitz, 2010].

Серьезность готовившейся реформы была косвенно подтверждена в том же марте 2009 года, когда министр финансов США Тимоти Гайтнер заявил на заседании Совета по международным отношениям, что «мы вполне открыты китайским предложениям по созданию глобальной валюты». Финансовые рынки отреагировали резким падением доллара, и президенту США Бараку Обаме пришлось лично высказаться по этому вопросу: «Я не думаю, что нам нужна глобальная валюта».

Читатель. Не понял. Министр финансов США говорит «мы открыты», а его начальник дезавуирует его слова? Гайтнер не боялся, что его уволят?

Практик. Напомню, что семья Клинтонов является ставленником финансистов (то есть входит в соответствующую властную группировку, не в качестве верховных сюзеренов, конечно), это, в общем, всем известно и под сомнение не ставится. Так вот, в 1992 году Дж. Буш-старший проиграл президентские выборы Биллу Клинтону, а в 2001 году Дж. Буш-младший назначил на ключевое место министра финансов Пола О’Нила, который сменил уже известного нам Ларри Саммерса.

Но О’Нил недолго пробыл министром, довольно скоро, еще во время первого срока Буша-младшего, его уволили с неофициальной формулировкой «за то, что недостаточно учитывал мнение финансовой элиты США». Дело в том, что, в Соединенных Штатах, как, к слову, и в России, некоторые должности традиционно находятся под контролем тех или иных элитных групп, поэтому их представители открыто защищают именно групповые интересы, вопреки мнению своего непосредственного руководства. Буш-младший нарушил это правило, и довольно быстро ему пришлось отступить.

Судя по всему, и О’Нил, и Рубини, и даже Обама (который, как известно, достаточно неожиданно победил Хилари Клинтон на президентских выборах) не входят в финансовые властные группировки, в отличие от Саммерса и Гайтнера.

Теоретик. К этому времени реформа МВФ в направлении «больше голосов развивающимся странами», согласованная на саммите G20 в ноябре 2008 года, проходит стадию подготовки документов; состоявшийся через неделю после призывов к «глобальной валюте» лондонский саммит G20 увеличивает резервы МВФ до 750 млрд долларов и решает провести (впервые за многие годы) новую эмиссию SDR на сумму 250 млрд долларов. В финальной версии отчета комиссии Стиглица, вышедшей в сентябре 2009-го, регулярная эмиссия SDR считается уже решенным вопросом, и речь идет лишь об упрощении ее порядка и годовых объемах. Сегодня, когда мы уже знаем, что никаких «мировых денег» в результате так и не получилось, может показаться, что все эти действия не имели особого смысла; однако на тот момент все выглядело так, будто переход на мировую валюту случится в ближайшие несколько лет.

В ноябре 2010 года МВФ согласует, а в декабре одобряет план реформы управления, перераспределяющий квоты в пользу развивающихся стран (прежде всего Китая). В феврале 2011 года директор МВФ Стросс-Кан выступает с серией заявлений, включая официальную публикацию от имени МВФ, призывая расширить условия использования SDR вплоть до установки в них международных цен на товары, услуги и финансовые активы. В том же году к майскому саммиту «Большой двадцатки» группа экономистов Колумбийского и Пекинского финансово-экономического университетов выпускает совместное «Скромное предложение для G20», в котором вновь призывает к регулярной эмиссии SDR и увеличению их роли в мировой экономике. Все идет к тому, что на саммите G20 в Довиле (26–27 мая 2011 года) будут приняты очередные решения, делающие создание мировой валюты неизбежным.

И когда в такой ситуации на запястьях директора МВФ защелкиваются наручники, вопрос: «За что подставили Доминика Стросс-Кана»? становится совершенно риторическим. Впору задавать совсем другой вопрос: а почему без этого нельзя было обойтись? Ведь по уставу МВФ делегация США имеет право вето (вопросы о перераспределении квот решаются 85 % голосов, а США контролируют 16,52 %), поэтому способна заблокировать любое решение, посягающее на глобальную монополию доллара. Неужели группировка, решившаяся на арест Стросс-Кана, не была уверена в своем контроле над американскими чиновниками МВФ?!

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно наконец выяснить, кто стоял за многолетней и блестяще организованной кампанией по продвижению «мировых денег».

Если среди многочисленных спикеров, призывавших к практическим шагам по созданию «глобальной валюты», выделить наиболее именитых, получится следующий «шорт-лист»: Волкер, Вулф, Стиглиц. Бывший руководитель ФРС США, помогавший проводить в жизнь «рейганомику», обозреватель крупнейшей финансовой газеты мира, лауреат Нобелевской премии по экономике — каждый наверняка входит в топ-1000 самых влиятельных людей планеты. Кто же способен координировать действия столь знаменитых и самостоятельных персонажей?

Запрос в «Гугле» «martin wolf joseph stiglitz paul volcker» выводит на список спикеров (любопытное совпадение) INET — Института нового экономического мышления, созданного в 2009 году Джорджем Соросом (выделившим институту основной бюджет — по 5 млн долларов в год в течение 10 лет), Полом Волкером и Дэвидом Рокфеллером, при участии других фондов. Через несколько дополнительных запросов выясняется, что активнее других пиаривший «новую резервную систему» Стиглиц является личным другом Сороса, а Волкер написал предисловие ко второму изданию «Алхимии финансов». Репутация Сороса (главного финансиста «оранжевых революций» и автора книги по реформе глобального капитализма) настолько одиозна, что появление рядом с ним персонажа любого уровня сразу же формирует подозрения: «XXX — подручный Сороса». Разумеется, мы не страдаем конспирологией такого масштаба, но было бы глупо отрицать факты тесной связи ведущих спикеров «глобальной валюты» с Соросом. Если же вспомнить, что он еще в 1980-х предлагал мировую валюту, обеспеченную нефтью, а в интервью Financial Times 23 октября 2009 года прямо заявлял: «Нам требуется новая валютная система, и SDR могут стать такой», то у нас есть достаточный повод присмотреться к Соросу повнимательнее.

Его официальная биография представляет собой готовую рекламу американской мечты. Еврейский мальчик из Будапешта, чудом избежавший гибели в гитлеровских лагерях смерти, эмигрирует в Лондон, упорно учится, одновременно работая проводником поезда, затем переезжает в Америку, где устраивается в малоизвестный банк и получает опыт работы с ценными бумагами. Затем основывает собственный фонд и благодаря гениальному уму и философии Карла Поппера показывает лучшую в мире доходность. Уже став миллиардером и живой легендой, Сорос производит знаменитую «атаку на фунт» 1992 года, зарабатывая миллиард в течение одного дня, создает Open Society (в честь «Открытого общества», книги Поппера), занимающуюся поддержкой демократии во всем мире, и превращается в главного мирового филантропа и спонсора «бархатных революций». Заработав миллиарды, нищий будапештский мальчик делится ими с такими же, как он сам, открывая другим путь в светлое будущее. Прекрасная история, воодушевляющая нас на еще более упорный труд в офисе.

Читатель. Ну, после прочтения первого тома этой книги я уверен, что все было не совсем так, чтобы не сказать, совсем не так!

Теоретик. Реальная жизнь Сороса, разумеется, далека от лубочной картинки гения-одиночки. Происходил он из довольно обеспеченной семьи, успешно скрывшей от нацистов свое еврейское происхождение. Учился не где-нибудь, а в Лондонской школе экономики (как и уже знакомые нам Манделл и Волкер), по престижности не уступающей Оксфорду и Кембриджу. Работал (начиная с 1954 года) по одной и той же специальности (арбитражная торговля, дешево покупать на одном рынке и продавать дороже на другом) в нескольких финансовых организациях, сначала в Англии, потом в США. Уже в 1959-м планировал скопить со своих доходов 500 тысяч (тогдашних!) долларов, чтобы спокойно заняться философией. С 1963 по 1966 год работал главным образом над своей диссертацией, числясь вице-президентом Arnhold and S. Bleichroeder — нью-йоркского инвестбанка, известного тесными контактами с Ротшильдами. «Собственный» фонд (Double Eagle) Сорос основал в 1969 году с 250 тысячами своих долларов и то ли с 4, то ли с 6 млн долларов от неизвестных до недавнего времени «богатых европейских партнеров». Фонд был изначально зарегистрирован не в США, а на офшорной территории (в Кюрасао, на Нидерландских Антильских островах) и работал не с американскими, а с международными активами и инвесторами (так что называть Сороса «американским» миллиардером не совсем правильно). В 1973 году фонд был переименован в Soros Fund, а в 1979-м в Quantum Fund, под этим названием он и вошел в историю.

В 1970-е фондовый рынок США находился в глубокой стагнации, поэтому фонд Сороса зарабатывал деньги куда более надежным способом: на инсайдерской информации. Располагая надежными «европейскими партнерами» (да еще управляя их деньгами), грех не использовать имеющуюся у них информацию; отсюда и появился на свет принцип Сороса «если ты прав, позиция не бывает слишком большой». За счет постоянной «правоты» Сороса в позициях доходность Quantum достигала 40 % годовых, и только когда размер управляемого капитала стал слишком большим, снизилась до сопоставимой с другими фондами.

Управлял всеми этими вложениями еще один легендарный финансист, Стэнли Дракенмиллер, работавший на Сороса с 1988 по 2000 год и завершивший свою карьеру в момент краха «пузыря доткомов». Однако на этом этапе основной интерес Сороса сместился с финансовых спекуляций на другую, куда более увлекательную тему. Начиная с 1984 года (создание в Венгрии первого «фонда Сороса») «финансовый гений» занялся общественно-политической деятельностью.

История Сороса-политика не столь известна, как история Сороса-финансиста, но повторяет ее с удивительной точностью. Стартовав в 1984 году с создания благотворительного фонда в Венгрии, Сорос развернул широкую сеть аналогичных фондов по всему миру (в РФ фонд «Открытое общество» официально работал с 1993 по 2003 год, а в 2015-м удостоился чести быть признанным «нежелательной организацией»). Повсюду его фонды занимались одним и тем же — отбором инициативной молодежи, содействием ее образованию (часто с выездом в Европу или в США) и формированию правильных убеждений (леволиберального толка). Молодежь быстро растет, и когда через 10 лет после официального создания Open Society Institute (1993) по странам бывшего СССР прокатилась волна «оранжевых революций», выяснилось, что среди их организаторов и участников в изобилии имелись «ученики Сороса». Так к концу «нулевых» Сорос из финансового гения превратился в главного спонсора революций, играющего важную роль в международной политике. Однако настоящий расцвет Сороса-политика, сделавший его «врагом номер один» уже не для правительств «третьего мира», а для самих американцев, пришелся на его деятельность в США в начале 2000 — середине 2010 годов.

В 2006 году в США вышла (и стала бестселлером) очередная книга консервативного писателя Дэвида Горовица «The Shadow Party»[9]. В ней рассказывалось о закулисных причинах возвышения «радикальных активистов» внутри Демократической партии США. Первым шагом к расцвету «активизма» стал закон 2002 года (предложенный небезызвестным Маккейном и малоизвестным Фейнгольдом) о финансировании предвыборных кампаний, ограничивший прямое финансирование кандидатов со стороны партий и общественных организаций смешной суммой в 25 тысяч долларов. Если до 2002 года партии могли собирать членские взносы, а потом направлять крупные суммы нужным кандидатам, то после принятия закона Маккейна-Фейнгольда кандидаты должны были каждый раз собирать средства самостоятельно (с частных лиц, не более 2000 долларов, и с «комитетов политических действий», не более 5000 долларов). Поначалу закону обрадовались республиканцы, традиционно пользовавшиеся большей поддержкой частных лиц, однако в игру вступил уже известный нам Сорос. По своему обыкновению, он начал финансировать разнообразные общественные организации (например, выделил 10 млн долларов вновь созданной организации ACT — America Coming Together, прям-таки копия российских «Идущих вместе», созданных в 2000 году), объединяющие политических активистов.

Стратегия Сороса была предельно проста: покрыть США сетью «комитетов политических действий», выступающих с разными громкими инициативами и под шумок перераспределяющих полученные денежки нужным кандидатам. Частное лицо может пожертвовать деньги одному, второму, ну пусть даже третьему политику — и все; комитет, чей руководитель получает денежки от спонсора, будет поддерживать столько кандидатов, сколько скажут. Именно эту сеть низовых организаций («527 organizations», по статистическому коду 527, означающему право спонсировать выборы), координируемую ACT и еще шестью подобными крупными движениями, Горовиц и назвал «теневой демократической партией». Платить членские взносы в саму Демократическую партию больше не имело смысла: их нельзя будет потратить на нужного кандидата. А вот пожертвовать круглую сумму одной из соросовских организаций — означало запустить кампанию поддержки «своего» кандидата по всей Америке. Так технология, отработанная в странах «третьего мира» времен «оранжевых революций», была успешно перенесена на американскую землю.

Хотя к 2004 году Сорос с партнерами (разумеется, создаваемые организации финансировались не одним Соросом, иначе их ангажированность была бы слишком очевидной) создали целых семь общеамериканских организаций «политического действия», выиграть выборы 2004 года демократам не удалось. «Машина активизма» сработала на полную мощность только в 2008 году, обеспечив победу Бараку Обаме.

Читатель. Как же так, мы только что, несколькими страницами выше, выяснили, что Обама боролся против Клинтон, а тут — его поддерживает Сорос, который явно включен в финансовую элиту и стоит за мировую валюту?

Практик. А Теоретик уже дал соответствующий намек, когда сказал о том, что Сорос — левый либерал, что явно отличается от идеологии традиционных банкиров, которые в основном правые либералы. Ответ тут в том, что конкуренцию разных властных группировок никто не отменял, и в одних вопросах они могут выступать вместе, а в других — бороться друг с другом. Обама стал президентом в результате сложного (и конкурентного) консенсуса финансистов, и только потом выяснилось, что в некоторых вопросах, в частности, единой мировой валюты, он сумел создать альтернативную финансистам коалицию. Для примера: представим себе, что социологические службы с уверенностью сказали, что X. Клинтон победить представителя Республиканской партии (Дж. Маккейна) не сможет.

Ну или еще один вариант: а если предположить, что Обама (кстати, как и Киссинджер) является вассалом другой финансовой группировки, например Ротшильдов (которые, скорее всего, вообще другой глобальный проект, не «Западный»)? Тогда, если сюзерены Обамы вели грамотную политику, они вполне могли бы провести его на высшие административные позиции в США.

Теоретик. Горовиц подвел итог этих выборов новой статьей, позднее оформленной в виде книги — «The Shadow Party and The Shadow Government». В ней он утверждает, что избрание Обамы стало «реализацией мечты Сороса о своем человеке в Белом доме», и перечисляет связи приближенных Обамы с фондами «теневой партии», а значит, и с Соросом. Так, «людьми Сороса», в смысле «получавшими соросовские денежки», оказались и руководитель избирательной кампании Обамы Дэвид Аксельрод, и директор по энергии и климату Кэрол Браунер, и член президентского совета по восстановлению экономики Анна Бургер (председателем этого совета являлся уже хорошо известный нам Пол Волкер). Действия обамовской администрации (государственное стимулирование экономики, реформа здравоохранения, «зеленая энергетика») находились вполне в русле «левой» программы Сороса по ограничению свободы конкуренции и увеличению государственного регулирования. Как видите, версия Горовица о «теневом правительстве» подтверждается по меньшей мере несколькими фактами, и влияние Сороса в Демократической партии и даже правительстве Обамы не вызывает особых сомнений.

Возникает закономерный вопрос: а кто позволил пусть даже миллиардеру, но далеко не «образцовому американцу» Соросу получить такое влияние в одной из старейших американских партий? Почему он был «на равных» принят в высшие круги американского истеблишмента (участвуя в финансировании некоторых проектов совместно с Рокфеллерами)? Нет ли в его биографии свидетельств о тесных контактах с еще более значимыми лицами, чьи глобальные проекты он и продвигал через свои многочисленные организации?

«Богатые европейцы», внесшие первые деньги в соросовский Double Eagle, долгое время оставались неназванными. Только в 2011 году видный журналист-международник Арно де Борхгрейв в своем интервью The Washington Times приоткрыл тайну происхождения соросовских денег:

К числу таких советников относился Джордж Карлвайс, мозговой центр ротшильдовского Banque Privee… его лучшей инвестицией стал Джордж Сорос и запуск его Quantum Fund в 1969 году [Borchgrave, The Washington Times, 2 мая 2011].

Как только имя «Ротшильд» было названо, связи Сороса с соответствующими финансовыми кругами стали обнаруживаться на каждом шагу. Выяснилось, что в 1970-е его партнером и консультантом по европейским ценным бумагам был Нильс Таубе, впоследствии — управляющий в ротшильдовском RIT Capital. Среди членов совета директоров Quantum обнаружился (входящий в него с 1986 года) Ричард Кац, одновременно работавший директором N.М. Rothschild and Sons Limited (1977–1993). Другим членом совета директоров Quantum оказался еще более известный финансовый деятель Эдгар де Пиччиотто, основатель швейцарского Union Bancaire Privee. Пиччиотто получил публичную известность в ходе расследования аферы Бернарда Мейдоффа, в финансовую пирамиду которого он инвестировал совместно со своим другом Эдмондом Сафрой (который, в свою очередь, был соучредителем небезызвестного в России Hermitage Билла Браудера).

Таким образом, миллиарды Сороса (как и любые миллиарды в реальном мире) обязаны своим происхождением усилиям многих неординарных людей, тесно связанных с европейскими банковскими кругами. Для «внутреннего круга» американской элиты Сорос был вовсе не нуворишем, а младшим партнером весьма уважаемых людей, со вполне понятными и, с точки зрения элиты, правильными источниками происхождения богатства. Такому человеку можно было доверить создание «теневой демократической партии».

Практик. Теперь конспирологи могут смело сказать, что «Ротшильды» боролись против «Рокфеллеров» на первом этапе создания мировой валюты из-за того, что не контролировали сам процесс, а как только стало понятно, что они (через Сороса) в этот процесс все-таки влезли, то тут же согласились признать факт борьбы. В реальности, конечно, так просто взаимодействие властных группировок объяснить невозможно.

Теоретик. А теперь вернемся к нашей основной теме. Если Сорос пользовался поддержкой части американской элиты в ходе президентских выборов — не логично ли предположить, что он мог рассчитывать на аналогичную поддержку и в другой своей затее, реформе мировых финансов? Тем более если такая реформа была не его личной инициативой, а претворялась в жизнь долгие годы по инициативе хорошо известных во всем мире европейских банкиров (среди которых Ротшильды лишь наиболее «раскрученная» фамилия)? Если дела действительно обстояли так, то проект «глобальной валюты» к 2011-му был очень близок к успеху!

Тогда вполне понятно, почему противники этого проекта прибегли к экстраординарным мерам. Непонятным становится другое — а откуда они вообще взялись, эти противники?! Ведь коалиция «европейских банкиров» контролировала, казалось, все мировые центры Власти, начиная с поднимающейся с колен России и заканчивая американским Белым домом?

Практик. Ну отдельных персонажей, которые «против», мы уже видели. И, исходя из нашей концепции Власти, мы понимаем, что за ними стояли куда более сильные фигуры, которые просто не спешили выходить в публичное поле. И, главное, не стоит забывать, что игра ведется не в логике «этот хороший, а этот плохой», а в логике: эти ресурсы нельзя отдать чужим!

Теоретик. Как мы уже знаем, «китайское предложение» по переходу с доллара на SDR было пусть и не сразу, но весьма решительно отвергнуто высшими чиновниками американского государства. 25 марта 2009 года Барак Обама, Тимоти Гайтнер и Бен Бернанке единым фронтом выступили в защиту доллара (Читатель, смотрите, дисциплина все-таки сыграла свою роль), заявив на слушаниях в Конгрессе: «Мы категорически отвергаем переход к глобальной валюте, предложенный Китаем». Воспользуемся уже сработавшим на сторонниках «глобальной валюты» методом и изучим контакты «спикеров» противоположной группировки: Гайтнера и Бернанке (Обама выпадает из этого списка, поскольку у президента США немного другая работа). Еще одним вероятным спикером будет Нуриэль Рубини, очень уж быстро ответивший в свое время Мартину Вулфу.

Связь Рубини и Гайтнера обнаруживается с первых же запросов в «Гугле»: Рубини работал советником Гайтнера, когда тот был министром финансов, и во многих источниках упоминается как его «протеже». Бернанке и Гайтнер выступали «единым фронтом» в борьбе с «величайшей рецессией» 2008 года. Весной 2009-го они были заняты куда более важной задачей, чем какая-то там «мировая валюта»: им приходилось спасать американскую банковскую систему, практически уничтоженную экономическим кризисом. Гайтнер подготовил программу TARP, выделившую крупнейшим банкам стабилизационные кредиты на сотни миллиардов долларов. Разумеется, раздача таких денег вызвала многочисленные обвинения в коррупции (вплоть до движения «Occupy Wall Street»); в 2018 году Бернанке и Гайтнер ответили на них, выпустив в соавторстве с Генри Полсоном книгу об экономическом кризисе 2008 года «Firefighting: The Financial Crisis and Its Lessons».

Генри Полсон был министром финансов США в 2006–2009 годах (а затем передал пост непосредственно Тимоти Гайтнеру). На этой должности его критиковали за явный конфликт интересов: осуществляя в 2008 году первый пакет помощи американским банкам («план Полсона»), он одновременно являлся партнером (то есть фактически совладельцем) одного из этих банков — Goldman Sachs (в котором работал почти всю свою жизнь, с 1974 по 1998 год). В кризис 2008 года крупные конкуренты Goldman Sachs потерпели крах (Lehman Brothers обанкротился, Merril Lynch был продан Bank of America), а сам Goldman Sachs остался на плаву, так что обвинения имели под собой определенные основания.

А чьим «партнером» был Тимоти Гайтнер? Свой трудовой путь он начал в Kissinger Associates Inc., откуда перебрался прямиком в аппарат федерального правительства, работая на разных секретарских должностях в сфере международных отношений. В 1998–1999 годах его начальником в Министерстве финансов был Роберт Рубин, партнер Goldman Sachs (с 1971 года), президент Citigroup (в 2007 году), сопредседатель рокфеллеровского Совета по международным отношениям. Приглянуться человеку такого масштаба — значит обеспечить себе долгосрочную карьеру; вот как описывает влияние Роберта Рубина на экономическую политику США Джеймс Рикардс в своей книге «The Death of Money» (2014):

Липтон — один из многочисленных протеже Роберта Рубина, к которым также относятся Тимоти Гайтнер, Джек Лью, Майкл Фроман, Ларри Саммерс и Гэри Генслер. Эти люди годами контролировали экономическую стратегию США на международной арене. Роберт Рубин был министром финансов с 1995 по 1999 год, проработав несколько лет в Белом доме Клинтона директором Национального экономического совета. До прихода в правительство США Рубин был сопредседателем Goldman Sachs; он работал в Citigroup в офисе председателя с 1999 по 2009 год и некоторое время занимал пост председателя Citigroup в начале обвала финансовых рынков в 2007 году. Липтон, Фроман, Гайтнер, Саммерс и Генслер — все работали на Рубина в Минфине США в конце 1990-х годов, а Лью — в Белом доме. Липтон, Лью и Фроман позже последовали за Рубином в Citigroup, а Саммерс позже работал консультантом в Citigroup.

После того как в 1990-х годах эта команда была подготовлена, и подготовлена работой на среднем бюрократическом уровне, в 2000-х она была аккуратно продвинута в Белый дом, Минфин, МВФ и в другие места, сделав Рубина де-факто крестным отцом мировых финансов.

Гайтнер — бывший министр финансов и бывший президент Федерального резервного банка Нью-Йорка. Лью в настоящее время [2014] занимает должность министра финансов. Фроман был влиятельной закулисной фигурой в Национальном экономическом совете Белого дома и Совете национальной безопасности с 2009 по 2013 год, а затем торговым представителем США. Ларри Саммерс — бывший министр финансов и председатель Национального экономического совета президента Обамы [Рикардс, 2015, гл. 8].

Заметим, что подготовка многочисленных вассалов и расстановка их на ключевые места в разных организациях — один из наиболее достоверных признаков властной группировки. Ведущая роль Роберта Рубина в группе «защитников доллара» не вызывает сомнений; но нужно еще ответить на вопрос, является ли он верховным сюзереном всей группировки или же выполняет роль координатора одного из ее «подразделений». Для этого нам нужна дополнительная информация, и она легко находится.

Бен Бернанке, председатель ФРС США с 2006 по 2014 год, и еще один ведущий борец с экономическим кризисом, учился в Гарварде (1971–1975) в том же колледже (Winthrop House), что и Роберт Рубин, к слову, одновременно с Ллойдом Бланкфейном, будущим директором Goldman Sachs (с 1982-го по наши дни). Научным руководителем Бернанке был Стэнли Фишер (вице-председатель ФРС США с 2014 по 2017 год и управляющий Банка Израиля с 2005 по 2013 год), который по окончанию работы в МВФ в 2001 году был взят на работу в Citigroup сразу на должность вице-президента, как раз в то время, когда Роберт Рубин работал там в роли ключевого советника (с 1999 года). Этот эпизод упоминает Стиглиц в книге «Глобализация: тревожные тенденции» как пример коррупции служащих МВФ:

Стэнли Фишер, заместитель исполнительного директора МВФ, который играл такую роль в описанных в этой книге эпизодах, перешел из МВФ на пост вице-председателя в Citigroup — разветвленную финансовую группу, в состав которой входит Citibank. Председателем Citigroup (председателем исполнительного комитета) был Роберт Рубин, который в качестве министра финансов США играл главную роль в определении политики МВФ. Можно только задаваться вопросом, был ли Фишер щедро вознагражден за честное исполнение того, что от него требовали? [Стиглиц, 2003]

Существенно, что Стиглиц, чью принадлежность к группировке «мировых денег» мы установили по событиям 2006–2009 годов, выдвинул это обвинение в книге 2002 года, буквально «по горячим следам» перехода Фишера из МВФ в Citigroup. Следовательно, уже в то время Стиглиц воспринимал Рубина и Фишера как представителей конкурирующей группировки, в борьбе с которой все средства хороши. А каковы были его отношения с другими персонажами «клики Рубина», например с Ларри Саммерсом? Да ничуть не лучше:

В 1997 году [Стиглиц] занял пост старшего вице-президента и главного экономиста Всемирного банка… Стиглиц… все больше разочаровывался в неудачах неолиберальной политики и начал высказывать свое мнение в публичных выступлениях. Когда его критика стала совсем уж громкой, он был отстранен от должности во Всемирном банке [февраль 2000], якобы по приказу министра финансов США Ларри Саммерса [Daily Kos, 27 июня 2014].

Стиглиц не остался в долгу, рассказав Грегу Паласту, известному независимому журналисту, интимные подробности принятия решений в Минфине США клинтоновских времен (1998–1999 годы):

Это случилось в Белом доме, когда президент Билл Клинтон попросил руководителей Минфина дать жизненно важные для американской экономики рекомендации. Заместитель министра финансов Ларри Саммерс повернулся к своему боссу, Роберту Рубину, и спросил: «А что Goldman Sachs думает по этому поводу?» [Daily Kos, 27 июня 2014].

Обратите внимание — не «что вы думаете по этому поводу», а «что думает Goldman Sachs». Настоящим своим боссом в то время Саммерс считал именно банк, а не «крестного отца мировой экономики». Список бывших сотрудников этого банка внушает уважение — здесь и организатор победы Трампа Джошуа Болтен, и президент Европейского банка Марио Драги, и бывший президент Всемирного банка Роберт Зеллик, и даже кризисный премьер-министр Греции 2011–2012 годов Лукас Пападемос. «Кузница кадров» ничуть не хуже Лондонской школы экономики, и уж куда масштабнее «клики Рубина». Сам Роберт Рубин точно так же происходил из «школы Goldman Sachs» и обязан своим состоянием и карьерой людям из этого банка, а не своим талантам. Переход Рубина из Минфина США в Citigroup в 1999 году явно был решением более влиятельных персон, чем даже топ-менеджмент Goldman Sachs (и заставляет задуматься о том, кто реально контролирует оба банка). Для наших целей этого более чем достаточно: подобно Соросу, Рубин является «фронтменом» властной группировки, отвечающим в ней за мировые финансы. Решение «защищать доллар» скорее всего было принято на его уровне, а вот к реализации были подключены ресурсы группировки в целом.

Возможности «защитников доллара», когда они решились действовать, впечатляют. В течение четырех месяцев (с мая по сентябрь 2011 года) были заменены оба высших руководителя МВФ. Директором фонда (должность, которую по традиции занимает европеец) стала формально француженка, а на деле американка (с 1981 по 2004 год работавшая в Baker McKenzie со штаб-квартирой в Чикаго) Кристин Лагард. Первым заместителем директора (эта должность, напротив, зарезервирована за американцами) был назначен уже упоминавшийся Дэвид Липтон, работавший в клинтоновском Министерстве финансов под руководством Роберта Рубина (1997–1998), а позднее устроившийся на должность директора по международным рискам в Citigroup (2005), где в то время также работал Рубин. Предшествовали этим изменениям два события, разделенные буквально несколькими днями: 1) 12 мая 2011 года первый заместитель директора МВФ Джон Липски официально заявил, что уходит со своего поста по завершении текущего срока, то есть 31 августа, и 2) 14 мая 2011 года в аэропорту имени Кеннеди был арестован Доминик Стросс-Кан.

Перед тем как перейти к завершающей стадии нашего исследования и разобраться наконец, кто же подставил Доминика Стросс-Кана, нужно сказать несколько слов о Джоне Липски. В отличие от Липмана, он никогда не работал ни в правительстве США, ни под началом Роберта Рубина. Липски получил образование в Стэнфорде, после чего сразу же устроился в МВФ (1974), где и проработал до 1984 года. После этого он продолжил карьеру в банке Salomon Brothers под руководством Генри Кауфмана, работавшего также в Lehman Brothers (конкурент Goldman Sachs), а еще поучаствовавшего в финансировании Бернарда Мейдоффа (вместе с Пиччиотто). Учитывая, что Липски пять лет проработал в лондонском подразделении Salomon Brothers, можно с высокой вероятностью предположить, что его круг общения принадлежал скорее к «соросовской» группировке. И вот всего за два дня до «дела Стросс-Кана» этот потенциальный союзник «мировых денег» объявляет о завершении карьеры! Выдающаяся интуиция — или предложение, от которого нельзя отказаться?

Вот теперь можно вернуться и к самому Стросс-Кану. Санкцию на его срочный арест дал прокурор Манхэттенского округа штата Нью-Йорк Сайрус Вэнс-младший. Поколению читателей, которые еще помнят Советский Союз, это имя покажется смутно знакомым. И неудивительно: отцом Сайруса Вэнса-младшего был Сайрус Вэнс-старший, госсекретарь США (то есть второй человек в государстве) в администрации Картера. Карьера сына столь высокопоставленного человека была организована по всем правилам американской элиты: сразу же по окончании университета (1982) Вэнс-младший устроился на работу ассистентом прокурора в тот самый Манхэттенский округ, который впоследствии и возглавил. Прокурором округа в те годы был знаменитый Роберт Моргентау, семь раз переизбиравшийся на эту должность (с 1975 по 2009 год). Отцом Роберта Моргентау был Генри Моргентау, министр финансов в правительствах Рузвельта (1934_1945); как видите, переход сыновей госслужащих на прокурорскую работу — обычная практика в американском истеблишменте. За долгие годы в ассистентах Моргентау побывали и другие «сыночки», такие как Джон Кеннеди-младший (сын того самого Кеннеди) и Эндрю Куомо, сын губернатора штата Нью-Йорк Марио Куомо. Когда в 2009 году Моргентау решил уйти на покой, в преемники он выбрал именно Вэнса, поддержав его на очередных выборах прокурора (вместе с семейством Кеннеди). Как видите, в лице Моргентау мы имеем дело еще с одним высокопоставленным фронтменом, готовящим кадры для целой группировки, вопрос лишь в том, для какой!

Итак, судьбу Стросс-Кана решал потомственный политик, профессионально разбирающийся в различного рода интригах. Для Сайруса Вэнса (перестанем уже называть его младшим, все-таки 65 лет человеку) «дело Стросс-Кана» оказалось далеко не подарком: решительный арест столь высокопоставленного подозреваемого вызвал серьезные сомнения в беспристрастности прокурора. В прессе появились критические замечания о том, что Вэнс забыл о презумпции невиновности, что он не Моргентау, что его действия «разрушили международную репутацию американского правосудия» и что в конечном счете это дело будет стоить прокурору карьеры. Идти на столь серьезный риск человек уровня Вэнса мог лишь в том случае, если был уверен в конечном успехе (которым, как мы теперь знаем, все и закончилось). Обрести такую уверенность за несколько часов, прошедших со звонка Диалло в полицию до санкции на арест Стросс-Кана вряд ли было возможно, следовательно, Вэнс заранее знал, что должно произойти 14 мая.

Знал потому, что сам все и организовал, или же потому, что был введен в курс дела вышестоящими коллегами? В случае Вэнса этот вопрос выглядит риторическим: трудно себе представить, чтобы прокурор Манхэттена был лично заинтересован в компрометации директора МВФ. Максимум, что удалось обнаружить традиционным конспирологам, изучавшим «дело Стросс-Кана» под микроскопом, — это рабочие контакты отца Вэнса с американским дипломатом Френком Визнером, одновременно являвшимся отчимом Николя Саркози. Этого оказалось достаточно, чтобы версия «Стросс-Кана подставили Вэнс и сотрудники французской разведки» стала основной в западных бульварных СМИ (характерно, что ее придерживался в своих интервью и сам Стросс-Кан). Однако «французский» след в деле директора МВФ представляется нам маловероятным по следующим причинам. Во-первых, на 14 мая 2011 года о намерениях Стросс-Кана выставлять свою кандидатуру на французских выборах 2012 года еще не было официально объявлено, сам он якобы собирался объявить об этом только 15 мая, и даже в этом случае Стросс-Кану предстояло еще выиграть выборы внутри Социалистической партии. Никакой срочности в его устранении для Саркози не было, между тем обстоятельства дела (хорошо организованная, но все же очевидная фабрикация) говорят именно о торопливости исполнителей. Во-вторых, оценка «дела Стросс-Кана» в самой Франции была однозначной («его подставили»), так что скомпрометировать таким образом популярного кандидата было невозможно. Сексуальных скандалов в биографии Стросс-Кана хватало и раньше, и они ничуть не мешали его президентским амбициям. В-третьих, и на наш взгляд это решающий аргумент, — Саркози никак не мог быть тем человеком, который обеспечил бы Вэнсу прикрытие на случай, если явно сфабрикованное дело пойдет как-то не так. Рисковать статусом прокурора Манхэттена, куда тебя продвинул предыдущий окружной прокурор, проработавший в этой должности 34 года, ради какой-то Франции? Простите, но таких рисковых парней обычно отсеивают на дальних подступах к Власти.

А вот кто действительно мог обеспечить и, более того, реально обеспечил Вэнсу необходимую поддержку — так это его непосредственный сюзерен Роберт Моргентау. Когда над головой Вэнса сгустились тучи, бывший прокурор Манхэттена (которому на тот момент был уже 91 год) выступил с публичным заявлением о полном одобрении действий своего преемника, включая «дело Стросс-Кана». Что же касается закулисной поддержки, которую Моргентау мог оказать Вэнсу, то ее мы даже не можем себе представить: сколько людей на Манхэттене за 34 года могли оказаться обязанными окружному прокурору?!

Как только вместо отдельной персоны (пусть даже окружного прокурора) в «деле Стросс-Кана» появляется группа людей, раскручивать его становится достаточно просто. У Сайруса Вэнса не было и не могло быть личной заинтересованности в аресте Стросс-Кана, но такая заинтересованность была у группы американских банкиров, стоявших за Робертом Рубиным. Были ли у «команды Моргентау» какие-то пересечения с американскими банками? Были, и еще какие! Непосредственным начальником Моргентау (прокурором штата Нью-Йорк) в 1999–2006 годах был Элиот Спитцер, прозванный «шерифом Уолл-стрит». Действия Спитцера в отношении финансовых корпораций были беспроигрышным сочетанием властных полномочий и откровенного популизма:

Техника генерального прокурора Нью-Йорка филигранна и сверена с требованиями времени: берется наугад финансовая схема, пользующаяся популярностью у всех компаний отрасли, устанавливается нестыковка схемы с законом (а она всегда найдется — на то они и схемы, чтобы уходить от налогов!), выдергивается из стада козел отпущения, и — бегом на Голубой Глаз! Праведный гнев в очах радетеля за неприкосновенность народного добра, дребезжащий скандал федерального уровня, полупрозрачный намёк на уголовку и скорую посадку на нары, недетский испуг генерального директора, и — в 10 случаях из 10! — проливается манна небесная: десятки, а чаще — сотни миллионов долларов отступного. Все довольны: менеджер на свободе, казна богатеет, а сам Спитцер — на шаг ближе к заветному креслу губернатора штата, которое ему снится последние четыре года. За шесть лет, проведенных в офисе [на 2005 год], Элиот Спитцер успешно удавил по своей схеме сначала «Меррилл Линч» (на 100 млн долларов), а затем целую вереницу мелких, но сочных паевых фондов, в общем и целом — на 1 млрд 400 млн долларов [Голубицкий, 2005].

Крупнейшей жертвой Спитцера стал директор страховой компании AIG (сделавший ее крупнейшей страховой компанией в мире) Морис Гринберг (Спитцер не ограничился штрафом с компании, а еще и вынудил директора уйти в отставку). Когда известный банкир Джон Уайтхед (до 1984 года работавший в Goldman Sachs, затем в администрации Рейгана, после чего побывавший директором Нью-Йоркской биржи) опубликовал открытое письмо в поддержку Гринберга, Спитцер позвонил ему по телефону и произнес свою знаменитую фразу, которую цитируют чаще всего:

Вы за это заплатите. Это только начало, и вы дорого заплатите за то, что сделали. Теперь между нами война, и вы выстрелили первым. Я вам покажу. Вы не раз пожалеете, что написали это письмо [Vice, 11 февраля 2015].

Читатель. Простите, это не тот самый Спитцер, который ранней весной 2008 года был вынужден уйти в отставку с поста губернатора штата Нью-Йорк после сексуального скандала?

Теоретик. Не спешите! Нужно ли упоминать, что столь выдающийся прокурор тоже работал ассистентом Моргентау в его «кузнице кадров»? По своим действиям Элиот Спитцер вряд ли существенно отличался от любого другого прокурора; в нашу историю он попал по другой причине: в какой-то момент его действия затронули интересы серьезных людей. В 2006 году «шериф Уолл-стрит» достиг своей промежуточной цели — выиграл губернаторские выборы в штате Нью-Йорк. Следующей целью для Спитцера стало президентское кресло, и он успешно шел к этой цели, последовательно реализуя в штате либеральную программу (наиболее известным стало его предложение выдавать нелегальным мигрантам водительские лицензии по упрощенной процедуре, лежащее в русле «линии партии» на «позитивную дискриминацию» в пользу определенных категорий населения). Однако к этому моменту Спитцер уже «попал на заметку», и против него начались активные действия.

Первым звоночком стало предупреждение из офиса генерального прокурора штата (уже упоминавшегося нами Эндрю Куомо): 33-страничный отчет о том, как Спитцер вынудил полицию штата вести наблюдение за своим политическим противником, республиканским сенатором Бруно, разумеется, незаконно. Видимо, предупреждение не подействовало, и 10 марта 2008 года разразился крупнейший в Нью-Йорке (до «дела Стросс-Кана») сексуальный скандал: Спитцера поймали на многолетней оплате услуг дорогостоящих проституток, да еще с помощью «подозрительных» банковских транзакций (на суммы, чуть-чуть меньшие, чем попадающие в федеральный мониторинг). Для частного лица — пустяк, но для политика, многие годы вещавшего на весь мир о высоких принципах и моральной чистоте, — конец карьеры. 12 марта Спитцер подал в отставку, и больше о нем как о политике никто не слышал.

В отличие от Стросс-Кана, Спитцер действительно пользовался услугами проституток и платил за них со своих банковских счетов. Однако и в этом случае тут же родилась конспирологическая версия: Спитцера подставили! Кто? Ну конечно же обиженные им воротилы с Уолл-стрит, например Гринберг! В 2010 году на экраны США вышел документальный фильм «Клиент 9» (идентификатор Спитцера в элитном борделе, услугами которого он пользовался), в котором известный американский продюсер и режиссер Алекс Гибни последовательно развивал эту версию. Действительно, сбор доказательств по делу Спитцера вели сразу две группы полицейских — одна анализировала его платежи, другая прослушивала телефонные разговоры элитного борделя и аффилированных с ним фирмочек. Только состыковав две полученные базы данных, можно было однозначно отождествить «клиента 9» с Элиотом Спитцером. По официальной версии, расследование было начато после получения информации из банка о «подозрительных платежах» губернатора; но откуда тогда следователи догадались, что прослушивать нужно именно бордель?!

Практик. Когда все говорят о коррупции и проституции, опытные люди Власти делают свои выводы. Спитцер за неделю до скандала сказал о том, что страховые компании, зарегистрированные в штате Нью-Йорк, находятся в сложном финансовом положении, и потребовал, чтобы они в двухнедельный срок или увеличили свои капиталы, или отдались в управление контролирующим органам штата (то есть фактически объявили о своем банкротстве). До кризиса 2008 года оставалось еще около полугода, и, видимо, было принято решение, что говорить о нем еще рано. Вот Спитцер и получил — через две недели никто о его словах и не вспомнил.

Кстати, только AIG получила по итогам кризиса из бюджета много десятков миллиардов долларов, так что Спитцер был прав. Ну и на фоне этих денег какой-то мелочью вспоминается то, что на момент скандала именно Спитцер считался одним из главных фаворитов Демократической партии на выборах, а вовсе не какой-то малоизвестный Обама.

Теоретик. Повторим, что в «деле Спитцера» все эти подозрения возникли по поводу реально совершенных действий и касались только «процедурной» части расследования. В случае Стросс-Кана фабрикация дела потребовала куда более грязной работы: 1) предоставление Стросс-Кану контролируемой проститутки для сбора его спермы, которая потом будет основным доказательством в деле; 2) подбор среди околокриминальной публики (нелегальных мигрантов) женщины, которая сыграет роль жертвы вплоть до добровольного получения телесных повреждений (подтверждены экспертизой); 3) похищение мобильного телефона, что позволило узнать о планах Стросс-Кана и своевременно перехватить его в аэропорту. Преступления посерьезнее, чем установка микрофонов в «Уотергейте» или слежка за политическим противником губернатора, но без них дело и вовсе было бы шито белыми нитками, а так созданных улик оказалось достаточно, чтобы в гражданском процессе Диалло вынудила Стросс-Кана пойти на мировое соглашение и выплатить около 1,5 млн долларов отступных. Оба «дела» были созданы достаточно профессионально, чтобы завершиться успешно для организаторов — то есть с серьезными потерями для обвиняемых и без какого-либо риска дальнейших разоблачений. Так кем же были эти «фальсификаторы»?

К сожалению, прежде всего они были профессионалами. Иными словами, любые возможные пути, по которым мы можем подойти, стремясь их разоблачить, были ими предусмотрены и перекрыты. Нам остается лишь строить некоторые предположения, основанные на общем понимании деятельности властных группировок. Кому лучше поручать «грязные» дела — собственной охране, организованной преступности или коррумпированным правоохранителям? Вопрос кажется риторическим, не правда ли? — в условиях, когда «мы сами и будем расследовать наше дело», правоохранители вне конкуренции. Таким образом, начинать поиски «профессионалов» нужно с тех лиц, которые 1) являются правоохранителями, 2) ближе всего находятся в «сети контактов» к уже известным нам заинтересованным лицам. В случае с «делом Стросс-Кана» таким «первым подозреваемым» оказывается не кто иной, как Эндрю Куомо, генеральный прокурор штата Нью-Йорк времен Спитцера и губернатор штата времен Сайруса Вэнса.

Он предупредил в свое время Элиота Спитцера; он был учеником и протеже Моргентау; он наряду с Робертом Рубином входил в число «молодых демократов», работая в администрации Клинтона в 19972001 годах в качестве министра строительства и городского развития. В 2011 году Куомо (как и сейчас) занимал должность губернатора штата Нью-Йорк и по своим полномочиям вполне мог «прикрыть» любую незаконную деятельность (что, например, и сделал для своего преемника на посту генерального прокурора Эрика Шнайдермана, обвиненного в насильственных действиях в отношении нескольких женщин и оправданного через назначение специального расследования). Помогал ли губернатор с подставой Стросс-Кана на самом деле, сказать невозможно; но точно известно другое — в 2017 году он сделал в отношении сына Роберта Рубина то же самое, что некогда сделал Моргентау в отношении самого Эндрю Куомо: взял к себе на ответственную работу. Таким образом, связь губернатора с «кликой Рубина» выглядит весьма вероятной. И последний факт в копилку, своего рода «вишенка на торте»: в деле Стросс-Кана имеются показания некоей Кристин Дэвис, которая впервые получила известность в марте 2008 года как одна из «мадам», предоставлявших Спитцеру проституток. Дэвис утверждала, что одна из ее «девочек» «не поехала к Стросс-Кану во второй раз, поскольку в первый он был слишком груб». Вот вам и «контролируемая проститутка»!

Вот, пожалуй, и все, что можно установить в отношении «дела Стросс-Кана» по открытым источникам. Банковские круги США, одним из фронтменов которых выступал Роберт Рубин, показали свою способность «решать вопросы», организовав «сексуальный скандал» своему давнему врагу Элиоту Спитцеру, а затем повторили эту же схему, убрав с поста директора МВФ Доминика Стросс-Кана. К слову, дело против Стросс-Кана после его отставки было прекращено без обращения в суд, что снизило до минимума риски разоблачения возможных нарушений. Сам же бывший директор МВФ хорошо понял сделанное ему предложение и никогда публично не упоминал истинных причин событий 14 марта. Группировка «мировых денег» получила недвусмысленный сигнал: «неприкасаемых нет» — и молча признала поражение. Несмотря на то что штат Нью-Йорк является «вотчиной» Демократической партии, контроль за его силовыми структурами еще не перехвачен «теневой партией» — прежде всего потому, что в них действует наследственная система подбора кадров.

Вот так, на наш взгляд, решаются серьезные вопросы среди серьезных людей.

Читатель. Да уж… После такого объяснения картина выглядит удивительно прозрачной, но как из колоссального объема разрозненной информации выуживать нужные факты?

Практик. Очень просто. Поскольку мы знаем теорию, то понимаем, что искать. И работа, основанная на таком понимании, уже не кажется настолько сложной. Чтобы это показать, попросим Теоретика продемонстрировать еще один кейс, который на этот раз касается нашей страны.

Читатель. И что, все будет так же красиво и убедительно?

Практик. А вот увидите!

ГЛАВА 2

«ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ» ТОВАРИЩА СТАЛИНА

Товарищ Сталин не предатель, товарищ Сталин не изменник, товарищ Сталин честный человек… товарищ Сталин сделает все, чтобы исправить сложившееся положение.

К. Симонов, беседы с маршалом Коневым

Теоретик. Если каким-то чудом забыть дальнейшую историю XX века, Советская Россия начала 1927 года покажется нам прежде всего обычной страной.

Экономически СССР выглядит крепким середнячком, обогнавшим по темпам восстановления промышленности Германию и Великобританию[10]. Производство чугуна (тогдашней базы для всей последующей промышленности) составило в 1926 году 2,4 млн тонн[11] (для сравнения: в Великобритании — 2,6 млн, в Японии — 1,2 млн, в Германии — 9,6 млн, в США — 9 млн). Валовой сбор зерна — 76,8 млн тонн[12] — вернулся к уровню рекордов Российской империи (80,4 млн тонн в чрезвычайно урожайный 1913 год). Выработка электроэнергии удвоилась по сравнению с довоенным временем и продолжает расти самыми высокими темпами в мире. В стране работают 82 концессии[13] — крупные предприятия, контролируемые зарубежными инвесторами, главным образом из Великобритании, США и Германии; они обеспечивают примерно половину добычи цветных металлов. СССР интегрирован в систему мировой торговли, экспортируя ежегодно около 2,5 млн тонн зерна (сопоставимо с экспортом США, хотя и значительно меньше экспорта Канады).

Внешнеполитически СССР на равных участвует в «большей игре» ведущих государств мира. Первым весомым успехом во внешней политике молодого государства стал советско-турецкий договор 1921 года, позволивший кемалистской Турции отстоять независимость от Великобритании. В 1922 году СССР поддержал Германию в ее стремлении избавиться от репараций по Версальскому договору[14] — в обмен на снятие претензий по царским долгам и национализации немецкой собственности. В феврале 1924 года правительство Муссолини, старого ленинского знакомого, восстановило дипломатические отношения Италии с СССР, после чего по миру прокатилась «волна признаний» советского государства. К концу 1926 года дипломатические отношения не восстановлены только с США и Швейцарией; впрочем, это нисколько не мешает американцам торговать с СССР и даже участвовать в концессиях.

Контролируемый правящей в СССР ВКП(б) Коммунистический интернационал объединяет к этому моменту коммунистические и рабочие партии примерно из 50 стран мира. Близка к успеху одна из специальных операций Коминтерна — военная поддержка группировки Гоминьдан в Китае, главным военным советником которой работает будущий маршал Блюхер. Начавшийся в июле 1926 года Северный поход к концу 1926 года обеспечил Гоминьдану контроль над всем южным Китаем и создал серьезную угрозу для Шанхая и Нанкина, пока еще находящихся под контролем пробританской группировки «пяти провинций».

Социальная структура СССР к этому времени также не представляет собой чего-то необычного. Большую часть 147-миллионного населения (82 %) составляют крестьяне, обрабатывающие переданную им в собственность землю и облагаемые за это сельскохозяйственным налогом в денежной форме. Деньги на уплату налога крестьяне получают главным образом от реализации зерна как на свободном рынке (доля которого не превышает 20 %), так и от продажи государству по фиксированным ценам. Оставшаяся часть населения (18 %, или 26 млн человек) проживает в городах, работая[15] в госаппарате (4 млн), промышленности (3 млн), мелких и средних предприятиях (4–8 млн), являясь безработными (1 млн) или иждивенцами. Основным продуктом питания в городах все еще является хлеб, заготовки которого практически монополизированы государством, что налагает на него обязательство обеспечивать 26 млн горожан хотя бы голодным пайком (0,5 кг хлеба в день, или 7 пудов зерна в год на каждого — всего 182 млн пудов).

Как и в любой сельскохозяйственной стране, политическая власть в СССР принадлежит аристократии — с той лишь разницей, что аристократия эта находится в самом начале своего формирования, возникнув в ходе революции 1917 года и последовавшей за ней гражданской войны. Основу аристократии составляют старые большевики — члены революционной партии, созданной в 1903 году и в ходе последующих событий захватившей политическую власть в стране. Таких большевиков примерно 8 000 человек, в основном они прекрасно знают друг друга[16] по более чем 20-летнему опыту революционного подполья, Гражданской войны и строительства нового государства. В состав «расширенной аристократии» входят рядовые члены партии (около 800 тысяч человек), пользующиеся особыми привилегиями (прежде всего — партийной, а не общегосударственной юрисдикцией, то есть проступки членов партии рассматриваются только партийным судом).

Практик. В реальности картина, как это часто и бывает, более сложная. Дело в том, что теория Маркса не предполагает возможности построения социализма (тем более коммунизма) в одной отдельно взятой стране в окружении мирового капитализма. И по этой причине в СССР действует штаб мировой революции, Коммунистический интернационал, Коминтерн, который еще не так давно (до смещения его главы Зиновьева в 1926 году) был более «главным» органом, чем внутренние российские (а потом советские) структуры. С той точки зрения, с которой ситуацию рассматриваем мы, это не принципиально, но с точки зрения описания «старых большевиков» как аристократии это имеет большое значение: они были не просто аристократы, они воспринимали СССР как питательную среду для мировой революции, свое будущее «старые большевики» с нашей страной не связывали. В чем-то это было похоже на отношение к Руси первых потомков Чингисхана, для которых была важна дань, получаемая на территории, но сама территория как своя не воспринималась.

Теоретик. Свою власть правящая аристократия осуществляет (как и большинство современных аристократий) через представительный орган — Центральный исполнительный комитет (ЦИК), избираемый посредством многоступенчатого голосования[17]. ЦИК формирует кабинет министров (Совет народных комиссаров) и постоянно действующий руководящий орган — Президиум ЦИК, председатель которого формально считается[18] главой государства.

Фактическим высшим органом власти в СССР является Центральный комитет (ЦК) правящей (и единственной) политической партии — ВКП(б). На пленумах ЦК закрытым голосованием принимаются важнейшие кадровые и политические решения. Поскольку членство в ЦК не закреплено за партийцами пожизненно и не передается по наследству, а возникает как результат многоступенчатых выборов внутри партии, все больший объем власти концентрируется в аппарате ВКП(б), определяющем как персоналии кандидатов на выборах, так и порядок проведения самих выборов. Одной из наиболее важных функций аппарата ЦК является кадровая политика: под его контролем находится около 4 000 важнейших должностей в партийных и хозяйственных структурах.

Читатель. На 8 000 старых большевиков — всего 4 000 лакомых должностей? Не слабая конкуренция получается!

Теоретик. А вы думали, захватили власть — и почивать на лаврах? После победы революции настоящая борьба за Власть только начинается! Я бы на вашем месте обратил внимание на другой момент: нигде не сказано, что на этих 4 000 должностей работают только «старые большевики». Эти четыре и те восемь — совсем разные тысячи!

Практик. Напомню, хозяйство восстанавливалось и это требовало специалистов. А «старые большевики» были профессиональными революционерами, они даже в Гражданскую войну больше были комиссарами, чем командирами. Большая часть офицерского корпуса царской армии и почти весь высший генералитет оказались в Красной Армии — Восточным фронтом, который разбил Колчака, почти полностью командовали царские генералы, исключением был М.В. Фрунзе, который командовал с 19 июля по 15 августа 1919 года, всего три недели. И это создавало дополнительный конфликт.

Теоретик. Но не будем забегать вперед, а продолжим разбирать сложившуюся в СССР систему Власти. К 1927 году в ней наблюдается уже ясно видимое противоречие: с одной стороны, вся полнота исполнительной власти находится в руках аппарата (контролирующего кадровую политику), а с другой — его произвол ограничен партийной традицией, требующей для принятия законодательных и судебных решений (не забывайте об особом статусе коммунистов) решения какого-нибудь коллегиального органа партии.

Наиболее важным органом, без большинства голосов в котором невозможно принятие принципиальных решений, является Политическое бюро ЦК ВКП(б), состоящее на начало описываемых событий из восьми человек[19]: председателя президиума ЦИК, двух секретарей ЦК, редактора главной партийной газеты, председателя Совнаркома, двух народных комиссаров и руководителя профсоюзов. Членство в Политбюро также не является пожизненным (в отличие от, например, членства в Верховном суде США или Палате лордов Великобритании) — только в течение 1926 года из его состава поочередно выведены (решениями пленумов ЦК) сразу три знаменитых революционера[20].

Изменения состава Политбюро происходят благодаря еще одной традиции, неукоснительно соблюдаемой всеми советскими коммунистами: принципу единства партии, согласно которому в ней нет места для двух разных точек зрения. Регулярное высказывание (в печати или на партийных собраниях) любого мнения, не утвержденного секретариатом ЦК, легко может быть истолковано как фракционная деятельность — попытка формирования внутрипартийной группы, коллективно выступающей против единой «линии партии». В 1925 году поводом для выявления «уклонистов» стал обсуждавшийся в отдельных публикациях тезис «партия не видит кулацкой опасности», в 1926 году — тезисы о невозможности построения социализма в одной стране (скорее приписанный оппозиции, чем ею реально отстаиваемый) и «борьба с партией под предлогом борьбы с бюрократизмом» (что было совершеннейшей правдой).

Рядовые члены ВКП(б), из которых обычно избираются делегаты съезда, ориентированы на карьеру в рамках партии, а не на политическую борьбу внутри нее, и поэтому стабильно поддерживают линию, озвучиваемую официальным руководством (Политбюро и Секретариатом ЦК). Совсем иначе обстоит дело с членами ЦК, привыкшими иметь собственное мнение и не стесняющимися в выражениях. Обсуждения спорных вопросов в ЦК подчас напоминают народные собрания в Спарте[21] — так, сразу же после выступления на июльском пленуме ЦК 1926 года от сердечного приступа умирает видный коммунист, руководитель Высшего совета народного хозяйства (тогдашний Госплан) Феликс Дзержинский.

Практик. Напомню, что главная битва была на XIV съезде ВКП(б) в самом конце 1925 года. И хотя мы рассматриваем более поздний период, нужно сказать, что для победы над Зиновьевым и Каменевым были использованы очень тонкие аппаратные ходы, а главным организатором этой победы стал Бухарин. Однако своей собственной властной группировки он в дальнейшем не создал. В любом случае, натыкаясь на некоторые странные поступки отдельных участников, нужно не забывать, что для всех них события XIV съезда были «только-только» и по этой причине не могли не оставить свой след.

Теоретик. Тем не менее к концу 1926 года основные смутьяны выведены из состава Политбюро, а единство партии ярко демонстрируется XV конференцией ВКП(б), на которой в полном единодушии выступают с докладами основные лидеры партии — Бухарин, Рыков, Томский и Сталин. В резолюциях конференции фиксируется текущая «линия партии», подтверждающая ориентацию на строительство социализма в одной стране через развитие государственной промышленности. При этом особый акцент делается на экономические методы управления национальной экономикой:

Подтверждая правильность линии, установленной XIV партийной конференцией и XIV партийным съездом в отношении крестьянства, XV партийная конференция решительно осуждает попытки оппозиции изменить эту политику в отношении крестьянства под флагом защиты будто бы интересов индустриализации и тем самым нанести непоправимый удар по смычке между городом и деревней.

Попытка рассматривать крестьянство только как объект обложения, дабы путем чрезмерных налогов и повышения отпускных цен увеличить изъятие средств из крестьянского хозяйства, должна неизбежно приостановить развитие производительных сил деревни, уменьшить товарность сельского хозяйства и создать угрозу разрыва союза рабочего класса и крестьянства, ставя под угрозу социалистическое строительство [XV конференция ВКП(б), 1927].

Так что в целом состояние дел в стране, еще пять лет назад лежавшей в разрухе и потерявшей несколько миллионов человек в затяжной гражданской войне, можно охарактеризовать как удивительно нормальное. Примерно так же его оценивал и человек, который вскоре выйдет на первый план нашего рассказа:

У нас дела идут в общем неплохо:

1) заготовки и экспорт идут недурно;

2) с поступлениями по госбюджету пока плоховато;

3) с червонцем хорошо;

4) промышленность ползет понемногу вперед;

5) приняли решение о снижении отпускных цен по ряду ходовых товаров;

6) вырабатываем срочные и конкретные меры по снижению розничных цен (будем зверски нажимать на торгово-кооперативную сеть[22] [Сталин, Письма, 1994].

Читатель. Ну наконец-то появился кровавый Сталин! Только как-то странно — «зверски нажимать» на кооперацию, чтобы снизить цены? Зачем?! Ведь для финансирования индустриализации надо, наоборот, поднимать цены, чтобы больше доставалось промышленности?

Теоретик. С таким пониманием линии партии вам прямая дорога в оппозицию. Вы же читали резолюцию партконференции: повышение отпускных цен — угроза социалистическому строительству! Вот Сталин и работает над снижением цен, чтобы увеличить товарооборот с «деревни» и «раскрутить» развитие промышленности. Не правда ли, неожиданное занятие для руководителя партийного аппарата?

Читатель. Уж не собираетесь ли вы сказать, что Сталин не только боролся за личную власть, а еще и интересовался экономикой? Зачем же он тогда отменил НЭП, расстрелял всех экономистов, принял закон о трех колосках и загнал половину населения в ГУЛАГ?!

Практик. Не хотел бы вас обидеть, но обратите внимание, как только упоминается идеологически окрашенное имя, то резко меняется направление беседы! Только что мы говорили о ситуации в стране, бум-трах — и речь идет уже о мотивации отдельно взятого человека[23]! Причем, еще раз повторю, не реальной его мотивации, а идеологической. Не говоря уже о разных «легендах о динозаврах»: напомню, что в 1930-е в СССР пресловутых «узников ГУЛАГа» в пересчете было на 100 000 человек меньше, чем в США в 1990-е!

Теоретик. Как можно теперь возвращаться к основной теме, если Сталин-Сталин-Сталин?! Если мы рассматриваем ситуацию в стране, то она носит объективный характер, независимо от персоналий. Наша задача как раз такую объективную ситуацию и описать. А потом разобраться, как в рамках этой объективной ситуации действовали конкретные персонажи. Заодно кое-какие идеологические штампы вскроем.

Практик. Я попробую привести один выдуманный пример. Итак, представьте, что вы — опытный руководитель в Германии 1930-х годов. Вам не очень нравятся нацисты, поэтому вы сидите в тихом университетском городке и занимаетесь наукой, пытаясь абстрагироваться от ситуации в стране. И вдруг вам звонит из Берлина дальний, но успешный в карьерном смысле родственник, который сообщает, что договорился о том, чтобы вас назначили на очень серьезную должность.

Он объясняет, что если вы не согласитесь, то не только ослабите этим интересы семьи, но еще и допустите, чтобы на эту должность был назначен безжалостный и подлый человек, который принесет много зла. И в конце концов вы соглашаетесь рассмотреть вопрос о своем назначении, едете в Берлин и узнаете, что это должность коменданта Освенцима. И у вас есть замечательный выбор.

Вариант первый: вы с негодованием отказываетесь, после чего сами попадаете в глубокую опалу (вместе с родственниками), а в Освенциме убивают 4 миллиона человек.

Вариант второй: вы становитесь комендантом, выполняете приказ и сами убиваете 4 миллиона человек.

Вариант третий: вы идете комендантом и в результате хитроумных операций, неоднократно рискуя жизнью, делаете так, что погибает только 2 миллиона человек, а еще 2 остаются в живых.

Вопрос: как внешний наблюдатель отличит второй вариант от третьего? Поймут ли выжившие, что они именно вам обязаны жизнью? Поймут ли родственники погибших, что вы в смерти их близких не виноваты? Особенно если эти наблюдатели и родственники никогда концлагерем не командовали и просто не понимают, что означают те или иные действия коменданта?

Теоретик. Поэтому перед тем, как продолжать рассказ о Кризисах и о Власти, нам придется сказать об одной неприятной особенности выдающихся личностей. Вы уже знаете (из первой книги), что людям свойственно творить себе кумиров и буквально обожествлять хоть сколько-нибудь успешных руководителей крупных организаций. Стив Джобс, Билл Гейтс, Марк Цукерберг, Сергей Брин, Мао Цзэдун, Шарль Де Голль, Ли Якокка, мать Тереза, Адольф Гитлер, Уинстон Черчилль, Ким Чен Ир и Ким Чен Ын — все они «великие люди», потому что большинство знает про них лишь то, что пишут специально уполномоченные на то пропагандисты.

Поэтому ничего удивительного, что вокруг такого персонажа, как руководитель одной из двух сверхдержав XX века, возник очень мощный положительный миф. «Великий Сталин», «Сталина на вас нет», «при Сталине был порядок» — таков этот миф в действии. Реального человека за ним, разумеется, не видно.

Практик. Но это лишь половина проблемы! Если Сталин такой великий, то он ведь и самый умный, и самый спокойный, и всех насквозь видит, и никогда не ошибается, и вообще образец для подражания. И тут вдруг мы обнаруживаем среди его действий и коллективизацию, и «лагеря» со стопроцентной смертностью, и пытки в НКВД…

Разумеется, Читатель задает себе вопрос: а что, Сталин и здесь не ошибался? Значит, и я тоже должен так поступать?! И дальше в зависимости от личных моральных качеств есть два пути: либо человек начинает оправдывать свою личную аморальность именем Сталина, либо — перевернет миф вверх ногами, подобно Ивану Карамазову, возненавидевшему Бога за «слезинку ребенка». Не может быть, чтобы все это допускал хороший человек, нет, наоборот, все плохое было в нашей истории исключительно потому, что Сталин! Он кровавый тиран, он монстр, которому чуждо все человеческое, он — единственный виновник всех бед человечества.

Так возникает и поддерживается второй, отрицательный миф, точно так же не имеющий никакого отношения к реальному человеку. Ну а поскольку руководил Сталин не самой маленькой организацией в мире, то и величина у обоих мифов соответствующая: невообразимая.

Ну и еще один пример: многочисленные опросы населения Великобритании показывают, что самым великим британцем в истории они признают Черчилля. В то время как объективный анализ показывает, что именно он за время своего премьерства буквально «слил» Британскую империю. Созданная легенда тут оказалась намного сильнее реальности.

Теоретик. Чтобы разглядеть за мифами такого масштаба реальные проблемы и их возможные решения, необходимо описывать события на объективном языке теории Власти. Какие ресурсы находятся под контролем у правящей элиты? Какие цели ставит она перед собой и какими ресурсами готова пожертвовать для их достижения? Есть ли внутри элиты различные властные группировки? Есть ли такие группировки вне элиты (контрэлиты или антиэлиты)? И если есть — каковы их цели, ресурсы и готовность задействовать эти ресурсы в борьбе за Власть?

При таком подходе сразу становится ясно, что успех в борьбе за Власть приходит не к «маньякам» и не к «тиранам», а только к тем политическим деятелям, которые стоят во главе серьезной группировки, обладают значительными ресурсами и — самое главное! — применяют эти ресурсы ради достижения каких-либо целей. Вспомним введенный в первой книге термин «политический проект»! Поэтому мы и дальше будем заниматься не рассмотрением мифов о гениальности или паранойе товарища Сталина, а анализом конкретной исторической ситуации, сделавшей Сталина тем самым Сталиным, а заурядное государство СССР 1926 года — сверхдержавой 1945-го!

Практик. И заодно попытаемся понять, а какой был «нормальный» путь СССР при решение поставленных задач? Если в качестве нормы взять логику Гитлера на оккупированных территориях СССР, то каким количеством людей можно было пожертвовать, чтобы спасти от этой участи все население страны? Может быть, из нескольких вариантов (а как будет видно, у разных властных группировок были разные сценарии развития) Сталин выбрал далеко не самый кровавый? В конце концов, то, что в начале 1920-х страну спасли от кровавой тирании «перманентной революции» Троцкого, сейчас, в общем, стало уже признанным фактом.

Читатель. А вы не боитесь, что не получится? Что мифы о Сталине окажутся сильнее ваших попыток сохранить объективность? Что ваш текст все равно воспримут как «они за Сталина» или «они против Сталина», а не как «вот что должен делать человек Власти в таких-то обстоятельствах»?

Теоретик. Давайте хотя бы попробуем! Никто же этого, во всяком случае, открыто, вне узких рамок академической дискуссии, не делал. Опять же, у нас, в отличие от историков, есть еще и инструмент анализа Власти, описанный в «Лестнице в небо» (инструмент, которым историки пока не владеют). Итак, в начале 1927 года политическое и экономическое положение СССР выглядело совершенно безоблачным, и основной заботой правящей партии было регулирование потихоньку растущей экономики. Впрочем, у партии были и другие заботы, например обеспечение обороноспособности страны.

В декабре 1926 года начальник штаба Красной армии Тухачевский представил в Совет труда и обороны доклад, завершившийся неожиданным выводом: ни Красная армия, ни СССР в целом к большой войне не готовы[24]. В январе 1927 года на Московской губернской[25] конференции ВКП(б) в докладах Молотова и Бухарина прозвучал призыв хоть как-то готовиться к возможной войне. Советские граждане поняли этот призыв следующим образом:

15 февраля 1927 г. Информотдел ОГПУ сообщал в ЦК ВКП(б): После опубликования в прессе речей тт. Ворошилова и Бухарина на XV Московской губпартконференции среди городского и сельского населения распространились по многим районам Союза слухи о близкой войне. На этой почве в отдельных местностях среди некоторой части городского и сельского населения создалось паническое настроение. Местами население старалось запастись предметами первой необходимости: солью, керосином, мукой и т. п. Иногда частичный недостаток некоторых наиболее ходовых товаров расценивался населением как признак приближающейся войны. Крестьяне пограничных районов стараются обменять советские деньги на золото. Местами золотая пятирублевка ходит за 10–12 червонных рублей. Отмечаются случаи отказа крестьян продавать хлеб и скот на советские деньги, благодаря чему сокращается подвоз этих товаров на рынок [Симонов, 1996].

Как по заказу, в феврале 1927 года резко обостряется международная обстановка. 19–20 февраля просоветское правительство Гоминьдана вынуждает Великобританию отказаться от части своих территорий в Китае, занятых под так называемые концессии. В ответ Великобритания наносит удар не по самому Гоминьдану, а по его крупнейшему союзнику: 23 февраля министр иностранных дел Чемберлен обращается к советскому правительству с нотой протеста. Формальным поводом служат якобы неподобающие высказывания советских лидеров, «поносящие Великобританию или призывающие к мировой революции», но в реальности это была угроза разрыва торговых и дипломатических отношений при продолжении независимой от Британии политики.

Публичный ответ советского руководства, разумеется, был выдержан в духе пролетарской бескомпромиссности (встречный протест и кампания «Наш ответ Чемберлену»[26]). Однако в Политбюро английские угрозы были восприняты очень серьезно: на заседании 3 марта 1927 года было решено запретить «Правде» и «Известиям» любые публикации, «афиширующие деятельность русских товарищей в Китае и любых английских колониях». На то были вполне весомые основания: подготовленный к марту 1927 года доклад Ворошилова о плане обороны констатировал, что советская промышленность не сможет обеспечить Красную армию даже винтовками и пулеметами [27], не говоря уже о более сложной технике.

Тем временем Великобритания активизирует свою китайскую политику, прибегая к классической «дипломатию канонерок». 3 марта 1927 года в Китай прибывает американский крейсер «Питтсбург» и отряд морской пехоты. 24 марта при штурме Нанкина[28] войсками Гоминьдана крейсер совместно с английскими кораблями вступает в бой, вынуждая китайского главнокомандующего Чан Кайши пойти на переговоры. 29 марта Чан Кайши подтверждает статус иностранных поселений, после чего союзникам остается лишь развить успех, и апреля США, Великобритания, Япония, Франция и Италия предъявляют Чан Кайши ультиматум[29], и уже на следующий день, 12 апреля 1927 года, тот начинает зачистку китайских коммунистов[30], переходя тем самым на сторону Запада. Политика Коминтерна в Китае терпит полное поражение.

Не останавливаясь на достигнутом, Великобритания продолжает развивать наступление[31]. 12 мая 1927 года проводятся обыски в ARCOS — компании, фактически являвшейся торговым представительством СССР в Англии; при обыске якобы обнаруживаются документы о шпионско-диверсионной деятельности Коминтерна. Воспользовавшись этим поводом, 27 мая Великобритания разрывает с СССР дипломатические отношения, а 7 июня в Варшаве эмигрант-белогвардеец убивает советского полпреда Войкова. Что дальше? Прямая военная интервенция?!

27 июня на заседании Политбюро понимается вопрос об особой опасности войны и объявляется «Неделя обороны» (с 10 по 17 июля), после которой вся страна уже совершенно официально переходит в режим «военной тревоги». 9 августа в резолюции Объединенного Пленума ЦК и ЦКК констатируется «крайне напряженные отношения между империалистической Англией и пролетарским СССР» и подчеркивается необходимость «борьбы за мир», в том числе путем «хозяйственно-целесообразных связей» с капиталистическими государствами. Начиная с августа на заседаниях Политбюро постоянно обсуждается тема Франции, где развернута мощная кампания по разрыву дипломатических отношений с СССР[32]; только ценой больших усилий и неизвестно каких (не все документы тех лет рассекречены) уступок удается сохранить с Францией хоть какие-то отношения.

Не менее адекватно воспринимают «военную тревогу» и советские граждане, продолжающие создавать продовольственные запасы. Результатом становятся вполне предсказуемый для рыночной экономики рост цен и не менее предсказуемый для регулируемой экономики дефицит:

Самарская губ. По сообщению от 5 сентября. Ощущается большая нужда в пшеничной и ржаной муке. Частник, учитывая это положение, усиленно скупает хлеб по высоким ценам. Заготовленный хлеб частники перемалывают на своих мельницах. Дабы обойти экономическое регулирование, частный торговец прибегает для этого к отправкам хлеба из пределов губернии на лодках багажом (до 20 пуд. на билет) и гужем (из пределов Бугурусланского у. в Бугульминский район). Частник выплачивает за хлеб от 1 р. 70 к. до 1 р. 80 к. за пуд, тогда как госзаготовители могут платить лишь от 1 р. 18 к. до 1 р. 20 к. [Из сводки № 1, 1 октября 1927].

Практик. Напомню, Гражданская война закончилась только в 1921 году. При этом в западных странах продолжается активный экономический рост, и их ощущение уверенности в своих силах неминуемо передается населению страны.

Теоретик. Однако осенью 1927-го опасность такой «вилки цен» кажется второстепенной по сравнению с куда более явной угрозой: прямым вооруженным восстанием внутрипартийных оппозиционеров. Смещенные с руководящих постов большевистские лидеры (Троцкий, Зиновьев, Каменев) продолжают попытки организовать своих сторонников и каким-то образом вернуться во Власть. Из нашего XXI века может показаться, что угроза со стороны «новой оппозиции» была несколько надуманной, но перед глазами советского руководства наверняка стояли пушки английских и американских крейсеров, вынудивших Чан Кайши переметнуться на другую сторону. Сценарий, предложенный Троцким — «иностранные войска в 100 километрах от Москвы, существующее правительство не справляется, мы заменяем его ради защиты революции» — выглядел после Китая совершенно реальным. А уж когда 7 ноября 1927 года «объединенная оппозиция» вывела своих сторонников на демонстрацию[33], а стоявшего на трибуне Мавзолея товарища Сталина ударил в затылок один из свежеприбывших «охранников»[34], главная угроза действующей власти стала совершенно очевидна.

2-3 декабря 1927 года отчетный доклад ЦК XV съезду ВКП(б) расставляет следующие приоритеты преодоления начавшегося кризиса: 1) «оттянуть войну, откупившись от капиталистов»; 2) разгромить оппозицию; 3) ускорить развитие промышленности, в первую очередь — оборонной. Выступления участников съезда, за исключением нескольких «троцкистов», посвящены исключительно критике оппозиции[35]. В итоге война в 1927 году так и не началась, оппозиция разгромлена[36], курс на дальнейшую индустриализацию подкреплен решением о подготовке первого пятилетнего плана. Кажется, что кризис благополучно преодолен; но на самом деле он еще толком и не начинался.

7 декабря 1927 года, в тот самый день, когда Сталин в своем заключительном слове на съезде громит оппозиционеров (Ваковского и Каменева), управляющий Центрального статистического управления СССР Валериан Оболенский (революционный псевдоним — Н. Осинский) пишет первым лицам государства:

Совершенно секретно, тт. Рыкову и Сталину… излагаю вкратце, только для вас двоих, свои соображения о нашем экономическом положении… Мы находимся в начале весьма глубокого хозяйственного кризиса, гораздо более сильного, чем осенний кризис 1923 г. или весенние затруднения 1925 г…. Ход наших хлебозаготовок внушает мне величайшие опасения. Дело… в сравнительном движении кривой заготовок прошлого и нынешнего года… если в декабре она будет продолжать двигаться по тому же самому «дну», значит кампания проиграна уже совсем, ибо второе полугодие поправить дела уже не сможет, несмотря даже на повышение заготовительных цен… [которое] может побудить к дальнейшему выдерживанию хлеба в расчете на дальнейшее повышение [Большевистское руководство, 1996, с. 357–358].

К концу месяца опасения Оболенского полностью подтверждаются: кривая заготовок так и «ползет по дну», и 24 декабря Политбюро принимает постановление «О хлебозаготовках». На этот момент экономическая природа кризиса (госзакупки по 1 р. 20 к. при рыночных ценах в 1 р. 80 к.) еще не понята, и постановление по старинке ставит задачу подвоза в хлебные регионы промтоваров в обмен на хлеб. Не ограничиваясь постановлением, Политбюро решает направить в регионы уполномоченных ЦК, дабы они лично контролировали ход заготовок. 5 января 1928 года ЦК направляет в парторганизации Директиву, в которой констатируется, что «все еще нет никакого перелома в ходе хлебозаготовок»[37], и предлагаются чрезвычайные меры («применять немедленно жестокие кары») в отношении «кулаков и спекулянтов».

Так, к декабрю 1927 года СССР, еще недавно живший в относительном мире с капиталистическим окружением, предвкушавший скорую победу в Китае и планировавший неспешный промышленный рост, оказался в глубоком структурном кризисе.

Читатель. А чем структурный кризис отличается от обычного?

Практик. Структурный кризис отличается от обычного циклического тем, что диспропорции, ставшие его причиной, не только не исчезают сами собой под воздействием «невидимой руки рынка», а напротив, накапливаются и в конечном счете начинают угрожать самому существованию социально-экономической системы. Для того чтобы ликвидировать структурный кризис, нужно принципиально изменить финансово-экономическую модель. Именно об этой особенности и писал Оболенский: очевидная мера по преодолению кризиса без принципиальных изменений модели — повышение закупочных цен — на деле приведет лишь к его усугублению. Столь же неэффективными оказываются и «чрезвычайные меры» — насильственное изъятие зерна помогает выполнить план текущего года, но лишает крестьян всякого стимула к расширению производства в следующем. Экономика перестает работать, и «запустить» ее вновь привычными способами (изменением цен или административным регулированием) не получается. Для преодоления структурного кризиса необходимо изменить «правила игры» во всей экономике, что, в свою очередь, требует масштабных политических решений.

Теоретик. В экономической теории кризисы, подобные возникшему в 1928 году в СССР, называются «ловушкой бедности». Для развития экономики увеличившаяся продукция сельского хозяйства должна обмениваться на разнообразные промышленные товары; если слаборазвитая промышленность не в состоянии обеспечить их в достаточном количестве — возникает «кризис перепроизводства», хлеба в деревне полно, но его не на что менять. В рыночной экономике эта проблема решается либо стагнацией сельхозпроизводства («потерянные десятилетия», пока промышленность потихоньку не дорастет до нужных мощностей), либо интеграцией в международную торговлю («экспортная ориентация», использование товаров чужой промышленности, что ставит крест на собственной). В регулируемой[38] — принудительным изъятием продукции опережающей отрасли (в нашем случае сельского хозяйства) в пользу отстающей (промышленности).

Для смешанной экономики, которая существовала в СССР образца 1928 года, единственным приемлемым вариантом («потерянные десятилетия» никого не устраивали) была экспортная ориентация: обмен закупаемого у крестьян хлеба на импортные потребительские товары. Другим названием этого варианта была «индустриализация с опережающим развитием легкой промышленности»[39]; однако и в этом случае ресурсам для создания тяжелой промышленности, обеспечивающей производство современного оружия, неоткуда было взяться — а значит, страна оказывалась беззащитной перед «дипломатией канонерок». Не то что на мировую революцию, но даже на сохранение социализма в отдельно взятой стране в таких условиях нечего было и надеяться.

Практик. Давайте смотреть правде в глаза, руководство СССР оказалось перед выбором: либо сохранение НЭПа ценой отказа от коммунистической идеологии и исчезновения значительной части коммунистической верхушки, либо сохранение идеологии ценой отказа от НЭПа. Первый вариант неминуемо, в десятилетней перспективе, означал не просто снос коммунистической элиты, но и почти неизбежные расчленение и ликвидацию СССР! Напомню, через 10 лет — это «мюнхенский сговор», ликвидировавший Чехословакию, куда более сильную в военном отношении страну, чем СССР в 1928 году!

Читатель. Вот так бы сразу и говорили: либо НЭП, либо коммунизм! Но тут же возникает вопрос: а зачем так идеологизировать проблему? Может быть, было и третье решение, более спокойное, не требующее сверхусилий, но приводящее к приемлемому результату?

Практик. А это зависит от масштаба кризиса. Почитайте, что писали либеральные СМИ в США про Трампа в период его президентства. Даже Сталин отдыхает. И примерно то же писали российские либеральные СМИ про Глазьева, творец дефолта Дубинин его даже с Гитлером сравнил. Когда уровень проблем настолько велик, что ставит под угрозу само существование властной группировки (или даже нескольких), они полностью срываются с катушек и начинают крушить все вокруг себя.

Теоретик. Мы именно так и говорили: структурный кризис ставит под вопрос само существование сложившейся системы, а также ее элит. И дилемма «НЭП — коммунизм» с точки зрения теории Власти означает в реальности, что компромисса между группировками, поддерживающими один из двух сценариев, быть не может, на это уже попросту нет ресурсов. Это не сценарий «win — win», это сценарий «либо — либо». Другое дело, что правящие элиты редко осознают переживаемый кризис как структурный, предпочитая прятать голову в песок и идти по пути наименьшего сопротивления.

Чтобы структурный кризис привел к радикальным изменениям «правил игры», требуется наличие группировки, не только способной провести необходимые реформы путем захвата политической власти, но еще и понимающей, что происходит. Сам по себе Кризис не создает социальные изменения; для этого нужно, чтобы Власть находилась в правильных руках.

На начало 1928 года советская элита не воспринимала кризис хлебозаготовок как структурный и не планировала ничего менять. Официальная «линия партии» предусматривала сохранение смешанной экономики и «задабривание» капиталистических государств через развитие торговых связей. Но уже в следующем, 1929 году был принят Первый пятилетний план (предусматривавший создание за эти пять лет тяжелой промышленности, сопоставимой по объему выпуска с крупнейшими государствами мира) и осуществлена «сплошная» коллективизация, означавшая национализацию всего сельского хозяйства (в котором, напомним, было занято более 80 % советского населения).

Практик. Собственно, это означает, что до начала 1928 года властные группировки в СССР пытались сохранить некоторый компромисс. Они вывели из Власти в 1925–1926 годах экстремистские группы Троцкого и Зиновьева-Каменева (реальная их ликвидация произошла только в 1930-е) и очень хотели насладиться покоем и удобствами. Но реальность опровергла их желания.

СССР, который мы знаем сегодня, появился на свет не в 1917-м (когда октябрьский переворот еще не назывался Великой октябрьской революцией) и не в 1922-й (когда дальнейшее развитие страны вполне могло пойти в сторону «сырьевого придатка» ведущих мировых государств). Известный всем СССР появился на свет в ходе «Великого перелома» 1928–1929 годов и обязан своим существованием целенаправленной политике по созданию военно-промышленной сверхдержавы, реализованной пришедшей к Власти группировкой.

Читатель. Да Сталиным она была реализована, Сталиным! Такое ощущение, что вы боитесь произносить имя Вождя!

Теоретик. Разумеется, боимся! Стоит его произнести, и вместо анализа властных группировок мы моментально скатимся к выкрикиванию лозунгов о «великом Сталине» или «кровавом тиране». Перед тем как упоминать «имя Вождя», необходимо понять, откуда вообще взялась в СССР 1920-х «сталинская» группировка. А для этого надо разобраться в организации Власти, сложившейся в стране к тому времени.

Практик. Ну и еще один деликатный момент. Не секрет, что очень многие властные группировки в СССР были тесно связаны с иностранными по происхождению. Это естественно, поскольку начинали большевики как представители антиэлиты, а крепко связанные с ними военные элитные группы еще Российской империи тоже имели контакты и с бывшим союзниками по Первой мировой войне, и с немцами, которые заключили с нами мирный договор и в 1918 году, и в 1922 году (в Рапалло), и с турками, которых Ленин спас от фактической оккупации Антантой.

Так вот, все эти группировки достаточно болезненно воспринимали логику выживания России отдельно от любого внешнего мира. Мы привыкли, что рассказы об «иностранных шпионах» являются выдумками 1930-х годов, но в реальности большая часть советской элиты 1920-х обладала достаточной самостоятельностью, чтобы поддерживать контакты с представителями иностранных властных группировок (у которых было свое мнение по поводу реальной независимости нашей страны). Мы эту линию трогать не будем, но она оказывала очень серьезное влияние на политику тех или иных властных групп внутри СССР. Тот же Зиновьев вообще не очень интересовался внутренними делами государства, если получал достаточно ресурсов на работу Коминтерна.

В конце концов, посмотрите на сегодняшних олигархов, Дерипаску того же. Могут они себе позволить игнорировать мнение своих западных партнеров, чтобы не сказать патронов? А ведь многие из политической верхушки СССР того времени находились в таком же положении!

Теоретик. Вспомним, с чего мы начали наш рассказ: «политическая власть в СССР принадлежит аристократии». Обычно при слове «аристократия» нам представляются благородные красавцы, устраивающие роскошные приемы в своих не менее роскошных замках. В классическом феодализме основным ресурсом, контролируемым аристократией, была земельная собственность: право владеть землей имели лишь те, кто унаследовал ее от первых завоевателей, положивших начало правящим аристократическим фамилиям[40]. Но большевики пришли к власти под лозунгами «нового общественного устройства» (коммунистической идеологии), и никому из них не пришло в голову выделять членам ЦК земельные наделы. Ресурсом новой, большевистской, аристократии стали должности в системе государственного управления. Право на безусловное получение таких должностей (включающее возможность отказаться от неподходящей) представляло собой основную привилегию «старого большевика».

Все хоть сколько-нибудь значимые ресурсы в стране контролировались государством в лице соответствующих партийных и хозяйственных функционеров. Государственные должности позволяли практически бесконтрольно перераспределять оказывающиеся в пределах досягаемости ресурсы. Поэтому главным ресурсом, ради которого стоило «бороться за власть», в СССР были не земля (как при феодализме), и не деньги (как при капитализме), а эти самые должности. Вокруг любого хоть сколько-нибудь высокопоставленного руководителя неизбежно формировался круг людей, которых руководитель «перетаскивал» за собой на новые места работы[41]. Подбор чиновников по принципу «личной преданности» стал настолько распространенным, что заслужил упоминания самого товарища Сталина:

Настоящих партийных организаций в Закавказье еще нет. Есть атаманщина. Если человека какого-нибудь выдвигают на пост, вы думаете, с точки зрения деловой? В большинстве случаев нет. Ценят его с точки зрения того, а чей он человек, за кого он будет голосовать и т. д. Это партия? Нет, это атаманщина, а не партийная организация. Чей он человек, за кого он голосует, с кем вино пьет, с кем он дерется, у кого он бывает… Если вы так будете людей подбирать, то они же загубят вас[42] [Getty, 2013].

Зная главный ресурс, на котором держится вся система Власти, нетрудно сделать и следующий шаг: установить институт, осуществляющий основной контроль над этим ресурсом. В классическом феодализме земельное право вассалов контролируется верховным сюзереном (королем) — передача земли по наследству каждый раз требует королевской воли. В классическом капитализме «священное право собственности» обеспечивается сложной олигархической системой Власти, в совокупности составляющей то, что мы называем «искусственным государством». Ну а в только-только появившемся на свет СССР ключевой ресурс — расстановку тысяч партийцев на многочисленные должности — контролировал ЦК партии в лице кадрового подразделения.

Сначала это был неформальный «секретариат» (с февраля 1917-го по январь 1919-го — Свердлов, Стасова, Новгородцева, с января 1919-го к ним добавились Крестинский и Владимирский), затем — Организационное бюро ЦК (создано в марте 1919-го, одновременно с Политическим бюро, первый состав — Владимирский, Крестинский, Свердлов) и его Секретариат (первый ответственный секретарь Стасова, с ноября 1919-го — Крестинский), а начиная с марта 1921 года — только Секретариат ЦК (с этого момента заседания Оргбюро в силу большого объема вопросов требовали предварительной подготовки).

С учетом этих двух фактов (ресурс — должности, а должности распределяет Секретариат) не приходится удивляться, что главным человеком в СССР в конце концов стал генеральный секретарь ЦК. Менее известны другие факты: что по сути первый «секретарь» ЦК, Свердлов, на равных боролся за власть внутри партии с Лениным и Троцким[43], а унаследовавший его должность Крестинский входил в первый состав Политбюро и приобрел в партии такую популярность, что на X съезде получил 161 голос (из 479), не будучи внесен в список кандидатов[44]!

К сказанному следует добавить, что победа Ленина над Троцким на X съезде была закреплена не исключением Троцкого из Политбюро и не снятием его с поста председателя Реввоенсовета, а всего лишь отставкой сторонника Троцкого Крестинского с должности ответственного секретаря ЦК[45]. В марте 1922 года, уже осознавая смертельность своей болезни, Ленин создает специальный пост генерального секретаря ЦК и обеспечивает назначение на него своего самого преданного сторонника — Сталина. Когда позднее выясняется, что Сталин начал самостоятельную игру, Ленин не просто так пишет в «Письме к съезду»: я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места — он прекрасно понимает, что вручил Сталину самый важный пост в государстве[46].

Практик. При этом существовали легальные механизмы его отстранения от этого поста. И до того момента, когда Сталин сделал невозможным их использование (хотя формально они существовали всегда), прошло очень много времени. Связано это было с тем, что самые верхние должности распределялись исключительно съездом, а вот более мелкие — уже Секретариатом. К слову, этот механизм себя проявлял много раз, в том числе в 1957 году (когда решение Президиума ЦК, аналога Политбюро 1920-х годов, по отстранению Хрущева с поста Первого секретаря не было поддержано Пленумом ЦК) и в 1964 году (когда, наоборот, ЦК поддержал отставку того же Хрущева).

Фактически Сталин получил возможность игнорировать институт смены первого (генерального) секретаря ЦК только в 1938 году. До этого у него не было никакой абсолютной власти, он был вынужден с трудом маневрировать между различными властными группировками, некоторые из них были его целям и задачам комплементарны, а некоторые — откровенно враждебны. Без понимания этого обстоятельства (если исходить из логики «всесилья Сталина») объяснить что-либо в истории СССР 1920-х годов совершенно невозможно.

Читатель. Вы хотите сказать, что до 1938 года Сталин не был всесильным диктатором, что ему это удалось только после? То есть это не он был творцом репрессий 1930-х годов, более того, и не мог им быть, поскольку у него такого ресурса не было? Вы понимаете, какой вой поднимется против вашей книги?

Практик. Ну, воем нас не испугать. А сказать я хочу, что слово «диктатор» в общепринятом понимании («что хочу, то и ворочу») не имеет никакого отношения к реальному положению тех лиц, к которым это слово обращает обыватель, никогда не являвшийся «человеком Власти». Из сказанного выше это должно представляться Вам очевидным. Мы изучаем реальную картину мира, а не «легенды о динозаврах», которые сочиняют те или иные люди Власти в интересах своих властных группировок, а распространяют представители их шлейфа или вообще платные пропагандисты. Вы таких мало видели?

И, к слову: хотя ситуацию 1930-х годов мы здесь не рассматриваем, могу сказать, что пресловутый «большой террор» организовали те властные группировки, конечной целью которых было смещение Сталина с позиции главы Советского государства.

Теоретик. Таким образом, уже к январю 1923 года в Советском Союзе сформировалось «разделение властей» — ситуация, с которой мы хорошо знакомы по «Лестнице в небо». Формально верховная власть принадлежит коллективному органу ЦК — Политическому бюро. Но основной «объем» Власти находится в руках руководителя Секретариата ЦК, контролирующего самый важный ресурс — кадровые назначения. И это отлично понимают сами коммунисты:

Я [Каменев] пришел к убеждению, что тов. Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба. (Голоса с мест: «Неверно!», «Чепуха!», «Вот в чем дело!», «Раскрыли карты!») Шум. Аплодисменты ленинградской делегации. Крики: «Мы не дадим вам командных высот», «Сталина! Сталина!». Делегаты встают и приветствуют тов. Сталина [XIV съезд ВКП(б), 1926, с. 275].

Ни у оппозиционного Каменева, ни у партийных функционеров (делегатов съезда) в этот момент не было ни малейших сомнений в том, кто является настоящим руководителем партии. При виде такой единодушной поддержки товарища Сталина возникает скорее обратный вопрос — а была ли вообще хоть какая-то власть у коллегиального органа партии?

Какая-то — безусловно была (и в дальнейших событиях она даже проявилась), но весьма ограниченная. Формально Политбюро в любой момент могло созвать Пленум ЦК и переизбрать генерального секретаря[47]; но решиться на подобный «бунт» коллегиальному органу было значительно сложнее, чем одному человеку. К моменту, когда Каменев заявлял на съезде о недоверии товарищу Сталину (декабрь 1925 года), Политбюро состояло из семи человек, лишь трое из которых имели основания быть недовольны текущей ситуацией[48]. Позднее (к описываемому нами периоду, 1928–1929 годов) Политбюро расширилось до девяти человек[49], собрать среди которых пять оппозиционеров стало еще труднее. Неудивительно, что к разногласиям в коллегиальном органе сам Сталин относился спокойно:

Судя по переписке, Сталин отнесся к ним [разногласиям в Политбюро] совершенно спокойно: «Меня не пугает положение в группе. Почему — объясню по приезде». У Сталина были все основания для подобного оптимизма. Столкновения в Политбюро имели характер обычных деловых споров и всерьез не угрожали никому из большевистских олигархов, включая Сталина… Описанные Молотовым летние разногласия доказывали отсутствие противоборствующих групп, каждая из которых стремилась бы одержать верх над соперником [Хлевнюк, 2022, с. 133–134].

Читатель. Вот это новость! Оказывается, в Политбюро не было противоборствующих группировок?!

Теоретик. Для внимательных читателей «Лестницы в небо» это вовсе не новость! Олигархическое устройство Власти как раз и представляет собой совместное правление равноправных сюзеренов, ни один из которых не является вассалом другого. Именно такими равноправными «олигархами» и чувствовали себя «старые большевики», входившие в ЦК партии и уж тем более в Политбюро. Поскольку они долгое время действовали вне правового поля, ни один из них не мог обладать никакими «институциональными» ресурсами (сегодня ты в ЦК, а завтра — в царской тюрьме). Единственным отличием «партийных олигархов» от рядовых членов партии была их личная известность, иными словам, та же самая знатность, которая отличала военных вождей, основывавших впоследствии феодальные династии.

Большевики, занимавшие высокие должности в прошлом, избиравшиеся в ЦК, работавшие в Совнаркоме и других советских учреждениях, обладали особым статусом в партии, сохранявшимся даже после формальной отставки. В отличие от должностей и собственности, ресурс знатности приобретался и терялся только в ходе непосредственных контактов между самими знатными большевиками. Как и во всякой малой группе, среди них выявлялись более популярные и менее популярные, и каждый большевик тех лет назубок знал, чей «вес» в партии выше — Каменева или Троцкого. В результате принятие каких-либо решений на высшем уровне неминуемо превращалось в «выяснение отношений» между знатными коммунистами, каждый из которых не только считал себя одним из равных, но и фактически таковым являлся.

Высшее руководство СССР первых послереволюционных лет представляло собой стихийную олигархию, когда единственный властный ресурс — личная популярность — был относительно равномерно распределен между несколькими партийными вождями[50]. Все они позиционировали себя как «солдаты партии» и этой «партии» подчинялись, понимая под ней сложившуюся на данный момент внутрипартийную коалицию[51]. Эта преданность своему классу в целом, а не каким-то отдельным положениям идеологии и объясняет непонятные с другой точки зрения «колебания» большевистских лидеров вокруг принципиальных вопросов[52]. Неразделенность личных отношений между «партийными олигархами» и служебных отношений в рамках госаппарата прекрасно иллюстрирует следующий пример:

Ставьте дело как хотите, я не об этом писал. Я писал о том, что в СНК-СТО я больше работать не буду и сделаю это так:

1. На ближайший пленум не приду

2. Всем членам пленума разошлю мое заявление

3. После пленума в СНК и СТО ходить не буду

[Большевистское руководство, 1996, с. 23].

Это записка не какого-нибудь обиженного комсомольца, а Алексея Ивановича Рыкова, председателя Совета народных комиссаров СССР, формального главы правительства страны, члена РСДРП с 1898 года. Еще более удивительным, если не принимать во внимание олигархическую психологию большевистских вождей, выглядит письмо Бухарина Сталину по поводу «Антипартийной группы Слепкова «бухаринская школа»»:

Коба… ты оказался прав, когда недавно несколько раз говорил мне, что они «вырвались из рук» и действуют на свой страх и риск, пряча от меня, сохранявшего с некоторыми из них личные отношения, свою деятельность[53] [Большевистское руководство, 1996, с. 201].

Несколько десятков сторонников Бухарина арестовывают (всю «бухаринскую школу»), а он пытается сохранить личные отношения («ты оказался прав») с инициатором этих арестов! Почему? Да потому, что с точки зрения олигархических отношений сторонники ничто, главное — сохранить статус потенциального партнера для будущих коалиций. Значимость личных отношений объясняет чрезвычайно резкую реакцию Сталина в следующем эпизоде:

Он [Сталин] зовет меня к себе. Начинает: мы с тобой Гималаи — остальные ничтожество; 4) идем в «семерку»[54] — Дикая сцена. Он начинает на меня орать; я рассказываю его слова о Гималаях. Он кричит: «Врешь! Ты это выдумал, чтобы натравить на меня членов Политбюро»[55] [Фельштинский, 1993].

Члены Политбюро спокойно относились к разногласиям по политическим вопросам, но личных оскорблений («остальные ничтожество») могли и не простить.

Высшее руководство СССР жило и работало совсем в другой системе Власти, нежели основная масса партийных кадров. Описанная в многочисленных монографиях «борьба за власть после смерти Ленина» на деле представляла собой всего лишь последовательность ситуативных коалиций вокруг перераспределения статусов все тех же «большевистских олигархов». Как только дело дошло до установления монархической Власти — «фракции» и «уклоны» моментально закончились, уступив место посадкам и расстрелам. Вот почему отсутствию организованных группировок в Политбюро не приходится удивляться — их там и не должно было быть в силу общего правила «олигарх олигарху не вассал».

Практик. Я чуть выше говорил о целях и задачах. Коалиции создавались именно для реализации этих целей и задач. Тот же Сталин отлично понимал, что если он поставит слишком резкую цель — то может потерять ситуационное большинство, и это будет ему очень дорого стоить в условиях действия механизма отстранения с поста Генерального секретаря. К слову, именно этим объясняется постепенная трансформация тех целей, которые публично ставил Сталин: если бы он сформулировал свое видение ситуации сразу, то скорее всего лишился бы возможности реализовать это видение на практике.

Теоретик. Таким образом, на начало 1928 года Советское государство представляло собой смешанную политическую систему. Внизу господствовали монархические властные группировки (клиентеллы), образовывающиеся вокруг высокопоставленных назначенцев. Вверху сохранялась стихийно сложившаяся олигархия, состоявшая из «знатных большевиков». Как мы хорошо знаем из теории Власти, олигархия в отсутствие специальных институтов по ее сохранению[56] неустойчива и эволюционирует в сторону монархии; поэтому можно с достаточной уверенностью сказать, что помимо острейшего экономического кризиса в СССР конца 1920-х назрел пусть и не столь заметный, но не менее острый кризис политический.

Личная карьера любого коммуниста зависела главным образом от благосклонности Секретариата ЦК, так что организационная «линия партии» в глазах рядовых делегатов съезда заключалась прежде всего в поддержке генерального секретаря. В то же время политическую линию партии определяло Политбюро ЦК, исходя из непредсказуемого сочетания личных мнений знатных большевиков. Среднее звено партийных руководителей было готово на любую лояльность («за кого он голосует», помните?) в обмен на покровительство, но какое покровительство могла дать временная коалиция олигархов?! Как всегда и везде на нашей планете, «свита» объективно нуждалась в «короле», в понятной иерархии Власти, начиная с верховного вождя и заканчивая его региональными ставленниками. И такой король у свиты уже был — генеральный секретарь ЦК, распоряжавшийся (посредством своего секретариата) 1 500 партийными и 3 500 хозяйственными должностями в системе государственного управления.

Читатель. Вас послушать, так совершенно неважно, кто был тогда Генеральным секретарем — товарищ Сталин или какой-нибудь уклонист!

Теоретик. Да хоть в другую сторону уклонист! К будущему монарху теория Власти предъявляет единственное требование: он должен использовать имеющийся у него ресурс для формирования собственной правящей группировки, а не только для привычных олигархических игр. Лозунги, под которыми будет идти «истребление» олигархов-конкурентов, могут быть любыми (хотя лучше, если они будут популярны «в народе»), ну а после захвата Власти монарх волен проводить любую политику (кроме совсем уж самоубийственной). Вспомните товарища Ленина, постоянно навязывавшего большевикам лихие политические развороты[57], но тем не менее сохранявшего Власть до момента потери трудоспособности.

Так что вы совершенно правы — на месте Сталина мог оказаться другой человек[58], в том числе и «уклонист». А вот чего быть не могло — так это сохранения в СССР «коллективного руководства», то есть олигархического правления. Олигархия, и так постепенно эволюционировавшая в сторону монархии (помните крики «Сталина! Сталина!» в 1925 году?), в условиях структурного кризиса не имела никаких шансов на выживание.

Однако большой ошибкой (в особенности для кандидата в будущие монархи) было бы полагать, что Власть в подобных условиях сама падает в руки человека, контролирующего ключевой ресурс[59]. Для ее получения он должен принять несколько трудных решений, и не просто принять, а, невзирая на возникающее сопротивление, претворить их в жизнь. И вот тут мы наконец можем совершенно спокойно произнести имя «Сталин»: какими бы полярными ни были мнения о нем как о личности и о его деятельности в целом, с тем, что он был гениальным человеком Власти, согласны практически все.

Практик. Потенциальных кандидатов в «цари» было как минимум несколько, некоторые к тому моменту уже проиграли свою партию (Троцкий, Зиновьев). Но Сталин выиграл. И нужно четко понимать, что личные качества, позволившие ему прийти к 1938 году (когда была ликвидирована последняя властная группировка, которая рвалась получить «царский» статус, группа «чекистов» с фронтменом Ежовым) к реальному статусу «царя», — это качества человека Власти. И теоретически они имеют слабое отношение к умению управлять государством и хозяйством. Если бы к власти в СССР пришел другой человек, он мог бы и проиграть Великую Отечественную войну и, соответственно, разрушить страну. А мог бы, например, предотвратить военную катастрофу 1941 года и в результате Второй мировой войны получить и больший кусок Европы, часть Турции с проливами и так далее. Но все альтернативные фигуры властную игру Сталину проиграли.

Теоретик. В связи с этим партию, сыгранную чемпионом мира по Власти с большевистскими олигархами, стоит разобрать подробно, анализируя каждый ход Мастера. Итак, 7 декабря 1927 года на стол Сталину ложится письмо Оболенского, содержащее исчерпывающее описание начинающегося структурного кризиса. Другой человек, возможно, и не понял бы сразу, о чем идет речь, но для Сталина политический смысл кризиса был совершенно очевиден. Экономику «международного разделения труда» он знал назубок:

Мы вовсе не хотим превращаться в аграрную страну для какой бы то ни было другой страны, хотя бы для Германии. Мы сами будем производить машины и прочие средства производства…

Мы должны строить наше хозяйство так, чтобы наша страна не превратилась в придаток мировой капиталистической системы, чтобы она не была включена в общую систему капиталистического развития, как ее подсобное предприятие, чтобы наше хозяйство развивалось… как самостоятельная экономическая единица, опирающаяся, главным образом, на внутренний рынок[60] [XIV съезд ВКП(б), 1926, с. 14–27].

Разумеется, кризис хлебозаготовок можно было разрешить путем насыщения рынка импортными товарами[61], но это как раз и значило «превратиться в придаток мировой капиталистической системы»! Сталин уже в 1925 году прекрасно понимал то, что до сих пор является табу для многих профессиональных «экономистов»: через «международное разделение труда» догнать развитые страны не получится, а получится только стать их «подсобным предприятием». А следовательно, ни о какой «победе социализма» в СССР на этом пути не могло быть и речи…

Практик. «Кто девушку кормит, тот ее и танцует». Так что речь идет не о «профессиональных» экономистах, а об экономистах, находящихся на подкормке мирового капитала. Собственно, Ленин про это много раз писал, настоятельно рекомендую всем, кто не читал, изучить работу «Партийная организация и партийная литература».

Читатель. Но зачем Сталину нужна была эта победа? Неужели он всерьез верил в коммунизм?!

Теоретик. Вспомните «Лестницу в небо», главу о гибрис-синдроме — главном враге человека Власти. Известная фраза Сталина: «На мою могилу нанесут кучу мусора, но ветер истории ее развеет» — что это, как не проявление гибрис-синдрома? Человек, обладающий Властью такого масштаба, не может не верить в собственную исключительность, в великую миссию, которую он призван осуществить. Не мы, а теория Власти отвечает на Ваш вопрос: да, Сталин верил в то, что призван на Землю для совершения великого дела — создания первой в истории социалистической сверхдержавы. И ради этого дела он был готов на все[62].

Практик. А любой толковый режиссер вам скажет, что если в пьесе нет «сверхзадачи», то она зрителя не заденет. И любой человек Власти отлично знает, что реализовать реально крупную задачу (вроде построения социализма в отдельно взятой стране) без описания ее сакральной компоненты не получится. А уж отождествление себя с этой компонентной в такой ситуации дело практически неизбежное. Это понимали даже такие ничтожные с исторической точки зрения персонажи, как Гайдар и Чубайс, которые отождествили себя с задачей «вбить последний гвоздь в гроб коммунизма», хотя на самом деле их интересовал лишь вопрос об элементарном безнаказанном воровстве.

Теоретик. Ну а коль скоро «мирный» вариант разрешения структурного кризиса ставит крест на мечте о великом СССР — значит, следует выбрать другой способ. Тот самый, благодаря которому «Запад стал богатым»:

Только за счет своей собственной страны индустрия быстрым темпом почти нигде не развивалась… Грабить других мы не можем, не хотим… займов нам не дают. Что же остается? Обратиться к внутренним силам… Без того, чтобы не брать известную долю, серьезную долю дани, — я буду грубо выражаться, чтобы яснее было, — у крестьянства, мы двигать дальше быстрым темпом индустрию не в силах, не способны, не можем [Сталин, 1949].

Но возможно ли «брать серьезную долю дани» с крестьянства, составляющего, напомним, более 80 % населения страны, в условиях рыночных отношений? Разумеется, нет: в условиях экономической свободы основной сектор экономики неизбежно начнет диктовать свои условиях. Сталин прекрасно это понимал, и когда пришло подходящее время, объяснил безо всяких обиняков:

Что значит не мешать кулацкому хозяйству? Это значит дать ему волю. А что значит дать ему волю? Это дать ему власть. Когда буржуазные либералы Франции требовали от феодальной власти не мешать буржуазии развиваться, они это выражали в конкретных требованиях о том, чтобы предоставить буржуазии власть[63] [Сталин, 1949].

Всего лишь год назад, в декабре 1926-го, Сталин и в ус не дул насчет гипотетической «кулацкой контрреволюции», вполне довольствуясь тем, что «промышленность ползет потихоньку вперед». В декабре 1927-го он понял, что ошибался: никакого «потихоньку» логика социально-экономического развития не предусматривает. Либо НЭП и постепенное «врастание в мировой капитализм» (охотно поддерживаемое многими «старыми большевиками», которым уже понравилось распределять прибыли подконтрольных предприятий), либо — великий перелом под лозунгом «Земля государству, крестьян в колхозы, все средства — на индустриализацию». Право самим распоряжаться продуктом своего труда должно быть отнято у крестьян в пользу централизованного распределения на нужды тяжелой промышленности и построения социалистической сверхдержавы.

Читатель. А есть свидетельства, что Сталин именно так понимал ситуацию в декабре 1927-го?

Теоретик. Если бы они были, мы бы их привели. К сожалению, еще не все архивы открыты, а из открытых — не все документы опубликованы, поэтому для точного описания, что именно думал и чувствовал Сталин в тот или иной момент времени, требуется отдельная кропотливая работа. Поэтому (как и в других разделах книги) мы приводим свою реконструкцию событий, основанную на имеющихся документах[64] и теории Власти. В рамках этой реконструкции дальнейшие действия Сталина совершенно логичны и идеально соответствуют представлениям самого Вождя о стратегии и тактике политической борьбы.

Рассмотрим ситуацию декабря 1927 года глазами человека, только что осознавшего необходимость новой социальной революции (повторим: поменять социальный статус 80 % населения — это куда большая революция, чем «скинуть царя» и «отдать заводы рабочим»).

Общепризнанной «линией партии» является продолжение «новой экономической политики» с постепенным развитием «кооперации» и неторопливыми, рассчитанными на десятилетия планами индустриализации.

Хуже того, на проходящем прямо сейчас XV съезде партии идет разгром «объединенной оппозиции», программа которой фактически и представляет собой требования «Великого перелома»:

Прямая вина группы Сталина состоит в том, что… она преуменьшала рост враждебных сил, затыкала рот тем, кто требовал правды и раскрывал ее. Сосредоточение огня налево, в то время как вся обстановка несет опасности справа, прямое потакание правым уклонам… все это ослабляет и обезоруживает рабочий класс…

25 миллионов мелких хозяйств составляют основной источник капиталистических тенденций. Выделяющаяся из этой массы кулацкая верхушка осуществляет процесс первоначального капиталистического накопления, ведя широкий подкоп под позиции социализма[65] [Троцкий, 2019].

Ближайшие «друзья» в Политбюро (Молотов, Рыков, Бухарин, см. письмо Сталина 1926 года) представляют собой типичную для олигархии временную коалицию, сложившуюся вокруг текущей «линии партии». Любые попытки ее изменить вызовут раскол, а инициатор таких изменений рискует оказаться оппозиционером.

А теперь поставьте себя на место Сталина и скажите: что делать в такой ситуации? Революция назрела, революция необходима, но понимает это пока что только один человек[66] в стране, и любые попытки открыто заявить свою позицию закончатся в лучшем случае серьезным расколом, а в худшем — отстранением от должности за примыкание к оппозиции[67].

Практик. Вот, собственно, конкретная реализация описанной выше коллизии: Сталин ситуацию понимает (может быть, и еще кто-то, но это не очевидно), но рассказать правду не может. Поскольку это лишит его возможности совершать реальные действия для преодоления проблем.

Читатель. Получается: ложь во спасение? Но ведь это опасно, верные соратники могут решить, что лидер их властной группировки не адекватен ситуации. Это же очень рискованно!

Теоретик. Теория Власти (которой, а вовсе не Сталину, посвящена наша книга) диктует в этой ситуации единственное решение: начинать политическую игру. Но если Ленин начал бы такую игру сразу и не задумываясь, то Сталину, по всей видимости, решение пойти против всех далось нелегко. По крайней мере, его просьба об отставке, озвученная на организационном Пленуме ЦК, состоявшемся сразу после XV съезда, звучит весьма эмоционально:

Уже три года прошу ЦК освободить меня от Поста Генерального Секретаря ЦК. Каждый раз мне отказывают. Я допускаю, что до сих пор раньше были условия, ставящие партию в необходимость иметь меня, как человека более или менее крутого, на посту Генсека для того, чтобы покруче вести борьбу с оппозицией. Я допускаю, что была необходимость в нашей партии, несмотря на известное письмо т. Ленина, держать меня на посту Генсека. Но теперь эти условия отпали. Никогда, кажется, оппозиция не терпела такого поражения, ибо она не только разбита, но и исключена из партии. Стало быть, теперь нет налицо тех оснований, которые можно было бы считать правильными, когда пленум отказывался уважить мою просьбу и освободить меня от обязанностей Генсека. А между тем у нас имеется указание т. Ленина, с которым мы не можем не считаться. Я допускаю, что партия могла обходить это указание до этого времени, была вынуждена к этому при известных условиях внутрипартийного развития. Но я повторяю, что эти особые условия отпали и пора, по-моему, принять к руководству указание т. Ленина. Поэтому я очень прошу освободить меня от поста Генерального Секретаря ЦК[68] [Долматов, 2018].

Мы специально привели первоначальный, еще до правки самого Сталина, текст стенограммы — в нем чувствуется, насколько сбивчиво генеральный секретарь формулирует свою просьбу, насколько «через не хочу» ее произносит. Обычно принято трактовать этот эпизод как «макиавеллевский» ход, попытку выявить (а затем уничтожить) потенциальных противников; однако в этом случае Сталин точно знал бы, что он делает, и выражался бы куда яснее. На наш взгляд, к этому моменту он еще не принял на себя всю ответственность за дальнейшую судьбу СССР и пытался как-то разделить ее с товарищами по партии.

Практик. А есть еще одна версия событий. Понимая реальность той проблемы, о которой сказал Читатель чуть выше, Сталин заранее консолидировал свою личную властную группировку, объяснив ей все опасности, с которыми ее члены могут столкнуться.

Теоретик. Практически единогласный мандат доверия (всем ЦК при одном воздержавшемся просьба Сталина была отвергнута), полученный на Пленуме, по-видимому, и стал для Вождя решающим аргументом в пользу начала собственной игры. Он окончательно убедился, что других игроков, которым можно доверить будущее СССР, в партии нет. А значит, пришла пора забирать руководство страной в свои руки.

Поставив себя на место Сталина, мы без особого труда можем составить «план кампании», которую ему предстояло осуществить. Как мы уже знаем из первой книги, работа генсека в СССР всегда заключалась в замене независимых членов Политбюро на своих выдвиженцев; так что стратегическая задача Сталина была вполне очевидна. Но тактические ходы, направленные на ее решение, во многом зависели от текущего расклада сил в Политбюро. Если бы оно состояло из одних «сталинистов», никакой игры бы и не требовалось — мнение Вождя, единогласное одобрение, «Великий перелом». Однако каким было реальное положение дел?

Практик. Напоминаю, речь идет о принципиальном изменении курса, то есть ровно той ситуации, которую мы выше описали, как единственно опасную для Сталина с точки зрения потери власти на момент до 1938 года.

Теоретик. Избранное XV съездом партии Политбюро состояло из девяти человек (Бухарин, Ворошилов, Калинин, Куйбышев, Молотов, Рыков, Рудзутак, Сталин, Томский). Воспользуемся теорией Власти, чтобы выявить среди них вероятных вассалов Сталина. Основными внешними признаками вассалов являются: 1) совместная работа с будущим сюзереном; 2) переход на вышестоящую должность, которому способствовал или мог способствовать сюзерен.

Ближе всех по этим критериям к статусу «вассала» приближается Ворошилов: познакомившись со Сталиным в 1918 году в Царицыне, он был избран в Оргбюро ЦК[69] в 1924-м, заменил Троцкого на посту наркомвоенмора (тогдашнее название наркома обороны) в 1925-м, а в 1926-м вошел в состав Политбюро.

Куйбышев, ставший впоследствии главным организаторам «сверхиндустриализации», также подходит под определение «вассала». Он познакомился со Сталиным в 1922 году, будучи избран (вместе с ним и Молотовым) одним из трех секретарей ЦК, а в 1926-м сменил умершего Дзержинского на посту председателя ВСНХ СССР.

Но уже Молотов, которого принято считать «правой рукой» Сталина, совсем не похож на вассала: в 1917 году Сталин и Каменев сместили Молотова с поста редактора «Правды», секретарем ЦК он стал в 1921-м, а Сталин только в 1922-м, и лишь в Политбюро в 1926 году Молотов мог войти по протекции Вождя.

Потенциальным вассалом Сталина выглядит скорее Рудзутак — ближайший помощник Ленина времен «дискуссии о профсоюзах»: в 1923 году он избран в Секретариат ЦК (вместо Куйбышева), с 1924-го — нарком путей сообщения (по тем временам весьма важная должность), с 1926-го — член Политбюро (в формировании которого важную роль уже играл Сталин).

Оставшиеся четыре члена Политбюро оказываются по нашей классификации самостоятельными игроками. Бухарин — «любимчик партии», редактор «Правды» с 1918 года, никак не связан со Сталиным в своей партийной карьере. Калинин — формальный глава государства (председатель ВЦИК) с 1919 года, назначенный на эту должность еще с подачи Троцкого. Рыков — непосредственный преемник Ленина на посту председателя Совнаркома, член Политбюро с ленинских же времен. Томский — член Политбюро с ленинских времен, бессменный лидер профсоюзов, никак не пересекавшийся со Сталиным.

Однако не будем забывать, что потенциальные «вассалы» были в первую очередь «старыми большевиками», для которых существовала «революционная целесообразность», но не существовало «личной преданности». Наилучшим образом это отношение выразил Троцкий, сформулировавший в ходе борьбы за власть 1928 года: «Со Сталиным против Бухарина — да, с Бухариным против Сталина — никогда». Дело здесь было не в личных симпатиях, а в трезвой оценке «политического веса».

Поэтому посмотрим, как оценивали свои отношения сами участники нашего анализа. Летом 1926-го, начиная борьбу с «зиновьевской» оппозицией, Сталин пишет письмо всем тогдашним союзникам:

Молотову, Рыкову, Бухарину и другим друзьям.

Я долго думал над вопросом о «деле Лашевича» [Сталин, Письма, 1996, с. 72–73].

Двое из трех явно названных здесь «друзей» (Рыков и Бухарин) — независимые игроки, входившие в тогдашнюю правящую коалицию. Из трех самых близких друзей через два года «другом» остался только один!

Летом 1928 года, когда борьба между Сталиным и будущей «правой оппозицией» была уже в полном разгаре, Бухарин и Сокольников так описывают расклад сил:

Среда 11/7 9 час. утра. Разговор с Сокольниковым. Изложение: дело зашло гораздо дальше, у Бухарина окончательный разрыв со Сталиным. Вопрос о снятии поставлен был конкретно: Калинин и Ворошилов изменили…

Через час (11/7, 10 ч. утра)… явился… Бухарин… Ворошилов и Калинин изменили в последний момент. Я думаю, что Сталин держит их каким-то особыми цепями. Наша задача постепенно разъяснять гибельную роль Сталина и подвести середняка цекиста к его снятию[70] [Фельштинский, 1993].

Из сказанного следует, что на каком-то из июльских заседаний Политбюро «был поставлен» вопрос о снятии Сталина с должности генерального секретаря, согласованный ранее с большинством членов Политбюро, — и лишь «измена в последний момент» Ворошилова и Калинина не позволила провести этот вопрос большинством голосов! Получается, что «правые» до последнего момента рассчитывали на Ворошилова, хотя тот по формальным признакам должен был быть стопроцентно человеком Сталина.

Отношения внутри Политбюро оставались олигархическими и после этого решающего (на наш взгляд) столкновения. В августе Сталин продолжает «подбирать ключики» к Куйбышеву:

Ни в коем случае нельзя дать Томскому (или кому-нибудь другому) «подкачать» Куйбышева или Микояна. Не можешь ли прислать письмо Томского против Куйбышева? [Большевистское руководство, 1996, с. 9]

А сторонник Сталина Орджоникидзе и в ноябре 1928 года искренне желает примирения в Политбюро:

Я тебя прямо-таки умоляю взять на себя примирение Бухарина] со Сталиным]… По-видимому, отношения между Сталиным] и Бухариным] значительно испортились, но нам надо сделать все возможное, чтобы их помирить. Это возможно… Положение неважное, но выправимое [Большевистское руководство, 1996, с. 58].

И даже летом 1931 года Сталин пишет Кагановичу о ситуации в уже полностью «сталинском» Политбюро:

5) Тяжелое впечатление производит записка т. Куйбышева и вообще все его поведение[71]. Похоже, что он убегает от работы. С другой стороны, все еще плохо ведет себя т. Орд[жоникидзе]. Последний, видимо, не отдает себе отчета в том, [что] его поведение (с заострением против т.т. Молотова, Куйбышева) ведет объективно к подтачиванию нашей руководящей группы, создает опасность ее разрушения [Большевистское руководство, 1996, с. 51].

Как видите, и проверенные «сталинские» кадры, такие как Куйбышев и Орджоникидзе, позволяли себе вольности, совершенно недопустимые для реальных вассалов. «Старые большевики», даже полностью разделявшие сталинские взгляды на пути развития СССР, все равно оставались «рыцарями-одиночками», привыкшими иметь собственное мнение. Ими нельзя было командовать, их можно было только убедить в правильности поддержки определенной линии и повести за собой. При этом следовало учитывать, что при малейшей оплошности эта самая «линия» может быть истолкована как ведущая к расколу партии и повлечь за собой окончательное поражение.

Таким образом, тактика политической борьбы диктовала Сталину крайнюю осторожность. С одной стороны, для привлечения сторонников необходимо было обозначить свою собственную позицию (индустриализацию через коллективизацию, то есть ликвидацию независимых крестьянских хозяйств). С другой стороны, эту позицию нужно было продвигать таким образом, чтобы ее невозможно было истолковать как явный «уклон»[72]. Признаки такого «уклона» должны были проявиться в ответной критике со стороны политических оппонентов.

Как видите, постоянно упоминающиеся в литературе «восточная хитрость» и «макиавеллевское коварство» Сталина были всего лишь необходимым условием победы в этой непростой политической ситуации. Любая попытка действовать прямо — «я прав, а вы все неправы» — закончилась бы быстрым и окончательным поражением.

Читатель. А я вот не понял. Получается, что у Сталина вообще не было вассалов к 1928 году? Он был волк-одиночка?

Практик. Это впечатление обманчиво и появилось лишь по той причине, что до сих пор мы ограничивались в нашем анализе только членами Политбюро. За его пределами, в своей собственной вотчине — Секретариате ЦК — Сталин располагал по меньшей мере несколькими верными людьми. К их числу относились заведующий Секретным отделом ЦК Товстуха, бывший личный секретарь Сталина Мехлис, бывшие секретари ЦК Андреев и Шверник. Скорее всего, именно Товстуха провел в начале 1928 года наиболее важную операцию — поиск компромата на колеблющихся членов Политбюро:

Благодаря новым документам мы знаем, что именно в 1928 г. в архивах департамента полиции были найдены, но не пущены в ход компрометирующие материалы на М.И. Калинина и Я.Э. Рудзутака [Хлевнюк, 2022, с. 155–156].

Как видите, наличие у Сталина собственной группировки оказалось совсем не лишним: «измена в последний момент» со стороны Калинина, возможно, была хорошо подготовлена преданными вассалами. Однако основную часть работы — заявление собственной позиции и формирование вокруг нее большинства Политбюро — предстояло проделать самому Сталину. И он приступил незамедлительно.

Теоретик. 9 января 1928 года опросом[73] Политбюро принимается решение о «поездках на места по делам хлебозаготовок» — Орджоникидзе в Сибирь, Молотова на Урал и так далее 14 января Сталин заменяет заболевшего Орджоникидзе, рассылает «Директиву ЦК ВКП(б)» с характерной формулировкой «нажать зверски на наши парторганизации», после чего 15 января выезжает в Сибирь. 18 января Сталин участвует в заседании бюро Сибкрайкома ВКП(б), обеспечивая внесение в его решения формулировки «чтобы ряд кулаков был обязательно подвергнут репрессивным мерам… (арест, судебные процессы и проч.)». Выступая[74], Сталин впервые излагает свою стратегическую платформу:

Этих мер [принудительного изъятия хлеба по государственным ценам под страхом осуждения по 107-й статье] достаточно будет для того, чтобы выправить положение в этом году… Чтобы поставить хлебозаготовки на более или менее удовлетворительную основу, нужны другие меры. Какие именно меры? Я имею в виду развертывание строительства колхозов и совхозов…

Нужно отдать себе отчет в том, что мы не сможем дальше преуспевать на базе мелкого индивидуального крестьянского хозяйства [Сталин, 1949, с. 7–8].

Обратите внимание, что позиция Сталина состояла из двух существенно разных частей: первой, сиюминутной — жестких мер (107-я статья) по срочному изъятию хлеба, и второй, долгосрочной — принципиальной ориентации на ликвидацию индивидуальных хозяйств. Такое разделение не случайно, а полностью соответствует сталинским принципам стратегии и тактики: потенциальным критикам предложена явная «мишень» в виде «возврата к продразверстке», а потенциальным сторонникам — куда менее заметная линия на «коллективизацию» сельского хозяйства.

Красная тряпка, поднятая Сталиным, срабатывает практически сразу: 6 февраля он возвращается в Москву, и на первом же заседании Политбюро (по-видимому, 9 февраля) его позиция подвергается критике:

Когда Сталин вернулся из Сибири с планами дальнейших чисток и реквизиций, он столкнулся с резкой критикой со стороны Рыкова. Тот грубо обругал Сталина и покинул заседание Политбюро. Позднее, при поддержке Томского и Калинина, Рыков добился приостановки сталинских планов [Daniels, р. 325].

В результате 13 февраля 1928 года по партии было разослано письмо за подписью Сталина, в которое был специально вписан (Бухариным) целый абзац:

Разговоры о том, что мы будто отменяем нэп, вводим продразверстку, раскулачивание и т. д., являются контрреволюционной болтовней… Нэп есть основа нашей экономической политики, и остается таковой на длительный исторический период[75] [Сталин, 1949, с. 15].

Практик. Вот типичный пример маневра. Сталин перегнул палку и резко повысил свои политические риски. При этом в Политбюро еще состоят «старые большевики», для которых на первом месте именно политические задачи. Но, как мы видели чуть выше, Сталин уже готовит новое поколение «технократов», для которых его целевые показатели (индустриализация) представляются принципиально важными.

Теоретик. Однако в целом письмо, равно как и опубликованная через два дня передовица «Правды», защищали «чрезвычайные» меры и давали рядовым коммунистам недвусмысленный сигнал:

В наших организациях, как в партийных, так и иных, народились в последнее время известные, чуждые партии, элементы, не видящие классов в деревне, не понимающие основ нашей классовой политики и пытающиеся вести работу таким образом, чтобы никого не обидеть в деревне, жить в мире с кулаком [Сталин, 1949, с. 13].

Все идет по плану: противники (Рыков, Томский, Калинин) выявлены, бдительность их усыплена уступками, можно продолжать неторопливую работу по сколачиванию пока еще не своей группировки (в Политбюро), а очередной коалиции. Следующий конфликт — между Рыковым и Молотовым по вопросам промфинплана (в ходе которого Рыков написал уже цитировавшуюся нами записку от 7 марта) — снова заканчивается компромиссом. Промфинплан утверждается в редакции Рыкова, по спорному моменту назначается отдельная комиссия. Первые «пробы сил» показывают отсутствие у Сталина даже ситуативного большинства; уверенный в своих силах (и поддержке Политбюро) Рыков инициирует «борьбу с чрезвычайщиной»:

28 марта Наркомюст РСФРС разослал на места секретный циркуляр «О судебной практике по делам о хлебозаготовках», в котором… констатировалось, что уже «конфискованное имущество крестьянского хозяйства… должно быть возвращено». Это требование распространялось даже на «кулацкие слои деревни…» [Сталин, 1949 с. 19].

На апрельском Пленуме ЦК (6-11 апреля 1928 года) «античрезвычайный» курс поддерживается большинством выступающих и входит во все резолюции:

Чрезвычайные заготовительные меры были объявлены успешными; было сказано, что они подходят к концу. Однако связанные с ними «перегибы» подверглись полному осуждению, и вся будущая политика, в том числе и «наступление на кулачество», была определена нэповским языком и, в основном, в бухаринском духе [Cohen, 1980].

Практик. Может показаться, что план срывается: и Политбюро, и ЦК выступают против сталинского курса. Однако мы помним, что «чрезвычайщина» являлась тактическим ходом, обеспечивающим выявление противников и вынуждение их к занятию политической позиции, которая может стать мишенью для критики. Теперь, когда такая политическая позиция сформирована, наступает время для стратегического наступления.

Теоретик. 28 мая 1928 года Сталин впервые откровенно озвучивает новую линию партии, причем в вотчине лидера своих противников — Институте красной профессуры (одним из профессоров которого является Бухарин):

Где выход из положения?

Есть люди, которые усматривают выход из положения в возврате к кулацкому хозяйству, в развитии и развертывании кулацкого хозяйства… Эти люди полагают, что Советская власть могла бы опереться сразу на два противоположных класса — на класс кулаков… и на класс рабочих…

1) Выход состоит, прежде всего, в том, чтобы перейти от мелких, отсталых и распыленных крестьянских хозяйств к объединенным, крупным, общественным хозяйствам, снабженным машинами, вооруженным данными науки и способным произвести наибольшее количество товарного хлеба [Сталин, 1949, с. 87–88].

Открытым текстом сказано, кто для Сталина является «своим» — сторонники «крупных общественных хозяйств», а кто — чужим («есть люди…»). Всем имеющим уши становится ясно, что в верхах обозначился очередной раскол, и лишь вопрос времени, когда не названные по фамилиям, но точно обозначенные по своей политической позиции большевики окажутся очередными «оппозиционерами».

Теперь колеблющимся партийным олигархам приходится выбирать не между Молотовым и Рыковым, не между Сталиным и Бухариным, а между «классом рабочих» и «классом кулаков». Не правда ли, существенная разница?

Практик. А есть и еще одно обстоятельство. Крестьяне кулаков ненавидят со времен столыпинской реформы (с которой и 20 лет не прошло). Напомню, что Столыпин хотел создать внутренний рынок машиностроения, без которого развития страны быть не могло. Он сделал ставку на крупное частное землевладение и проиграл, поскольку «крепкие хозяева» («кулаки») вместо того, чтобы брать кредиты и покупать технику, начали сверхэксплуатацию (через ростовщичество) своих соседей. За что и получили название «мироеды».

В общем, реализовать план Столыпина не удалось. Но задачу создания машиностроения это не отменяло, мы это уже чуть выше отмечали. План Сталина был альтернативным решением этой принципиальной для нашей страны задачи. Сегодня мы можем сказать, что, в отличие от Столыпина, Сталин свою программу завершил успешно. Но на тот исторический момент, который мы описываем, этого, конечно, никто не знал. Зато все сразу поняли, что от «любви к кулакам» до «поддержки политики Столыпина» даже не шаг, а полшага. А в 1928 году это безальтернативная политическая смерть.

Теоретик. Меньше, чем через месяц новая тактика Сталина проходит боевое крещение. 15 июня заместитель наркома финансов, старый большевик (с 1898 года) Моисей Фрумкин пишет[76] письмо «Всем членам и кандидатам Политбюро и т. Бауману» с критикой «чрезвычайщины»:

На заседании Уральского обкома в присутствии 30–40 товарищей т. Молотов формулировал отношение к деревне так: «Надо ударить по кулаку так, чтобы перед нами вытянулся середняк»…

«Показательный урок» дал определенный результат: «союзник»-середняк повернулся к нам спиной… Всякий стимул улучшения хозяйства, увеличения живого и мертвого инвентаря, продуктивного скота парализуется опасением быть зачисленным в кулаки[77] [Письмо М.И. Фрумкина, 1928].

Первоначально предполагалось (Бухарин упоминал какую-то «руководящую группу») провести после рассылки письма специальное заседание Политбюро. Однако теперь, когда у Сталина имелась выгодная политическая позиция, имело смысл озвучить ее до заседания. Поэтому 20 июня Вождь пишет свой (безо всякого Политбюро) ответ Фрумкину, в котором выносит политический вердикт:

На самом деле письмо Фрумкина является ходатайством за облегчение кулака, ходатайством за отмену ограничений в отношении кулака [Сталин, 1949, с. 124–126].

Вместо обсуждения письма Фрумкина на заседании Политбюро 25 июня был вынесен лишь вопрос о нарушении Сталиным решения по коллективному ответу. Бухарину[78] пришлось настоять на проведении отдельно заседания для подготовки резолюции по хлебозаготовкам к открывающемуся в июне Пленуму ЦК. Именно в ходе этого заседания и разыгралась уже описанная выше «дикая сцена». Бухарин вдрызг разругался со Сталиным, ушел, хлопнув дверью… но лишь для того, чтобы вернуться и согласиться на очередной компромисс. Сталин позволил ему подготовить 20-страничный проект резолюции, с которым согласился на 9/10.

Можно было соглашаться и на 10/10 — ведь из столь обширных документов всегда можно выхватить нужную фразу и подверстать ее к нужным оргвыводам. Вопрос о Власти решался исключительно внутри Политбюро, и последние столкновения продемонстрировали, что по острым вопросам противникам Сталина не удается собрать большинство.

Практик. Вот вопрос. Фрумкин был расстрелян в 1938 году (за антисоветскую деятельность), реабилитирован в 1956-м. А если бы Бухарин (или кто там еще это сделал?) не уговорил его написать соответствующее письмо, какова была бы его судьба? Не вызывает сомнений, что Фрумкин входил во властную группировку, верховным сюзереном которой был Бухарин, не вызывает сомнений, что именно по этой причине он стал жертвой. Но вот вопрос: можно ли считать его невинной жертвой? Бухарин-то реально хотел заменить политический план Сталина, что, почти наверняка, привело бы к крушению нашей страны. Я не хочу сейчас давать свой ответ на этот вопрос, но призываю всех, кто читает эти строки, подумать на эту тему. Когда вы делаете шаг во Власть, это почти всегда дорога, у которой нет обратного пути.

Читатель. А я правильно понимаю, что сегодня «Фрумкиным» мог бы стать и Кудрин, и Силуанов, и Дворкович, и даже Улюкаев? И, возможно, даже станут…

Теоретик. А вы, уважаемый Читатель, считаете, что со времен шумеров до правления Путина было одно, а теперь оно взяло и изменилось? Так не бывает!

Читатель. Ну вот, получается, вы меня пугаете? Столько времени рассказывали, как круто попасть во власть… А теперь…

Практик. А я не пугаю, я просто напоминаю об ответственности. Никогда не нужно о ней забывать.

Теоретик. Мы не знаем точно, в какой день между 27 июня и 11 июля произошло еще одно, решающее заседание Политбюро. На нем Бухарин и его союзники «поставили вопрос» об отставке Сталина и вновь не смогли собрать нужное число голосов («Ворошилов и Калинин изменили в последний момент», можно предположить, что «за» были Бухарин, Рыков и Томский, Рудзутак выжидал, а решающего стороннего голоса — Ворошилова или Калинина — так и не последовало). Сталинская коалиция, при всей ее рыхлости и ненадежности, оказалась сильнее, и существенную роль в этой победе сыграла правильно выбранная «политическая формула»:

1) В общем, впечатление скорее обреченности… не безнадежны ли наши дела… 7) Дискуссию нам начинать нельзя… Мы скажем: вот человек, который довел страну до голода и гибели. А он — они защищают кулаков и нэпманов [Фельштинский, 1993].

Собственно, сама встреча Бухарина с Каменевым, благодаря которой мы теперь знаем эти подробности, говорила о полном отчаянии, охватившем «любимчика партии». Искать поддержки у давних противников, лишившихся всякого влияния и несших на себе клеймо «оппозиционеров», не имело никакого политического смысла. Но больше Бухарин вообще ничего не мог сделать.

Практик. К слову, когда я учился в школе, меня всегда поражало, что заставило Бухарина пойти к людям, которых он фактически уничтожил в рамках политической борьбы буквально за пару лет до того. Вот теперь у нас есть ответ: это был последний шанс Бухарина зацепиться за Власть. Но уже путем уничтожения Сталина, давайте смотреть правде в глаза!

Читатель. Что же получается: когда Сталин послал Бухарина в командировку во Францию незадолго до ареста, это был акт выдающегося гуманизма? Благодарность за 1925 год? А зачем тогда Бухарин вернулся? Он что, такой идиот? Но он же человек Власти, должен был понимать!

Практик. Ну, тут можно только гадать. Его молодая жена с маленьким сыном осталась в СССР, и он не мог не понимать, что с ними может быть, если он останется невозвращенцем. А то, что его пустили во Францию, он мог рассматривать как прощение предательства (с учетом его ключевого участия в ликвидации группы Зиновьева-Каменева). В общем, тут сложно сказать, история не имеет сослагательного наклонения. Ну и потом — если простили, могли вернуть во Власть, а на Западе шансов не было никаких. Так что жажда Власти перевесила.

Теоретик. Возможно, радость от достигнутой практически в равной борьбе победы (напомним, для смещения Сталина противникам не хватило одного голоса) выплеснулась в редкую для Сталина откровенность:

Несколько позже, уже в 1928 году, меня поразил такой разговор. Не только меня, но и Орджоникидзе, и Кирова. Мы были вечером на даче у Сталина в Зубалово, ужинали. Ночью возвращались обратно в город. Машина была открытая, Сталин сидел рядом с шофером, а мы с Серго и Кировым сзади на одном сидении.

Вдруг ни с того ни с сего в присутствии шофера Сталин говорит: «Вот вы сейчас высоко цените Рыкова, Томского, Бухарина, считаете их чуть ли не незаменимыми людьми. А вскоре вместо них поставим вас, и вы лучше будете работать» [Микоян, 2014].

Практик. Для Сталина этот вывод очевиден: Рыков, Томский и Бухарин в этой ситуации не работали, а играли в борьбу за Власть. Сталин уже понимал, что он выиграл и нужно переходить, собственно, к работе — то есть коллективизации и индустриализации. Политическая игра завершилась победой Сталина с его линией, и нужно было реализовывать эту линию (напомню, объективно обоснованную), а не заниматься политическими игрищами.

Теоретик. Фактически к и июля 1928 года «борьба» между Сталиным и его противниками была закончена[79]. Дальнейшие события представляют собой (выражаясь шахматным языком) «реализацию явного преимущества», планомерное додавливание противника. В июле, на конгрессе Коминтерна, сторонник Сталина Ломинадзе упоминает в своем выступлении «правый уклон» (термин, ранее использовавшийся «объединенной оппозицией»; но теперь уже можно). В том же июле один из сотрудников «Правды», товарищ Попов-Дубовский, пишет Молотову о «невозможном положении», создавшемся в газете; на просьбу Бухарина уточнить, что имеется в виду, он отвечает так:

…Та же история произошла и с колхозами-совхозами. И здесь директивы ЦК встретили глухое сопротивление: с одной стороны, статьи о пользе колхозов (каковая всем известна), с другой — прикрытая кампания наперерез, «защищавшая» единоличника-середняка и создавшая впечатление, будто бы ЦК выдвинул курс на колхозы-совхозы вместо политики помощи середняку и бедняку-единоличнику. Удивительно ли, что «письмо» тов. Фрумкина, этот не только панический, но, на мой взгляд, малопартийный документ, встречает здесь к себе известное внимание [Из стенограммы апрельского объединенного пленума, 1929].

Мы не поленились привести столь длинную цитату, поскольку она ясно показывает уровень «обвинений», достаточных в те годы для принятия решений по кадровым вопросам. Разумеется, «сигнал» Попова-Дубовского был тут же рассмотрен на уровне Секретариата ЦК, и уже в августе сторонников Бухарина Астрова и Слепкова отстранили от работы. Им на смену были назначены сторонники Сталина, перехватившие контроль над газетой и сделавшие должность Бухарина, все еще числящегося главным редактором, чисто номинальной.

Ответная реакция Бухарина поражает разве что политической слепотой: в ходе совершенно явной борьбы за Власть с последовательным истреблением людей одной группировки, он по-прежнему пытается обсуждать деловые и личные вопросы:

Коба, я пишу тебе, а не говорю, так как мне и слишком тяжело говорить, и — боюсь — ты не будешь слушать до конца… Я думаю, что нам нужно было бы обдумать целый план… мы ни разу, даже в самой узкой среде… не обсуждали общих вопросов политики… мы и вся партия не имеем никакого целостного плана…

Началась систематическая кампания против меня… Кончим конгресс и (и китайские тезисы]) и я буду готов уйти куда угодно без всяких драк, без всякого шума и без всякой борьбы [Большевистское руководство, 1996, с. 38–39].

Несмотря на поражение по всем фронтам, Бухарин так ничего и не понял. Времена олигархического Политбюро, в котором каждый «знатный большевик» был востребован как потенциальный участник будущих коалиций, закончились. Отныне СССР правило монархическое Политбюро, состоявшее из идейных или вынужденных сторонников генерального секретаря.

Подведем итог. Структурный экономический кризис 1927–1928 годов в СССР создал объективные (реальные проблемы с обеспечением обороноспособности страны) и субъективные (разные концепции экономического развития) предпосылки для серьезного внутриэлитного конфликта. Устройство Власти в СССР, представлявшее собой вырождающуюся олигархию «знатных большевиков», обусловило развитие этого конфликта по линии формирования двух коалиций, одна из которых должна была трансформироваться во властную группировку будущего монарха.

Практик. Не забудем, что выведенные из Власти в 1925–1926 годах Троцкий и Зиновьев вполне себе строили монархическую конструкцию (есть опыт работы Зиновьева и в Коминтерне, и в Ленинградской партийной организации). Так что на самом деле, я думаю, проигравшая в 1927–1928 годах команда тоже выдвинула бы единого лидера. Но на первом этапе такового у них не оказалось, а потом стало поздно. Возможно, им мог бы стать Угланов, но он слишком сильно помог Сталину в 1925 году (без него свалить Зиновьева и Каменева не удалось бы), и был все-таки для «старых большевиков» человеком «второго круга».

Его погубила приверженность Бухарину, хотя, скорее всего, 1930-е годы он уже стал жертвой обычной аппаратной конкуренции. В любом случае, по итогам этой истории мы можем повторить принципиальный вывод: во Власть играют коллективные структуры, властные группировки, и если даже очень сильная на первом этапе команда столкнется с такой группировкой, но не сможет консолидироваться под единым началом, то с большой вероятностью проиграет.

Теоретик. В общем, победу одержала коалиция, лидер которой по максимуму использовал имевшиеся в его распоряжении ресурсы: 1) собственную властную группировку; 2) союзных и колеблющихся олигархов; 3) умение выработать правильную стратегию и тактику, а также соответствующие политические формулировки. В конечном счете победу коалиции обеспечила негласная, но мощная поддержка со стороны большей части элиты. Но даже при значительном превосходстве в ресурсах и выдающихся способностях лидера эта коалиция в один из (а может быть, и не в один) моментов была на волосок от поражения.

Кризисы, о которых мы пишем, — это ситуации полной неопределенности, в которых каждый игрок получает свой шанс на успех. Поэтому какими бы превосходящими ни казались Вам ресурсы той или иной коалиции, помните: исход борьбы во многом зависит от удачи, а удача благосклонна к тем, кто сам себе помогает. Помогает прежде всего правильным выбором цели и точным пониманием, какие политические лозунги позволят привлечь на свою сторону элиту в целом.

ГЛАВА 3

ОБ АРИСТОКРАТИИ

Теоретик. Здесь мы сделаем серьезное отступление к «Лестнице в небо». Первые два кейса, особенно второй, сталинский, очень хорошо продемонстрировали отличие олигархической системы от монархической. И, как мы уже отмечали в первой книге, из них четко следует, что если речь идет о решении конкретной сверхзадачи, то монархический вариант более эффективен.

При этом мы довольно много говорили о взаимоотношениях людей Власти в рамках монархической системы, а вот аналогичные особенности системы олигархической специально не оговаривали. Вместе с тем взаимоотношений людей Власти в рамках именно этой системы как раз таки касаются следующие кейсы (Рузвельт — Кеннеди — Никсон). А потому я предлагаю, как и в начале книги, предоставить слово Практику, тем более что и у Читателя в рамках предыдущих кейсов возникло много вопросов именно о мотивах поведения участников.

Читатель. Чистая правда. Вы много писали об ответственности и преданности сюзерену, но как в такой ситуации можно говорить об идейности и/или преданности той или иной идеологии? Тут или сюзерен, или базовые принципы…

Практик. А вот давайте поговорим об аристократии!

Читатель. Где вы в СССР видели аристократию?

Теоретик. А вам не приходило в голову, что Сталин, после победы над олигархией «старых большевиков» в конце 1930-х начал строить собственную, советскую аристократию? Потому что олигархия без правил и традиций быстро превращается в банку с пауками. А удобнее всего говорить об аристократии на примерах феодализма Средних веков, поскольку она хорошо описана в исторических романах, которые, в общем-то, читали все.

Практик. Ну или про которые многие слышали. Так что переходим к изучению аристократии. Начнем мы с одного достаточно современного примера, причем имеющего частичное отношение к одному из авторов этой книги.

Когда Михаил Хазин поругался с Олегом Григорьевым, то их общие друзья много раз спрашивали, в чем, собственно, причина.

Читатель. Интересно, Сергей Щеглов тоже спрашивал?

Теоретик. Нет. Щеглов — человеконенавистник, следовательно, вопрос, почему люди перестали общаться, для него никогда не был актуален. Ему всегда было интересно, почему они общаться начали!

Практик. Ну ладно, пошутили и хватит. Ответ Хазина на этот вопрос очень интересен и явно носит дидактический оттенок. Он сказал: «Просто у Олега — мания величия, которая выражается в том, что он хочет получить Нобелевскую премию (ну то есть премию памяти Нобеля). И конкуренты на этом поле ему не нужны». Разумеется, Хазин тут же получил еще один вопрос о том, нет ли мании величия у него самого. И ответил, что его мания величия настоящая — которая выражается в том, что он еще не решил, достоин ли комитет, выдающий премии, рассматривать его кандидатуру.

Если взглянуть на эту ситуацию с философской точки зрения, то мы увидим примерно следующее: Олег Григорьев обозначил свою цену на соответствующем рынке. Да, она высока, но это — цена. Несколько упрощенно (чтобы уж точно всем было понятно) можно эту же конструкцию обозначить так: есть женщины, которые играют роль «снежной королевы». Они могут иметь нескольких любовников, но каждый из них будет четко понимать, что его выбрали не просто так и что никто статус «его дамы» не нарушит. А есть женщины, которые просто обозначают свою цену. Она может быть очень велика (и тогда те, кто ее не потянул, сильно расстроятся), но она — есть. И любой человек, который сегодня такую женщину купил, должен понимать, что завтра (а быть может, уже вчера) ее кто-нибудь перекупит.

Читатель. А я читал исторический анекдот про Бернарда Шоу и английскую королеву, якобы как-то раз он опубликовал эссе, в котором утверждал, что дамы высшего общества отличаются от продажных женщин разве что ценой, которую мужчинам нужно платить за обладание ими. Когда эта дерзость дошла до королевы, она решила публично поставить наглеца на место. Шоу был приглашен на прием в королевский дворец, где между ним и ее величеством произошел следующий разговор:

— Это правда, что вы считаете, будто все без исключения женщины продаются? — спросила драматурга королева.

— Правда, — ответил Шоу.

— Сколько же тогда, по-вашему, должна стоить королева Англии?

— Ну, фунта два или три.

— Так мало?! — гневно воскликнула королева.

— Ну вот, ваше величество, вы уже и торгуетесь… — улыбнулся Шоу.

Практик. Да, здесь в принципе про то же, только в другой форме. Ну и, разумеется, эта байка показывает, что, во-первых, Шоу не очень разбирался в женщинах (с которыми, по правде говоря, общался мало), а во-вторых, уж точно не был аристократом. Почему?

А потому, что (и это как раз та мысль, ради которой написана глава) аристократия (в проектном смысле, то есть не графы и бароны, а наследственная элита глобального проекта) точно знает, что служит «проекту»! Поэтому купить ее нельзя! Никак! Возвращаясь к примеру Шоу: я знаю и «снежных королев», и альтернативных им женщин, которые в лучшем случае (откровенную проституцию мы не рассматриваем) проходят по разделу типовых театральных персонажей как «субретки» (разбитные служанки), и могу сказать, что возможности и права первых в отношении большинства других людей на порядок выше. Аристократы имеют право на вход в аристократические салоны не по происхождению, а по тому, что четко понимают чувство долга. Шоу, кстати, типовая обслуга аристократии, он это знал и постоянно обыгрывал — знал свое место. В общем, noblesse oblige («положение обязывает»).

Теоретик. Да, такой подход подчас создает серьезные проблемы, поскольку во многих радостях жизни приходится себе отказывать. Но зато остается самое главное право — право на игру. Ведь если окружающие понимают, что ты не продаешься, это значит, что тебя можно рассматривать как партнера и/или самостоятельного игрока. А если продаешься, пусть и за очень высокую цену, то рано или поздно тебя купят — а значит, играть с тобой никакого смысла нет, это нужно делать с тем, кто тебя купил.

Практик. Собственно, к чему я это все… А к тому, что разрушение инфраструктуры «Западного» глобального проекта, которое происходит прямо у нас на глазах, резко расширяет состав проектной аристократии. И появляется возможность в нее войти. То есть — обеспечить себе и своим потомкам чрезвычайно большие возможности и перспективы. «Где тут у вас в графы записывают?»

Читатель. Ну вот, вы опять мне объясняете, что мы тут не дурака валяем!

Теоретик. Ну, мы надеемся, что это вы уже давно поняли. Просто хотим лишний раз напомнить, что масштабу задачи нужно соответствовать. И мы сейчас учим не только вас, уважаемый Читатель, мы учим всех, кто держит в руках эту книгу. И каждого мы тащим в (потенциальную) аристократию, элиту. Другое дело, что получится не у всех.

Читатель. А что нужно сделать, чтобы получилось?

Практик. Я думал на эту тему и в какой-то момент понял, что, судя по всему, умение «не продаваться» врожденное. Или, как сказала недавно одна моя знакомая, «относится к заводским настройкам». То есть девушка или умеет себя вести как «снежная королева», или, как ни бейся, все равно сваливается в субретку. К мужчинам это относится даже в большей степени, поскольку для женщины грехопадение обычно сводится ко вполне конкретному поступку, который обществом не очень поощряется, а потому самой женщиной отслеживается, а вот мужчины могут даже не понять, что это самое грехопадение состоялось.

Но если вы собираетесь играть в игру (а аристократы [элита] всегда играют в игры), то возможность «упасть во грех» вам обязательно предоставится (желающим рекомендую посмотреть блестящий советский фильм 1980 года по пьесе О. Уайлда «Идеальный муж» с Ю. Яковлевым и Э. Марцевичем в главных ролях). И в результате вы станете чьим-то агентом, что почти наверняка ведет к выбыванию из элиты (а то и из свободной жизни, если ваш вербовщик или, грубее, сутенер, представляет собой реального врага государства). В упомянутом фильме у главного героя нашелся друг, который взял проблемы на себя и их решил. Но далеко не у всех есть такой друг и далеко не всегда ему можно объяснить, почему он должен заниматься твоими проблемами.

Теоретик. В общем, как всегда, в соответствии с общей теорией Власти. Сейчас будут открываться карьерные двери. Вы можете остаться на месте — двери закроются, и вы всю жизнь не сможете простить себе, что не сделали шаг. Но если шаг сделан, двери все равно закрываются — и вы оказываетесь на арене со львами. И если это львы из элиты, а вы по характеру субретка (любого пола), то вас гарантированно сожрут. Даже не подавятся. И — каждый выбирает для себя.

Читатель. Уж простите, не могу удержаться, чтобы не задать вопрос! А как именно сожрут? В чем этот процесс заключается, можно ли отбиться, можно ли вернуться в игру, если однажды тебя уже сожрали?

Практик. Хорошие вопросы, давайте попробуем ответить. В частности, понять, можно ли «начать новую жизнь», забыв предыдущие ошибки.

Прежде всего нужно пояснить один момент из сказанного ранее. Почему в элите такие жесткие правила? А дело в том, что большое количество ресурсов, находящихся в руках практически каждого члена элиты (да хотя бы возможность просто поговорить со многими не совсем доступными людьми), создает для них самих угрозу. Поскольку всегда есть желающие «развести» члена элиты на то, чтобы он бесплатно (и частно с негативными для себя последствиями) этими ресурсами поделился.

По этой причине любая элитная группировка (даже на уровне профкома крупного предприятия или «кружка» жен мелких хозяйственников) начинает создавать барьеры для проникновения в свой круг. Эти барьеры могут быть чисто внутренними, могут использовать внешние ресурсы (любая барышня, которая завела себе мальчика «из хорошей семьи», практически неминуемо столкнется с тем, что ее предыдущая жизнь будет вывернута наизнанку). Как работают службы безопасности олигархов — все и так знают (хотя бы на примере Ходорковского[80]). Но цель одна — максимальная безопасность.

И, кстати, именно по этой же причине жены олигархов часто переходят от одного к другому: дело не в том, что они самые красивые и умные, дело в том, что они проверены на предмет понимания «правил игры» и отсутствия зацепок для вербовочных подходов. А если в этот круг случайно попадет девочка неопытная (ну, скажем, она очень понравилась «серьезному» мальчику, и он ее в круг своих друзей ввел), то может оказаться, что она пообвыкнет и начнет просто общаться, а потом ей понравится какой-нибудь мальчик на стороне — а она-то не знает, что, прежде чем заводить роман, нужно спросить у знающих людей, можно ли гулять именно с этим… А дальше ее довольно легко разводят и раскручивают…

Как написано в «Лестнице в небо»: «Если ты не спишь со свой секретаршей, то с ней спит кто-то другой, и это создает серьезные проблемы с точки зрения утечки информации».

А теперь представьте, что у этой секретарши не совсем правильный моральный облик и к ней пришел симпатичный молодой человек, который просит оказать ему политическое содействие (через начальство) и готов за это платить? Живыми деньгами. Или тем, что секретарша считает любовью. С точки зрения негласных правил она должна согласовать этот контакт с руководителем и поступать так, как скажут. В том числе передать деньги по назначению. Или отказаться от любви. А если ей очень хочется?

Она ложится с этим парнем в койку и/или берет у него деньги. А на естественный вопрос со стороны руководства, откуда деньги (скрыть большую сумму практически невозможно), честно отвечает: «Любовник подарил».

Теоретик. Обращаю внимание: постель тут нужна не для получения денег, там все конкретно и однозначно. Она нужна для того, чтобы «легализовать» ситуацию в глазах начальства! Но теперь «любовник» имеет право требовать, и как именно он эту ситуацию использует — большой вопрос… Не говоря уже о том, что политическая «крыша» обычно нужна не совсем безупречным людям. Хотя бывают и исключения.

Практик. Я с такими ситуациями сталкивался в жизни неоднократно. Вариаций у них колоссальное количество, но все сводятся к одному и тому же: если ты попал в политическую корпорацию (вышел на арену со львами), то единственный твой шанс — следовать правилам (которые нужно выучить как «Отче наш») и в случае непоняток обращаться к своим наставникам. А их не быть не может, поскольку выход на серьезную арену всегда происходит исключительно через проводников. Которые, собственно, и открывают те двери, о которых говорится в первой книге.

Читатель. Как у вас все цинично…

Практик. Зато жизненно. И теперь можно поговорить о том, как съедают. Для этого есть несколько механизмов, но все они сводятся к одному: ваши враги и/или партнеры высказывают свое крайнее недовольство появлением такого нового игрока. Выглядит это примерно так: вы нашли нового человека, которого постепенно пытаетесь ввести в свое общество (это может быть новый сотрудник, новая подружка, жених дочери или еще кто-нибудь, кто прошел первый круг вашей личной безопасности). И вдруг друзья или партнеры говорят вам, что видеть его категорически не хотят.

У друзей вы вправе прямо спросить, в чем дело. Ответов может быть много (у него плохие родственники, он совершил некие неблаговидные поступки в прошлом, он совершает их в настоящем, например, вы его привели как жениха дочери на приличную тусовку, а он тут же начал охмурять дочку самого богатого участника встречи и так далее), но могут ничего конкретного и не сказать. В любом случае вы понимаете, что если продолжите свои попытки (например, дочка его очень любит), то это будут уже не столько его, сколько ваши личные проблемы. Подчас вполне себе финансовые.

Из детства я помню, как папа (когда у нас дома собирались большие компании) иногда говорил друзьям, которые приводили новых людей, что во второй раз такого-то человека приводить не стоит. К слову, одним из таких людей (это происходило в далекие 1970-е) был небезызвестный сейчас Березовский. И ведь это вполне безобидная ситуация. А если вопрос идет о реальной безопасности? В аристократической среде к таким вопросам относятся очень щепетильно.

Приведенный пример как раз очень доброжелательный и к тому, кто привел сомнительного человека (то есть открыл ему карьерные двери), и к самому неприятному гостю. Если тебя куда-то не зовут, это повод подумать и сделать выводы. А вот если выводы не сделаны, то претензии накапливаются и появляется мнение.

Теоретик. Была такая замечательная советская фраза (на самом деле совершенно универсальная): «Есть мнение». И вот с этим мнением бороться крайне сложно, почти невозможно. Потому что оно не опирается на аргументы, просто «все знают». И человек, о котором такое мнение складывается, с арены вылетает, хорошо если без серьезных последствий.

Практик. Бывают и более жесткие варианты. Например, ваш конкурент в рамках властной группировки (например, другой вассал вашего сюзерена или, что хуже, конкурент вашего сюзерена) вытаскивает на широкое обозрение прегрешения вашего «протеже», причем в максимально неприглядном виде, и подает это как вашу персональную, вредительскую для всей организации, деятельность. Примеры может привести каждый, тут даже особой фантазии не нужно. Если совсем просто: вы взяли себе нового помощника, а у него двоюродный брат, с которым он по телефону каждый день разговаривает, работает в конкурентной организации, и вам предъявляют распечатки… Тут уж начинаются разборки и еще не факт, что вы из них выкрутитесь без серьезных для себя потерь.

Ну и третий вариант, совсем плохой. Вы привели нового сотрудника в тусовку, он всем показался привлекательным и интересным, а его через несколько месяцев арестовывают, потому что выясняется, что у него был любовник (ну да, сейчас не принято придираться к лицам с нетрадиционной ориентацией), который являлся членом оргпреступной группировки. И сейчас этого вашего сотрудника «колют» неизвестные следователи, причем, весьма возможно, задают ему крайне неудобные вопросы о деятельности вашей организации. Что скажут на это ваши руководители и партнеры?

Вариантов таких можно привести массу (это мы еще оставляем за скобками банальный вариант, когда вы просто присвоили общие деньги), но результат для самого «нового» участника группы (или, иначе, нового участника, который вышел на арену) самый печальный. Поскольку во Власти всегда и везде ну очень не любят людей, которые подставляют своих сюзеренов (которые их и ввели во властные круги). Собственно, с точки зрения Власти это вообще единственное преступление, которое не прощается почти никогда. А без нового сюзерена выйти на арену практически невозможно. И вот тут мы как раз и переходим ко второму вопросу: а можно ли после всего содеянного выйти на арену снова или найти другую арену. Ответ — да. Но способов всего два.

Первый — «купить» себе нового сюзерена. Скажем, телом (красивая женщина может удачно выйти замуж, даже если у нее была не самая красивая история) или деньгами (например, вы получили большое наследство). И начать «новую жизнь». Кстати, этот вариант работает и при первом выходе на арену, только для повторного выхода цена будет намного выше. Но при этом новый сюзерен (старый в такой ситуации обычно отказывается, хотя, конечно, бывают и исключения) берет на себя все сопутствующие издержки. В том числе объясняет своей властной группировке, откуда у его нового вассала появились деньги. И бывает так, что в результате ему становятся недоступны многочисленные тусовки и возможности, которые раньше казались нормой. Подчас навсегда. То есть он должен адекватно понимать, на что идет, чем он жертвует и что за это получает.

Понимает он далеко не всегда (разводки — неизбежный спутник таких игр). Поэтому либо неудачливого сюзерена пытаются вразумить родственники, друзья или служба безопасности, либо, рано или поздно, он понимает все сам. И вот тогда претендент на повторный вход на властную арену может быть просто отвергнут. Например, потенциальный жених вдруг, без особого внешнего повода, начинает ограничивать контакт с потенциальной невестой, а затем и вовсе разрывает эту связь без какой-либо компенсации. А несостоявшейся невесте (или несостоявшемуся партнеру) остается делать вид (для окружающих), что она ничего не поняла.

И вот тут для претендента на повторное вхождение во власть начинаются совсем печальные времена, поскольку компенсировать амбиции уже нечем (а люди без амбиций во властные игры, как правило, не играют, ибо «политика — дело грязное»). Ну или остается вариант «покупки» все новых и новых сюзеренов, однако все более и более низкого качества.

К слову, 1990-е годы многими воспринимались настолько негативно, потому что в связи с разрушением устойчивых социальных страт у широкого круга «кидал» появились возможности не то что для второго, но и для третьего, четвертого и так далее входов во властные группировки. Некоторые на этом даже большие деньги заработали. Но сейчас все возвращается «на круги своя» и у профессиональных политических «кидальщиков» начинаются серьезные проблемы.

Читатель. А второй вариант?

Практик. Второй вариант — «перебить» уже упомянутое «мнение». Это вариант крайне тяжелый, поскольку, как я уже говорил, «мнение» основано не на фактах, а только на ощущениях. И единственный способ его перебить — напомнить всем реальные факты собственного грехопадения, компенсировать пострадавшим (в том числе прежнему сюзерену) понесенные убытки и доказать, что ситуация не повторится.

На Руси считалось, что отсидка в тюрьме списывает старые грехи, но сегодня это уже не так. Кстати, сам прежний сюзерен, может, и не хочет ничего, но главное тут общественное мнение: оно должно признать, что убыток компенсирован. И вот в этом случае репутация может быть не просто восстановлена, она может стать лучше, чем была, поскольку далеко не каждый способен признать свою вину. И такая способность в обществе уважается.

Беда в том, что выстроить правильную подачу собственных ошибок — это отдельное особое искусство. Разыгрывать такую карту сложно, ибо есть высокий риск совершить серьезные и зачастую уже непоправимые ошибки. А вот если по этому пути не пойти — старые грехи все равно всплывут рано или поздно, однако существует вероятность, что в усеченном виде.

Читатель. Львы ошибок не прощают… Но как все-таки быть с теми, кто агрессивно возражает против подобного подхода? Говорит, что такая гадостная иерархически-родоплеменная система не должна существовать вообще! Потому что она неправильна, аморальна и омерзительна! И любой нормальный, образованный, достойный человек должен ее с негодованием отметать!

Практик. Ну на это есть простой ответ, приведенный в «Лестнице в небо», и он по сути исчерпывает тему. Поскольку в истории других моделей Власти попросту не было. Так что нечего огород городить! Вы, кстати, помните его?

Читатель. Помню, конечно. Речь там шла о том, что обывателя (ну или интеллигента) отличает от человека Власти категорическое нежелание принимать на себя ответственность.

Практик. Совершенно верно. А тем, кто считает, что он самый умный (и 5 000 лет истории ему не указ), мы предлагаем придумать собственную модель. И все-таки логика элиты (аристократии) требует некоторых уточнений, и для пояснения этого момента расскажу некую историю, которую услышал на заседании комитета комсомола Института физической химии АН СССР, членом которого я когда-то был…

В 1950-е (сама история была рассказана году в 1985-м) работал в этом институте уважаемый заведующий отделом. Он был хорошим ученым, уважаемым профессором, но к своим обязанностям руководителя относился несколько свысока, считая, что это ниже его достоинства. Соответственно, все время попадал в разные дурацкие ситуации, поскольку его регулярно разводили разные сомнительные личности. У него была пожилая жена и (в институте) любовница — женщина уже за 40, серьезного нрава, мужа у нее после войны не было.

И вдруг заведующий отделом неожиданно разводится с женой и женится на своей аспирантке. Начинаются разные проблемы как с детьми, так и с разделом имущества. Возмущенная любовница, чтобы помочь бывшей жене ученого, пишет письмо в партком, в котором просит воздействовать на члена партии, чтобы он, под давлением алчной молодой жены, не разрушал жизнь семьи старой. Партком собирается, происходит большой скандал, профессор помирает от инфаркта. Старая жена с любовницей под ручку стоят на похоронах, молодая жена не получает ничего. Хеппи-энд.

С точки зрения устойчивой группы, которая крутилась вокруг этого профессора, был сделан абсолютно правильный выбор. Больше всех потеряла, кстати, как раз любовница (поскольку профессор перестал делать ей подарки), но внутренняя устойчивость системы была сохранена. Квартиры остались в семье, аспиранты перешли к новому завкафедрой и новому завотделом (оба были старыми учениками покойного) — мир восстановлен, молодая невеста-аспирантка удалена. И, что главное, у всех наблюдателей сложилось не только уважительное отношение к Системе (которая наказала порок), но и понимание, что так просто в нее не проникнешь!

А вот профессор понес заслуженное наказание, поскольку не удосужился понять, что любой руководитель должен создать вокруг себя устойчивый социум и не допускать, чтобы алчные и аморальные персонажи извне нарушали мир, в котором крутятся десятки людей. Истории про то, что бывает с кафедрами и отделами, которыми начинают фактически руководить такие молодые жены, я уж рассказывать не буду. Сплетни, интриги, доносы, молодые любовники молодой жены и прочее и прочее…

Читатель. Есть у меня гипотеза, что таких историй в мире было очень много…

Теоретик. Это, как понятно, пример для рафинированных интеллигентов, которым не нравится описанная в предыдущих текстах система и ее механизмы защиты. Еще раз повторю — если у Системы нет защиты, она очень быстро разрушается.

Практик. А вот еще один пример. Я учился в математической школе, затем учил детей в математических школах и точно знаю, что если нет жесткого и зачастую «противного» директора, никакие гениальные учителя и соратники-студенты ничего сделать не смогут, школа рассыпается в момент.

Причем модель управления у этих директоров может быть совершенно разная. Я помню, как у нас по итогам собеседования в 1976 году набрали 70 человек в два класса, в 57-ю и 179-ю школы, при этом, как и полагается, интеллигентные учителя математики никак не могли разделить детей на два класса, все им демократии не хватало!

Вопрос решила директор 179-й школы Екатерина Харлампиевна Дмитриева, которая сказала примерно так: «Вот у вас через два дня общее собрание школьников. Половина из них придет с родителями, а половина — без. Вот тех, кто с родителями, тех в 57-ю школу, а тех кто сам — ко мне!» Так вопрос и был решен.

А 1 сентября 1977 года я пришел со своим одноклассником в 57-ю школу проведать друзей. И вдруг к нам подходит какая-то тетенька и грозным голосом говорит: «Ну-ка взяли эту парту и понесли за мной!» Мы как-то странно на нее посмотрели, и она тут же добавила: «Я директор, здесь все меня слушаются и не задают вопросов!» Мы хором ответили: «У нас директор и учителя детей учат, а не парты таскают, для парт есть дежурный класс и ответственный дежурный!» — на что услышали: «А, так вы из 179-й?!» Мы с гордостью кивнули.

Так вот, модели управления у Екатерины Харлампиевны Дмитриевой и Нины Евгеньевны Лапушкиной (директора 57-й) были совершенно разные, а система защиты примерно одна и та же, поскольку, как я уже говорил, без нее все рассыпается.

Вот в 57-й школе долго был директором Сергей Львович Менделевич, почти 30 лет, но он допустил к себе мало контролируемых гуманитариев (говорил я когда-то, не нужны в математической школе гуманитарные классы!), которые устроили педофилический скандал. И где школа?! Нет ее!

Так что система защиты властной группировки (а властная группировка может быть и в науке, и в образовании, и вообще где угодно, где есть ресурс, который нужно защищать) должна работать, а она требует, чтобы все приближенные к руководящим органам люди соблюдали жесткие стандарты поведения (этические, моральные и поведенческие)! И история нас учит, что эти нормы были, в общем, очень похожи, что у древних египтян и шумеров, что в Персидской империи времен Ахеменидов, что в Китае, что в средневековой Европе, что во времена СССР.

Теоретик. Методы управления меняются, а этика Власти — нет! Именно по этой причине те, кто нарушает эти правила, о карьере могут забыть. А теперь можно перейти ко второму тезису, а именно, почему мы уверены, что в ближайшее время по всему миру откроются карьерные лифты. Мы его уже давали, даже не один раз, но сейчас, с учетом уже имеющихся у вас, Читатель, знаний, повторим.

Любые властные группировки возникают там, где есть ресурс, который можно разрабатывать и защищать. И использовать его для того, чтобы захватывать другие ресурсы, которые контролируются альтернативными властными группировками. Каким был главный ресурс последних десятилетий? Контроль над эмиссией мировой валюты, доллара. Именно этот ресурс позволил финансовому сектору США повысить долю прибыли, которую он перераспределяет в свою пользу, с 5 % в конце 1930-х до 70 % к периоду кризиса 2008 года. Затем эта доля упала до (всего) 40 %, но потом снова начала расти. Сегодня, собственно, получить существенную прибыль за пределами финансового сектора крайне тяжело, почти невозможно.

Соответственно, финансисты начали активно выстраивать собственные властные группировки, которые должны были как захватывать все альтернативные источники прибыли (и по цифрам в предыдущем абзаце хорошо видно, что в этом они преуспели), так и жестко бороться с альтернативными по идеологии группами. И мы это хорошо видим: например, в экономической науке все, кто не поддерживал мафию МВФ, объявлялись маргиналами и шарлатанами!

Аналогичная история в государственном управлении экономикой: у нас в России вообще остались официальные околоправительственные экспертные институты, которые не контролировались бы как идеологически, так и организационно «шефами» из МВФ?

Читатель. Что-то не замечаю…

Практик. Вот и я не замечаю! На сегодняшний день уже не возникает сомнений, что все эти структуры перешли от экспертного обеспечения своих патронов к их откровенно политическому обеспечению. И резкое усиление налогообложения в условиях падения экономики, и девальвация 2014 года, и нынешняя ставка рефинансирования, которая является прямой политической диверсией против действующей власти, и неявная поддержка антироссийских санкций, которая продолжалась до самого начала специальной военной операции на Украине, в конце концов, потеря сбережений Центробанка — это политическая борьба мировой финансовой элиты против все более усиливающихся элит национальных, нашей в том числе.

Да, конечно, по части вредности для мировой финансовой элиты Путин, скорее всего, Трампу пока уступает, но лиха беда начало! Да и для серьезных проблем России нужно намного меньше неприятностей, чем США. И мы убеждены, что национальные элиты выиграют. Не потому, что они так уж сильны, а потому, что мировые финансовые элиты лишились своего главного ресурса!

Читатель. Это какого?

Практик. Эмиссия доллара больше не приводит к росту экономики, она лишь вызывает рост инфляции. И в этой ситуации элита «Западного» глобального проекта, транснациональные финансисты, постепенно, пусть очень медленно, но все быстрее, начинают отступать. И как только произойдет слом верхушки этого глобального проекта (который и формирует идеологическую и пропагандистскую конструкцию, поддерживающую финансистов), к власти начнут рваться национальные элиты! Во всех сферах деятельности! А у них есть своя иерархия, и она не просто не совпадает с иерархией политических либералов, но прямо ей конкурентна. Соответственно, из всех властных группировок представителей политических либералов будут убирать, а назначать — своих!

Беда в том, что у национальных властных группировок очень ограниченный кадровый состав, не было у них возможностей свободно развиваться и финансировать полноценные профессиональные команды. И это значит, что они начнут активно привлекать новых людей! Кстати, либералы в начале 1990-х именно так и делали, именно отсюда колоссальное количество неучей и вредителей в нашей власти: они тогда почувствовали, что достаточно продемонстрировать лояльность либеральной идеологии и следовать общим правилам корпоративной этики — и карьера обеспечена! На серьезные проверки времени не было.

Сейчас ситуация иная, поскольку национальные элиты, все-таки, придут не на пустое место, как команда «Гайдара-Чубайса» в 1990-е, но, тем не менее, карьерные лифты (не либерального толка) точно начнут открываться. И к этому желающим сделать карьеру нужно быть готовыми!

Читатель. Всегда готов! Как юный пионер. Вопрос только, в чем эта готовность должна выражаться?

Теоретик. А выражаться это должно в двух обстоятельствах. Во-первых, нужно искренне не любить либеральную идеологию и ее носителей, активно им противодействуя в рамках текущей жизни, а во-вторых, соблюдать те правила, который описаны в нашей книге.

Разумеется, гарантий здесь быть не может, но, если вы проигнорируете два этих пункта, то сделать быструю карьеру практически наверняка не сумеете. Впрочем, варианты есть (как это было описано выше), но вас ждет много проблем, много тяжелой работы по защите своего положения и, в конечном итоге, скорее всего отказ от полученных позиций.

Читатель. Разумеется, но объясните, пожалуйста, одну непонятную для меня вещь. По вашей концепции арены со львами, во власти находятся и за нее конкурируют группировки львов, которые руководствуются своими личными интересами и интересами своего прайда, то есть эта система заведомых эгоистов, для которых страна, земля, народ есть ресурс для потребления и борьбы.

Получается, что двери открываются для таких же эгоистов, которые будут игнорировать интересы большинства в угоду своим. Что же делать людям порядочным, для которых честь, совесть, доброе имя — не термины вчерашнего дня, людям, которые хотят служить обществу по морально-нравственным соображениям или, скажем, по религиозным?

Получается, что им нет места во власти, так как они всегда будут иметь меньший ресурс, чем львы, которые гребут под себя. Как тогда объяснить феномен большевиков сталинского призыва, Путина, в конце концов? Быть может, я наивный идеалист, но я мечтаю быть во власти, для того чтобы наводить порядок в собственном государстве, в котором родился, и я готов быть вассалом, но вассалом, условно говоря, такого человека, как Сталин, который пытался выстроить относительно справедливую систему в интересах большинства.

Как найти такого человека власти, возможно ли это в принципе? Или максимум, что можно, — это стать вассалом «патриотичного капиталиста», который будет биться за место под солнцем, эксплуатируя Россию и людей? Условно говоря, куда податься молодому Лаврентию Берии? Мы уже говорили об этом в первой книге, но в отношение элит логика же должна быть немного иная?

Теоретик. Тут, конечно, вопросов много, но в реальности они сводятся к одному: а какое, собственно, дело члену властной группировки до страны и народа? В смысле — почему члены элиты должны думать о народе? Или, иначе, могут ли они себе позволить не думать о народе?

Для правильного ответа на этот вопрос нужно учесть несколько важных обстоятельств. Но начнем мы с простейшей, хотя и далекой аналогии, а именно — с пресловутой «невидимой руки рынка». Там ситуация аналогичная: большое количество пауков в закрытой банке, они друг друга подставляют, грабят, обижают, а экономика тем не менее вполне себе растет. Ну, по крайней мере, иногда. Так почему не может процветать страна, в которой властные группировки борются за власть?

Это, впрочем, только аналогия. А вот причин, почему (иногда, но не всегда) страны и народы все-таки есть, как минимум две. Первая состоит в том, что властные группировки существуют в рамках некоторых корпоративных, государственных или проектных (в смысле, например, глобальных проектов) границ. Они, конечно, могут просто попытаться продать свои ресурсы «дяде», но в этом случае сами-то они тогда кто? Напомню, чуть выше мы объясняли, что играть в серьезные игры с теми, кто продается, бессмысленно, играть нужно с теми, кто купил.

Практик. Это простые обыватели могут наивно полагать, что можно украсть денег, уехать с ними в другую страну и счастливо жить. Я, например, году в 1990-м немного даже позавидовал знакомому, который в результате некой комсомольско-внешнеторговой операции хапнул 2–3 млн у.е., уехал на Кипр, купил себе виллу, а остальное положил в банк и стал жить на проценты. А любой, даже самый молодой представитель Власти точно знает, что там, куда он уехал, есть свои властные группировки, которые очень не любят, когда появляются люди, у которых сильно больше денег, чем у людей, в них входящих.

Читатель. То есть получается, что то, сколько денег можно увезти с собой, зависит от того, куда вы едете?

Практик. Конечно. Если вы, к примеру, уедете в какую-нибудь итальянскую деревушку и у вас будет больше 100 (или 200) тысяч евро, то вам довольно быстро дадут по рукам. Чтобы не выпендривались. А если вы уедете в Гонконг, то критическая сумма поднимется как минимум на порядок, но и здесь, в случае ее превышения, вам все равно (рано или поздно) придется столкнуться с вопросом: а ты, собственно, чьих будешь и на каком праве всем этим владеешь? И если достойного ответа не последует (если вы не предъявите властную группировку, которая готова нести за вас ответ), то довольно быстро ваше состояние опустится до размеров, ниже критических. Ничего личного, только Власть.

Теоретик. Отметим, кстати, что многие русские богатые купцы между двумя революциями 1917 года уехали на Запад с капиталами! И ни один из них не смог сохранить свой более чем на 10–15 лет. Никто один не смог выстроить собственную империю там. По очень простой причине — они были чужие.

Примеры Сикорского или, скажем, Рахманинова не приводить. Во-первых, потому что они были гениями (которым закон не писан), во-вторых, они не создали промышленные империи. Лично богатыми они стали, системно богатыми — нет. Кроме того, они зарабатывали там. По тем правилам.

Читатель. Но, может быть, тогда можно встроиться в чужие властные группировки?

Практик. Это очень сложно, почти невозможно. Хотя бы потому, что все ваши стандарты, культурно-повседневные рефлексы, они другие. Например, для безусловного вхождения в элиту США лучше говорить не на американском диалекте английского языка, а на английском классическом. Нужно понимать целую кучу нюансов, которые, что называется, впитаны с молоком матери. Впрочем, эту тему мы подробно разбирали в «Лестнице в небо».

Теоретик. В общем, ответ такой: это почти невозможно. Почти — потому что во Власти, как и во всех других областях деятельности, есть гении и случайности. Но описывать их кейсы мы не будем, поскольку повторить их никто никогда не сможет. Случайности — они на то и случайности.

Итак, любой человек Власти, даже начинающий, точно знает, что его властная группировка может существовать только в той среде, в которой она возникла! Нет других вариантов, не бывает! А значит, он должен эту среду (например, страну, если он рвется в политическую элиту) холить и лелеять.

Читатель. Сразу возникает вопрос, а почему тогда наши гайдаро-чубайсовские либерасты разрушали страну?

Теоретик. Ну это очевидно: они никогда и не были людьми Власти. Людьми Власти были отдельные члены Политбюро (вроде Шеварнадзе или Яковлева), но они были куплены. Причем до того, как стали людьми Власти. Кем, как и почему — тема отдельная, но они потому и не лезли в верхушку новой власти, ведь точно знали, что могут стать жертвами. Обеспечили детишек-внучков (их-то на Западе никто не спрашивает: «Чьих вы будете?»), и слава богу!

Практик. А основная масса либералов вообще не понимала, как устроена Власть. Они просто слушали западных наставников, которые им обещали невиданные карьерные лифты, и хотели воровать. Причем масштабы были на начальном этапе крайне мелкие, типа квартирку-дачку (говорят, первым подарком Березовского Тане Дьяченко была машина «Жигули»). Только к середине 1990-х до них дошел реальный потенциал и масштаб возможного.

Теоретик. Кстати, в этом смысле очень интересный момент — поведение отдельных людей, которые получили место в западной иерархии, независимо от событий 1990-х. Классический пример — Каспаров. Он был принят на Западе еще до распада СССР как либерал и демократ, а статус чемпиона мира по шахматам давал ему дополнительные привилегии. И он осознал, что вошел в западную властную иерархию (условно) младшим офицером, грубо говоря, старшим лейтенантом. И поскольку в его понимании Россия стала частью западного мира на правах полуколонии (он ведь жил тогда на Западе и ситуацию изучал с точки зрения западных источников), то любой колониальный офицер, по определению, должен был иметь статус выше, чем любой туземный генерал. И Каспаров, приезжая в Россию, начинал направо и налево раздавать свои «мудрые советы», искренне полагая, что все обязаны к нему прислушиваться. Выглядело это для российского человека несколько дико.

Практик. К слову, именно так будут относиться любые люди Власти на Западе к любому нашему человеку, с любыми деньгами, который приехал туда на ПМЖ. Ему будут объяснять, куда, как и что он должен вложить, кого взять в партнеры и как «правильно» управлять своим капиталом. И любой отказ от таких советов будет расцениваться как неимоверное хамство и наглость, за которые обязательно нужно дать по рукам. Ну вот представьте себе, что ваш ребенок, лет двенадцати, вдруг получит колоссальное наследство от какого-нибудь дедушки. Или какая-нибудь двоюродная тетушка просто даст такому ребенку солидное количество наличности. Много вы ему дадите прав в управлении этими деньгами?

Теоретик. И перелом в самосознании нашей страны произошел на границе 2000-х как раз потому, что те, кто пришел во Власть в 1990-е, не понимая тогда вообще ничего, к этому времени многое стали осознавать. И поняли, что необходимо максимально обособиться от внешнего давления, иначе можно потерять все. В смысле, совсем все.

А те, кто честно строил властную карьеру, это отлично понимают с самого начала и поэтому свою кормушку обычно оберегают. Кстати, тут возникает вопрос: а Набиуллина, Силуанов, Кудрин, Чубайс, наконец, они что, ничего не понимают? Они-то зачем рушат нашу экономику?

И тут ответ весьма банален: их способности очень ограничены, в норме Набиуллина вряд ли поднялась бы выше старшего научного сотрудника, а Чубайс — завлаба. Кудрин так вообще и до главного бухгалтера в серьезном предприятии не добрался бы. И поэтому для них самое главное — это место в западной либеральной иерархии. Не во властной, конечно (кто же их пустит в западную Власть). Они представляют колониальную администрацию. Пока представляют. Ну и воруют, разумеется, поскольку точно знают, что некоторую часть увезенного на Запад им разрешат оставить себе. За заслуги. Хотя и тут есть проблемы, поскольку заслуги у них перед «Западным» глобальным проектом, а не перед Капиталистическим или Иудейским. Так что и тут можно проиграть. Впрочем, это тема другого разговора.

Так что ответ на первый вопрос: элитой можно быть только в «своем» обществе, на контролируемой территории. И тут без народа — никуда!

Читатель. Что ж, можно согласиться, но вы же сами объяснили, что в рамках такой мотивации слабых и неустойчивых враги могут купить… А если они купят большую часть?

Теоретик. А вот теперь перейдем ко второй причине, по которой властные группировки вынуждены учитывать интересы страны и народа (корпорации и ее сотрудников/партнеров и так далее). Дело в том, что властные игры всегда остроконкурентные. И очень часто далеко не самый значимый на первый взгляд ресурс может сыграть принципиально важную роль. Поддержка населения или явно выраженная патриотическая позиция для властной группировки может оказаться как раз таким ресурсом, вспомните кейс Сталина в 1928 году! Более того, иногда это становится чуть ли не самым главным ресурсом, точнее, отказ от соответствующей позиции гарантирует глобальное поражение в политической игре. Не говоря уже о том, что верхние элиты практически всегда участвуют в публичной политической борьбе и факт их отказа от патриотической линии немедленно становится общеизвестным.

В результате властные группировки просто, заставляют друг друга думать об интересах народа и страны, а их верхние части, представители элиты, еще и согласовывают в рамках договорных процедур некоторые обязательные условия.

Практик. Сочетание двух описанных факторов и делает возможным сохранение устойчивости государства и реализацию некоторых (не всех, конечно) интересов народа даже в условиях господства властных группировок со всеми их внутренними правилами. Разумеется, не всегда и не везде. Например, на Украине национальная элита так и не сложилась, как, скажем, и в Грузии. А вот в Казахстане и Азербайджане этот процесс прошел вполне себе успешно. Впрочем, последние пару лет это уже не очевидно. Кстати, тут есть повод для некоторых спекуляций: не серьезное ли влияние тюркской традиции, которая сложилась в Москве Средних веков, позволило эту проблему решить? Поскольку у чисто славянских социумов выстроить устойчивое государство получалось крайне редко. Тема, как видите, очень интересная и богатая, но ее мы уж точно отложим на потом. А мой ответ на заданный в начале главы вопрос на этом заканчивается.

Теоретик. А теперь мы переходим к третьему кейсу «Людей Власти», который вновь посвящен американской истории.

ГЛАВА 4

«НОВЫЙ КУРС» ГОСПОДИНА РУЗВЕЛЬТА

Здравый смысл требует выбрать метод и испытать его. Если не получилось — честно признайтесь и попробуйте другой. Главное — делайте хоть что-нибудь.

Ф. Д. Рузвельт, из речи в Оглторпском университете (22 мая 1932 года)

Теоретик. Чтобы «принять страну с сохой, а оставить с атомной бомбой», Франклину Делано Рузвельту не хватило всего 95 дней. Четырежды президент Соединенных Штатов умер 12 апреля 1945 года, не дожив трех месяцев до первого в истории человечества ядерного взрыва[81]. Но Рузвельт оставил после себя куда более страшное оружие — государственную машину, способную не только реализовать Манхэттенский проект, но и выиграть Вторую мировую войну. Знакомые нам сегодня Соединенные Штаты, способные диктовать свою волю государствам в любой части земного шара, появились на свет только тогда, в 1945-м, и только благодаря своему единственному за всю историю четырехкратному президенту.

Всего за 12 лет до этого ситуация в США больше напоминала разруху после гражданской войны, нежели размеренную жизнь одного из ведущих государств планеты. Начавшийся в 1929 году экономический кризис не завершился, как это обычно случалось, через один-полтора года, а превратилась в длительный спад, позднее названный Великой депрессией. Иными словами, это был не циклический спад (рецессия) а нечто куда более сложное.

Практик. Здесь мы снова отсылаем читателей к книге М. Хазина «Воспоминание о будущем. Идеи современной экономики», в которой дается соответствующая экономическая теория. Для нас же принципиально важны только результаты: спад был колоссальным, и автоматического выхода из ситуации не просматривалось.

Теоретик. За три года (1930–1932) промышленное производство сократилось на 46 %, сельскохозяйственное — на 57 % (больше, чем вдвое), число безработных американцев выросло с 1,5 до 12,9 млн (то есть до 25 % к общему числу наемных работников в 51,1 млн). Миллионы американцев лишились последних средств к существованию, что закономерно привело к многочисленным протестам и бунтам, вроде «марша ветеранов на Вашингтон» и «голодного марша в Детройте».

Трудно было себе представить, что погрузившаяся в пучину отчаяния страна, где четверть жителей мечтала лишь о миске бесплатного супа и о теплом ночлеге, всего через 12 лет возглавит «клуб победителей» в мировой войне и станет абсолютным мировым гегемоном на следующие 70 лет. И когда это действительно случилось, Франклин Делано Рузвельт заслуженно стал кумиром миллионов американцев (а вслед за тем, в точном соответствии с пророчеством Сталина, едва ли не самым критикуемым президентом США).

Но как же у Рузвельта получилось? Как смог этот человек сначала пробиться к вершинам Власти, а затем (что, как мы уже знаем, еще более трудное дело) успешно этой Властью распорядиться?

Читатель. Так это же всем известно — Рузвельт предложил Америке реформы, тот самый «Новый курс», и за это его выбрали президентом.

Теоретик. В вопросах, касающихся Власти, всегда есть два ответа — всем известный и правильный. Проблема заключается в том, что 1) к 1932 году победа любого демократа над республиканским оппонентом была предрешена, так что быть Рузвельту президентом или нет, решалось в ходе кампании внутри Демократической партии; 2) слова «новый курс» Рузвельт впервые произнес 2 июля 1932 года на съезде Демократической партии, уже выдвинувшей его кандидатом в президенты; 3) в ходе дальнейшей избирательной кампании Рузвельт не предлагал Америке никакого «курса» и никаких однозначных решений[82] (а только себя как лучшего из кандидатов); 4) и, наконец, реальный «новый курс» — административное регулирование всех форм экономической активности граждан и предприятий — был ровно тем же самым «старым курсом», который до Рузвельта проводил его предшественник Гувер. Причем с тем же самым результатом.

Экономические оценки «Нового курса» Рузвельта (который привел к 1938 году, когда безработица составила 20 %) колеблются между «ничем не помог» и «затянул депрессию». Популярность Рузвельта к 1938-му вернулась к обычным для Америки «50:50» (выборы 1938-го — потеря демократами значительной части мест в палате представителей, по крайней мере двух третьих).

Читатель. Вот это новость! Получается, что Рузвельта ценят вовсе не за его экономические успехи?!

Теоретик. Ну разумеется! Любого человека, добившегося верховной Власти и удержавшего ее хотя бы десяток лет, ценят уже за сам факт этого. Верховный вождь не может быть плохим, особенно если он столько лет оставался верховным. Поэтому «народная любовь» — не самый полезный помощник в деле установления истины; для народа все правители успешные, все вожди — великие.

Чтобы понять подлинные причины величия Рузвельта, нужно отойти от привычного штампа «спаситель Америки от Великой депрессии» и проанализировать 1930-е в США с точки зрения теории Власти, а значит, выявить реальные проблемы, вставшие перед американской элитой, понять, как эти проблемы повлияли на текущий «элитный консенсус», почему бразды правления вручили именно Рузвельту, и наконец, для чего на самом деле он использовал доставшуюся ему Власть.

Как всегда и бывает перед кризисом, экономическое, социальное и даже политическое положение США в конце 1920-х было поистине превосходным. Десятилетие, еще до своего завершения получившее имя «ревущие двадцатые», ознаменовалось быстрым и стабильным экономическим ростом[83]. В выступлении перед Конгрессом в декабре 1928 года президент Кулидж нисколько не кривил душой, заявляя:

Никогда еще перед Конгрессом Соединенных Штатов… не открывалась такая приятная картина, как сегодня [Шевляков, 2016, с. 27].

Сменивший Кулиджа на должности президента[84] Герберт Гувер столь же искренне обещал работающим американцам «курицу в каждой кастрюле и бензин в каждом бензобаке»[85], а также телефон, радио и канализацию в каждом доме[86]. Для выполнения этого обещания требовалось лишь бесконечное продолжение экономического роста, в которое в те годы верило абсолютное большинство экономистов:

В 1926 году [Кейнс] встретился со швейцарским банкиром Феликсом Сомари, опасавшимся покупать акции. Когда Сомари высказал свой пессимизм в отношении будущего фондового рынка, Кейнс решительно возразил: «В наше время катастрофы на рынках исключены» [Skousen, 2001, р. 332].

Да-да, это тот самый Кейнс, который всего через восемь лет (когда Великая депрессия уже состоялась) раскритиковал[87] в пух и прах «свободный рынок» и объяснил (задним числом, разумеется) неизбежность возникновения длительных депрессий. Так что в конце 1920-х у американской элиты не было никаких оснований для беспокойства — ведущие экономисты предсказывали дальнейшее процветание, а в обществе царил социальный мир (несмотря на то, что за период с 1920 по 1930 год городское население США выросло с 54 до 69 млн человек, в то время как сельское осталось практически на прежнем уровне).

Как же тогда этот социальный мир и это экономическое процветание удавалось поддерживать? Если верить классику исследования американских элит Фердинанду Ландбергу, то примерно вот так:

Белый дом в 1920–1932 гг. попросту превратился в политический притон. Даже по внешним признакам последующие республиканские правительства вызывали подозрение. Они отличались друг от друга только именами обитателей Белого дома. Уоррен Г. Гардинг был пьяницей, оставившим столь скандальную славу, что простой намек на нее оскорбителен для хорошего вкуса; Кальвин Кулидж просто выполнял то, что ему предписывали Эндрю У. Меллон и Дуайт У. Морроу, его опекуны в политических делах; Герберт Гувер, бывший прежде продавцом и посредником при продажах сомнительных акций горнорудных компаний, получил перед войной порицание от английского суда за участие в одной афере [Lundberg, 2007, р. 182–183].

Ландберг, родившийся в 1902 году и работавший с 1927 по 1934 год репортером в New York Herald Tribune, отлично знал «политическую кухню» тогдашней Америки и не считал нужным скрывать свое к ней отвращение. Однако для анализа реальной системы Власти требуется нечто большее, чем обзывалки «пьяница» и «аферист». Чтобы понять, как и почему в президенты США попадали столь странные персонажи, нужно описать устройство американской демократии начала XX века. Мы сделаем это, рассматривая президентские выборы 1920 года, оказавшиеся сложными как для Республиканской, так и для Демократической партии, и потому наиболее ярко высветившие основные особенности политического устройства США.

В конце 1918 года казалось, что 1920-й станет годом «битвы титанов». Демократическую партию возглавлял Вудро Вильсон, только что выигравший для США Первую мировую войну и явно собиравшийся идти на третий срок. Республиканская партия преодолела раскол 1912 года[88] и снова объединилась вокруг Теодора Рузвельта. Популярность Вильсона, увлекшегося переводом экономики США на военные рельсы и тотальным администрированием всех областей жизни, к этому времени значительно снизилась[89], и Рузвельт имел реальные шансы взять реванш за поражение 1912 года.

Но в дело вмешалось то, чего в начале XX века нельзя было купить ни за какие деньги: физическое здоровье кандидатов. 6 января 1919 года внезапно оторвавшийся тромб оборвал жизнь Теодора Рузвельта. А 2 октября тяжелый инсульт усадил Вудро Вильсона в инвалидную коляску и настолько затуманил сознание президента, что несколько месяцев государственные вопросы решала его жена, показывая, в каком месте Вильсон должен поставить подпись. Сам Вильсон, разумеется, полагал, что и в таком состоянии способен выиграть выборы; но остальным было понятно, что Демократической партии тоже нужно искать нового кандидата в президенты.

Теперь самое время разобраться, как происходил (и происходит) в США «поиск» кандидатов. Американская система президентских выборов обусловлена федеративным характером этого государства: в нем малые штаты имеют непропорционально большой «вес» (вес голосов в выборах президента). Для победы кандидату недостаточно выиграть в наиболее населенных штатах, необходимо побеждать по всей стране. Сделать это без многочисленных местных сторонников (организующих предвыборные мероприятия и банальную агитацию по месту жительства) невозможно, поэтому реальными претендентами на победу являются только кандидаты крупнейших партий.

Кроме того, поддержка местных партийных[90] не дается кандидату автоматически — ему необходимо либо продемонстрировать общенациональную личную популярность, либо взять на себя разнообразные обязательства. Чтобы боссам было проще понять, какому из кандидатов оказывать поддержку, в партиях сложилась система «первичных выборов», в ходе которых партийные организации штатов выдвигали делегатов на общепартийный съезд, распределяя их между разными кандидатами.

В последние десятилетия результаты таких «праймериз» сразу же определяют победителя (менее популярные кандидаты отказываются от борьбы, и оставшийся набирает более 50 %), однако в начале XX века выиграть праймериз было лишь половиной дела[91]. В те годы представители штатов предпочитали лично общаться с кандидатами и их группами поддержки, для чего и собрались на партийные съезды. Регламенты съездов — необходимость набрать большинство (у республиканцев) или даже квалифицированное большинство (2/3, у демократов) голосов — полностью соответствовали задаче, которую решали для себя делегации штатов: подороже продать свои голоса.

Таким образом, для выдвижения в президенты будущему кандидату требовалось пройти два фильтра[92]: 1) первичные выборы (для чего требовались избирательные кампании в каждом штате, а значит, немалые деньги) и 2) интриги на партийном съезде (для чего нужны были уже не деньги, а связи). Кто бы ни отбирал при этом самого достойного (сделаем вид, что мы не знаем, кто же они, хозяева американской политики), он должен быть заинтересован в 1) достаточно большом числе первоначальных кандидатов, чтобы было из кого выбрать[93]; 2) возможности повлиять на окончательный выбор, то есть на решение партийного съезда.

Читатель. А где же влияние федеральных властных группировок? Которые должны были тащить своих людей и жестко отсекать всяких местных персонажей?

Практик. А вы не забудьте, что США строились как реально федеративное государство, в котором основные процессы происходили на местном уровне. До 70-х годов прошлого века каждый штат обеспечивал свои потребности примерно на 80 %. Соответственно, там и формировались властные группировки. А жизнь на федеральном уровне состояла в том, чтобы заниматься согласованием интересов этих региональных (на уровне штатов) группировок. И только очень постепенно были сформированы именно федеральные властные группы. В части финансовой мы этот процесс частично отследили в главе про Стросс-Кана.

Ну а теперь посмотрим, как проходил отбор кандидатов на выборах 1920 года. Начнем с партии-фаворита, республиканцев, чей кандидат в конечном счете и стал президентом. Партийный съезд, открывшийся в Чикаго 8 июня 1920 года, должен был сделать выбор более чем из десятка кандидатов, половина которых представляли только свой собственный штат. Вот топ-7 кандидатов по итогам первого[94] тура голосования [95]:

Кандидат Î Избирательный фонд, тыс. долларов Î Голосов (из 980) в первом туре Î

Леонард Вуд, генерал Î 1773 Î 287,5 Î

Фрэнк Лоуден, губернатор Иллинойса Î 415 Î 211,5 Î

Хайрам Джонсон, сенатор от Калифорнии Î 194 Î 113,5 Î

Вильям Спроул губернатор Пенсильвании Î — Î 84 Î

Николас Батлер, президент Колумбийского университета (Нью-Йорк) Î 40,5 Î 69 Î

Уоррен Гардинг, сенатор от Огайо: 113: 65,5:

Калвин Кулидж, губернатор Массачусетса Î 68 Î 34 Î

Большинство спонсоров Республиканской партии проголосовало долларами за генерала Вуда, служившего у Теодора Рузвельта начальником штаба армии США (армейским заместителем министра обороны) и считавшегося продолжателем его политики. Однако, как мы уже знаем, в кандидаты (и в будущие президенты) был выдвинут совсем другой человек, сенатор от штата Огайо Уоррен Гардинг, не попадавший поначалу даже в первую тройку. Благодаря неопытности тогдашней американской элиты мы в точности знаем, как это произошло:

Харви[96] проницательно указал на Гардинга в начале 1919 года, когда… он написал имя кандидата, который, по его мнению, будет утвержден, в присутствии многих свидетелей вложил эту записку в конверт и запечатал его. После съезда конверт был вскрыт. Там стояло имя Уоррена Гамалиела Гардинга [Lundberg, 2007].

Уже в ходе съезда менеджер кампании Гардинга (и будущий генеральный прокурор США в его администрации) Гарри Догерти проболтался в частном разговоре (услышанном кем-то из журналистов) о способе, которым его босс победит на съезде:

После того, как другие кандидаты исчерпают свой лимит, примерно двенадцать или пятнадцать человек, измученных, с сонными глазами, соберутся около двух часов ночи за столом в прокуренном номере какого-нибудь отеля и примут окончательное решение. Когда это время придет, Гардинг будет выбран [Safire, 2008].

Предсказание Догерти сбылось с такой точностью, что «smoke-filled room» стало в английском языке синонимом закулисного решения политических вопросов. После трех дней безуспешных дебатов, в пятницу, и июня 1920 года, в номере 404 отеля Blackstone, который занимал уже упомянутый выше Харви, собрались 14 человек, по большей части сенаторы ведущих штатов, чтобы в узком кругу обсудить сложившуюся ситуацию. Они констатировали, что ни один из ведущих кандидатов не может быть избран, поскольку является неприемлемым для большей части штатов, и принялись искать компромиссную фигуру.

К часу ночи один из участников совещания, сенатор от Массачусетса Генри Лодж, предложил Гардинга[97]. Любопытна мотивировка, которую он при этом привел: Гардингу не удалось собрать сколько-нибудь значительный избирательный фонд, а значит, он не связан обязательствами действовать в интересах какого-либо спонсора! Кандидатура Гардинга (в полном соответствии с прогнозами Харви и Догерти) оказалась действительно компромиссной, к 2 часам ночи он был вызван на совещание, и Харви[98] от имени всех собравшихся объявил Гардингу принятое решение.

Практик. Обратите внимание, Читатель, всё по «Лестнице в небо». Проявил адекватность и хорошие организационные способности (сколотил собственную команду и вошел в региональную властную группировку, стал сенатором), предложил свои услуги (пошел кандидатом в президенты) и — получил предложение. Власть не берут, власть дают! И, кстати, еще один практический совет, который отлично описан в фильме Сидни Поллака «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» руководителем «танцевального марафона». Он говорит участникам: «Я не знаю, кто марафон выиграет. Но я всегда могу сделать так, чтобы те, кто мне не нравится, не выиграли». Именно такая ситуация сложилась во время партийного съезда!

Теоретик. Дальнейшее было, как говорится, делом техники. Как и предполагалось, лидеры гонки — генерал Вуд и губернатор Лоуден — не смогли договориться между собой, Лоуден в конечном счете перешел на сторону Гардинга, который и выиграл последний тур голосования. Интересы Лоджа и его штата были учтены при выборе кандидата в вице-президенты: им стал Калвин Кулидж.

Эта история наглядно показывает всю специфику американской внутрипартийной «демократии»: вместо формального голосования в два тура (во второй вышли бы Вуд и Лоуден, и победил бы скорее всего Лоуден) она предусматривает многочисленные переголосования, подталкивающие к формированию внутрипартийных коалиций. В результате лицом, определившим в конечном счете выбор республиканского кандидата в президенты (а фактически — и самого президента) стал не слишком известный широкой публике Джордж Харви.

А как обстояло дело у демократов? Уже по размерам избирательных фондов их кандидатов можно понять, насколько слабо наследники Вильсона верили в возможность победы на выборах:

Кандидат Î Избирательный фонд, тыс. долларов Î Голосов (из 957) в первом туре Î

Вильям Мак-Аду, бывший министр финансов в администрации Вильсона Î — Î 266 Î

Митчелл Палмер, генеральный прокурор США Î 59,6 Î 256 Î

Джеймс Кокс, губернатор Огайо Î 22 Î 134 Î

Эл Смит, губернатор штата Нью-Йорка Î — Î 109 Î

Эдвард Эдвардс, губернатор Нью-Джерси Î 12,9 Î 42 Î

Томас Маршалл, вице-президент в администрации Вильсона Î — Î 37 Î

Роберт Оуэн, сенатор от Оклахомы Î 8,6 Î 33 Î

Тем не менее кандидата в президенты нужно было выбирать, и выбирать не какого попало, а того, кто устроит большинство делегаций штатов. Съезд Демократической партии, открывшийся 28 июня 1920 года в Сан-Франциско, не сразу перешел к выборам, а посвятил несколько дней обсуждению политической программы. Помимо общих призывов (за все хорошее и против всего плохого) в политической повестке тогдашней Америки было два острых вопроса: участие в Лиге Наций и сухой закон. Участие США в Лиге Наций означало уступку части суверенитета непонятной международной организации, так что эта идея не пользовалась особой популярностью среди американцев, зато пользовалась среди банкиров группировки Моргана, давно вышедших на международный уровень и потому предпочитавших коррумпировать не разные национальные правительства, а только одну международную организацию.

Разногласия по только что принятому сухому закону (январь 1920 года) носили более личный характер (кто-то был трезвенником, кто-то пьяницей, а кто-то получал доходы от питейных заведений), но от этого не становились менее острыми. После четырехдневных дебатов выяснилось, что ни одна точка зрения не получает большинства на съезде, и удалось согласовать лишь «бесцветную и невнятную», по краткой характеристике тогдашней New York Tribune, платформу.

2 июля съезд приступил к выборам кандидата в президенты. Хотя первое голосование продемонстрировало популярность «старых» политиков (входивших в администрацию Вильсона), всем было понятно, что хоть какие-то шансы на избрание может иметь только новый кандидат — уж слишком надоела американцам политика Вильсона, сосредоточившегося на международных делах в ущерб внутренним. Поэтому в букмекерских ставках с самого начала лидировал Джеймс Кокс, который в итоге и был выдвинут съездом. В отличие от республиканцев, демократы лучше держали язык за зубами, поэтому точной информации о месте и времени соответствующих «прокуренных комнат» в истории не сохранилось. Однако известно[99], что решающую роль в выдвижении Кокса сыграл глава нью-йоркского общества Таммани-холл[100] Чарльз Мерфи. Делегация штата Нью-Йорк, поначалу поддерживавшая своего кандидата Эла Смита, в нужный момент по команде Мерфи перешла на сторону Кокса, подав пример другим штатам (с которыми Мерфи, конечно же, вел и закулисные переговоры). Влияние Мерфи на ход выборов признал и лидировавший долгое время Мак-Аду, обратившись 4 июля за поддержкой к его закулисной группировке[101]. Предложение Мерфи было довольно унизительным: Мак-Аду должен был капитулировать в обмен на место кандидата в вице-президенты.

Кем же были люди, реально решившие исход съездов двух попеременно правящих партий? Джордж Харви, родившийся в 1868 году в штате Вермонт, уже с 18 лет работал журналистом, и к 27 годам обратил на себя внимание издателя New York World[102] Джозефа Пулитцера[103], сделавшего его одним из редакторов. Благодаря этому Харви познакомился с основными спонсорами Демократической партии (миллионерами Вильямом Уитни и Томасом Райаном) и включился в их бизнес по строительству нью-йоркского метро[104]. Заработанные (или полученные за правильную политическую позицию) средства Харви вложил в приобретение (в 1899 году) журнала North American Review, а в 1901 году вошел в партнерство с холдингом JPMorgan Chase and Company по приобретению издательского дома Harper, став его президентом и по совместительству редактором Harper Weekly.

Знакомства с богатейшими людьми Америки и владение влиятельными демократическими СМИ позволили Харви стать ключевым игроком в политике США. Именно он в 1906 году предложил своим спонсорам Вудро Вильсона (тогда президентом был Принстон) в качестве будущего президента, после чего содействовал его избранию губернатором Нью-Джерси в 1910 году и разыграл блестящую комбинацию по его выдвижению демократическим кандидатом на съезде 1912 года. Когда Вильсон (в полном соответствии с законами Власти) забыл своих друзей[105] и начал самостоятельную игру, Харви поменял партию (но не партнеров!), приняв участие в республиканских съездах 1916 и 1920 годов. Таким образом, Джорджа Харви можно безо всяких сомнений назвать «делателем президентов» — Вильсон, Гардинг и Кулидж (ставший президентом после внезапной смерти Гардинга в 1923 году) были обязаны своим избранием именно этому человеку.

Ничуть не меньше были обязаны Харви его партнеры-миллионеры (Райан и Морган). Мы помним, что едва ли не самым страшным обвинением на съезде было получение кандидатом финансирования или поддержки от одного крупного спонсора. Заявись Морган лично на съезд, кандидаты шарахались бы от него, как от зачумленного — открыто засветиться в СМИ как «человек Моргана» значило бы поставить крест на своей политической карьере. Поэтому богатейшие люди США нуждались в услугах квалифицированных посредников, способных успешно провести внутрипартийные переговоры. Одним из таких людей был Харви…

Читатель. А другим — Мерфи?

Теоретик. Совершенно верно, вторым был Чарльз Френсис Мерфи, которого вполне заслуженно называли «Босс Мерфи» и «делатель королей». Биография Мерфи — воплощенная американская мечта; родившись в 1858 году в семье ирландского иммигранта, он с 14 лет работал извозчиком[106], пока (к 1880 году) не накопил первые 500 долларов на открытие собственного бара, который назвал, разумеется, «У Чарли». На втором этаже бара Мерфи организовал общественный клуб, на базе которого возникла еще и местная бейсбольная команда, и уже к 1883 году стал достаточно популярен в своем районе, чтобы влиять на исход местных выборов. Популярность принесла и финансовые результаты, Мерфи открыл еще два бара и в 1885 году сдал помещение одного из них местному отделению Таммани-холла — могущественной организации, вступить в которую было мечтой всех начинающих политиков. Мерфи поднялся до политического лидера своего района, уважаемого человека в партии — но не более того.

На заведение и укрепление правильных связей ушло еще 12 долгих лет, и лишь в 1897 году политическая деятельность Мерфи принесла экономические результаты. Он получил назначение в нью-йоркскую комиссию доков и перевозок (на одну из тех должностей, которые традиционно занимали представители Таммани-холла). Не медля ни минуты, два родных брата[107] Мерфи организовали транспортную компанию, и денежки наконец потекли рекой. По-видимому, бывший бармен разбирался в бизнесе лучше, чем многие высокопоставленные коррупционеры; когда в 1902 году действующий глава Таммани-холла Ричард Крокер вынужден был подать в отставку после коррупционного скандала, лидеры организации сначала включили Мерфи в «триумвират» управляющих, а затем избрали его единоличным лидером («великим вождем») — наверняка в надежде, что при Мерфи коррупция будет лучше спрятана.

Уже по этой краткой биографии можно понять, что Чарльз Мерфи был очень целеустремленным и организованным человеком, привыкшим добиваться успеха в своих начинаниях. Именно так он и проявил себя в качестве главы Таммани-холла: очистил репутацию[108], обеспечил избрание трех мэров Нью-Йорка, трех губернаторов штата Нью-Йорк и двух сенаторов от этого же штата.

Читатель. Обеспечил в чьих интересах? По биографии Мерфи не скажешь, что он был обязан какому-то конкретному миллионеру!

Практик. То есть как это — не скажешь?! Всеми своими достижениями, начиная от теплого местечка в комиссии по перевозкам и заканчивая должностью «босса»[109], Мерфи был обязан совершенно конкретной организации — Таммани-холлу. А где организация, там и спонсоры, не так ли?

Теоретик. Коррупционный скандал 1901–1902 годов, отправивший в отставку предыдущего босса Таммани-холла Крокера, вскрыл имена людей, щедро снабжавших его деньгами. Ими оказались уже знакомые нам нью-йоркские миллионеры Вильям Уитни и Томас Райан:

Другим важным вопросом муниципальной кампании 1901 года был скандал, разразившийся из-за обвинений в том, что Уильям К. Уитни, Томас Ф. Райан, У. Л. Элкинс, П. А. Б. Вайденер, Томас Долан и партнеры ограбили акционеров железнодорожной компании Metropolitan Street в Нью-Йорке на десятки миллионов долларов. Уитни и Райану приписывали то, что они были главными финансовыми гигантами, долгое время контролировавшими «Босса» Крокера и с помощью его влияния в Таммани-холл, а следовательно, и в Нью-Йорке, гарантировавшими себе ценные права и привилегии [Myers, 2020].

Казалось бы, после такой неприятности Таммани-холл должен был порвать с нехорошими спонсорами; однако и 12 лет спустя, во время конфликта Мерфи с продвинутым им же, но вышедшим из-под контроля губернатором штата Нью-Йорк Вильямом Сульцером, последний неоднократно заявлял прессе: Томас Райан — хозяин «Босса Мерфи». Надо ли говорить, что против самого Райана никаких обвинений в коррупции так и не было выдвинуто?

Читатель. Получается, что в 1920 году и республиканцев, и демократов контролировали одни и те же нью-йоркские миллионеры?

Теоретик. Не совсем так. Во-первых, Томас Райан был «хозяином» Чарльза Мерфи — но не Джорджа Харви, который лишь короткое время работал на Уитни и Райана, а с 1901 года стал партнером куда более могущественной группировки, JPMorgan Chase and Company[110]. Во-вторых, нам известны имена лишь тех миллионеров, которые засветились в тогдашней прессе — по описаниям сделок или по коррупционным скандалам. Имена других, действовавших более осмотрительно, так и остались в тайне[111]. Многоуровневое устройство американской политической машины строго соответствовало принципу Власти «вассал моего вассала — не мой вассал»: ключевые политические решения принимали люди, назначенные в президентскую администрацию, их назначение туда обеспечивал приведенный к власти президент, его выборы курировали «делатели президентов» вроде Харви или Мерфи, действовавшие по согласованию со своими партнерами из числа богатейших людей Америки.

В этих условиях попытки самих богачей напрямую отдавать указания президентам наталкивались на естественное недоумение: а ты кто такой? В августе 1920 года могущественный представитель JPMorgan Chase and Company Томас Ламонт[112] потребовал[113] от только что выдвинутого Гардинга выступить в поддержку проекта Лиги Наций (который Вильсон так и не смог провести через Конгресс). Гардинг, разумеется, ответил отказом; в ответ Ламонт не нашел ничего лучше, чем выступить с открытым письмом о разрыве своих личных отношений с Республиканской партией и поддержке кандидатов от демократов — Кокса и Рузвельта[114]. Американская «демократия» для того и создавалась, чтобы один человек единолично не мог решать вопросы, затрагивающие интересы элиты в целом; и, как видите, в этом качестве она вполне работала.

Практик. Вот теперь, когда мы в общих чертах представляем устройство американской политической машины, можно сделать небольшой шаг обратно, к интересующему нас основному вопросу[115]. Вся эта махина прекрасно работает, когда нужно обеспечить выдвижение самого компромиссного кандидата и лоббирование интересов большинства представителей элиты. Но что будет, если от такого кандидата потребуются действия по преодолению серьезного кризиса? Как именно будет работать эта машина?

Читатель. А это можно вычислить? Тут же не системные конструкции, тут конкретные решения, да еще и не всегда, а если верить вам, то почти всегда, не задокументированные!

Теоретик. Ну, попытка, знаете ли, не пытка! Чтобы ответить на этот вопрос, не требуется придумывать какие-то экстравагантные концепции. Американская правящая элита начала XX века известна практически поименно, а действия ее самых активных представителей хорошо задокументированы; поэтому мы просто посмотрим, как эта элита отреагировала на обвал на фондовых рынках 1929 года, кризис 1930–1932 годов и последовавшую за ними Великую депрессию.

Начнем с «личного состава» американской элиты. В отличие от Европы, где элиты формировалась на основе существовавшей много веков феодальной (то есть землевладельческой) аристократии, в США основной процесс «элитогенеза» пришелся на эпоху Промышленной революции (вторая половина XIX — начало XX века), в результате чего крупнейшие состояния сформировались в виде недвижимости, промышленных предприятий и финансовых активов.

Практик. Нужно добавить, что поскольку Гражданскую войну выиграл Север, то и основу промышленного богатства составили те, кто осуществлял военные поставки по заказу правительства Севера. А кредиты северянам выдавали Ротшильды (при том, что английское правительство официально поддерживало «южан», Конфедерацию). Так что роль Моргана не с неба взялась.

Теоретик. В 1925 году среди самых богатых семей США практически не было землевладельцев, а сами эти семьи насчитывали не больше трех поколений[116]. Поэтому таблица крупнейших предприятий США 1929 года и семей, ими владеющих, будет наилучшим ответом на вопрос «кто правил Америкой в те годы?»:

Крупнейшие компании США, 1929 год

№. компания Î Выручка, млн долл. Î Контроль (совет директоров CEO) Î

1. US Steel Î 1097 Î Морганы Î

2. Standard Oil of New Jersey Î 1523 Î Рокфеллеры Î

3. General Motors Î 1504 Î Дюпоны, Морганы Î

4. Standard Oil on Indiana Î 495 Î Рокфеллеры Î

5. Bethlehem Steel Î 343 Î Морганы Î

6. Ford Î 1143 Î Форд Î

7. Socony Mobil (Standard Oil of New York) Î 1143 Î Рокфеллеры Î

8. Anaconda Copper Î 306 Î Рокфеллеры Î

9. Texaco Î нет данных Î Джо Куллинан, техасский нефтяник, и его нью-йоркский партнер-финансист Арнольд Шлет Î

10. Standard Oil on Calif. Î 190 Î Рокфеллеры Î

11. General Electric Î 415 Î Морганы Î

12. DuPont Î 200 Î Дюпоны Î

13. Shell Î нет данных Î Royal Dutch Shell Î

14. Armour Î 1000 Î Фредерик Принс (друг Джозефа Кеннеди и знакомый Рузвельта) Î

15. Gulf Î 272 Î Меллоны (боковая ветвь) Î

16. Sinclair Oil Î 197 Î Рокфеллеры Î

17. Int’l Harvester Î 337 Î Маккормики Î

Как видите, из топ-17 американских компаний наиболее влиятельным семьям — Морганам, Рокфеллерам, Дюпонам, Меллонам и Фордам — принадлежало 13. Еще большая монополизация наблюдалась в банковской сфере:

Топ-5 федеральных банков США, 1929 год

№. банк Î Активы, млн долл. Î Основные акционеры, контроль Î

1. National City Bank of New York Î 1802 Î Морганы, Рокфеллеры Î

2. Chase Bank of New York: 1705 Î Морганы (через First National Bank), а с 1930 года, после объединения с Equitable Trust Î Рокфеллеры Î

3. First National Bank of New York Î 568 Î Джордж Бейкер, Морганы Î

4. Bank of America Î 438 Î Амадео Джаннини Î

5. Chatam and Phenix Bank of New York Î 328 Î Морганы Î

Ниже приведены размеры состояний этих и еще нескольких заслуживающих упоминания семей:

Некоторые богатейшие семьи Америки, 1925 год[117]

№ в топ-60 Î Семья; основной актив Î Контролируемый капитал, млн долл. Î Известные представители и (их возраст) в 1929 году Î

1 Î Рокфеллеры (Standard Oil) Î 1077 Î Джон Рокфеллер-старший (90), Джон Рокфеллер-младший (55), Уинтроп Олдрич (44) Î

2 Î JPMorgan Chase and Company, 34 партнера Î 728 Î Джон Морган-младший (62), Дуайт Морроу (56), Томас Ламонт (59), Джордж Уитни (43), Рассел Леффингуэлл (51) Î

3 Î Форды (Ford Motor Company) Î 660 Î Генри Форд (66) Î

5 Î Меллоны (Alcoa) Î 450 Î Эндрю Меллон (74) Î

7 Î Уитни (Standard Oil) Î 322 Î Сын основателя династии Вильяма Уитни не интересовался политикой Î

9 Î Дюпоны (DuPont, General Motors) Î 238,5 Î Пьер Дюпон (59), Джон Раскоб (50) Î

39 Î Томас Райан Î 108 Î Томас Райан умер в 1928 году Î

59 Î Бернард Барух Î 37,5 Î Бернард Барух (59) Î

Чтобы оценить реальный размер этих состояний, сравним другие экономические показатели США с нынешними. В 1925 году ВВП страны составлял 93,1 млрд долларов, а денежный агрегат M1 (наличные плюс депозиты до востребования) — 42 млрд долларов. По сравнению с нашими днями, когда ВВП США равен 21 трлн долларов, а денег в экономике стало аж 15 трлн, это означает, что тогдашний доллар был в 200–400 раз «весомее» нынешнего. Состояние в 1 млрд тогдашних долларов означало контроль над 1 % ВВП и над 2,5 % всех денег в стране. Следует также учесть, что состояния 1920 года существовали в виде денежных средств, недвижимости и материальных активов (предприятий), а не в виде торгуемых на бирже ценных бумаг (что и позволило большинству богачей остаться при своем в годы Великой депрессии).

Кроме того, широкое распространение акционерных обществ позволяло богатым семьям контролировать многочисленные дочерние предприятия, формально располагая лишь небольшими долями в их капитале; в результате, по некоторым оценкам, влияние одной только JPMorgan Chase and Company распространялось на 30 % всего американского ВВП[118].

Таким образом, «свободная», «рыночная» и «капиталистическая» экономика США первой трети XX века де-факто находилась в руках крайне немногочисленной правящей элиты. Правила игры, по которым работала эта экономика, определялись вовсе не «священными принципами» частной собственности и честной конкуренции, а текущим консенсусом этой немногочисленной элиты. За треть века (до Великой депрессии) этот консенсус менялся несколько раз.

Республиканским президентам 1920–1928 годов предшествовало правление демократа Вильсона[119], проводившего «прогрессистскую» политику[120], главными достижениями которой стали учреждение Федеральной резервной системы (1913 год), создание Федеральной торговой комиссии (1914 год), восстановление федеральных налогов (Underwood-Simmons Act, 1913) и создание в период Первой мировой войны (1917 год) Военно-промышленного комитета, потратившего около 10 млрд долларов[121] на размещение заказов в крупнейших[122] американских компаниях. Промышленное производство меньше чем за год увеличилось на 20 %, обеспечив соответствующий бум и на других рынках; однако после окончания войны комитет был расформирован, военные закупки прекращены, а вернувшиеся с войны солдаты пополнили ряды безработных. Началась тяжелая[123] рецессия 1920–1921 годов, похоронившая надежды Демократической партии (но не правящей элиты) на сохранение власти.

Ответом[124] правящей элиты стала «смена лошадей». Как мы уже видели, перед выборами 1920 года республиканские кандидаты буквально купались в деньгах, в то время как демократы считали каждый доллар. Именно за республиканского кандидата на выборах шла основная борьба, и фигура Гардинга стала реальным компромиссом всей американской элиты (по своей биографии он был связан и с Морганами, и с Рокфеллерами, а в администрацию сразу же назначил Меллона). Лозунгом Гардинга на президентских выборах стала фраза «назад к нормальности» (от чрезвычайщины военных лет), а экономической политикой — сокращение налогов и кредитная экспансия[125]. В результате рецессия 1920 года закончилась уже в середине 1921-го, и в США наступили «ревущие двадцатые».

Практик. Что мешало сделать то же самое в начале века, во время кризиса 1907–1908 годов? Да отсутствие института, который бы давал банкам наличные деньги, смягчая для них риски. В 1920-е такой институт появился — ФРС США. Я, кстати, рекомендую сравнить дискуссии периода депрессии, начавшейся после кризиса 1907–1908 годов, с дискуссиями, предшествующими «делу Стросс-Кана», которые мы описали в первой главе. Поскольку это дискуссии по одному и тому же вопросу, только тогда на национальном уровне, а сейчас — на мировом. И с точки зрения экономики «ревущие двадцатые» очень похожи на «золотой век Клинтона», и там и там есть внешний к экономике ресурс, тогда — эмиссионный, в 1990-е — захваченный (у СССР). Впрочем, детали — в «Воспоминаниях о будущем» М. Хазина.

Теоретик. Однако на деле любое процветание всегда несет в себе семена будущего кризиса. Кредитная экспансия, вскормившая «ревущие двадцатые», одновременно привела и к двум другим, поначалу не очень заметным последствиям. Первым из них стало нарастание конкуренции внутри самой правящей элиты (денежный дождь позволил расти всем цветам, а не только компаниям, получавшим заказы в Военно-промышленном комитете). Признаки разлада в правящей коалиции появились уже в 1920 году, когда принадлежавший Фордам еженедельник The Dearborn Independent начал публиковать печально знаменитые «Протоколы сионских мудрецов». Генри Форд занял непримиримую позицию по отношению к «еврейским банкирам», к числу которых относил прежде всего Моргана, и начал многолетнюю (хоть и безуспешную) пиар-войну с «сионистским заговором».

На политическую арену раскол в элитах вышел в 1924 году, когда казалось разгромленная Демократическая партия возродилась из пепла. К президентским выборам демократы представили двух кандидатов, сильных не столько своими заслугами, сколько стоявшими за ними спонсорами. Уже знакомого нам по выборам 1920 года Уильяма Мак-Аду поддержал Бернард Барух, «одинокий волк с Уолл-стрит», тот самый, который распределил 10 млрд долларов в Военнопромышленной комиссии. Соперником Мак-Аду выступил губернатор штата Нью-Йорк Эл Смит, ставленник Таммани-холла и его спонсора Томаса Райана. Однако силы кандидатов оказались настолько равны, что в результате 103 туров голосований демократам пришлось остановиться на темной лошадке — Джоне Дэвисе, работавшем (в числе прочих занятий) адвокатом JPMorgan Chase and Company.

К 1928 году к финансированию Демократической партии (контроль над которой после поражения Дэвиса на выборах 1924 года полностью перешел к Таммани-холлу) подключилась семья Дюпонов в лице Джона Раскоба, финансового директора компаний DuPont и General Motors. В результате предвыборные фонды республиканцев и демократов впервые оказались сопоставимы[126], что, впрочем, не помешало республиканскому кандидату Герберту Гуверу, с 1921, года работавшему министром торговли в администрациях предыдущих президентов, одержать убедительную победу[127]. Тем не менее о единстве правящей элиты, очевидном в 1920 году, говорить больше не приходилось — налицо была нарастающая напряженность, обещавшая уже к следующим выборам вылиться в открытую схватку.

Однако политика не всегда имеет первенство над экономикой. В медленную эволюцию элитных раскладов вмешалось второе, куда более серьезное последствие кредитной экспансии 1920-х: мировой финансовый, а затем и экономический кризис. К середине 1929 года рыночные ставки по кредитам выросли до 7,75 % годовых[128], ясно показывая перегрев экономики (стремление занимать под любой процент в расчете на будущие прибыли). В августе началась стагнация на основных промышленных рынках — строительстве, стали и автомобилей. 3 сентября американский фондовый рынок достиг максимума в 381,7 пункта по индексу Доу-Джонса, после чего начал серьезную коррекцию[129]. В «черный четверг» 24 октября 1929 года индекс упал на 11 %, за ним последовали «черный понедельник» 28 октября (13 %) и «черный вторник» 29 октября (еще 12 %). За несколько дней рынок уничтожил треть капиталов, вложенных в акции, чем создал потенциальные проблемы для банков[130], ведь эти самые акции лежали там в качестве обеспечения по некоторым кредитам. Американская экономика вступила в очередную рецессию, от которых основательно отвыкла за 8 лет процветания.

Поначалу проблемы в экономике казались не такими уж и серьезными. За первые полгода, к весне 1930 года безработица выросла всего до 6,5 % — сравните с 10 %, достигнутыми в 1920 году. Фондовый рынок отыграл около трети своего падения, так что казалось, что проблемы позади. К концу 1930 года безработица составила 8,7 %, что также не было чем-то необычным; можно было надеяться, что после 10 % наступит перелом и рецессия закончится точно так же, как и большинство предыдущих — через полтора года после начала.

Однако кризис и не думал заканчиваться. Собственно, настоящий кризис, так называемый дефляционный шок (вспомним 2008 год), начался как раз в марте-апреле 1930-го. В течение этого года по всей стране начали возникать «гувервилли», стихийные поселки американцев, потерявших свои дома из-за невозможности платить по кредиту. В декабре обанкротился довольно крупный, и что более существенно, нью-йоркский[131] банк с громким названием Bank of United States. В феврале вместо ожидаемого перелома ситуация ухудшилась настолько, что в Миннеаполисе произошел первый (но далеко не последний) голодный бунт: сотни людей побили стекла в супермаркете и вынесли все содержимое.

В мае выяснилось, что экономический кризис носит мировой характер: в Австрии обанкротился крупнейший банк страны «Кредитанштальт», а заодно и само австрийское правительство. В балансах европейских банков образовалась дыра, закрыть которую в условиях действовавшего золотого стандарта оказалось невозможно — резервы были значительно меньше обязательств. Попытки спасти золотой стандарт, предпринятые группой Моргана и Банком Англии, ни к чему не привели, и 21 сентября 1931 года Англия отказалась платить золотом по своим обязательствам. Фунт стерлингов мгновенно потерял 30 % стоимости, и всем финансистам стало ясно, что отныне «только золото — деньги». Поскольку доллар еще оставался свободно конвертируемым, в течение месяца золотые резервы ФРС США сократились на 25 %; чтобы остановить «утечку золота», в октябре ФРС пришлось ужесточить денежную политику, что создало банкам дополнительные проблемы[132].

А производство и занятость тем временем продолжали стагнировать. В декабре состоялся первый «национальный голодный марш»: представители потерявших работу людей из разных штатов вошли в Вашингтон и развернули перед Белым домом плакат «Мистер Гувер, мы требуем еду и жилье». К концу 1931 года безработица достигла невиданных доселе 15,9 %, а платежеспособный спрос сократился настолько, что цены по сравнению с началом года снизились на 10 %. При такой дефляции даже беспроцентный кредит означал, что через год отдавать придется на 10 % больше, чем занимал; кредитование практически остановилось, а вместе с ним начала сжиматься[133] и денежная масса (в течение 1931 года она сократилась на 6 %).

К началу 1932 года надежд на скорое окончание кризиса (не рецессии) уже не осталось. В марте четыре тысячи бывших работников Форда пришли с «голодным маршем» под стены завода в Детройте и были обстреляны охраной и полицией (60 раненых, 1 убитый). В апреле 750 тысяч ньюйоркцев (больше чем каждый десятый) существовали исключительно за счет нищенского пособия в размере 8 долларов в месяц. С мая по июль ветераны Первой мировой войны, объединившись в Bonus army, стояли лагерем недалеко от Белого дома, требуя досрочных выплат причитавшихся им в будущем ветеранских бонусов; 28 июля их лагерь был уничтожен армейскими подразделениями при поддержке шести танков.

Жестокая расправа с ветеранами не сильно ухудшила репутацию правительства; ухудшать ее было попросту некуда. В ходе депрессии фамилия действующего президента превратилась в издевательскую приставку: «гувермобиль» — это автомобиль, в который запряжена лошадь, потому что нет денег на бензин; «гуверфлаг» — это вывернутый пустой карман брюк; «гуверсвинина» — это мясо кролика, подстреленного на заброшенной ферме; «гуверодеяло» — это газета, которой укрывается бездомный. Отчаяние американцев лучше всего выразил бывший президент Калвин Кулидж, который в декабре 1931 года заявил:

В другие периоды депрессии всегда можно было найти нечто устойчивое, что способно дать надежду, но сейчас, оглядываясь вокруг, я не вижу ничего, на что можно было бы понадеяться — ничего человеческого [Fox News, 14 января 2015].

Не лучше себя чувствовал и действующий президент, Гувер:

У самого Гувера было похоронное выражение лица. О встрече с ним в Белом доме госсекретарь Генри Стимсон сказал: «Это было все равно, что сидеть в ванне с чернилами». А скульптор Гутзон Борглум пошутил: «Если вы положите розу в руку Гувера, она завянет» [Chernow, 2010].

Именно в течение 1931 года[134] всем без исключения американцам, включая представителей правящей элиты, стало наконец ясно, что страна находится в серьезном кризисе. Меры, принимаемые правительством Гувера (а он не сидел сложа руки, о чем несколько позже), не приносили никаких результатов, экономика продолжала рушиться[135], социальная напряженность нарастала[136] — в общем, нужно было что-то делать. Как же отреагировали уже известные нам представители американской элиты на теперь уже по-настоящему начавшуюся Великую депрессию?

Реагировать можно было двумя способам. Один из них, полностью соответствующий «республиканской» политической традиции, сразу же предложил Гуверу его министр финансов, один из богатейших людей Америки Эндрю Меллон:

Увольте рабочих, продайте акции, пустите с молотка фермы и недвижимость… Это очистит систему от гнили. Снизится стоимость жизни, исчезнет привычка сорить деньгами. Люди станут больше работать, начнут жить нравственной жизнью. Ценности будут скорректированы, и предприимчивые люди подберут обломки разорившихся компаний [Hoover, 2011, р. 30].

Юность Меллона пришлась на годы тяжелой депрессии 18731879 годов (когда ВВП США в первый же год упал на 10 %, а промышленное производство угля и стали сократилось на 45 %), и он хорошо помнил, чем все закончилось. Вот что пишет Гувер (тот самый) в своих мемуарах о первых месяцах Великой депрессии:

Он [Меллон] сказал мне, что его отец вынужден был срочно прервать визит в Англию, когда узнал, что заказы на сталь поступают, а печи стоят; к тому времени, когда он вернулся, деловая активность росла повсюду, паника закончилась так же внезапно, как началась, и через двенадцать месяцев вся система заработала на полную мощность [Hoover, 2011, р. 30–31].

Схожих с Меллоном взглядов придерживались и другие представители правящей элиты, такие как Генри Форд:

Вышедший в тираж национальный герой Генри Форд… осенью 1930 года заявил: «Хорошо, что восстановление затягивается, иначе кризис не принес бы людям никакой пользы». «Депрессия, — добавил он чуть позже, — в целом полезная вещь, для тех, кто это понимает, наступило лучшее время из всех возможных» [McElvaine, 1993, ch. 4].

О полезности кризиса говорили и крупнейшие партнеры JPMorgan Chase and Company:

Партнеры Моргана… приветствовали возвращение к бережливости и трудолюбию. Дуайт Морроу, тогдашний сенатор от Нью-Джерси, замечал, что «есть что-то такое в слишком хорошей жизни, что разрушает внутреннюю основу человека». Рассел Леффингуэлл рассматривал остановку экономики как «оздоравливающую чистку» после семилетней вакханалии роста: «Что люди должны сделать — перестать следить за биржевыми курсами, слушать радио, пить запрещенный джин и танцевать под джаз, а вместо этого вернуться к старой экономике и благосостоянию, основанному на труде и сбережениях [Chernow, 2010].

Практик. Не будем их ругать: теория, которая показывает, чем отличаются циклические кризисы (в том числе описанный кризис середины XIX века) от ПЭК-кризисов, была создана только в XXI веке нашими соотечественниками, прежде всего О. Григорьевым, А. Кобяковым и М. Хазиным.

Теоретик. Во многом такое единство мнений объяснялось отсутствием у лидеров богатейших семей каких-либо других представлений об экономике и обществе помимо усвоенных с детства протестантских ценностей — бережливости, трудолюбия и представления о богатстве как о вознаграждении свыше за праведную жизнь. С этой точки зрения кризис являлся своего рода божьей карой за расточительство предшествующего периода, и в этом качестве его можно было только приветствовать. Религиозное отношение к действительности разделял и сам глава дома Морганов, Джон Морган-младший:

Этой весной [1932] Джек[137] Морган отважился на редкий для него акт публичного активизма… Подобно проповеднику, он говорил маркизу Линлитгоу, что честность, порядочность и экономия стали бы «реальным решением наших проблем, большинство из которых, по моему мнению, проистекают из алчности». Он поддержал призыв Гувера к личной благотворительности… В марте 1932 года он участвовал в сборе средств для Block Community Organization of New York… «Мы все должны внести свой вклад», — сказал он, одобрив план, согласно которому рабочие вносили еженедельные суммы в фонд помощи безработным [Chernow, 2010].

Религиозность главы другой богатейшей семьи Америки Джона Рокфеллера-младшего[138] была сопоставима с размером его состояния. В историю младший Рокфеллер вошел как величайший филантроп, в общей сложности потративший на сотни некоммерческих проектов более 500 миллионов тогдашних долларов[139]. В быту он отличался удивлявшим даже современников пуританством:

Гарольд Икес, рузвельтовский министр внутренних дел, записал в своем дневнике после визита к младшим Рокфеллерам в Покантико[140]: «На этом большом обеде не было подано ни коктейлей, ни вина, зато хозяин лично произнес застольную молитву. Миссис Рокфеллер сообщила мне, что он всегда так делает, даже если среди присутствующих имеется священник [Collier, 1976, ch. 10].

Но чтение молитвы за обедом было далеко не главным религиозным занятием Рокфеллера-младшего. Он уделял массу времени (и денег) непосредственному участию в церковных делах:

Все эти нити сошлись в начале тридцатых, сделав Младшего крупнейшим спонсором либерального и экуменического протестантизма и сборным пунктом всех желающих изменений внутри Церкви. В этом деле на него, как обычно, большое влияние оказали друзья и партнеры, в том числе Чарльз Эванс Хьюз, влиятельный прихожанин баптистской церкви Пятой авеню, преподобные Баттрик и Гейтс из благотворительных фондов, Джон Мотт[141] и даже Айви Ли. Все они были сторонниками модернизма в церкви, поддерживая «прогрессивные» тенденции, меняющие жизнь страны, — административную централизацию, развитие наук и технологий, интернационализацию американского влияния и власти. Они хотели, чтобы Церковь поддерживала эти тенденции, и тем самым сохраняла свою эффективность в качестве объединяющей силы американской жизни [Collier, 1976].

Так что не приходится удивляться тому, что в биографии Младшего период Великой депрессии отмечен строительством нового здания Метрополитен-оперы и открытием 5 октября 1930 года личной Riverside Church, построенной в модернистском стиле и украшенной скульптурами великих людей, имевших слабое отношение к христианству (например, Конфуция, Магомета и Дарвина). Занимаясь долгосрочной работой по спасению человеческих душ, Младший вряд ли стал уделять внимание такой мелочи, как непродолжительный (всего в несколько лет) экономический кризис. Можно предположить, что в этом отношении он был полностью согласен со своим отцом, заявившим в 1930 году:

За девяносто лет моей жизни депрессии приходили и уходили, а процветание всегда возвращалось. Вернется оно и в этот раз [Collier, 1976].

Читатель. Выходит, что американские богачи могли только молиться да ждать, пока депрессия сама по себе закончится. Получается, что «Новый курс» придумал все-таки Рузвельт?

Практик. Похоже, несколько слов об экономической теории все-таки придется сказать. Проблема была в том, что кризис 1930–1932 годов резко отличался от всех кризисов XIX века. Очень коротко — он был не циклическим, а структурным. Аналогичным является кризис 19071908 годов, который закончился депрессией 1909–1914 годов (впервые из нее не получилось быстрого естественного выхода, из-за чего депрессию и назвали «Великой»), но Первая мировая война несколько затмила собой это новое в экономике явление, ПЭК-кризис. Поэтому в 1932 году были нужны новые идеи и обстоятельства, выходящие за рамки внутренней системы разделения труда США.

Теоретик. Вот именно. Мы действительно выяснили, что большая часть представителей правящей элиты не имела ни желания, ни тем более интеллектуальной возможности осмыслить происходящее и выработать хоть какую-то позицию по выходу из кризиса. Религиозные убеждения, позволявшие этим людям успешно договариваться друг с другом и выступать в случае необходимости единым фронтом, сделали невозможным осознание реальной экономической и политической ситуации. Окажись вся американская элита протестантской, история США пошла бы совсем по другому сценарию, и мы уж точно жили бы в совершенно другом мире[142]. Но в кризисные времена бывает достаточно даже одного человека, чтобы запустить процесс необратимых изменений; в Америке конца 1920-х таких людей оказалось намного больше.

Помимо пуританского протестантизма в США начала XX века существовала и другая идеология, представители которой совсем недавно — всего 10 лет назад — господствовали в политической жизни страны. Это была идеология прогрессизма, обосновывающая необходимость и желательность централизованного регулирования всех сторон жизни. Своего расцвета[143] прогрессизм достиг в годы Первой мировой войны (а Практик бы сказал — после кризиса 1907–1908 годов), когда правительство Вудро Вильсона перевело «на военные рельсы» не только экономику, но и всю повседневную жизнь Америки. Приведем лишь самый курьезный (но совершенно реальный) пример тогдашнего вмешательства государства в дела граждан:

Герберт Гувер[144], глава Продовольственного управления США, заслужил репутацию опытного государственного руководителя, сумевшего с помощью более полумиллиона добровольцев, которых он отправил в народ, заставить американцев потуже затянуть пояса… «Ужин, — негодовал он, — одно из ярчайших проявлений расточительности в нашей стране».

Дети стали предметом особой заботы правительства… Они должны были подписывать обязательство, называвшееся «Обещание маленького американца»:

За столом я не оставлю ни крошки

Еды на тарелке,

И я не буду есть между приемами пищи, но

Буду ждать ужина [Голдберг, 2012, с. 120].

С точки зрения прогрессизма депрессия вовсе не была полезным этапом «перехода от джина и джаза к традиционным ценностям», а воспринималась вызванной чьими-то происками поломкой общественного механизма, который нужно было исправить целенаправленными мерами. Действующий президент Герберт Гувер по своим личным убеждениям относился именно к таким «прогрессистам», поэтому, столкнувшись с угрозой новой рецессии, не смог остаться в стороне и не помочь страдающему народу:

Я напомнил секретарю[145], что депрессия семидесятых принесла людям массу страданий, которые могли быть предотвращены… Другие члены администрации… вместе со мной считали, что мы должны использовать государственную власть для смягчения ситуации [Hoover, 2011, р. 31].

Читатель. Как интересно! Вы нам рассказывали, что Гувер — ставленник Морганов, а теперь выясняется, что он с ними даже не посоветовался?

Теоретик. Мы не случайно уделили довольно много страниц описанию реального механизма, посредством которого достигался в тогдашней Америки консенсус элиты, — президентских выборов. Американские президенты никогда не были «ставленниками», и уж тем более «марионетками» какой-то одной семьи; они являлись компромиссными фигурами, выбранными из имевшихся кандидатов по принципу своего рода «равноудаленности» от основных центров Власти. Влияние, которое непосредственные спонсоры имели на свежевыбранного президента, ограничивалось назначением нужных спонсорам людей в его администрацию; но решения по ключевым вопросам президент принимал сам, сам выбирал, советоваться ли ему со спонсорами или обойтись услугами других консультантов.

В период всеобщего процветания такая самостоятельность угрожала интересам всей элиты куда меньше, чем явная ангажированность президента в пользу одного из кланов. Ну а что получилось, когда такой самостоятельный президент начал действовать в условиях кризиса, мы сейчас и увидим.

Гувер действовал быстро и решительно. Наиболее важным его действием был созыв серии совещаний в Белом доме, на которые приглашались ведущие финансисты и промышленники страны. Целью этих совещаний было убедить приглашенных удерживать ставки заработной платы и увеличить инвестиции… Первое совещание прошло 18 ноября 1929 года [Ротбард, 2002].

Как видите, популярный миф о том, что «Гувер ничего не делал, а Рузвельт спас страну», неверен по меньшей мере в первой своей части. Гувер начал спасать страну сразу же после октябрьского биржевого краха и занимался этим до последнего дня в Белом доме. К какому результату привели его активные действия — уже другой вопрос[146]; но до этого момента оставалось еще целых три года.

Практик. Опять несколько слов об экономической теории. Весной 1930 года в США начался структурный кризис, который, до исправления соответствующих диспропорций, происходит с достаточно высокими темпами спада (около ю% в год). Остановить его теми инструментами, которые на тот момент были в руках американской элиты (как правительства, так и бизнеса), было невозможно. Гувер использовал все возможные инструменты (и ровно те же, которые потом использовал Рузвельт). Но они давали превышение ВВП на 2–3 % в год, что на фоне 10 %-ного падения было совершенно незаметно. Но в конце 1932 года (то есть сразу после выборов в ноябре) экономика вернулась к равновесному состоянию (на более низком уровне), структурный кризис закончился — и Рузвельт пожал все лавры той политики, которую реально разработал Гувер. Ничего нового — такая же история была у Джимми Картера почти через полвека.

Теоретик. Возвращаемся к началу кризиса. В течение ноября 1929 года Гувер поставил задачу сохранения заработной платы всем крупным отраслям промышленности. В том же месяце он поручил учрежденному в июне 1929 года Федеральному комитету по делам фермеров регулировать цены на сельхозтовары, не допуская их снижения (путем централизованных закупок и субсидий). В декабре Гувер создал отдел общественного строительства при Министерстве торговли — с целью организации общественных работ, на которых планировалось занять безработных. Фактически все основные моменты будущего «Нового курса» были реализованы в первые же месяцы рецессии (регулирование промышленности и сельского хозяйства, общественные работы); однако Гувер на этом не остановился. На очереди было регулирование внешней торговли и финансовых рынков.

17 июня 1930 года Гувер подписал долго готовившийся закон Смута-Хоули, резко повышавший ввозные пошлины практически на все товары. Ответные действия европейских держав можно было легко предсказать, как и резкое падение международной торговли вслед за этим «обменом любезностями»; однако в своем стремлении «защитить» американскую экономику от конкуренции импортных товаров Гувер пошел даже на первую открытую конфронтацию со своими главными спонсорами:

«Я буквально на коленях умолял Гувера наложить вето на идиотский тариф Смута-Хоули», — рассказывал Томас Ламонт [Chernow, 2010, ch. 17].

Еще бы — дом Морганов не только зарабатывал на международных финансовых операциях, но и активно кредитовал европейских заемщиков. После принятия тарифа их экспорт в США неизбежно сократится, а следовательно, откуда они возьмут доллары для возврата кредитов? Но Гувер спокойно проигнорировал мольбы еще недавно всемогущего банкира и продолжил заботиться о народе.

В июле 1930 года Гувер учредил Плановый комитет для регулирования рынка недвижимости, в сентябре — запретил иммиграцию в США, а в октябре атаковал Нью-Йоркскую фондовую биржу[147], заставив ее прекратить предоставление ссуд под «короткие продажи». В феврале 1931 года Гувер «протащил через Конгресс» закон о стабилизации занятости, предусматривавший выделение еще 1 млрд долларов на общественные работы. 4 октября[148] 1931 года президент провел секретное совещание с крупнейшими финансовыми организациями США[149], убеждая их создать Национальную кредитную корпорацию, которая предотвращала бы банкротства банков, выделяя им денежные средства. Под угрозой принятия законов, делающих участие в такой корпорации обязательным, финансисты согласились поучаствовать в ней добровольно, скинувшись на общую сумму в 500 млн долларов.

Наконец, в январе 1932 года Гувер провел через Конгресс создание Корпорации финансирования реконструкции (RFC) — крупнейшей частно-государственной финансовой компании, обладающей правом эмиссии облигаций на сумму 1,5 млрд долларов. Руководить этой корпорацией президент предложил небезызвестному Бернарду Баруху, но тот по причине, которая вскоре станет понятной, отказался. RFC тут же начала выдавать ссуды, за 1932 год влив в экономику 2,3 млрд долларов[150]. Как видите, Гувер не сидел сложа руки и по части расходования государственных и кредитных средств не знал себе равных[151]. Однако вместо окончания депрессии результатом его деятельности стали дальнейший рост безработицы и очередная волна банкротств мелких и средних банков, начавшаяся в конце 1932 года.

Казалось бы, уже к 1931 году самые твердолобые «прогрессисты» могли понять, что «решительные меры» по борьбе с депрессией привели к противоположным результатам[152]. Но убеждения потому и называются убеждениями, а не «мнениями» или «гипотезами», что они не меняются под воздействием даже самых очевидных фактов. Убежденный сторонник государственного вмешательства в экономику будет объяснять любые проблемы тем, что такое вмешательство было недостаточным (неправильным) или проводилось в жизнь не тем человеком. Именно так относился к деятельности Гувера уже знакомый нам «одинокий волк с Уолл-стрит»[153] Бернард Барух:

В апреле 1931 года он сказал Мак-Аду: «Процесс восстановления идет мало-помалу. Это очень неприятно, но я не верю, что правительство сможет как-то ускорить дело. Каждый раз, когда оно пытается, становится только хуже» [Schwartz, 1981, р. 258].

Практик. Еще одно небольшое отступление. Мы видим, что отсутствие правильной экономической теории может привести к тяжелым последствиям. Понимания реальных причин ПЭК-кризиса и его отличия от кризиса циклического в экономической науке тогда не было, и это привело к очень тяжелым последствиям. Отметим, что в мейнстримовской версии экономики его нет и сейчас.

Теоретик. Поуправляв (в качестве директора Военно-промышленного комитета) экономикой США в 1917–1918 году, Барух был не просто прогрессистом, а прогрессистом, проверившим идеи на практике. В своей деятельности он руководствовался прежде всего принципом практической целесообразности:

Разговаривая с бизнесменами, он [Барух] подчеркивал необходимость государственного планирования в духе старого Военно-промышленного комитета. Общаясь с людьми, которых он считал фанатично прогрессивными, Барух делал акцент на терпимости и преемственности… Барух, в отличие от Раскоба, не хотел связывать себя с определенной программой или кандидатом. Он хотел сохранять свое влияние, а не тратить его попусту; для него выживание было важнее успеха [Schlesinger, 2003].

Уже в 1931 году Барух прекрасно понимал глубину текущего кризиса:

Сходите на вокзал старой балтиморско-огайской железной дороги, — то ли в шутку, то ли всерьез говорил он Фрэнку Кенту, — посмотрите, он все еще там, и сохранились ли рельсы в железнодорожном полотне? Люди в Балтиморе еще что-то едят и носят одежду? Или мы уже окончательно вернулись к дикости? [Schwartz, 1981, р. 258]

Однако столь же хорошо Барух понимал и ограниченность собственных возможностей. Командовать экономикой в масштабе страны — дело нехитрое; но чтобы такое командование принесло реальные результаты, требовалось нечто большее, чем должность директора Корпорации финансовой реконструкции. Требовался элитный консенсус (подобный тому, который сложился вокруг Вильсона в конце 1910-х), хорошая команда исполнителей[154] и согласованный план действий, основанный на адекватной теории. Барух был готов поддержать любое имевшее шанс на успех начинание, но собственного плана у него не имелось; в конце концов, он был биржевым спекулянтом, а не строителем империй.

Читатель. Все интереснее и интереснее! Это что же получается, все прогрессисты оказались в правительстве Гувера? А элита только глядела со стороны, как они будут ее спасать?

Теоретик. А что вас удивляет? Любой кризис — серьезное испытание прежде всего для картины мира, сложившейся в головах элиты; ведь обычно ее представители считаю себя самыми умными и лучше всех разбирающимися в жизни[155], и тут вдруг какой-то кризис! Первая и самая понятная реакция — пусть разбираются вассалы, это они напортачили. Осознать, что нужно самим что-то менять в сложившейся ситуации, способны очень немногие. Тем интереснее, кто же были эти немногие в Америке начала XX века.

Практик. Ну и не нужно забывать, что у управляющих вассалов есть ощущение личной ответственности за конкретные решения, а у членов элиты оно выражено значительно слабее.

Читатель. Из списка богатейших семей остались только Дюпоны, неужели они?

Теоретик. Вот именно, неужели? Кого мы вспоминаем, рассуждая о знаменитых американских богачах? Морганов, Рокфеллеров, иногда Форда, совсем уж упертые конспирологи — Баруха; но фамилия «Дюпон», как правило, остается забытой. А между тем вечно остающиеся в тени Дюпоны сыграли в формировании «Нового курса» едва ли не решающую роль.

Династия Дюпонов уже к началу XX века насчитывала несколько поколений и несколько ветвей семьи, что в 1902 году привело к угрозе потери семейного бизнеса (а заключался он, на минуточку, в производстве пороха). Большая часть Дюпонов к этому времени не интересовалась управлением делами DuPont de Nemours и решила банально продать предприятия; семейный бизнес уцелел только благодаря трем двоюродным братьям (каждый из разной ветви) — Колеману, Альфреду и Пьеру Дюпонам. С помощью молодого и весьма талантливого секретаря Пьера — Джона Раскоба — они учредили совместную компанию и выкупили у родственников контрольный пакет акций.

В 1914 году Колеман Дюпон тяжело заболел, и его пакет акций путем закулисных махинаций приобрел Пьер, что, разумеется, не понравилось Альфреду, лишившемуся контроля над бизнесом. С 1916 по 1918 год он пробовал оспорить в суде права Пьера, но потерпел неудачу и вышел из состава директоров DuPont de Nemours. Таким образом, к началу 1930-х главными представителями семьи Дюпонов стал Пьер Дюпон (со своим бессменным партнером Джоном Раскобом). Как мы уже знаем, в середине 1920-х они стали главными спонсорами Демократической партии; теперь самое время сказать о том, зачем они это сделали:

Пьер Дюпон… придерживался мнения, что богатые не должны нести бремени налогообложения. Налоги, полагал Дюпон, должен платить рабочий, а не «производительный» класс (под которым он понимал крупных работодателей). Эту же точку зрения разделял Джон Раскоб… эти два выдающихся джентльмена додумались до блестящей схемы: они захватят контроль над Демократической партией и поручат ей отменить сухой закон. После этого они введут налог на пиво, напиток рабочего класса. Предполагаемые сборы составят 1,3 млрд долларов, что позволит на 50 % сократить корпоративные и личные налоги. Губернатор Нью-Йорка Эл Смит стал орудием дюпоновского плана [McElvaine, 1993, ch. 1].

В отличие от других представителей правящей элиты, Дюпоны рассматривали государственное вмешательство в экономику как нормальное и желательное подспорье к ведению бизнеса. С наступлением Великой депрессии Дюпоны столь же энергично включились в планирование новых[156] отношений между трудом и капиталом:

Альфред… проповедовал не просто гуманизм, а гуманизм с точки зрения классового подхода. «Если капитализм не собирается остаться на обочине, — объяснял он, — он должен разработать некий план, который защитит трудящихся от кризисов. Это может быть сделано, если разработать честный и всеобъемлющий порядок распределения прибыли, выделив на поддержание благосостояния рабочих тот излишек, который сейчас тратится на интересы вложенного капитала».

Хотя Ламмот Дюпон распределял прибыль несколько иначе, его братья[157] были солидарны с Альфредом в вопросе о необходимости какого-нибудь всеобъемлющего плана. Такой план был предложен в 1931[158] году на съезде Национальной ассоциации производителей электрооборудования президентом General Electric Джерардом Своупом[159]. Своуп предложил обязательную картелизацию всех крупных американских корпораций в федеральные торговые ассоциации; эти ассоциации должны были регулировать объемы производства и цены, удерживая первые на низком уровне, а вторые — на высоком. Соблюдение правил такого «честного бизнеса» должно обеспечиваться правительством, а централизованное планирование — осуществляться национальным экономическим советом, состоящим из руководителей корпораций и профсоюзных лидеров…

План Своупа… получил широкое признание в деловом сообществе, особенно со стороны трех влиятельных организаций: Национальной ассоциации производителей, Торговой палаты США и Национальной промышленной палаты. Дюпоны присутствовали во всех трех, особенно в Национальной промышленной палате… председателем которой был не кто иной, как Иренэ Дюпон [Colby, 1984].

Для биографа Дюпонов связь между их взглядами и планом Своупа представлялась очевидной, однако нам переход от «братья хотели какого-нибудь плана» к «такой план появился» представляется слишком зыбким. Поэтому посмотрим на ситуацию 1931 года в более широком контексте:

Думающие бизнесмены начали понимать, что к чему… Бернард Барух… призывал приостановить антимонопольные законы, чтобы разрешить «промышленное самоуправление с санкции правительства». Уильям Мак-Аду… говорил о Мирно-промышленном комитете[160]. Уолтер Тигл из Standard Oil of New Jersey хотел пересмотреть антимонопольное законодательство, чтобы разрешить «сокращение добычи до имеющегося рыночного спроса». Рудольф Спрекелс, прогрессист времен Теодора Рузвельта… призывал выделить каждой компании честную долю рынка [Schlesinger, 2003].

Не остался в стороне и прямой ставленник Раскоба, лидер Демократической партии Эл Смит:

Эл Смит выдвинул и более серьезное предложение, заявив в октябре 1931 года, что «по меньшей мере необходима умеренная, честно действующая диктатура, иначе мы так и будем иметь дело с обещаниями, остающимися на бумаге» [Colby, 1984, ch. 10].

Как видите, «какие-нибудь» планы предлагались в то время в достаточном количестве. Однако массовую[161] поддержку получил вовсе не «мирно-промышленный комитет» политического тяжеловеса Мак-Аду, а план относительно малоизвестного Джерарда Своупа. Все, что мы уже знаем об устройстве Власти, говорит нам о том, что столь тепло может быть принят только заранее согласованный между ключевыми фигурами план, озвучивать который поручается пользующемуся безусловным доверием спикеру. Биография такого спикера обычно позволяет очертить круг оставшихся за кулисами сюзеренов; кем же был Джерард Своуп, которому выпала честь выступить спикером активной части американской элиты?

Родившийся в семье германских эмигрантов Исаака и Иды Своуп, Джерард Своуп представлял собой классического «self-made man». В возрасте 21 года он работал в магазине General Electric подсобным рабочим за доллар в день[162]. После окончания Массачусетского технологического университета Своуп снова устроился в General Electric — уже квалифицированным инженером. Далее он постепенно продвигался по карьерной лестнице, пока в 1917 году не получил приглашение поработать в правительстве в должности менеджера по снабжению под руководством строителя Панамского канала Джорджа Геталса, входившего в Военно-промышленный комитет Баруха. Другим сотрудником Военно-промышленного комитета в это время был младший брат Джерарда, Герберт, позднее ставший пресс-секретарем и лучшим другом Баруха. По-видимому, участие в делах Военно-промышленного комитета в те годы было большим плюсом к карьере — после войны Своупа снова позвали в General Electric, на этот раз в качестве президента дочерней International General Electric; ну а в 1922 году он стал президентом головной компании.

Уровень связей обоих Своупов с Барухом можно понять, ознакомившись с составом участников званого обеда, который Барух устроил в честь прибывшего в Нью-Йорк Уинстона Черчилля[163]:

В тот вечер[164] в своем доме на Пятой авеню он [Барух] устроил званый обед в честь Уинстона Черчилля, который приехал в Америку в качестве его гостя, но потерял на рынке собственные деньги. Среди гостей были оба Своупа, Герберт и Джерард; Митчелл из National City Bank и Виггин, председатель Chase National Bank; Чарльз Шваб из Bethlehem Steel и Джон Д. Райан, президент Anaconda Copper; Юджин Мейер[165] и Томас Ламонт [Grant, 1997].

Малознакомых людей не приглашают за один стол с Черчиллем, Ламонтом, Митчеллом и Виггином; тем самым массовая поддержка «плана Своупа» получает дополнительное объяснение. Уточнение биографии другого активного сторонника «плана Своупа», президента Торговой палаты США Генри Ингрехэма Гарримана[166] обнаруживает, что его карьера управляющего различными электрогенерирующими компаниями началась с работы в Военно-промышленном комитете в должности регионального директора. Таким образом, можно считать весьма вероятным, что к раскрутке, а может быть, даже и к написанию «плана Своупа» приложили руки не только Дюпоны, но и все чаще появляющийся на наших страницах «одинокий волк с Уолл-стрит».

В итоге к концу 1931 года раскол в американской правящей элите оформился в виде 1) позитивной программы Своупа, то есть Баруха и Дюпонов; 2) отсутствия какой-либо программы у всех остальных. Неискушенному в теории Власти человеку может показаться, что с этого момента в элите началась какая-то борьба за Власть; на деле же борьба на этом закончилась. Группировка, сумевшая сформировать позитивную программу и привлечь к ней достаточное число сторонников, уже победила — потому что ее противники не имели никакой альтернативной платформы для объединения[167].

В отсутствие собственной программы Морганам, Рокфеллерам и Меллонам оставалось вынашивать планы по замене не оправдавшего доверия Гувера на какого-нибудь другого, более эффективного кандидата. Однако за считаные месяцы, остававшиеся в конце 1931 года до очередного предвыборного цикла, найти Гуверу подходящую замену оказалось невозможным. Отчаяние, охватившее Морганов, можно понять из следующего эпизода:

В апреле того же [1932] года Томас Ламонт из JPMorgan Chase and Company вместе с другим финансистом, Отто Каном, и бывшим председателем Республиканской партии Чарльзом Хиллесом объединились в секретное, но мертворожденное движение по возвращению Кулиджа в президенты [Pietrusza, 2013, ch. 4].

Ламонт с Каном надеялись буквально на чудо — что сама фамилия «Кулидж», связанная с процветанием 1923–1928 годов, не только привлечет избирателей, но и мистическим образом вернет былые хорошие времена. Разумеется, чудо не состоялось — измученный болезнями Кулидж категорически отказался выдвигать свою кандидатуру; но факт заключается в том, что у Ламонта и Кана не нашлось другого кандидата. На съезде Республиканской партии кандидатом в президенты 1126 голосами из 1150 был выдвинут все тот же Герберт Гувер.

Совсем иначе выглядела ситуация для противоположного лагеря, имевшего план. Баруху с Дюпонами нужно было всего лишь провести этот план в жизнь — неважно, чьими руками. Не мудрствуя лукаво, они начали сразу с действующего президента: в декабре 1931 года уже известный нам Генри Гарриман настойчиво предложил Гуверу внести план Своупа в Конгресс. Гувер, разумеется, отказался — не потому, конечно, что он был против усиления госрегулирования экономики, а потому, что имел на этот счет собственные планы. Ничего страшного: к услугам Баруха с Дюпонами была целая Демократическая партия, председателем которой был не кто иной, как Джон Раскоб.

К открытию 27 июня 1932 года в Чикаго съезда Демократической партии на выдвижение в президенты претендовали 12 кандидатов, но лишь трое из них имели серьезные шансы на успех. Уже упоминавшийся Эл Смит, бывший губернатор штата Нью-Йорк и кандидат от демократов на выборах 1928 года, был личным ставленником Раскоба. Спикер Палаты представителей (контроль над которой в 1930 году перешел к демократам) Джон Гарнер (по прозвищу Кактус Джек) был родом из Техаса и пользовался поддержкой южан, к числу которых относились старые знакомые Баруха Уильям Мак-Аду и полковник Хаус. Действующий губернатор штата Нью-Йорк Франклин Рузвельт долгое время был правой рукой Эла Смита, в первый раз став губернатором в качестве его преемника, и пересчитал с Джоном Раскобом не одну сотню тысяч долларов в предвыборных фондах. Кто бы ни победил в «честной» закулисной борьбе (о которой чуть позже), «линия партии» в виде плана Своупа и назначения на ключевые посты нужных людей осталась бы неизменной.

Ну а теперь, уважаемый Читатель, небольшой проверочный вопрос. Конечно, вы знаете, кого съезд выдвинул кандидатом в президенты, но почему именно Рузвельта? Чем его кандидатура оказалась предпочтительнее для спонсоров Демократической партии?

Читатель. Чувствую, вопрос с подвохом. То есть не потому, что он был суперпопулярным губернатором крупнейшего штата, и не потому, что выиграл праймериз? А значит, потому что не присягал напрямую ни Раскобу, ни Баруху?!

Теоретик. Совершенно верно! Даже внутри такой маленькой коалиции, как у Баруха с Дюпонами, действовало все то же священное правило: назначенный менеджер не должен быть вассалом какого-то одного сюзерена. Рузвельт, пошедший на выборы вопреки желанию своего бывшего босса Смита, продемонстрировал тем самым достаточную независимость, чтобы стать компромиссной фигурой между главными спонсорами партии. Однако заметим, что даже после выдвижения Рузвельта демократическим кандидатом окончательное решение о том, кто будет претворять в жизнь план Своупа, еще не было принято:

23 сентября 1932 года, во время предвыборной кампании, Гарриман снова позвонил мне и потребовал, чтобы я публично поддержал рекомендацию палаты[168]. Я отказался; для меня это значило попрать все принципы человеческой свободы. Гарриман сказал мне, что Рузвельт согласился поддержать план, и если я отказываюсь, многие высокопоставленные бизнесмены поддержат моего оппонента, как финансами, так и своим влиянием, — что они и сделали [Hoover, 1993].

Подведем предварительный итог: Рузвельт был выбран на роль «спасителя нации» в значительной степени случайно. Окажись на месте Гувера более покладистый (в отношении плана Своупа) президент или найдись среди демократических кандидатов более слабая, но достаточно популярная фигура — история пошла бы совсем другим путем. Но как раз эта случайность в выборе ключевых фигур, определяющих целые эпохи в жизни страны, и показывает исключительную роль кризисов в вопросах Власти. В спокойные времена президентами становятся невыразительные менеджеры, решающие второстепенные вопросы (поскольку главные давно уже решены); а вот эпохи потрясений позволяют прорваться к Власти куда более интересным людям.

Читатель. Такое ощущение, что вы собираетесь на этом и закончить. Так нечестно — вы же обещали рассказать про «Новый курс» и про господина Рузвельта, а вовсе не про тех, кто ему этот курс выдал и привел к Власти! Неужели в истории самого Рузвельта нет ничего поучительного?!

Теоретик. Как раз напротив, самое поучительное еще впереди. Но чтобы отделить то, что сделал во Власти сам Рузвельт, от того, что на его месте сделал бы каждый, необходимо было понять настроения элиты, вручившей ему пост президента. Теперь мы более или менее понимаем, что в 1932 году получить почти диктаторскую власть мог практически любой кандидат (как получил ее Гувер в 1928-м). Но чтобы распорядиться этой властью так, как это сделал Рузвельт, нужно было быть совершенно особенным человеком.

Читатель. А разве он как-то по-особенному ею распорядился? По-моему, просто реализовал «Новый курс», пардон, план Своупа, ну а дальше была война…

Практик. Между прочим, от того момента, когда Рузвельт стал президентом (начало 1933 года) до вступления США во Вторую мировую войну (начавшуюся атакой Японии на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года) прошло 9 лет Великой депрессии. И двое президентских выборов. По итогам которых Рузвельт ухитрился единственный раз в истории США стать президентом в третий раз. Четвертый был уже во время войны. Так что «просто» выполнять план было недостаточно, нужно было еще решать множество проблем.

Теоретик. Секундочку, сделаем паузу. Просто выполнил план, а дальше была война, — вы это откуда знаете?

Читатель. Ну это же всем известно!

Теоретик. А теперь вспоминаем: в вопросах Власти есть два ответа — всем известный и правильный. Так что давайте посмотрим, как все было на самом деле. Начнем с того, какому человеку американская элита вручила Власть в 1932 году.

Франклин Делано Рузвельт родился в 1882 году в семье Джеймса Рузвельта (которому к этому моменту было 53 года) и его второй жены, Сары Энн Делано, которая, как и полагается второй жене, была моложе мужа на 26 лет. Семья жила в Нью-Йорке еще с тех времен, когда он назывался Нью-Амстердам[169], а фамилия Рузвельтов звучала как Розенвельт. Через 250 лет Рузвельты обзавелись достаточным состоянием[170], чтобы предоставить ведение дел наемным менеджерам, а самим наслаждаться прогулками в родовом имении Спрингвуд в нью-йоркском пригороде Гайд-парк. Назубок зная десяток поколений своих предков, Джеймс Рузвельт считал себя настоящим аристократом, в отличие, например, от поселившегося неподалеку мультимиллионера Вандербильта, чье приглашение на обед однажды отказался принять.

Молодой Франклин оказался одновременно единственным ребенком у матери и младшим (с разрывом в 28 лет от предыдущего) сыном у отца, в результате чего обрушившаяся на него родительская любовь не знала границ. Рузвельта одновременно баловали и мелочно опекали, формируя привычку действовать по правилам и скрывать свои чувства. Два увлечения, приобретенных в детстве — море и коллекционирование, — сохранились у Франклина на всю жизнь, как и два убеждения — в своем высоком, не чета другим, происхождении и своей особой миссии в этом мире.

Аристократические манеры Рузвельт усваивал сначала у домашних учителей, а затем — в частной школе Гротон[171], с 1896 по 1900 год. Поступив туда с опозданием (сразу в третий класс), Франклин не смог вписаться в уже сложившуюся компанию учеников и не завел ни единого друга, чему немало способствовала уже усвоенная привычка сохранять дистанцию с людьми низкого происхождения.

Практик. Кстати, в этом он очень похож на Де Голля.

Теоретик. К окончанию школы Рузвельт стал достаточно взрослым, чтобы осознать пагубность такого поведения, и в Гарварде[172] уделял основное внимание не столько учебе[173], сколько налаживанию социальных контактов. Франклин стал капитаном футбольной команды, членом закрытого сообщества Альфа Дельта Фи[174] и сначала автором, а потом и редактором университетской газеты. Все эти достижения требовали определенного умения ладить с людьми, которое молодой Рузвельт наконец-то выработал; однако и в Гарварде он также не завел ни одного близкого друга.

Формирование второго убеждения началось еще в Гротоне (где религиозному воспитанию уделялось значительное внимание) и получило решающий импульс в сентябре 1901 года, когда действующий президент США Уильям Мак-Кинли был застрелен на выставке в Баффало[175]. Новым президентом стал вице-президент Теодор Рузвельт, приходившийся Франклину дальним (ветви разделились еще в 1692 году) родственником. В одно мгновение фамилия «Рузвельт» стала президентской, и это не могло не сказаться на жизненных планах и без того уверенного в собственной исключительности молодого человека.

Еще в период вице-президентства Теодора Франклин предпринял попытку познакомиться со своим знаменитым родственником[176]. Во время визита вице-президента в Бостон молодой человек банально напросился на встречу и обменялся с ним несколькими ничего не значащими словами. Теодор («кузен Тедди», как его звали многочисленные Рузвельты) запомнил молодого пятиюродного отпрыска и уже в феврале 1902 года пригласил в числе прочих родственников на празднование 18-летия своей дочери Алисы Рузвельт. Поскольку Теодор в это время жил в Белом доме, вечеринка на несколько сотен гостей там и состоялась, и Франклин впервые увидел вблизи логово американской Власти.

Франклин Рузвельт, вероятно, и сам не мог бы сказать точно, когда он начал подражать кузену Тедди — или дяде Тедди, которым тот стал после женитьбы Франклина на Элеоноре. Возможно, это было во время одного из визитов Франклина в Белый дом, когда молодой человек представил себя его хозяином [Brands, 2015, р. 108].

Возможно, увлеченность знаменитым старшим родственником сказалась и на семейном выборе Франклина. Познакомившись в том же 1902 году (на одном из многочисленных семейных мероприятий) с 18-летней племянницей Теодора, молодой Рузвельт выделил ее среди своих многочисленных увлечений, и уже в ноябре 1903-го объявил своей матери о намерении жениться. На согласование свадьбы с родственниками[177] ушло больше года, но когда 17 марта[178]1905 года она все же состоялась, на ней присутствовал сам президент США. Таким образом, уже к 23 годам Франклин точно знал, с кого делать жизнь, и ясно видел перед собой цель — Белый дом. В 1907-м он озвучил свой план, что называется, открытым текстом:

Однажды в 1907 году, болтая о карьерных планах, Рузвельт «с очаровательной откровенностью» (как вспоминал его коллега, Гренвилл Кларк) рассказал, что планирует при первой же возможности баллотироваться на какой-нибудь выборный пост, поскольку собирается стать президентом. Кузен Тедди показал, как это делается: сначала — законодательное собрание штата, потом помощник министра флота, затем губернатор штата Нью-Йорк. «Ну а любой, кто является губернатором Нью-Йорка, — пересказал Кларк слова Франклина, — имеет отличные шансы стать президентом» [Schlesinger, 2003].

Читатель. Я не понял, Рузвельт захотел стать президентом, потому что так высоко ценил кузена Тедди, или, наоборот, взял кузена Тедди за образец, потому что тот стал президентом?

Теоретик. Тут своего рода «два в одном». Скорее всего, до 1901 года Франклин всерьез не задумывался о том, как в США лучше всего стать «первым человеком государства». Теодор Рузвельт показал один из вариантов — и этот вариант пришелся Франклину по вкусу. Настолько, что даже заставил пересмотреть общепринятые взгляды на роль аристократии в общественной жизни:

Занятие политикой не было принято среди класса, к которому относились Рузвельты. Теодор шокировал свою семью и друзей, решившись на этот шаг; глава семейства сделал ему выговор, напомнив, что политика — грубое, грязное и низменное дело, и что занимающиеся ею не ассоциируются с джентльменами. «Я ответил, — вспоминал Теодор Рузвельт, — что если это так, то это означает всего лишь, что среди наших знакомых просто нет людей, принадлежащих к правящему классу. Я же намереваюсь стать одним из тех, кто правит». Франклин последовал примеру Теодора, а не его семейства [Brands, 2015, р. 127].

Итак, уже с 1907 года Франклин не просто собирался стать президентом, а имел совершенно конкретный план, как это сделать. Несмотря на известную фамилию и приобретенный в Гарварде круг знакомств, первой возможности баллотироваться пришлось ждать почти три года, а предоставил ее Джон Мак, старый друг отца Рузвельта, оказавшийся к этому времени прокурором небольшого округа Датчесс. В 1910 году, заехав по делам в Нью-Йорк, Мак обратился в юридическую фирму, где как раз и работал в то время Франклин, разговорился с сыном старого друга и решил, а почему бы не заменить действующего депутата от округа вот на этого толкового молодого человека. Мак поговорил с председателем окружного комитета Эдвардом Перкинсом[179], и через пару недель они официально предложили Рузвельту баллотироваться в законодательное собрание[180] штата. Хотя Франклин три года ждал этого момента, он ничем не выдал свою радость, сказав в ответ: «Мне надо посоветоваться с матерью». Когда Мак и Перкинс стали настаивать на быстром ответе, Рузвельт понял, что они действительно в нем заинтересованы, и только тогда согласился.

Практик. К вопросу о цинизме Власти. Теодор Рузвельт был республиканцем. А Франклину предложили баллотироваться от Демократической партии. Нужно ли объяснять, что его это не сильно опечалило?

Теоретик. Дальнейшие события были первым, но далеко не последним примером удачи, сопутствовавшей Франклину на протяжении всей политической жизни. Сначала выяснилось, что действующий представитель округа Датчесс передумал уходить на покой и будет баллотироваться на очередной срок. Однако Рузвельт с его известной всей Америке фамилией и немаленьким состоянием (хотя и находившимся большей частью в руках матери) был слишком лакомым кусочком для Мака и Перкинса; у них тут же созрел план продвинуть Франклина в сенат штата. Правда, для этого требовалось выиграть выборы уже не по одному, а по трем округам, совместно избиравшим сенатора, — и эти округа симпатизировали республиканцам. Для победы Рузвельту требовалось нечто большее, чем известная фамилия и симпатия со стороны отцовского приятеля; ему требовалось умение понравиться избирателям.

Перкинс поступил в точности по заветам Бени Крика[181]: проверил Франклина в деле. Для этого он отправил молодого Рузвельта повидать некоего маляра Томаса Леонарда и спросить у него совета относительно выборов в сенат. Разговор Франклина с Томасом вошел во все учебники политического пиара: «Привет, Том!» — сказал Рузвельт. «Как поживаете, мистер Рузвельт?» — ответил Леонард. «Нет-нет, называй меня Фрэнком, — возразил Рузвельт, — ведь я называю тебя Томом»[182]. Довольно прямолинейный ход, но он сработал; Томас Леонард, оказавшийся на деле не только маляром, но и членом комитета Демократической партии в Датчессе, проникся к Рузвельту симпатией, о чем и доложил Перкинсу.

Теперь нужно было еще выиграть выборы, но Франклин, что называется, вошел во вкус. Чтобы успеть за оставшийся до выборов месяц объехать три округа, он арендовал автомобиль и идеально знающего местность водителя, нанял опытного спичрайтера и оратора и по десять раз в день выходил к потенциальным избирателям с заранее написанной речью, начинавшейся с обращения «Друзья мои!». Рузвельт даже перестал носить пенсне, которое завел еще в Гарварде, — чтобы меньше походить на городского сноба. Притворяться другом народа оказалось столь увлекательно, что Франклин буквально бросался к каждой группе людей больше трех человек, снова и снова объясняя: «Я не чей-то ставленник, у меня нет босса, я хочу представлять ваши интересы двенадцать месяцев в году». Поскольку противник Рузвельта, республиканец Шлоссер, ничего подобного не делал, результаты выборов — 15 708 на 14 568 — оказались в пользу Рузвельта.

Практик. Ну а активная поддержка аппарата Демократической партии осталась за кулисами. Рузвельт, конечно, ко всем попадающимся на пути компаниям бросался, но кто-то же его на местах встречал… А если еще учесть, что в это время шла первая Великая депрессия, начавшаяся после кризиса 1907–1908 годов, и президентом был республиканец Тафт… Впрочем, так всегда и бывает.

Теоретик. Так, 8 ноября 1910 года благодаря сочетанию удачи и раскрывшегося политического таланта Франклин выполнил первый из четырех пунктов своего плана: попасть в легислатуру штата. Следующим пунктом в плане стояла должность помощника министра флота…

Читатель. Вас послушать, так Рузвельт и в самом деле действовал строго по плану. Интересно, а паралич его разбил тоже по плану?

Теоретик. Разумеется нет — паралича в планах не было. Но давайте обо всем по порядку. Как стать в США помощником министра? Только войдя к круг доверенных лиц президента, причем лучше до того момента, когда он стал президентом. Как войти в круг доверенных лиц? Только обратив на себя внимание, а также создав впечатление, что ты можешь принести какую-то пользу!

Именно этим Рузвельт и занялся с первых же дней пребывания в Олбани[183]. Обратить на себя внимание? Сказано — сделано! 4 января 1911 года новый состав легислатуры (150 представителей и 50 сенаторов штата) собрался на первое заседание и сразу же начал обсуждать срочный вопрос: выборы нового сенатора от Нью-Йорка — в те годы такие выборы проводились[184] законодательным собранием штата. Демократическая партия контролировала 114 мест из 200, для принятия решения достаточно было простого большинства голосов, так что вопрос казался сугубой формальностью. Однако в самой Демократической партии возник раскол — предложенный Боссом Мерфи (о котором мы уже писали) кандидат Уильям Шихан оказался неприемлемым для «старых демократов» из-за своего ирландского происхождения и католического вероисповедания[185]. Около двадцати депутатов отказались поддержать выдвиженца Таммани-холла, и Рузвельт сразу разглядел в этой ситуации отличную возможность для пиара.

Не являясь ни организатором раскола, ни его бенефициаром (у Рузвельта не было ни предпочтительного кандидата в сенаторы, ни шансов на победу), он тем не менее активно включился в борьбу против Шихана («боссизма» и выборов сенатора штата путем «закулисных махинаций»). Используя только что наработанный навык публичных выступлений и общественной активности[186], Рузвельт быстро создал себе репутацию лидера «антишихановской» фронды. Когда раскольникам удалось заблокировать голосование на целых два месяца[187], лидеры нью-йоркских демократов потянулись на переговоры с Рузвельтом; так он близко познакомился и с самим Боссом Мерфи, и с его ближайшими партнерами — Элом Смитом и Робертом Вагнером. Закончился мятеж, как и полагается мятежу (Мерфи за спиной Рузвельта договорился со «старыми демократами» о замене кандидата), однако главное было сделано: имя Рузвельта прогремело на всю страну, а его независимость от Мерфи и Таммани-холла стала очевидной.

Практик. Как показывает опыт, если политический игрок, затевающий «бучу», не имеет в ней личного интереса, она получается куда более эффективной с точки зрения стратегии. А Рузвельт, напомню, на тот момент не имел личного сюзерена, выступая как представитель старой аристократической группировки.

Теоретик. Неудивительно, что уже осенью 1911 года Франклин оказался в составе делегации, отправившейся в соседний штат, свежеизбранный губернатор которого (Вудро Вильсон) планировал свою президентскую кампанию. Вильсона интересовали голоса нью-йоркских демократов на партийном съезде, но Мерфи вел свою игру и ничего не обещал; Рузвельт, напротив, пообещал оказать всемерную поддержку[188]. В ходе поездки он в числе прочих «вильсонитов» познакомился и с Джозефом Дэниэлсом, которому очень понравился — как борьбой против Шихана, так и личными качествами. Именно это знакомство и сыграло решающую роль полтора года спустя: в марте 1913-го Дэниэлс, назначенный Вильсоном морским министром, пригласил Рузвельта к себе в помощники.

Читатель. Да это просто водевиль какой-то. Все по сценарию!

Практик. Мы ведь уже много раз рассказывали, что если есть талантливый человек, который знает правила игры, то его непременно пригласит в вассалы серьезный игрок, а то и не один. Франклин знал правила, имел начальные деньги — приглашение было практически неизбежно (главное в этой ситуации не ошибиться с выбором потенциального сюзерена). Любого другого на его месте ждала бы та же судьба, с двумя небольшими исключениями. Во-первых, предложения пришлось бы ждать дольше, поскольку проверка адекватности была бы более тщательной, а во-вторых, вероятность ошибки при выборе сюзерена была бы более вероятной. Тут предварительный опыт Рузвельта оказался вне конкуренции.

Теоретик. То есть не водевиль, а самое обычное стремление к цели. Раз уж Рузвельт с детства любил море и решил повторить карьеру дядюшки Тедди, то почему бы ему и не поделиться своими планами со всеми, кто может помочь? А тем, в свою очередь, не пригласить талантливого молодого человека в команду на место, о котором он так мечтал? В общем, еще раз повторим: плохой план лучше, чем никакого!

Читатель. Ну хорошо, а какой там был следующий пункт?

Теоретик. Губернатор штата Нью-Йорк — в точности, как прописал дядюшка Тедди. Вот только Теодор Рузвельт перепрыгнул свои карьерные ступеньки практически мгновенно — весной 1897 года он становится помощником министра, осенью 1898-го выигрывает губернаторские выборы, осенью 1900-го как кандидат в вице-президенты — президентские, а осенью 1901-го становится президентом. Франклину для повторения этого пути понадобилось впятеро больше времени, и если рассматривать его биографию через призму пресловутого «плана», трудно отделаться от впечатления, что судьба буквально тащила будущего президента по предначертанному пути, жестко пресекая любые попытки свернуть в сторону.

Судите сами. В 1914 году, оставаясь помощником министра, Рузвельт пытается выдвинуть свою кандидатуру в сенаторы от штата — надеясь на свой федеральный статус и поддержку президентской команды. Фиаско: ставленник Мерфи Джеймс Джерард легко обходит Рузвельта на предварительных выборах. В 1920 году, уже перестав разыгрывать из себя «независимого» и помирившись с Мерфи, Рузвельт публично критикует действия Дэниэлса, а заодно и всех «вильсонитов», уходит во внутрипартийную оппозицию и добивается выдвижения кандидатом в вице-президенты. Снова неудача: кандидат от демократов Кокс терпит разгромное поражение. Наконец, в 1921 году Рузвельт пробует себя в бизнесе (в качестве человека со связями, разумеется, а не собственно предпринимателя). Полная катастрофа: в августе на фоне переутомления у Рузвельта развивается полиомиелит, закончившийся параличом нижней части тела; до конца жизни Рузвельт останется пленником инвалидного кресла.

Несколько лет Франклин пытается восстановить здоровье, используя все доступные в то время средства, и попутно все активнее занимается бизнесом. Поражение по всем фронтам: все самостоятельные начинания заканчиваются потерей денег, ноги остаются парализованными. В надежде на гидротерапию, которая, кажется, помогает, в апреле 1926 года Рузвельт приобретает (в составе группы соинвесторов[189]) поместье Варм Спрингс с термальными источниками. Созданный там курорт успешно принимает пациентов, но самому Рузвельту гидротерапия приносит лишь моральное облегчение.

Единственным светлым пятном в этой череде неудач оставалась политическая деятельность. Оказавшись инвалидом, Рузвельт приобрел огромное преимущество перед всеми прочими нью-йоркскими демократами: действующие партийные боссы (теперь уже не Босс Мерфи, а его преемник Смит и его спонсор Раскоб) перестали видеть в нем конкурента. Франклин стал самым надежным и самым востребованным союзником Таммани-холла и лично Смита; именно ему Смит поручил выдвижение себя кандидатом на съезде 1924 года, а после неоднократно предлагал должность председателя партии (которую в конечном счете занял Раскоб). Тем не менее планы самого Рузвельта оставались неизменными: ни шагу в политику до первого шага на собственных ногах. Об этом он писал в октябре 1925 года:

Я должен отвести еще по крайней мере два года на то, чтобы опять овладеть своими ногами. Пока я могу передвигаться только с большими трудностями, со стальными прутьями и костылями, к тому же меня должны носить по лестницам, в машину и из нее… Такая ситуация, конечно, невозможна для кандидата [Чернявский, 2018, с. 131].

Точно так же Рузвельт и его лучший (на тот момент) друг Хоув думали и в середине 1927-го:

Он и Хоув понимали, что 1928 год не слишком хорош для демократов, и Франклин хотел сосредоточиться на восстановлении своих ног, после чего идти в губернаторы в 1932-м и, возможно, в президенты в 1936-м [Morgan, 1985].

Нетрудно предсказать, как бы Рузвельт планировал дальнейшую жизнь и в 1932-м — точно так же ожидал, когда же ноги наконец заработают, и планировал бы заняться политикой после этого. Чтобы расстаться с убеждением, что инвалиду не место в политике[190], требовалось нечто большее, чем время, которое лечит; требовалось вмешательство внешних сил.

Читатель. И что это оказались за силы?

Теоретик. Ну вы ведь уже освоили «Лестницу в небо»! Разумеется, люди, уже обладающие Властью. В начале 1928 года Эл Смит, избиравшийся губернатором штата с 1923 года, обнаружил, что может и не справиться с двумя избирательными кампаниями — президентской[191] и губернаторской. Возникла идея провести в губернаторы своего человека, который лишь формально займет эту должность[192]; посоветовавшись с Раскобом, Смит остановил свой выбор на Рузвельте. Дело было за малым — уговорить самого кандидата, который наотрез отказывался даже говорить об этом[193]. Смит подключил к уговорам Раскоба, и вместе они фактически поставили Рузвельта перед фактом:

Рузвельт сказал, что он не может оставить управление фондом Варм Спринг.

— К черту Варм Спрингс, — заявил Раскоб, — мы о нем позаботимся[194]!

— Я хочу задать один последний вопрос, — добавил Смит. — Если мои ребята выставят твою кандидатуру — ты откажешься?

Рузвельт сказал, что не знает [Morgan, 1985, р. 290–291].

Уже упоминавшийся Хоув, с которым Рузвельт познакомился еще во время своей второй избирательной кампании 1912 года[195], прокомментировал эти планы в свойственной ему экспансивной манере: «Вы хотите убить моего лучшего друга!» Рузвельту действительно непросто было согласиться — последнюю свою кампанию он выиграл в далеком 1910 году, в 1912-м ее вел уже Хоув, в 1914-м и 1920-м дело закончилось поражениями. К тому же он прекрасно понимал, что Смиту нужен не губернатор Рузвельт, а послушная марионетка[196]. Но одно дело просто ждать 1932 года, оставаясь «в обойме» Демократической партии, и совсем другое — вылететь из этой обоймы, отказавшись от настойчивой просьбы руководства. Если Рузвельт еще хотел быть президентом, он должен был соглашаться — и он согласился.

Читатель. Выборы он, разумеется, выиграл без особых хлопот?

Теоретик. Вовсе нет, длительное отсутствие в публичной политике, инвалидность и потеря юношеской энергии сказались на результате. Хоть он и вел кампанию с привычным размахом, «пересаживаясь с поезда на автомобиль», и привлек к ней еще одного талантливого человека, Сэма Розенмана, в качестве спичрайтера, его конкурент, республиканец Оттингер, тоже не терял времени даром. В результате они финишировали практически вровень, и судьбу губернаторского поста решили какие-то 0,5 % голосов. Результат кажется не слишком впечатляющим, но если вспомнить, что одновременно с этими выборами кандидат в президенты Эл Смит проиграл Герберту Гуверу штат Нью-Йорк с разрывом в 2,5 %, то можно согласиться с Рузвельтом, оценившим его как настоящую победу. Ту самую, которой ему так не хватало последние 16 лет.

Читатель. По сравнению с этими 16 годами выигрыш президентских выборов кажется совсем уж простым делом.

Теоретик. Совсем простым делом он был по сравнению с возвращением к Рузвельту веры в свое высокое предназначение. Будучи протестантом, он не мог не расценивать свою болезнь как некий знак свыше — то ли испытание, то ли пожизненное наказание за некий грех[197]; трудная, практически случайная победа на губернаторских выборах давала новый знак — испытание пройдено, дела Франклина снова угодны Богу. С этого момента и до конца жизни Рузвельт действовал без тени сомнений; его помощник Сэм Розенман вспоминал:

Он тщательно обдумывал проблему, но как только принимал решение — выбрасывал ее из головы как завершенное дело. Он никогда не возвращался к уже принятым решениям для пустого беспокойства, были ли они правильными [Morgan, 1985].

Уверенность в собственной исключительности и даже избранности укрепилась у Рузвельта как раз в результате тяжелой болезни:

Рузвельт решил вскоре после того, как заболел, что «он должен был оказаться на грани смерти, но выжить ради цели, лежащей за пределами его понимания». Отсюда было рукой подать до понимания, что цель Бога осталась той же, что и раньше: сделать его президентом Соединенных Штатов [McElvaine, 1993, р. 210].

Много лет спустя ближайшие соратники Рузвельта, Перкинс и Гопкинс, отметили эту его особенность в примечательном диалоге:

— Есть в нем что-то такое, чего я не могу понять, — сказал Гарри Гопкинс Френсис Перкинс. — Я чувствую, что не волен разбираться в этом, и даже не имею права полюбопытствовать…

— Что же тут непонятного, Гарри, — ответила мисс Перкинс, — ясно же, что у него особые отношения с Богом.

— Я это понимаю, — сказал Гарри, — но, черт возьми, я не знаю, какого рода эти отношения и как он их установил!

— Он просто полностью полагается на Бога, разве не видно?

— Да, так и есть, но почему?.. Почему он так уверен, что все будет в порядке?! [Morgan, 1985, р. 552]

В отличие от нас с вами, Гарри не знал, что к моменту этого разговора (1942 год) Рузвельт уже как 30 лет полагался на Бога, и тот ни разу его не подвел. Ну а пока шел только 1928-й, и выполнение последнего пункта «дядюшкиного плана» требовало от Рузвельта определенной политической ловкости. Начальная ситуация в Демократической партии выглядела не слишком хорошо для Франклина — у спонсоров (Дюпона и Раскоба) имелся явный фаворит (Смит), а самого Рузвельта воспринимали в лучшем случае как правую руку Смита, но уж точно не как самостоятельного политика, и что самое главное, Демократическая партия была расколота по территориальному признаку — южные демократы не были согласны с северными по многим вопросам, главным из которых был сухой закон. Однако эти же проблемы открывали перед Рузвельтом отличную возможность: завоевать поддержку «южан», вовремя предать своего «друга» Смита и выступить объединителем партии. Все, что для этого требовалось, — какой-нибудь политический или экономический кризис…

Читатель. Вы меня пугаете! Хотите сказать, что это Бог наслал на Америку Великую депрессию, чтобы помочь Рузвельту стать президентом?

Теоретик. В теории Власти мы рассуждаем о Боге лишь постольку, поскольку в него верят сами люди Власти. Но как раз в этом контексте вы правы: с точки зрения Рузвельта, именно так все и было. Великую депрессию он наверняка воспринял как знак — «иди и возглавь Америку».

Впрочем, Рузвельту было чем заняться и до Великой депрессии. В наследство от Смита ему достался довольно эффективный губернаторский аппарат, но при этом заполненный людьми Смита. К тому же статус «полупроцентного губернатора» не позволял всерьез претендовать на номинацию в президенты; для нее следовало выиграть следующие губернаторские выборы с приличным счетом. Рузвельт сразу же приступил к делу. Он постепенно поменял людей Смита на своих[198]; осуществил несколько популистских проектов и приструнил легислатуру штата, не просто наложив вето на несколько законов, но и отстояв свое право на него в Верховном суде. Все эти достижения беззастенчиво рекламировались с использованием последних новинок техники — Рузвельт регулярно выступал на радио, а перед выборами 1930 года снял о себе специальный фильм — «Отчет Рузвельта». Итогом стала убедительная победа на выборах 1930 года [199] — 59 против 34 % у соперника-республиканца.

Практик. А мы можем сделать еще один вывод: Франклин Рузвельт — хороший аппаратчик. Очень полезное качество!

Теоретик. «Я не вижу, как теперь Рузвельт сможет избежать выдвижения кандидатом от демократов», — подвел итоги выборов лидер нью-йоркских демократов Джеймс Фарли. Однако позиции конкурентов Рузвельта (как мы помним, ими на съезде оказались Гарнер и Смит) были достаточно сильны; помимо газетных заголовков, для реальной победы на съезде требовалось обзавестись сторонниками по всей стране. Для этого Рузвельт задействовал ресурс, который держал в запасе еще со времен работы в команде Вильсона:

Рузвельт обратился к доверенному лицу Вильсона, Эдварду Хаусу, техасцу, пользующемуся значительным влиянием в южном крыле демократов. Первым шагом была простая просьба о совете: Рузвельт послал Луиса Хоува в гости к Хаусу с черновиком некоего письма, и Хоув попросил Хауса помочь его подредактировать. До этого момента Хаус косо смотрел на Рузвельта, не говоря уже о Хоуве, но такой подход пришелся ему по душе. «С ним приятно иметь дело, — написал Хаус Рузвельту относительно Хоува, — мы не устраиваем пикировок и легко приходим к компромиссам, которые устраивают обоих». Хаус обеспечил Рузвельту популярность в Техасе и на Юге, особенно среди сторонников Вильяма Мак-Аду и покойного Вильяма Бриана [Brands, 2009].

Практик. Практическое задание для Читателя: как вы думаете, Хаус ждал гонца от Рузвельта?

Читатель. Ну это даже не вопрос! Единственное, что его интересовало, это какой статус будет ему предложен Рузвельтом!

Теоретик. Обратите внимание, что к этому времени Рузвельт стал настоящим сюзереном — он поручал своим вассалам даже столь деликатные дела, как установление личных отношений с потенциальными союзниками. Уверенность Рузвельта в том, что приближенные не подведут, возникала из его особенного стиля работы с людьми, в точности соответствовавшего законам Власти:

«Франклин, — пишет Р. Тагвелл, — уже тогда имел привычку, хотя публично и сохранял хорошую мину, рассматривать критику в лучшем случае как недружественный акт, а в худшем — как вредительство. Он решительно не терпел даже попытки поставить под сомнение его намерения или выяснить его мотивы… Он считал, что обладает привилегией иммунитета от критики. Те, кто не признавал этого и не предоставлял ему необходимого иммунитета, запечатлевались в его памяти. У него была поистине способность слона запоминать тех, кто причинил ему вред. В один прекрасный день виновный удивлялся, что не получил тех или иных благ… Никакие мольбы не могли изменить их положение и допустить их в кружок доверенных сотрудников. Что касается Франклина, они на веки вечные были подвергнуты остракизму» [Яковлев, 2012, с. 102].

Рузвельт легко сходился с людьми (это было главное, чему он научился в Гарварде) и столь же легко вычеркивал их из своей жизни[200]. Те, кто оставался, кто ни разу не поставил правоту Рузвельта под сомнение и всегда одобрял его решения как свои собственные, и являлись людьми, которым можно доверять. Манера не наказывать за критику сразу, а мягко отодвигать человека на протяжении длительного времени, так, что он никогда не мог понять, почему не получил «тех или иных благ», позволяла скрывать истинные критерии подбора приближенных и отсекать тем самым прожженных льстецов.

Читатель. Кажется, я понимаю, куда вы клоните. Рузвельт был настоящим сюзереном, образцовым человеком Власти, не так ли?

Теоретик. Разумеется так. Иначе мы писали бы о ком-нибудь другом.

Читатель. Но это значит, что Дюпоны с Барухом ошиблись, выбрав его представлять свои интересы! Плевать ему было на их интересы!

Теоретик. Я рад, что вы помните «Лестницу в небо». Действительно, любой монарх сначала играет роль «первого среди равных», а потом рубит головы остальным «равным». Таковы общие законы Власти; но именно поэтому нельзя говорить, что Дюпоны и Барух ошиблись. Они ошиблись бы в любом случае: когда кризис требует от олигархической Власти предоставить одному человеку диктаторские полномочия — появление диктатора неизбежно. Альтернативой является уничтожение всей правящей элиты, а так — отдельные ее представители могут и уцелеть[201]. Поэтому, хоть мы уже и знаем, чем закончилось дело, посмотрим это кино до конца. У нас остался еще один невыясненный вопрос, к которому мы вскоре перейдем.

Итак, в течение 1931 года соратники Рузвельта обеспечивали ему широкую поддержку на федеральном уровне. Джеймс Фарли объехал 18 западных штатов, объясняя в личных беседах, что Рузвельт имеет отличные шансы объединить партию и победить республиканцев[202]. Луис Хоув создал федеральную сеть организаций «Друзья Рузвельта»[203] и развернул через нее массовую информационную кампанию, смысл которой сводился к тому, что Рузвельт — надежда Демократической партии. Южные штаты, как мы уже знаем, взял на себя один из величайших закулисных политиков того времени, полковник Хаус. Заручившись такой поддержкой, Рузвельт спокойно вступил в предвыборную борьбу, объявив 23 января 1932 года о выдвижении своей кандидатуры:

Уверенность Рузвельта в эффективности командной, а не индивидуальной работы проявилась и в ходе демократических праймериз. В отличие от предыдущих кампаний, Рузвельт провел их, не покидая своего дома в Нью-Йорке (и все равно выиграл и штатов из 16). Вместо того, чтобы разъезжать по стране и пожимать руки, он занимался губернаторской работой и подготовкой к главным — президентским — выборам. Для этого, по совету своего спичрайтера Розенмана, Рузвельт создал знаменитый[204] «мозговой трест» из университетских интеллектуалов, которому поручил выработку предвыборной программы, способной увлечь миллионы американцев.

Читатель. И этот «мозговой трест» разработал ему «Новый курс»?

Теоретик. Отличный повод еще раз вспомнить общее правило: есть то, что всем известно, и есть то, что на самом деле! В реальности «Новый курс» родился как обычное риторическое выражение в ходе работы над текстом выступления Рузвельта:

Измученный бессонной ночью[205], Розенман ушел в другую комнату дописывать речь. В утомленном мозгу всплыли слова «новый курс»; Розенман написал последнюю фразу — «я клянусь проводить новый курс для американского народа». Усталый ФДР, просмотрев заключительный абзац, одобрил его. «Я не имел ни малейшего представления, — пишет Розенман, — что эти слова получат такое распространение, как и губернатор, когда он прочитал и подправил написанное мной…» [Яковлев, 2012, с. 125].

«Мозговой трест» придумал для Рузвельта другой слоган, который реально сработал на выборах 1932 года, и с тех пор исправно работает на большинстве «демократических» выборов нашей планеты. Это был слоган «забытый человек».

Первым продуктом «мозгового треста» была речь Рузвельта от 7 апреля 1932 года… в программе «Час Лакки Страйка» на канале NBC… Речь, написанная совместно Рузвельтом, Моли и Розенманом… послужила предупредительным выстрелом в сторону экономических консерваторов. Рузвельт критиковал администрацию Гувера за то, что она боролась с симптомами депрессии, не обращая внимания на причину. «Они пытаются найти временное облегчение сверху вниз, а не постоянное улучшение снизу вверх. Наши тяжелые времена требуют построения планов, которые положат в свою основу забытого человека, лежащего в основании экономической пирамиды» [Morgan, 1985].

Несчастный, всеми забытый человек, брошенный умирать у подножия пирамиды богатства — не правда ли, отличный образ, чтобы привлечь к голосованию миллионы отчаявшихся людей? Вот так на самом деле работал «мозговой трест» Рузвельта, и к открытию 27 июня 1932 года съезда Демократической партии программа, способная размазать Гувера по стене, была у Рузвельта наготове. Оставалось лишь победить в закулисной борьбе на съезде, где главным противником Франклина оказался вчерашний лучший друг — Эл Смит.

Как мы помним, для выдвижения от Демократической партии кандидату требовалось набрать две трети голосов. Первый тур голосования принес Рузвельту только 666[206] из требуемых 770; казалось, на съезде возникает интрига, частенько заканчивавшаяся в прошлом выдвижением «темной лошадки». Однако на деле ситуация была под полным контролем: среди не голосовавших за Рузвельта были Калифорния и Техас, крупнейшие штаты, входившие в сферу влияния Хауса. Причину такого голосования откровенно пояснил Фарли представитель Техаса Сэм Рейбурн: «Тут у нас много делегатов, которые первый раз на съезде, и они хотят проголосовать за Гарнера[207] хотя бы пару-тройку раз». Именно так и вышло, нужное число голосов Рузвельт получил в четвертом туре; Гарнер, в полном соответствии с предварительными договоренностями, получил должность вице-президента, а Смит в очередной раз убедился, что «в этой стране никогда не выберут католика президентом».

Вот такому человеку вручила Власть (в виде плана Своупа, предусматривавшего диктаторское регулирование экономики) американская элита. Дальнейшее, как говорится, немного предсказуемо; однако у нас остался еще один нераскрытый вопрос. Понимал ли Рузвельт в 1932 году, для чего Бог сделал его президентом Соединенных Штатов? Или на языке теории Власти: насколько Рузвельт сознательно стремился к результату, которого реально достиг всего через 12 лет? Был ли у него план сделать Соединенные Штаты сверхдержавой, затмившей былую «владычицу морей» Великобританию?

Читатель. Если такой план и был, то я о нем никогда не слышал!

Теоретик. Я тоже! Но тем не менее все, что мы знаем о Рузвельте, говорит о его чрезвычайной целеустремленности и абсолютной уверенности в своей правоте. Мог ли он достичь такого результата случайно, просто реагируя на сложившиеся обстоятельства? Можно ли было, не держа в фокусе внимания любую возможность сделать Америку сверхдержавой, случайно заинтересоваться ядерным оружием в октябре 1939 года[208] и отдать команду на его разработку?! Но столь же невероятным кажется и противоположная версия: что Рузвельт долгие годы мечтал о великой Америке, «над которой не заходит солнце», но успешно скрывал эту мечту от всех своих близких. Ведь о том, что он должен стать президентом, Рузвельт рассказывал направо и налево!

Чтобы разобраться в этом парадоксе, вернемся к биографии молодого Франклина. Как мы уже знаем, у него было два увлечения — коллекционирование и море. В 16 лет Рузвельту подарили на день рождение парусную яхту; в 1924-м на паях с приятелем он приобрел уже нормальную яхту, «Ларуко», и обошел на ней все Карибское море. Знаменитую книгу Мэхэна «Влияние морской мощи на историю», вышедшую первым тиражом в 1890-м, Франклин прочитал, еще будучи школьником, и на всю жизнь проникся убеждениями знаменитого адмирала[209]. Едва вступив в должность помощника морского министра (в 1913 году), он начал делать заявления, резко отличающиеся от общепринятой в те годы «доктрины Монро» (раздела мира на европейскую и американскую зоны влияния):

Мы не можем вести боевые действия с флотом Германии и дредноутами Англии, имея в своем распоряжении лишь канонерские лодки [Уткин, 2012, гл. I].

Наша национальная оборона должна охватывать все Западное полушарие, ее зона должна выходить за тысячу миль в открытое море, включать Филиппины и все моря, где только бывают американские суда [Яковлев, 2012, с. 47].

Начавшаяся в 1914 году Первая мировая война была воспринята Рузвельтом совершенно иначе, чем большинством его современников:

Письма Ф. Рузвельта, относящиеся по времени к началу мирового кризиса 1914 года, полны презрения в адрес коллег по военно-морскому министерству. Они не замечали того, что казалось очевидным ему: возникает шанс изменить всю систему мирового соотношения сил, воспользоваться кризисом с целью завладеть контрольными международными позициями. Элеонора Рузвельт получает письма, в которых муж сравнивает государственного секретаря Брайана и военно-морского министра Дэниэлса с их трехлетним сыном Эллиотом: они также не понимают значимости общеевропейской войны для Америки. В июне 1916 года Рузвельт объявляет себя «единственным человеком в вашингтонской администрации, который понимает возникающие восхитительные возможности». Считая, что правительство Вильсона теряет драгоценный политический шанс, Франклин Рузвельт организует встречу своих единомышленников, в числе которых Теодор Рузвельт, магнат Дж. П. Морган и генерал Л. Вуд. Речь шла о развертывании армии и флота до мировых пропорций и вступлении в войну при первой возможности [Уткин, 2012, гл. I].

Как видите, Рузвельт не только не скрывал, а прямо-таки из кожи лез вон, чтобы претворить в жизнь свои геополитические убеждения. Согласитесь, несколько неожиданно слышать, как мировую войну называет «восхитительной возможностью» не Гитлер и не Сталин, а рафинированный демократ и защитник «забытого человека» Франклин Рузвельт. Неудивительно, что эти эпизоды рузвельтовской биографии мало кому известны.

Разумеется, будучи единственным понимающим человеком в администрации, Рузвельт не смог ничего добиться. США до последнего оттягивали вступление в войну, ослабляя европейские державы и вгоняя их в громадные долги, а в 1918 году молниеносной переброской войск в Европу нанесли Германии решающий удар и возглавили клуб победителей. Однако президенту Вильсону не удалось провести через Конгресс даже половинчатый вариант «сверхдержавы» в виде Лиги Наций и Версальского договора; и после победы республиканцев на выборах 1920 года в США снова возобладал традиционный изоляционизм. Американцы не желали платить ни долларами, ни тем более жизнями за какое-то там геополитическое могущество; чтобы их убедить, требовались не только великие потрясения, но и могучая пропагандистская машина.

Практик. Давайте смотреть правде в глаза: реально глобалистский проект осуществила элита «Западного» проекта, транснациональные финансисты. И сделали они это, используя финансовый рычаг, доминирование доллара, что стало возможным только после Бреттон-Вудской реформы мировых финансов. То есть инструмент мировой экспансии был «выкован» только к 1944 году, в 1930-е годы его еще попросту не существовало. Рузвельт был, конечно, гением, но мечтать о том, для чего не было особых предпосылок, он не собирался, на это не было времени.

Теоретик. С этого момента и до самой Второй мировой войны в биографии Рузвельта отсутствуют упоминания какого-либо плана по завоеванию мирового господства. С годами Франклин научился высказывать только те мысли, которые требовались в текущей ситуации и которые мог понять собеседник[210]; да и отсутствие близких друзей[211] не способствовало рассуждениям на отвлеченные темы. Нам остается обратить внимание на одну особенность рузвельтовских выступлений времен Великой депрессии:

Пора вернуться к основам. Пора найти в себе мужество признать, что мы находимся в эпицентре опасности, по меньшей мере равной войне. Давайте мобилизуемся, чтобы дать ей отпор [Рузвельт, Pepperdine, 7 апреля 1932].

Это больше чем политическая кампания; это призыв к оружию. Дайте мне свою помощь, и не для того, чтобы выиграть выборы, а для того, чтобы победить в крестовом походе за восстановление Америки на благо ее народа [Рузвельт, Pepperdine, 2 июля 1932].

Я попрошу Конгресс еще об одном инструменте для преодоления кризиса: о широкой исполнительной власти для ведения войны с чрезвычайной ситуацией, столь же большой, как власть, которая была бы мне предоставлена, если бы к нам вторгся неприятель [Рузвельт, Pepperdine, 4 марта 1933].

Как видите, память о старых добрых временах Военно-промышленного комитета жила не только в сердцах Баруха, Своупа и Гарримана. Не просто стать президентом, а стать президентом, чтобы вести войну, — вот чего на самом деле добивался Франклин Делано Рузвельт. И когда первая часть его плана (о которой можно было рассказывать) исполнилась, Рузвельт перешел ко второй части (о которой не подозревали даже самые верные вассалы, не говоря уже о представителях правящей элиты).

Практик. Отметим, что не было бы победы в войне — не было бы и Бреттон-Вудской конференции. И после нее банкиры и Рузвельт не могли не драться за контроль над созданным могучим инструментом, эмиссией доллара. И Рузвельт эту войну, кстати, проиграл. Но об этом ниже.

Читатель. Вот прямо так и перешел ко второй части плана? Вы что же, держали этот план в руках?!

Теоретик. В каком-то смысле да — ведь то, что делал Рузвельт за двенадцать лет пребывания у власти, известно буквально по минутам. Нам остается лишь отличить целенаправленные действия от реакций на внешние обстоятельства — и план Рузвельта окажется перед нами как на ладони. Но есть и другой, более быстрый способ выявить этот план: составить его самостоятельно, воспользовавшись теорией Власти, а затем сравнить с реальными историческими событиями.

Читатель. Ну давайте, попробуйте!

Теоретик. Извольте. Что требуется отдельной стране для достижения мирового господства? Прежде всего мировая война, и лучше, как в первый раз, чужими руками. Ну а затем, что для ведения такой войны, что для ее подготовки — деньги, деньги и еще раз деньги. Нужны условия, при которых большая часть федерального бюджета[212] будет тратиться на внешнюю политику, не приносящую «забытому человеку» ничего, кроме морального удовлетворения. Чтобы с таким распределением бюджета не вылететь из Белого дома на первом же сроке, нужно создать в обществе массовую поддержку если не самой экспансионистской политики, то по крайней мере любимого президента и любых его действий. Ну а чтобы создать поддержку, нужны «газетные заголовки», популистские проекты и раздача части бюджета этим самым «забытым людям».

Читатель. Цинично…

Теоретик. Я не закончил. Чтобы начать раздавать бюджет будущим избирателям, его нужно сначала откуда-то взять — ведь в стране депрессия, и налоговые платежи сокращаются вместе с производством. Требуется значительное наращивание госдолга, а значит, и поддержка со стороны крупнейших банков, принадлежащих правящей элите. Поэтому нужно сохранить с ней нормальные отношения, для чего требуется выполнить уже взятые на себя обязательства…

Читатель. То есть план Своупа?

Теоретик. Плюс должности в администрации, обещанные представителям основных спонсоров. Ну а затем нужно и дальше поддерживать хотя бы часть банкиров (тех, кто меньше ориентирован на международные финансы, а следовательно, не будет возражать против войны). Пользуясь их деньгами, стоит «прикормить» население и госаппарат, преодолеть «изоляционистские» настроения в обществе и быть готовым к началу следующего большого международного кризиса. Примерно такой план диктует нам теория Власти; ну а теперь посмотрим на действия Рузвельта уже как следует раскрытыми глазами.

8 ноября 1932 года Рузвельт с разгромным[213] счетом победил на президентских выборах. Действующий президент Гувер (который, как мы помним, искренне хотел выправить ситуацию) немедленно обратился к Рузвельту с предложением о совместных действиях в переходный период (передача власти состоялась лишь 2 марта 1933 года) — только скажите, что нужно сделать! Обычный человек на месте Рузвельта, желающий как можно быстрее помочь делу, повелся бы на эту провокацию и позволил бы Гуверу присвоить достигнутые за 5 месяцев успехи (если бы они были). Рузвельт просто ничего не ответил — до марта 1933-го американцам оставалось только гадать, как именно новый президент позаботится о «забытом человеке».

Практик. Напомним, что ровно с ноября 1932 года успехи могли появиться — по независящим от Гувера и Рузвельта причинам (структурный кризис и связанный с ним спад ВВП закончился). Но в реальности кроме экономических проблем есть еще и инфраструктурные, а именно в них (особенно в банковской сфере) и начались новые неприятности.

Теоретик. В оставшиеся до вступления в должность месяцы Рузвельт был занят куда более важным делом: он подбирал людей для своей будущей администрации. Следовало соблюсти баланс между желаниями спонсоров и созданием работоспособной команды; несомненной оставалась лишь одна должность — личного секретаря президента, которую занял бессменный Луис Хоув. При назначении второго человека в государстве[214], госсекретаря, то есть министра иностранных дел, Рузвельт колебался между кандидатурами двух старых вильсоновцев, Картера Гласса и Корделла Халла; связи последнего с полковником Хаусом сыграли решающую роль[215]. Министром финансов сначала был назначен Вильям Вудин (один из первых спонсоров президентской кампании Рузвельта), затем его сменил Генри Моргентау-младший (другой из первых спонсоров). Напарник Хоува по избирательной кампании Джеймс Фарли стал министром связи, министр промышленности Нью-Йорка Френсис Перкинс — министром труда. На должность министра обороны Рузвельт назначил видного изоляциониста[216] и своего активного сторонника Джорджа Дерна, который не прошел на должность министра внутренних дел из-за плохой репутации у защитников природы. В результате на внутренние дела Рузвельт поставил человека, которого вообще не знал (по рекомендации других демократов) — Гарольда Икеса[217], что говорит о короткой «скамейке запасных» даже у столь выдающегося сюзерена, как Рузвельт.

Практик. Икес оказался выдающимся организатором. Но вот результаты его деятельности до сих пор представляются спорными с моральной точки зрения, поскольку его система трудовых лагерей неоднократно называлась разными экспертами «американским ГУЛАГом».

Теоретик. Как видите, основу администрации составили люди самого Рузвельта и согласованные с партией кандидаты; представители правящей элиты (вроде Меллона в предыдущих правительствах) в его администрацию не вошли. Рузвельт подписался под планом Своупа, а не под выдачей должностей Баруху или Дюпонам[218]. С такой командой, обязанной своими должностями лично Рузвельту, а не каким-то другим людям, можно было приступать к делу.

К 4 марта 1933 года, когда Рузвельт наконец въехал в Белый дом, экономическая ситуация в США была близка к катастрофе. Банки 32 штатов были закрыты решениями губернаторов из-за невозможности вернуть средства с депозитов; остальные штаты держались из последних сил. Поэтому первое мероприятие «Нового курса» — банковские каникулы — оказалось вынужденной мерой; Рузвельт всего лишь официально утвердил и без него сложившееся положение дел. На 9 марта Рузвельт назначил чрезвычайное заседание Конгресса, к которому его команда подготовила Emergency Banking Act, предусматривающий федеральное страхование депозитов. Закон был утвержден в нарушение всех процедур за 40 минут, не столько потому, что демократы составляли большинство в обеих палатах, сколько потому, что всем было уже не до политических разногласий.

Первым самостоятельным действием Рузвельта в качестве президента стала радиобеседа «у камина», вышедшая в эфир 12 марта 1933 года. В ней президент доверительно обратился к американцам, уверил их, что все будет в порядке, деньги в банки можно спокойно нести, и поскольку ситуация теперь будет только улучшаться, он вносит в Конгресс закон о разрешении свободной торговли пивом[219]. 22 марта Рузвельт подписал уже принятый Конгрессом Beer-Wine Revenue Act, и сухой закон, просуществовавший в США 13 лет, приказал долго жить.

Казалось бы, теперь можно было переходить и к плану Своупа. Однако следующим шагом Рузвельта стала подготовка и воплощение в жизнь не промышленного, а сельскохозяйственного закона — Agriculture Adjustment Act. Поездив в свое время по сельским районам штата Нью-Йорк, Рузвельт прекрасно понимал, что половина американских избирателей до сих пор живет в сельской местности, и строил свою избирательную кампанию в том числе и на обещаниях помочь фермерам. Насчет того, как именно им нужно помочь, особых разногласий не было — конечно же, сократить производство и тем самым поднять цены. Для сокращения производства в законе прописали субсидии фермерам, соглашавшимся не использовать всю землю под посевы; в таком виде он был внесен в Палату представителей 10 марта, принят 22 марта и передан в Сенат. И вот тут (на наш взгляд) выяснилось, почему сельскохозяйственный закон продвигался в такой спешке.

Один из верных сторонников Рузвельта, сенатор от Оклахомы Элмер Томас, предложил дополнение к закону, предусматривавшее наделение президента правом эмиссии новых денег, как безналичных (через выкуп ФРС казначейских облигаций), так и наличных (через снижение золотого содержания доллара и выпуска за этот счет 3 млрд новых банкнот[220]). Еще до того, как эта поправка была поставлена на голосование в Сенате, Рузвельт 5 апреля 1933 года издал распоряжение о принудительном выкупе золота у частных владельцев. Двумя неделями позже, 18 апреля 1933 года, президент собрал своих экономических советников и, вместо того чтобы «посоветоваться», объявил: «Поздравьте меня, мы выходим из золотого стандарта!» 20 апреля Рузвельт издал распоряжение о запрете экспорта золота; 28 апреля сельскохозяйственный закон был утвержден Сенатом и (после подписания Рузвельтом 12 мая 1933 года) вступил в силу. В распоряжении президента оказался неограниченный источник средств, которые он мог расходовать почти на любые цели — за исключением военных.

Практик. Кстати, это, с формальной точки зрения, был дефолт. Впрочем, на тот момент всем на это было наплевать, не только в США, но и во всем мире.

Теоретик. Вот теперь, и только теперь Рузвельт выполнил свое второе обязательство перед элитой. 17 мая 1933 года в Палату представителей был внесен National Industial Recovery Act, первая часть которого представляла собой слегка переформулированный план Своупа, а вторая — предусматривала создание Управления общественных работ[221]. Для выполнения модифицированного плана Своупа было создано National Recovery Agency (NRA)[222], руководителем которого стал советник Бернарда Баруха Хью Джонсон. Пьер Дюпон получил должность в совете консультантов NRA, а в декабре 1933 года стал его председателем; в том же Совете заседал и Генри Гарриман, в свое время предъявивший ультиматум Гуверу.

В биографии Дюпонов этот момент описан как «медовый месяц», но, зная характер Рузвельта, правильнее было бы назвать его «пирровой победой». Президент выполнил свою часть сделки — предоставил спонсорам запрошенные ими полномочия и даже подписал все принесенные Джонсоном бумаги, не читая (и это тот Рузвельт, который от других не терпел и слова критики), но по его дальнейшему поведению становится ясно, что план Своупа никоим образом не был планом Рузвельта.

Национальная администрация восстановления действовала в полном соответствии с планом Своупа: уже к концу 1933 года она разработала и внедрила 750 «кодексов честной конкуренции», зарегламентировав почти все отрасли экономики. Однако результат этой бурной деятельности оказался совсем не таким, как ожидалось: безработица к концу года выросла с 23 до 25 % (несмотря на миллионы новых рабочих мест, созданных на общественных работах), промышленное производство по-прежнему стагнировало, ну а о росте акций крупнейших компаний и вовсе говорить не приходилось. Уже в августе 1934 года старые знакомые Рузвельта, Джон Раскоб и Эл Смит, совместно с Иренэ Дюпоном и другими политиками и бизнесменами создали антирузвельтовскую Лигу свободы. В сентябре 1934-го президент уволил Хью Джонсона с поста руководителя NRA, а в мае 1935-го Верховный суд США признал «кодексы честной конкуренции» противозаконными. Так тихо и бесславно закончилась попытка внедрить в США элементы социализма…

Читатель. Вы меня совсем запутали. Сначала — не было никакого «нового курса», был «план Своупа». А теперь получается, что и плана Своупа не было?

Теоретик. План был, не было результата. Впрочем, особого результата не принес и чисто рузвельтовский план регулирования сельского хозяйства — несмотря на некоторое сокращение производства за счет субсидий, цены отказывались повышаться, поскольку спрос падал еще быстрее. Не вмешайся в ситуацию очередная случайность — пыльные бури в самых урожайных районах страны, начавшиеся летом 1934 года, — в экономике не появилось бы ни малейших признаков выхода из депрессии; но благодаря стихийному бедствию урожаи резко снизились, цены выросли, и фермеры наконец смогли начать платить по счетам.

А вот где результат был — так это в расходовании федерального бюджета на социальные программы. Три млрд долларов на общественные работы через PWA; 2 млрд долларов на общественные работы через пришедшую ей на смену CWA; 1,5 млрд долларов на пособия по безработице через FERA; и млрд долларов за восемь лет на создание рабочих мест через WPA. Поддержанная массированными бюджетными вливаниями безработица перестала расти и даже начала немного сокращаться; опрос журнала Fortune в июне 1936 года показал, что 53 % американцев полагали депрессию закончившейся, а 60 % — поддерживали президента. Очередные выборы Рузвельт выиграл с 60,8 % голосов и 46 штатами из 48; пережившая полный разгром Лига свободы распалась, превратившись в карманную организацию Дюпонов. Рузвельт доказал своим «правым» противникам[223], что для успеха на выборах вовсе не требуется нормально работающая экономика — требуется всего лишь вера большинства избирателей в национального лидера.

Читатель. Ну это уж как-то слишком. Неужели Рузвельт вообще не пытался что-то сделать с экономикой? Или как в том анекдоте про раввина и козу — после того, как сначала создал NRA, а потом ее ликвидировал, бизнес должен был почувствовать облегчение?

Теоретик. Возможно, у Рузвельта и возникали мысли, не дать ли какие-то послабления бизнесу, однако сделать это было непросто. В середине 1937 года министр финансов Моргентау предложил провести своего рода «шоковую терапию»:

Мы хотим, чтобы частный бизнес расширялся. Мы считаем, что большая часть оставшейся безработицы исчезнет, когда частный капитал начнет инвестировать в занятость… Мы полагаем, что одним из наиболее важных способов достижения этой цели является сбалансированный федеральный бюджет [Brands, 2009].

Практик. А кто-то думает, что либеральная экономическая теория появилась в 1970-е…

Теоретик. Рузвельт согласился и сократил бюджетные расходы — на 0,7 млрд долларов в 1937-м и еще на 1 млрд в 1938-м. Результат оказался прямо противоположным ожидаемому — началась «рузвельтовская депрессия», в ходе которой безработица снова превысила 20 %. Моргентау был совершенно обескуражен; в мае 1939 года он записал в своем дневнике:

Я хочу, чтобы наша страна процветала. Я хочу, чтобы у людей была работа. Я хочу, чтобы у людей было достаточно еды. Мы так и не выполнили своих обещаний… После восьми лет работы этой администрации я говорю, что в стране сейчас тот же уровень безработицы, с которого мы начинали… И огромный государственный долг в придачу! [Фолсом, 2016, с. 14]

Политические последствия эксперимента были еще более пугающими — значительная часть демократов перешла в оппозицию Рузвельту. Дело дошло до того, что очередной законопроект президента — Reorganization Act — был воспринят как попытка установления личной диктатуры и после многомесячных дискуссий отвергнут Палатой представителей 8 апреля 1938 года:

204 голосами против 196 законопроект был возвращен на доработку — а следовательно, мертв. Его противники создали успешную антирузвельтовскую коалицию. 8 апреля 1938 года вполне можно считать низшей точкой рузвельтовского президентства; он был побит и с реформой Верховного суда, и с законом о реорганизации [Morgan, 1985, р. 493].

В довершение всех бед на выборах в Конгресс в ноябре 1938 года республиканцы получили половину голосов избирателей, и новый состав Конгресса оказался еще более антирузвельтовским, чем прежний. Команда Рузвельта оказалась неспособной запустить «расширение частного бизнеса», что и неудивительно — план президента заключался совсем в другом.

В декабре 1938 года, выступая перед студентами, Рузвельт как бы в шутку сказал:

Шесть лет вы слышите, что я только и хлопочу, чтобы бросить страну в войну, послать вас и ваших младших братьев на поля сражений в Европу, веду страну к банкротству и завтракаю каждый день жареным миллионером [Яковлев, 2012, с. 231].

Как видите, обвинения в «разжигании войны» (несомненно, связанные с работой помощником министра в годы Первой мировой) преследовали Рузвельта все время его правления. Чтобы отвергнуть эти обвинения, ему даже пришлось предложить Закон о нейтралитете, принятый 31 августа 1935 года, — по которому США отказывались не только от военных союзов, но даже от продажи оружия воюющим государствам[224]. Однако к 1939 году и внутренняя, и тем более международная обстановка располагали уже к прямо противоположным действиям:

Тагвелл[225] высказывает аналогичное суждение: «В 1939 году правительство не могло добиться никаких успехов. Нельзя было даже предло жить новые законопроекты… Впереди лежало открытое море до того дня, когда в Польшу вторгся Гитлер, туман мог развеять только могучий ветер войны, любые иные меры во власти Рузвельта не принесли бы никаких результатов» [Яковлев, 2012, с. 232].

И как раз могучий ветер войны уже дул в полную силу. С 1936 года, когда Германия заняла Рейнскую демилитаризированную зону, агрессивные намерения Гитлера были совершенно очевидны. В январе 1938 года Рузвельт запросил у Конгресса 1 млрд долларов на строительство Флота двух океанов и 17 мая получил необходимые средства, невзирая на якобы господствовавшие в обществе «изоляционистские» настроения. Возможно, этому решению поспособствовал гитлеровский аншлюс Австрии в марте 1938-го; «мирные» намерения Гитлера стали настолько очевидны, что британскому премьеру Чемберлену пришлось срочно заключать с Германией Мюнхенский договор, на основании которого в октябре 1938-го Германия аннексировала Чехословакию. Большая война была на пороге, и единственный вопрос заключался в том, когда именно она начнется.

В августе 1939 года Рузвельт провел первую пробу сил: предложил Конгрессу изменить Закон о нейтралитете, разрешив продавать оружие воюющим странам. Предложение не прошло, но в качестве компенсации президенту удалось провести новую версию Reorganization Act; в условиях надвигающейся войны «диктатура» Рузвельта оказалась не такой уж и страшной. Дело шло к развязке, и она наступила 1 сентября 1939 года.

В три часа ночи 2 сентября (в Европе был уже день) Рузвельту позвонил Буллит, тогдашний посол США во Франции, и сообщил — германские дивизии на территории Польши, над Варшавой немецкие самолеты. «Да поможет нам Бог», — ответил президент[226].

Рузвельт обнаружил, что наслаждается кризисом. Тремя днями ранее, в своем кабинете, он говорил: «Отлично, отлично, процесс пошел. Мне нравится, когда каждую минуту что-то происходит» [Morgan, 1985, р. 511].

Война началась, и экономические неурядицы, сопровождавшие все правление Рузвельта, отошли на второй план. Стране снова нужен был сильный руководитель, почти диктатор, который поведет ее к грядущей победе; и каждый американец без тени сомнений знал, как зовут этого человека. Судьба, Бог, история или цепочка случайностей — но что-то безошибочно привело Рузвельта в то место, где он смог наконец исполнить свое предназначение.

О военных годах Рузвельта, сколачивании казавшейся невозможной коалиции (помните про Закон о нейтралитете?) с Великобританией и СССР, Перл-Харборе, океанской войне с Японией, разделе мира с бывшими союзниками можно написать десятки страниц, а то и десятки книг. Но это будет, как говорится, совсем другая история. Для наших целей достаточно одной простой цифры: в годы войны (19391945 годов) федеральные средства, которыми распорядился Рузвельт, составили 300 млрд долларов, 160 из которых ушло на прямые военные расходы. С такими средствами достичь мирового господства было несколько проще, чем без них; но чтобы создать эти деньги[227], нужно было в течение нескольких лет настраивать финансовую машину, производившую «общественно-полезные» расходы и спокойно переносившую растущий государственный долг. Именно в этом и заключался настоящий «новый курс» Рузвельта, завершившийся возникновением мира, в котором человечество прожило остаток XX века.

Мира, в котором Соединенные Штаты Америки — единственная сверхдержава.

Читатель. Что у него получилось, я понял. Но вот как это у него получилось?

Практик. На этот счет существуют самые разные мнения: от классической личной гениальности до не менее классического «американский народ справился с депрессией и выиграл войну, а Рузвельт только мешал».

Нас интересует, что происходило на самом деле: 1) почему президентом США в 1932 году был выбран именно Рузвельт; 2) ради чего он стремился к президентству, какие цели ставил перед собой; 3) какие цели ставила перед Рузвельтом его «группа поддержки», она же — правящая коалиция, и, наконец, 4) какой была стратегия, которая не только получила поддержку большинства представителей элиты, но и оказалась правильной — в том смысле, что дала запланированные результаты? Кстати, какими были эти результаты и за счет чего были достигнуты (за счет личных талантов президента или за счет выбранной им тактики)? Обычно Рузвельта ругают за то, что депрессия в США продолжалась вдвое дольше, чем в остальных странах… но кто по итогу стал мировым гегемоном, а? Может, так и было задумано?

Теоретик. Итак, что же было «на самом деле»? Рузвельт одерживает победу на выборах благодаря игре элит против Гувера (в 19311932 годах). Затем становится кандидатом благодаря союзу с Херстом и восстановлению связей с «прогрессистами-вильсоновцами» (через полковника Хауса). Рузвельт получает негласную поддержку Уоллстрит (против которого как бы выступает). Альтернативный демократический кандидат — Смит — принадлежит одному игроку (пусть и самому могущественному), семье Дюпонов (DuPont de Nemours и General Motors), а Рузвельт — это ставленник коалиции. Он не чужой в политике, он родственник (по своей линии и по линии жены) Теодору Рузвельту, сотрудник администрации Вильсона, губернатор Нью-Йорка, унаследовавший должность от первого человека в Демократической партии, Смита (которого «кинет», как только появится возможность). В общем, Рузвельт не герой-одиночка, пошедший против системы, а наилучший кандидат на элитных смотринах — и по политическому интриганству, и по умению работать с электоратом (вспомните классическое «Для вас я просто Фрэнк»).

Читатель. А зачем вообще были объявлены смотрины? Ну, кризис… Он же каждые 8-10 лет происходит, что такого-то?

Практик. А потому, что кризис был не обычный, циклический, как в 1893-м, с небольшими диспропорциями, а структурный, как в 1907–1908 годах. Кстати, тогда тоже пришлось встревать в войну.

Теоретик. Выйти из ПЭК-кризиса можно только одним способом — расширить рынки сбыта. Что сделать без мировой войны невозможно, а начинать мировую войну в 1929 году… ну это даже еще невозможнее! Тот же Херст поддержал Рузвельта с жестким условием изоляционизма. Та часть американской элиты, которая понимала, что к чему, столкнулась с комплексной проблемой: для выхода из кризиса требовалось не только выиграть мировую войну, но еще и 1) подготовить ее на международной арене; 2) подготовить к участию в ней американское государство; 3) подготовить к тому же еще и американский народ. Для решения этой задачи требовалось прежде всего время — ну и серьезные перемены в жизни как простых людей, так и элиты. Так что гипотеза о сознательной организации кризиса 1929 года и последующей депрессии, высказанная Энгдалем, имеет под собой основания[228].

Практик. Ну, не нужно преувеличивать, кризис носил объективный характер. А вот то, что до момента, когда рынки обрушились (в конце октября 1929 года), никто даже не пикнул о его возможности, — это, конечно, могло и контролироваться американскими элитами. К слову, такая же ситуация была в 2008 году («дело Элиота Спитцера»).

Теоретик. Для выхода из кризиса требовалось сильное государство и длительный контроль над ним в одних и тех же руках. Требовался диктатор. А вот почему Рузвельт подошел лучше других? Да посмотрите на него: человек, прикованный к инвалидному креслу, которому нечего в жизни делать, кроме как командовать другими; это шутка, реально же Рузвельт — прирожденный политик, «политическое животное», он лучше всех остальных мог сохранить власть на длительный срок; плюс второй фактор — Рузвельт сам хотел выиграть мировую войну и сделать Америку великой.

Кто в элите понимал, а кто не понимал сущность кризиса? Не понимали, скорее всего, Морганы и Дюпоны, понимали Рокфеллеры и Барух. Кстати, реальная сущность последнего — довольно большой вопрос. Не исключено, что он был публичной фигурой какой-то «старой» властной группировки (на тот момент «старые» деньги, связанные с многовековым владением землей, еще играли важную роль; к слову, Ротшильды появились на мировой арене тоже как наемные представители старой земельной аристократии). А роль Баруха была велика: свой последний отпуск в 1944 году Рузвельт провел у него в поместье.

Практик. Вот тут нужно объяснить принципиально важную вещь. Когда элиты осознают наличие системного кризиса, они начинают искать идею, которая помогла бы из него выйти. Идея к моменту выборов 1932 года уже была, и под нее искали антикризисного менеджера. Тут можно вспомнить Гитлера: многие представители немецкого истеблишмента того времени к нему лично (но не к идее, под которую он был назначен) относились скептически, однако потом постепенно признали, что он вполне подойдет для ее реализации (хотя позже, разумеется, поняли, что ошибались).

Теоретик. А мы можем обратить внимание на разницу между идеей и теорией. Как стало понятно на сегодняшний день, теорией действий Рузвельта было кейнсианство, но на момент начала его программы такой теории еще не существовало. Именно по этой причине Рузвельт принимал самые разные решения (некоторые из них были потом отменены как незаконные, а некоторые, формально незаконные, оставлены как вызванные «обстоятельствами непреодолимой силы»). Интересно тут другое: как действовали элиты, когда Рузвельт возомнил себя избранникам Бога и спасителем отечества?

Читатель. Ну вы же сами объясняли: обращались в Верховный суд, обеспечивали большинство в Конгрессе для Республиканской партии и так далее. Я, кстати, не увидел, чтобы в действиях Рузвельта было что-то от его понимания себя как избранника Бога: никаких «странных» поступков он не совершал. Судя по всему, действия американского истеблишмента все-таки ограничивали его гибрис-синдром, так что он ощущал себя скорее антикризисным менеджером с уникальными полномочиями. Да и политика Рузвельта во многом после его смерти была довольно быстро свернута (курс на социализм, дружба с СССР и так далее).

Практик. Я бы добавил, что упомянутые особенности политики Рузвельта были, в значительной степени, связаны с деятельностью его вице-президента Уоллеса (его краткая биография дана в первой книге). И я не исключаю, что Рузвельт согласился заменить Уоллеса на Трумэна как раз потому, что понимал: после войны нужно менять отношения с СССР. Да, возможно, Уоллес был бы не так резок, как Трумэн, но то, что отношения США и СССР так же ухудшились бы, сомнений не вызывает.

Однако есть еще одно крайне интересное обстоятельство. Я уже его упоминал, это создание по итогам Бреттон-Вудской конференции альтернативного финансового ресурса. Да, Рузвельт мог считать, что поскольку этот ресурс невозможно было задействовать без использования административной системы (по крайне мере до 15 августа 1971 года, отмены золотого стандарта, об этом ниже), то и особой опасности он не представляет. Но элиты-то понимали, что Рузвельту уже за 60 и рано или поздно ему, по объективным причинам, придется уходить. Наследника у президента не было и быть не могло, а потому угроза, можно сказать, практически нивелирована.

Читатель. Но почему? Умер бы Рузвельт не весной 1945-го, а осенью 1948-го, уже после новых выборов, его преемник получил бы прекрасно действующую административную машину и начал бы выстраивать новую конфигурацию уже собственной власти!

Теоретик. Мы же это много раз объясняли! Большинство рычагов управления Рузвельта держалось не на формальных административных конструкциях, а на влиянии его властной группировки. Да, она была очень сильна, но кто сказал, что новый президент США сходу справится с желанием банкирского сообщества напечатать (исключительно для реализации «плана Маршалла», как в реальности и произошло) некоторое количество нужных ему для политических игр денег? Более того, исторический опыт показывает, что пока новый президент брал бы под контроль административные институты, новая финансовая элита выстроила бы альтернативную властную группировку. В общем-то, как будет показано ниже, именно это она и сделала. Более того, подобная группировка («даллесовцы», о них чуть позже) появилась и без ресурса банкиров (банкиры сумели разыграть свою карту только к концу 1960-х)!

Практик. К слову, а кто сказал, что «даллесовцы» не начали свою работу еще при Рузвельте?

Теоретик. Нам же нужно понять главное: великий диктатор (а полномочия и возможности у Рузвельта были именно диктаторские) может появиться только в период острых кризисов и только при наличии серьезного проекта, который построен на уже принятой элитой идее! Если нет проекта, не будет и диктатора (даже если за ним есть идея), а если есть проект, но он элитой не понят, то… А вот об этом мы уже поговорим в кейсе Никсона.

ГЛАВА 5

ЕЩЕ НЕМНОГО ТЕОРИИ: ЧТО ВАЖНЕЕ — СОЦИАЛЬНЫЙ СТАТУС ИЛИ МАТЕРИАЛЬНЫЙ ДОСТАТОК

Теоретик. Вопрос о том, как определить «человека Власти», поднимался нами уже неоднократно, но каждый раз мы отмечали, что вопрос этот достаточно тонкий и в нем нужно тщательно разбираться. И по мере получения новой информации о Власти разбираться нужно каждый раз заново. Скорее всего, гарантированно ответить, является ли тот или иной человек «человеком Власти» (взглянув со стороны), нельзя никак, но вот с большой вероятностью утверждать, что он «человеком Власти» не является, зачастую можно.

В качестве примера приведу один очень ангажированный в нашей стране вопрос: чем руководствуется Путин (и «его друзья») в своей деятельности? Так вот, как только человек начинает объяснять, что «единственная цель» Путина — воровать, можно тут же смело утверждать, что он не является «человеком Власти». Потому что устойчивость Путина и многие его успехи на внешнеполитическом поприще говорят о том, что он как раз таки стал «человеком Власти», не будучи им изначально. И здесь спорить не о чем, Путин, как и Ельцин (на первом этапе своей карьеры, по крайней мере) «человеком Власти», безусловно, является.

А главное свойство «человека Власти» — это понимание того, что для сохранения своего социального статуса внутри элиты, нужно бороться именно за Власть. А не за деньги. Потому что получить большие деньги можно только тогда, когда ты вписан во властные структуры, не говоря уже о том, чтобы эти деньги защитить.

Практик. Типичный пример — Березовский. Который искренне считал, что деньги — это все, но как только был отстранен от Власти, понял, что со всеми своими талантами не может заработать даже жалкую копейку. Все, что он тратил за время нахождения в Великобритании, было украдено в России. Ничего сравнимого по масштабу он получить не сумел. Собственно, вообще ничего не получил.

Еще один пример — Дерипаска. Который уже понял, что без дружбы с Властью ничего защитить не получится. Пока он был членом крупнейшей властной группировки в России, «Семейной», все у него было «в шоколаде». Как только «Семейная» группировка начала проигрывать схватку за Власть, у Дерипаски начались проблемы. Их я здесь разбирать не буду, могу только отметить, что они для всех очевидны.

Можно привести еще один типичный пример. У нас было много разных чиновников высокого уровня. Они постоянно появлялись на страницах СМИ и явно получали очень большие деньги, однако, потеряв должность, тут же приобрели серьезные проблемы. Дворкович не зря так рвался в начальники ФИДЕ — он считал, что статус международного спортивного чиновника позволит ему защитить «честно заработанные» деньги. Но даже в этом случае никаких гарантий нет. Это означает, что Дворкович (и другие чиновники) были на высоких позициях в рамках иерархии управления, но никак не Власти.

Теоретик. Они использовались людьми Власти, но сами таковыми не были. И вот почему мы в этом практически уверены. Дело в том, что «человека Власти» совсем из нее выкинуть нельзя — даже если его властная группировка разгромлена, он сможет, пользуясь своим пониманием законов Власти, наработать себе статус. Посмотрите приведенную ниже историю Аллена Даллеса: вроде бы его надежно изолировали, ограничили, выгнали, а он все равно проявляется (тем или иным способом). И вот про таких людей как раз таки можно задать вопрос: а не являются ли они носителями знания о том, что такое «человек Власти»? Хотя теоретически тут могут работать и семейные связи.

Повторю еще раз: «человек Власти» никогда не ставит вперед вопрос денег. Деньги — это инструмент, бороться нужно именно за Власть (нужно ставить только те вопросы, которые касаются именно Власти). И если кто-то понимает, как такие вопросы решать, их восстановление во Власти практически неизбежно. Именно их карьера и путь представляют максимальный интерес с точки зрения исследования «людей Власти».

Практик. В нашей стране людей Власти очень мало. Просто потому, что в 1990-е многие серьезные позиции и финансовые потоки заняли откровенные воры и компрадоры. Напомню, что компрадор в этом понимании — человек, который пошел на службу внешним властным группировкам, он не является членом национальной элиты, с точки зрения элитного анализа он — наемный работник на службе у внешних сил. Правда, платят ему зачастую за счет ресурсов именно его страны.

Теоретик. Тут имеет смысл отметить важный аспект, который мы уже выше отмечали. Дело в том, что с наворованными деньгами войти в элиту (или хотя бы во властные группировки) той страны, на которую реально работал компрадор, невозможно. Нет, он может вывезти деньги (как наши «прихватизаторы» вывозили деньги в Лондон), но только в рамках сохранения крайне низкого социального статуса, без возможности участвовать в политических играх. А вот если хочется поиграть — твои доходы и накопленные деньги должны соответствовать твоему статусу. Который ни в Англии, ни в США, ни где-либо еще у нашего эмигранта высоким быть не может.

Иначе говоря, тратить украденные деньги ты можешь (если, конечно, кто-то из местных не решит, что они ему нужны больше), а вот кольцо из носа вынуть не можешь никак! Не положено! Достаточно посмотреть на некоторых наших эмигрантов, вроде Коха или Илларионова. Статус такого человека крайне низкий. Собственно, именно по этой причине многие из тех, кто считал, что их недооценивают на Родине, и уехал за границу, сейчас возвращаются. Поскольку высокий социальный статус (то есть позицию во Власти) можно иметь только на Родине. Другое дело, что для понимания этого вопроса нужно иметь хотя бы минимальное представление о законах Власти. Впрочем, многие представители российской «элиты» эти законы (либо интуитивно, либо из семейного опыта) частично понимают.

Практик. А вот те, кто не понимает, что надо стремиться именно на вершину Власти, кто чувствует только деньги, законов Власти не знают совсем. И их неминуемо ждет поражение.

Разговаривать с такими людьми достаточно сложно, поскольку неадекватность у них очень глубокая. И если их тяга к деньгам связана с детскими представлениями об их доминирующей роли (то есть серьезно укоренена), то что-то объяснять им вообще бессмысленно. Они могут достичь довольно высоких результатов в плане получения этих самых денег, но если кто-то из таких людей встанет на пути у «человека Власти», тот легко разберется с любым из них. Примеры Улюкаева, братьев Магомедовых, да и многих других весьма и весьма показательны.

Читатель. Ну, что Рузвельт — это не Дворкович и не Улюкаев, я понял. Из приведенного кейса точно и неоднократно видно, что Рузвельт не за деньгами гонялся!

Практик. Мы рады! Но здесь есть одна важная тонкость. Дело в том, что в публичном поле очень часто путают реальную элиту (то есть руководителей устойчивых властных группировок и их ближайшее окружение) и публичных персон.

Читатель. Это которые VIP?

Практик. Ну да. И тут имеет смысл привести один локальный кейс, с пьяным актером Ефремовым, который в автомобильной аварии убил простого водителя «газели». Эта история была чуть ли не главной новостью в российском интернет-пространстве на протяжении недель, и это требует объяснений.

Читатель. А что в ней такого-то? Осудили же, хотя многие были уверены, что Ефремова «отмажут».

Практик. А в чем суть этой уверенности и в чем состоит та игра, в которую явно играют российские либералы? Выше приводятся два утверждения, которые, на первый взгляд, друг другу противоречат. Впрочем, там же это противоречие и объясняется. Смысл его в следующем: с одной стороны, либеральное общество — это общество закона, а с другой — элита абсолютно неподсудна. Понятно, как это противоречие выглядит в западном обществе: преступление представителя элиты должно быть скрыто (с точки зрения публичности). Множество западных детективных произведений основано на том, что главный герой выступает против людей, в задачу которых входит не допустить вскрытия информации о совершении преступлений родственником реального члена элиты.

Если же в силу каких-то причин скрыть преступление не удалось, то члена элиты необходимо публично покарать, после чего аккуратно вывести за пределы реальной ответственности. Ну то есть вытащить его из тюрьмы, помиловать, просто отпустить и так далее. Разумеется, максимально не публично. Ключевой элемент здесь — закрытость: ни в коем случае нельзя допускать, чтобы рядовые обыватели решили, что есть какая-то там «элита», которой позволено больше, чем им. Тем более нельзя, чтобы у них возникла мысль, будто представители этой элиты могут быть неподсудны.

В нашей стране сегодня все проще: мера наказания определяется чисто финансовыми возможностями обвиняемого или же его принадлежностью к тому или иному сословию (впрочем, первое следует из второго). Если родственник чиновника нарушает правила дорожного движения и/или просто делает что-либо преступное, его «отмазывают» от правосудия большими деньгами. Достаточно типовая ситуация в феодальном обществе. Дикость, конечно. При Сталине, который очень заботился об общественной морали, такого не было.

Отметим, что с подобной дикостью отчаянно борются представители нашей рукопожатной общественности. Для которых это типичное проявление тирании нынешней власти. С точки зрения здравого смысла — это бред, поскольку если при Сталине такого не было, то вот при царе-батюшке — сколько угодно. Впрочем, не все рукопожатные кривозащитники любят царя-батюшку, некоторые предпочитают «демократию» и «свободу». Главное тут другое, и именно это другое заставляет их защищать убийцу-Ефремова.

В понимании российской либеральной общественности рукопожатный кривозащитник — это настоящий представитель элиты! Элиты нации! И по этой причине, хотя они и поборники всесилия закона, в этой конкретной ситуации они (неявно) апеллируют к тому самому нашему тезису, с которым публично никогда не соглашаются: что представители элиты неподсудны! И это обстоятельство вызывает у них серьезнейший когнитивный диссонанс.

Почему же они не могут просто следовать базовому тезису о всесилии закона? А дело в том, что сами-то они про себя знают, что, вопреки тезису о «великой нравственной чистоте» каждого носителя рукопожатности и кривозащитности, рыльце у многих «в пушку». Они и чекистов так не любят, потому что подозревают, что те точно знают весь их послужной список. Где изменил жене, где продал товарища, где подставил партнера, где написал донос, где просто украл…

Так вот, ровно по причине того, что рукопожатные про себя знают, например, что регулярно садились пьяными за руль, они очень боятся встретиться с машиной правосудия. И именно по этой причине заранее всем объясняют, что приговор со стороны этой «машины» «ни о чем не говорит» (в этом месте, кстати, в приложении к нынешней «машине» с ними нельзя не согласиться), что стать ее жертвой может любой (что уже не совсем верно), наконец, что они ее искренне презирают (на самом деле — боятся). Но главное — все время, как это и принято у людей, которые ведут двойную жизнь (а мой опыт показывает, что почти все, кто пропагандирует собственную нравственную чистоту, ведут двойную жизнь), они объясняют самим себе, что их тронуть нельзя.

И потому, что они великие, и потому, что «народ встанет на нашу защиту», и потому, что «заграница нам поможет»! А проще всего объяснить это себе тем, что «именно я любимый и есть настоящая элита нации». Вот в этом месте у всех рукопожатных просто пунктик, даже самый задрипанный, не имеющий степени младший научный сотрудник предпенсионного возраста искренне считает себя «элитой нации». Я это столько раз видел, что даже не могу представить никакой другой позиции. Ну, в самом деле, не считать же себя хронической «беднушкой» и неудачником — как-то это не комильфо!

Теоретик. И вот тут — очень важный тезис! Именно по приведенной Практиком причине рукопожатные склонны приписывать самим себе элитный статус, которым в реальности не обладают, выносят в публичное поле то, что реальный представитель элиты никогда не сделает: демонстративное пренебрежение законом! Что как раз и говорит всем окружающим, что в реальности они элитой не являются!

Читатель. Получается, что в этом месте они воруют у нас (ну, в смысле, у жизни) тот самый тезис, с которым публично не соглашаются — что представители элиты неподсудны? Ну то есть они начинают убеждать себя, что если власть судит этих самых «настоящих» представителей элиты, то вся остальная «элита» должна стать стеной и спасти Серебренникова, Ефремова, всех наших режиссеров, которые воруют деньги, строят из себя голливудских продюсеров (по части обращения с актрисами), хотя снять приличных фильмов или поставить спектакль совершенно не в состоянии, и в пьяном виде насмерть давят ни в чем не повинных людей. И все описанные в интернете истории про то, как «точно отмажут» Ефремова, на самом деле тяжелые психологические фрустрации на тему того, как будут, паче чаяния, отмазывать от тюрьмы их самих?

Теоретик. Именно так. И ровно потому, что это психологические фрустрации, они и выглядят так пошло и безобразно. Люди инстинктивно шарахаются от откровенных психов, тут примерно тот же эффект — психологически и социально здоровые люди шарахаются от таких рассуждений, пусть и сделанных в письменном виде. Ну и начинают задумываться, что же представляет собой Ефремов, если его в таком стиле защищают.

Сам Ефремов в этих вывертах не виноват — он просто обычный алкоголик, которого пустили за руль автомобиля в пьяном виде. И, разумеется, его нужно наказать, иначе половина нашей рукопожатной общественности будет ездить пьяными в знак протеста против «кровавого режима».

В общем, в заключение этого небольшого кейса мне остается только отметить, что основные законы Власти люди, пусть и инстинктивно, знают, хотя далеко не всегда с ними публично соглашаются. И печальная история актера Ефремова тому подтверждение.

Читатель. Ну в чем-то мое понимание аристократии стало лучше. Хотя, конечно, многое еще стоит уточнить. В частности, как отличить высокопоставленных исполнителей от настоящих аристократов? Согласитесь, куда приятнее искать себе сюзерена среди них!

Практик. Не так-то просто добраться до настоящего аристократа!

Теоретик. Давайте еще один мини-кейс. И опять на русской почве. Скажите, Читатель, чем отличаются друг от друга Проханов и Никита Михалков?

Читатель. Исходя из предыдущего кейса, можно предположить, что один из них аристократ, а другой — высокопоставленный исполнитель, номенклатура, другим языком.

Теоретик. А кто есть кто?

Читатель. Исходя из того, что Михалков все-таки князь, подозреваю, что он и есть аристократия. Но внятно объяснить это не берусь, они оба эпатажны, входят в верхние эшелоны Власти. У обоих солидная мания величия, причем у них есть для этого основания… Ну, Михалкова признали на Западе, а Проханова нет, но это из-за сферы деятельности… В общем, объясните!

Теоретик. Ответ в делом правильный. А вот и полное объяснение: суть номенклатуры в том, что это чиновничество, которое проросло сквозь всю административно-бюрократическую машину и достигло в ней некоторых, не самых низких позиций. В СССР это начиналось с должности заместителя председателя райисполкома, начальника управления в министерстве — в каждой сфере была своя «красная черта». И как только ты переходил эту черту, твой статус серьезно менялся. В частности, ты становился практически неприкасаемым.

По этой причине любой номенклатурный начальник трепетно оберегал этот свой статус и зорко следил за тем, чтобы набор благ, который он получает, был «не меньше, чем положено». Поскольку если меньше, то это значит, что кто-то лично тебя наказывает, и все про это будут знать. В том числе нижестоящие сотрудники и конкуренты.

Крайне важно, какая у тебя машина (личная, служебная или только «по вызову»), какой телефон и так далее. Никакой опытный номенклатурщик пальцем не пошевелит, пока не получит полный набор причитающихся ему благ. И их выколачивание (в том случае, если они не входят в «пакет») — это большое искусство, которое серьезно поднимает статус конкретного чиновника. И если можно что-то дополнительное получить (например, комнату отдыха в кабинет), то за это нужно бороться изо всех сил, потому что это значительно улучшает твои позиции в конкурентной аппаратной борьбе. Ну и автоматически повышает авторитет твоей властной группировки.

Практик. Можно вспомнить, например, Гавриила Попова. Человек был большим начальником в СССР (декан экономического факультета МГУ), попался на взятке и был выгнан (при Брежневе). Не посажен, не репрессирован, просто немножко опущен в статусе. И как он люто ненавидел и страну, и город, и университет. Настолько, что всерьез предлагал устроить в Главном здании МГУ публичный дом. В общем, покушения на свой «пакет» он не перенес.

Я с этим столкнулся и в Минэкономики (хозяйственники очень сетовали на то, что я у них ничего не просил и этим ограничивал их возможности обращаться ко мне с неформальными вопросами), и в Администрации президента. Там все было совсем смешно, поскольку мне не хотели ставить некоторые «вертушки» (не входили в пакет), что создавало проблемы, поскольку реальный круг задач, который передо мной стоял, был больше, чем по формальной должности. И только через несколько месяцев, когда стало понятно, чем я занимаюсь, этот вопрос решался автоматически. Но по мере того, как мы с правительством ругались все сильнее, начались и новые проблемы (например, я должен был ехать на какое-то совещание, а когда выходил на улицу, то обнаруживал, что служебную машину куда-то направляли, типа срочный ремонт).

Делалось это не просто так, а с глубоким смыслом. Поскольку любой номенклатурщик точно знает, что машина — это самое главное (ну в те времена), я должен был начать метаться с целью решения бытовых проблем, а правительство оставить в покое. Иногда получалось смешно: я поехал обратно на работу на метро, а на совещание в правительство не пошел, просто позвонил своему секретарю и велел предупредить. Тогда телефоны в метро не работали, и когда я вышел на поверхность, то обнаружил около 20 пропущенных звонков и СМС с сообщениями, что машина нашлась и ждет меня для поездки в Белый дом. Совещание (у Чубайса, кстати) пришлось перенести. Чубайс страшно ругался, и на какое-то время с машиной от меня отстали.

Теоретик. А уж после того, как номенклатура начала отвечать за приватизацию, все у нее стало совсем хорошо. И вопрос о том, что входит в «пакет», решился — туда вошла вся собственность, которая контролируется по должности. Разумеется, у чиновников дела обстоят получше, чем у других работников, но общая суть не меняется. Для любого номенклатурщика главное — чтобы в рамках его «пакета» все было хорошо, остальное — вторично.

Так вот, Проханов — номенклатурщик. Он точно знает свое место в общей номенклатуре, никогда не нарушает корпоративных правил (даже когда он ругал Чубайса, делал это очень аккуратно), точно знает свой «пакет». И никогда не будет совершать революцию, революция — это вообще не дело номенклатурщика. С подчиненными и нижестоящими он будет строг, но гуманен, перед начальством вежлив и аккуратен. Собственно, Чубайса он не любит именно потому, что тот не признавал его номенклатурного статуса, мечтая всех «имперцев» из Власти выгнать. Фокус, как известно, не прошел, и сейчас статус Чубайса, может, и пониже будет, чем статус Проханова (хотя денег у Чубайса больше).

А что Михалков? Он же тоже очень ценит свой статус, не чурается разных «ништяков», точно знает свой «пакет» и все время старается его расширить. Отличие-то в чем? А отличие в том, что, будучи аристократом и зная, что его предки были в элите России с XVI века (и рассчитывая, что и внуки его еще лет 500 как минимум там будут), он готов чем-то пожертвовать ради того, чтобы решить некоторые проблемы нашей многострадальной Родины.

Проханов знает, что его детям придется пробиваться «с нуля», а для Михалкова такой вопрос не стоит, его дети в системе изначально. Они впитали правила игры «с молоком матери», практически все двери для них открыты. Другое дело, что они могут сами совершить разные глупости (типичный пример Ксения Собчак, которая уже всех достала, поскольку решила, что она аристократия, не понимая, что в реальности все куда сложнее и что ее, в отличие от Михалкова, вполне можно статуса лишить), но только в личном плане.

Проханов будет о проблемах Родины писать, но со стороны «Завтра» и «Изборского клуба» никаких действий, резко противоречащих позиции Администрации президента, никогда толком не было. А вот Михалков несколько раз чуть ли не войной шел на правительство и даже терпел некоторые достаточно серьезные (в аппаратно-номенклатурном смысле) поражения. В частности, Путин подписал закон о создании единого информационного реестра, против которого выступал (всерьез) Никита Сергеевич.

Собственно, те, кто знает как Михалкова, так и Проханова, сами увидят и оценят эту разницу. Очень грубо: был такой фильм «Чисто английское убийство», в нем сын владельца усадьбы, которого играет Тараторкин и который возглавляет английскую неофашистскую партию, объясняет охраннику своего дяди, министра финансов: «Когда мы придем к власти, таких, как вы, мы уволим». На что охранник, человек трезвый, отвечает, что такие, как он, всегда нужны, а потому — никто его и пальцем не тронет. Так вот, Тараторкин играет аристократа, который хочет менять правила; при этом ему чужд снобизм, поскольку он женат на дочке дворецкого своего отца (кстати, первая крупная роль Ирины Муравьевой), а охранник — типично номенклатурный персонаж. Но это только одна иллюстрация.

Можно придумать и другие. Важно, что для представителя элиты (аристократа) страна — это не пустой звук. А вот для номенклатурщика, даже если лично он не согласен с правящей группировкой, ситуация иная, обычно он в отставку не идет. Он прячется в логике «старого служаки»: выполнит указания сверху, конечно, но только после того, как решит вопрос со своим «пакетом» — пусть там, «наверху», голова болит. Да, разумеется, если власть видит, что номенклатурщик с ней не согласен, то шансы на карьеру у него падают (в период либерального господства у Проханова были определенные проблемы). В 1990-е генералами становились не потенциальные и реальные защитники Родины, а конформисты и предатели. Но базовая логика номенклатурщика от этого не меняется.

Практик. Я хорошо знаю и Михалкова, и Проханова. И то, что написано выше, не критика (ни в одном слове). Просто они — разные. Но нужно понимать, что те, кто претендует на аристократизм, сегодня начинают войну с номенклатурой. Поскольку она сегодня рушит все попытки что-либо изменить (поскольку изменения — это угроза «пакету»), А не изменить уже не получится, система пошла вразнос. Со всеми вытекающими. И это одна из причин, по которой карьерные лифты в нашей стране вот-вот начнут работать в полную силу.

Читатель. Вот вы опять меня подзуживаете… А вместе с тем в феномене аристократии я так до конца и не разобрался! Ну, например, у Проханова можно отобрать газету «Завтра» (просто отобрать лицензию СМИ), а вот Михалкова так просто не тронешь, вспоминаем ситуацию Ходорковского и Кофи Аннана. Но чем отличается Проханов от Ходорковского?

Практик. Как раз четким понимаем своего статуса. И Проханов, и Кофи Аннан, и Михалков отлично свой статус понимают. А вот Ходорковский — не понимал, на чем и погорел.

Теоретик. А давайте рассмотрим пример человека, который стал «жертвой системы». Напомним, вся правоохранительная система не может трогать представителей элиты. Ни при каких условиях. Вспомните ближайшее окружение Ходорковского — сегодня удалось многие их грешки 1990-х вскрыть, и выглядели они, мягко говоря, крайне неприятно. Но в 1990-е никто даже близко к таким «уважаемым» лицам не подходил, «вскрытие» произошло уже после начала «дела Ходорковского» в 2003 году. А вот лица, которые стоят ниже в иерархии властных группировок, вполне могут стать жертвами совершенно честных расследований, особенно если некоторые властные группировки в этом заинтересованы.

Но есть одно исключение. Если существуют крупные договоренности (как у нас в стране между «силовыми» группировками и «либеральными») и часть не входящих в элиту, но статусных персонажей (вроде губернаторов или министров) является серьезным элементом этих договоренностей. Практик подтвердит, что один из самых важных моментов в карьере чиновника — это попадание в постановление правительства (а потом и в указ президента) в персональном виде.

Практик. Со мной это впервые произошло осенью 1995 года (я стал ответственным секретарем правительственной комиссии по борьбе с неучтенным налично-денежным оборотом) и несколько человек меня даже с этим поздравили.

Теоретик. Так вот, если чиновник (или какой-либо другой представитель той или иной властной группировки) вошел в список «обеспечивающих» для какой-либо элитной договоренности, он получает статус «неприкасаемого». И гарантии его адекватности и лояльности берут на себя руководители группировки. Но, в отличие от «неприкасаемости» членов элиты, их «неприкасаемость» носит временный характер и может быть прервана в одном из двух случаев: либо базовая договоренность перестает действовать, либо же в рамках внутриэлитных конфликтов появляются новые обстоятельства, которые перевешивают эту исходную договоренность. Выступают для нее, так сказать, обстоятельствами непреодолимой силы.

И вот теперь вспомним историю с бывшим губернатором Хабаровского края Фургалом. Не вызывает сомнений, что это второй вариант. И таких историй сейчас будет очень много. Мне кажется, главная причина в том, что либеральная элитная группировка серьезно теряет в силе. И потому, что не может предъявить позитивного сценария, и потому, что уже не может вложить в сохранение внутриэлитного консенсуса свой главный ресурс — договоренности с мировой долларовой системой. Соответственно, все элитные договоренности, в которых она участвует, ставятся под вопрос.

Грубо говоря, раньше либералы клали на свою чашу весов не только финансовые и административный ресурсы, но также и поддержку МВФ и администрации США. Сегодня эти факторы уже не играют роли, поскольку значение МВФ резко снизилось, а договоренности, например с Трампом, теперь скорее у «силовиков-патриотов». Это значит, что нужно положить на весы что-то еще, заменить выпавший ресурс. Дополнительные деньги, например. На какие-то договоренности денег (пока) хватает, но на все не хватит точно. А это значит, что очень большое количество функционеров властных группировок, которые обслуживали эти договоренности, пойдут «под нож». В том числе и потому, что они просто не привыкли к ответственности, а дел, за которые их можно вполне законно посадить, выше крыши.

Кто-то скажет: но ведь Фургал не либерал! Точнее, не член одной из либеральных властных группировок. Но, собственно, я и не говорил, что все функционеры властных группировок должны быть либералами — они просто участвуют в договоренностях, в которых какие-то либералы — одна из сторон. Ну и потом — не так уж легко порой определить, из какой группировки тот или иной персонаж. Ну вот к кому ближе Собянин, к Волошину или Путину — поди сходу разберись!

В общем, не нужно читать либеральную пропаганду. Путин назначил Фургала не потому, что питает слабость к бандитам, а потому, что Фургал «закрывал» собой некую элитную договоренность. Если она была реально важна для страны, то Владимир Владимирович не то что хотел его назначить, он был обязан. Ровно на то время, пока эта договоренность была принципиально важна. Ну а потом стал работать закон. И ровно с таким же пониманием следует подходить к аналогичным историям, которые непременно возникнут в будущем.

Практик. А вот теперь очень важный момент! Мог на месте Фургала быть близкий родственник Проханова или Михалкова?

Читатель. Мог конечно.

Практик. А сел бы он в тюрьму?

Читатель. Исходя из кейса Аннана, если бы был родственником Михалкова, то нет. А если Проханова — то вполне…

Практик. Важное уточнение, которое и отличает ситуацию, приведенную в «Лестнице в небо», от этой. Буш-младший уволить Кофи Аннана не смог, но это не значит, что такой вариант был в принципе невозможен. А вот посадить и его, и его сына в любом случае не вышло бы. Так и тут, уволить родственника Михалкова можно (как и родственника Проханова), а вот посадить… Номенклатура намертво связана с управлением, аристократия — с Властью. Представителя аристократии можно уволить со службы, но нельзя вычеркнуть из Власти. Разве что он сам очень попросит.

Читатель. Я уже столько об этом слышу, вы это много раз объясняли… А можно еще раз и максимально четко?!

Теоретик. Ну мы же без примеров не можем… Несколько лет назад, когда появился красивый документальный фильм про «Крым наш!», я своими глазами (и ушами) видел и слышал в этом фильме короткую реплику Путина о том, как в самый разгар переброски «вежливых зеленых человечков» и техники на полуостров ему доложили, что караван военных кораблей разворачивается. И президент говорил: «Звоню Шойгу, спрашиваю, кто позволил развернуть корабли? Шойгу что-то мял про ситуацию и сложности. Отчитываю Шойгу и снова перенаправляю корабли на Крым».

Так вот, сейчас этого эпизода в фильме нет. Но я отчетливо помню, что он был, и помню, как тогда это меня дико удивило и ошеломило. Я понял, что во власти существуют группировки, которые способны что-то делать в нарушение прямых приказов Верховного главнокомандующего, и что со всеми любимым Кужугетовичем не так-то все просто. А сейчас (и скорее всего уже тогда, 8–9 лет назад) этот эпизод из фильма убрали. Так-то вот. А вы говорите: Путин — самодержец, властные элиты… Да там такой клубок, почище серпентария.

Михаил Хазин на своем сайте эту ситуацию описал и получил в комментариях такой текст:

Я знаю, как у нас проходят выборы. Это совершенно не означает, что это норма. И пост был о том, что Путин рассказал, как министр обороны во время боевых действий не выполнил приказ главнокомандующего, а вы говорите, что это народ у нас такой, а Путин тут ни при чем. Кто из нас наивен? Народ у нас тот же, что и сто, и триста лет назад. Что бы было с генералом при Сталине, если бы он наплевал на прямой приказ главнокомандующего? А у нас, по словам Михаила Леонидовича, то губеры не исполняют указы Президента, то финансовый блок правительства, то весь кабинет правительства, игнорируя майские указы, и т. д. А виноват народ. А Путин тут ни при чем. Так вот, нерадивых работников руководитель увольняет, а не пересаживает с места на место. И если он не умеет организовать работу подчиненных, то увольняют руководителя. И незачем ссылаться на нескольких воров, которые воруют на глазах разгильдяев из охраны. Это тоже элемент того бардака, который творится в стране.

Действительно, кто у нас наивен? Путин явно имеет сложные отношения с «Семейной» группой, к которой принадлежал Шойгу (на тот момент, по крайней мере), настолько сложные, что формальный глава этой группы Юмашев открыто пишет про него достаточно спорные тексты. И уволить Шойгу так просто он не может, потому что ответ, очевидно, последует достаточно жесткий (подробностей мы не знаем, но трудно поверить, что их также не знают Путин и Волошин, нынешний глава «либеральной» группы). Президент может либо медленно и долго готовить смену, либо же перевербовать Шойгу. И поэтому Хазин ответил так:

Простите, но это детский сад! Сталин получил реальную возможность увольнять по своему разумению только году к 38-му. И то далеко не всех, кого нужно было уволить, он уволил. И чудом проскочил 1936–1938 гг., когда ему устроили «большой террор», конечной жертвой которого он должен был стать. И еще. Я руководил коллективами и точно знаю, что уволить за ошибку (или даже глупость) человека, на котором еще много чего висит, можно только после того, как вы придумаете, кем его заменить во всех этих работах. А это далеко не быстрый и не легкий процесс. И поэтому у любого начальника есть «красные линии», пересечение которых означает немедленное увольнение. Но они могут быть достаточно далеко от обычных ляпов и ошибок. Шойгу в описанной истории был не единственным, кто хотел отступить. Некоторые были наказаны, некоторых учили, некоторые просто остались на своих местах. И в этом я Путина учить не буду, он сильно лучше меня знал, что делал. Это, на самом деле, признак непрофессионализма — объяснять руководителю, что он должен делать, не зная всех деталей и тонкостей.

Практик. Добавлю к этому комментарию еще одно обстоятельство. Есть люди «свои» (то есть члены своей властной группировки), их обычно учат и воспитывают. Для них «красные линии» достаточно далеко. Есть так называемые беспартийные спецы — профессионалы, но вне властных группировок (или представители группировок, выбывших из Власти), и их можно безнаказанно увольнять.

А есть представители альтернативных властных группировок, даже члены элиты. Их вообще уволить нельзя. Посмотрите на Набиуллину или Силуанова. Уж тут количество даже не ляпов — откровенных преступлений — выше крыши. Или руководители многих банков. Почему их не трогают? Да потому, что они вписаны в некоторые общие задачи, во-первых, и представляют альтернативные властные группировки, во-вторых. Их просто так уволить нельзя, ведь это значит полностью нарушить элитный консенсус и начать войну, со всеми вытекающими. В том числе с возвратом пресловутых 1990-х. Представьте, что Волошин вывалил бы несколько сотен миллионов долларов на раскачивание ситуации в Хабаровске в период увольнения Фургала?

Читатель. Но тут же возникает встречный вопрос: а Волошин что, не понимает, что рано или поздно его команде придет конец? Почему не идет ва-банк, ведь ресурсов у него все меньше и меньше? А почему не идут ва-банк либералы, под которыми уже (почти) горит земля?

Теоретик. Тут тоже все более или менее понятно. Они все люди богатые, и их по большому счету проблемы массовки волнуют мало. И они — не аристократы, они — элита ситуативная, они — «за деньги». Наши либералы для них — это как массовка «майдана» для его организаторов. Нужно будет — они их радостно расстреляют и сделают очередную «небесную сотню».

Главная их проблема — полное отсутствие концепции и людей. Народ не пойдет на улицы под лозунгом: «Дайте Тане-Вале дальше воровать!» или «Дайте Чубайсу дальше приватизировать!», народ не пойдет за тем же Волошиным или Чубайсом, Навальным[229] или Гозманом. А слова «либерализм» и «демократия» в России уже стали ругательными. Они могут держаться за часть власти, которую получили в 1991-м (ну, точнее, в 1993-м), но взять ее полностью уже не могут. Путин им ее не дает. И главная их цель — продержаться как можно дольше, поскольку каждый день, каждая минута — это большие деньги, которые они уносят в свои закрома.

Практик. Читатель, помните, что вы сами говорили про Рузвельта?

Читатель. Помню, конечно, он не про деньги, он про Власть.

Теоретик. Вот именно. И поэтому есть вопрос, смогут ли они эти свои закрома сохранить (который, впрочем, после 24 февраля 2022 года, скорее всего, уже решен). Есть вопрос, как именно они за власть держатся, кого и как вербуют и держат в сторонниках. Которые, разумеется, есть, что видно по активности «пятой колонны» в России после начала спецоперации на Украине. Но это все-таки тактика, а у нас книга про науку и про стратегию. Так вот, стратегию я выше и описал. С точки зрения Путина она (на сегодня) очевидна, и даже обычным людям понятно, что терпеть либералов до поры было выгоднее, чем рубить. То есть издержки для второго варианта были сильно выше. Фокус в том, что ситуация быстро меняется и, похоже, издержки второго сценария становятся ниже издержек первого. И именно так, судя по всему, думает народ.

Читатель. Да, теперь понятнее.

Теоретик. А чтобы стало еще понятнее, вернемся к теме взаимодействия элиты (аристократии) и народа. Существует избитая истина, что выборы («демократия») нужны для того, чтобы налогоплательщики могли делегировать право распоряжаться своими деньгами для решения общегосударственных проблем. Эта идея вбивалась в головы многие десятилетия, если не сотни лет, но мы с вами после прочтения 3/4 книги (считая и «Лестницу в небо») понимаем, что с точки зрения той концепции Власти, которая здесь изложена, она не имеет никакого отношения к реальности. Дело все в том, что Власть — это система конкуренции и взаимодействия малых организованных групп, властных группировок, которые никому ничего не должны. И по этой причине считать, что они будут исходить в своей жизнедеятельности из интересов и желаний каких-то там избирателей, народа, — достаточно наивно.

Читатель. То есть по большому счету получается, что я не налог плачу, а отдаю дань? Как русские князья крымскому (а до того золотоордынскому) хану? Или и того хуже: я плачу репарации за то, что меня угораздило родиться на территории, которую некая «банда» считает своей? Во всяком случае, с точки зрения обывателя любая властная группировка и есть банда!

Теоретик. Прежде всего нужно отдавать себе отчет в том, что взгляд обывателя не имеет никакого отношения к реальности. В частности, повторю еще раз, вопреки этому взгляду властные группировки никому ничего не должны, что хорошо видно на примере России 1990-х. Да и сейчас в Западной Европе и в США начинается нечто подобное, причем у них все будет куда хуже, поскольку позиция, с которой они начинают падение (с точки зрения уровня жизни), куда выше, чем была тогда у нас, а нижняя граница опустится сильнее, поскольку их консервативные ценности более размыты.

Читатель. Как же тогда жить рядовому обывателю? И почему у нас тогда не рабовладельческий строй, он же куда удобнее для любой банды?

Практик. Ответ очень простой и чуть выше он уже приведен. Фокус в том, что властные группировки находятся в состоянии постоянной конкуренции! Как внутри любого государства, так и с аналогичными группировками вне его. И если не соблюдать некие «нормы общежития» внутри той территории, которую контролирует группировка (группировки), то можно очень быстро конкуренцию проиграть, выпав из Власти навсегда. И это уже для «людей Власти» тотальная катастрофа.

Теоретик. Если речь идет о государстве, то нужна экономика, развитие научно-технического прогресса (хотя бы создание нового оружия), нужен патриотизм населения (какой патриотизм у рабов?), соответственно, нужно образование и некий уровень жизни. То есть все властные группировки, ориентированные на собственное государство (а как мы знаем на примере троцкистов и/или либералов, вовсе не все в нашей стране, скажем, желают ей процветания), просто обязаны что-то делать для народа. В своих же интересах. И мы снова возвращаемся к одному из вопросов первой книги: а мнение народа-то им важно? Или проще тупо всем объяснять, кто что будет делать?

А тут вступает в силу другая конкуренция, внутренняя. Поддержка народа — сильнейший фактор для любой властной группировки. Если тебя не поддерживают, а твоего конкурента — да, то у тебя практически нет никаких шансов на победу. Типичный пример — история с «Семейной» властной группировкой, которая пошла на некоторые ограничения своей самовластности (призвав Путина), поскольку поняла, что может потерять вообще все.

Сформулируем это как отдельный тезис: властные группировки заинтересованы в поддержке (части) общества, но принимают эту поддержку только на своих условиях. Любое мнение общества, выросшее внутри него, рассматривается как деятельность конкурентных групп и в лучшем случае игнорируется. А в худшем — тех, кто его высказывает, ждут серьезные проблемы. Если, конечно, эти лица в реальности не представляют другие властные группировки, которые могут их защитить.

Практик. Но, обращаю внимание, привлекать отдельные группы населения под свои знамена можно и нужно!

Теоретик. Соответственно, властные группировки создают у себя службы политтехнологов, которые формируют соответствующие модели и предлагают их обществу. Чем умнее и ловчее политтехнологи, тем выше поддержка. И уж коли такая модель публично предъявлена, вся властная группировка должна ей соответствовать, иначе будут неприятности — конкуренты неминуемо эту ситуацию вскроют. К слову, претензии к Навальному не в том, что он что-то там вскрывает, а в том, что он представляет внешнюю властную группировку. И бьют его именно за это.

И теперь уже можно сформулировать, как в реальности устроена система отношений Власти и общества. Разумеется, никакого делегирования быть не может в принципе, общество не имеет права вмешиваться в деятельность властных группировок. Но оно может выступать на стороне одних или других. И, как следствие, властные группировки (для повышения своей конкурентной позиции по отношению к другим группировкам) предлагают обществу некие модели, которые члены общества могут принять или не принять. И если большая часть общества ни одну из предлагаемых действующими властными группировками моделей не принимает — в стране начинается серьезный кризис.

Еще раз: общество может только выбрать из тех моделей, которые ему предлагают. Это как в США: либо Республиканская партия, либо Демократическая. Альтернативы нет. Или как у нас: или «Единая Россия», или тайная оппозиция. К слову, проблемы в Западной Европе как раз оттого, что там есть только одна модель и две партии, которые ее олицетворяют, одна — чуть более левая, другая — чуть более правая. А поскольку начинается мощнейший экономический кризис, который в рамках этой модели купировать не получается, он вызывает жестокий социально-политический коллапс. А альтернативных и неконтролируемых США властных группировок в Западной Европе практически нет, они или очень слабы, или сильно маргинализированы.

Практик. И еще несколько слов о нас. Партии в России фиктивные, они никакие действующие властные группировки не представляют. Властные группировки у нас в правительстве и в регионах (частично они есть в региональных парламентах). Беда в том, что сегодня обществу нужно предъявлять новую модель (условно — лево-консервативную), но действующие властные группировки своих политических групп не имеют. В каком-то смысле это результат 1990-х, после которых Администрация президента жестко контролировала политическое поле и олигархов в политику не пускала. Но в результате мы уткнулись в тупик.

«Замороженная» политическая система не в состоянии выдать гражданам устраивающие их модели (поскольку любое отклонение от либерального status quo чиновники, выросшие в парадигме 1990-х, рассматривают как криминал), а те, кто мог бы что-то сделать, даже представляя крайне влиятельные властные группировки, не в состоянии изменить ситуацию (они просто не могут объяснить, кого представляют). На фоне этого идейного вакуума отлично себя чувствуют представители внешних властных группировок (которые в силу своей либеральности отлично находят общий язык с конкретными чиновниками, тем более что у многих из них имущество и капиталы за рубежом).

Иными словами, если мы не хотим взрыва, нам нужно, чтобы реальные властные группировки (которые, например, будут ответственны за антилиберальные чистки госаппарата) получили бы возможность публично предъявлять свои политические модели. Другими словами, нам нужны патриотические партии, патриотические в том смысле, что они должны быть частью патриотических властных группировок. Поскольку патриотические слова от лидеров ЕР никому из действующих властных группировок не интересны.

В общем, нам категорически нужно достаточно быстро сформировать систему общественно-политического обеспечения наших национальных властных группировок. Поскольку без них невозможно ни публично сформулировать идеологию страны, ни донести ее до широких масс.

Теоретик. Нашей стране повезло, у нас есть национальная элита. Да, ей можно предъявить много претензий (главная из которых — толерантность к компрадорам), но она уже есть. А вот, скажем, на Украине или в Грузии она не сложилась. И это всегда трагедия для страны, которая может закончиться ее разрушением. Но мы тут помочь не можем, свои мозги в чужие головы не вставишь.

В заключение этой главы я повторю ее главный тезис: как только человек начинает говорить о том, что люди во Власти хотят только денег и, получив хоть какую-то возможность, начинают откровенно воровать и больше ни о чем не думают, — можно сделать вывод, что он гарантированно «человеком Власти» не является и ничего в ней не понимает. Соответственно, слушать их рассуждения о Власти не имеет никакого смысла, ведь это все равно, что слушать лекции о вождении автомобиля от тех, кто никогда не сидел за рулем, или слушать о сложностях семейной жизни от закоренелой девственницы.

И на этом мы переходим к следующей главе, которая предваряет два новых кейса и описывает развитие властных группировок в США после правления Рузвельта.

ГЛАВА 6

АМЕРИКА ПОСЛЕ РУЗВЕЛЬТА

Я пришел в Белый дом не для того, чтобы строить сортиры в Пеории! [230]

Ричард Никсон

Поражение — еще не конец. Конец — когда ты сдался!

Ричард Никсон, 1969 год

Теоретик. Летом 1968 года[231] социально-политическая ситуация в США была близка к той, которую верные марксисты-ленинцы называют «революционной».

Верхи (в лице правящей Демократической партии) расписались в полном нежелании управлять страной — не только по-старому, но и в принципе. 31 марта 1968 года действующий президент Линдон Джонсон отказался идти на следующий срок (причины — война во Вьетнаме и Маккарти[232]). Наиболее популярный кандидат от демократов Роберт Кеннеди был убит 5 июня — точно так же, как и его брат-президент, неким преступником-одиночкой[233]. Популярный на Юге (который в те годы был вотчиной Ку-клукс-клана) губернатор Алабамы Джордж Уоллес разошелся с демократами по вопросам расовой политики[234] и выдвинул свою кандидатуру от свежесозданной Независимой партии[235]. В результате основным кандидатом от Демократической партии стал лишенный всяческой харизмы, но удобный для всех Хьюберт Хамфри, занимавший при Джонсоне должность вице-президента.

Причины подобного разброда заключались в многочисленных проблемах, атаковавших американский истеблишмент буквально со всех сторон. Развязанная в рамках борьбы с «коммунистической угрозой» война во Вьетнаме с каждым годом становилась все безнадежнее и делала правительство все менее популярным. Джонсон обещал простым американцам «великое общество», где благосостояние и безопасность будут гарантированы каждому, а вместо этого все больше скатывался к политике «пушек вместо масла». Массовые протесты — главным образом студентов (против войны) и темнокожих (за равные права) — сотрясали все большее число американских городов; попытки силового подавления[236] только ухудшали ситуацию.

Убийство 4 апреля 1968 года одного из лидеров «черного движения» Мартина Лютера Кинга привело к бунтам в 110 городах; Конгрессу пришлось ускорить принятие Закона о гражданских правах, формально уравнявшего американцев с разным цветом кожи (подписан и апреля 1968 года). Однако продолжавшаяся война оставалась «красной тряпкой» для всех бунтарей, и национальный съезд Демократической партии[237] в августе 1968-го стал ареной грандиозных столкновений протестующих с полицией (свыше 10 тысяч участников с каждой стороны). Демократическая партия в лице президента Джонсона лишалась поддержки своего основного электората — прогрессивно настроенных американцев.

В довершение всех бед национальная экономика, еще недавно казавшаяся незыблемой, продемонстрировала первые признаки надвигающегося кризиса[238] — финансировавшиеся с помощью кредитной эмиссии военные расходы начали потихоньку раскручивать спираль инфляции. После 10 лет стабильных цен, когда инфляция не превышала 1–2 %, в 1967 и 1968 годах она составила уже 3,5 и 3,6 % соответственно.

Читатель. Ну так в чем проблема? Просто закончили бы воевать во Вьетнаме — и жили бы себе припеваючи!

Теоретик. Кто говорит «просто закончить воевать», никогда не пробовал просто закончить воевать[239]. Вьетнамская война была развязана США на основе консенсуса всей национальной элиты, сплотившейся вокруг идеи противостояния «коммунистической угрозе», то есть вокруг защиты господствующего положения США на мировой арене. Одностороннее (без каких-либо уступок противостоящей стороне) прекращение войны означало крах всей внешней политики США — мало кто захотел бы выбрать «капиталистический путь развития» после такого афронта. Правящая элита США 1960-х твердо стояла на позициях своего недавнего лидера Франклина Рузвельта и мыслила себя в качестве рыцарей, защищающих цивилизацию от варварства. Вот как комментировал свои действия тогдашний президент США Линдон Джонсон:[240]

Мысль о потере «Великого общества» была ужасна… Но не так ужасна, как мысль об ответственности за проигрыш Америки коммунистам. Ничего хуже и быть не может [Стоун, Кузник, 2015, с. 484].

Новый президент США, кем бы он ни был, мог закончить войну только победой; но в 1968 году в возможность такой победы не верили даже самые прожженные «ястребы». Неудивительно, что в президентскую гонку демократические кандидаты вступали скорее по «долгу службы», чем для реализации амбициозных планов[241].

Однако не прошло и пяти лет, как невозможное стало реальностью. 27 января 1973 года было подписано Парижское мирное соглашение, и американские войска покинули Вьетнам на почетных условиях. К этому моменту США установили взаимовыгодные отношения с Китаем[242] и, разыграв «китайскую карту», договорились с СССР об относительно мирном существовании[243]. Уход из Вьетнама стал в глазах американцев не капитуляцией, а торжеством новой (мирной) внешней политики — так называемой разрядки. Противостояние с мировым коммунизмом было перенесено в экономическую сферу, США сохранили статус «державы № 1», протесты внутри США сошли на нет. Не правда ли, демократы даже и мечтать не могли о том, что сделал за эти годы избранный в 1968-м президент-республиканец?

В награду за это невероятное по всем меркам достижение президент США Ричард Никсон был обвинен в многочисленных преступлениях, подвергнут судебному преследованию и уже в августе 1974 года вынужденно подал в отставку. За всю историю США это был единственный случай, когда действующего президента удалось сместить с должности силами Конгресса и Сената[244]. Что же такого натворил Ричард Никсон, что против него в буквальном смысле ополчилась вся американская правящая элита?!

Читатель. Может быть, ему просто не повезло? Попался с поличным, нарушая закон?!

Теоретик. Попался с поличным — на лжи под присягой — другой президент, небезызвестный Билл Клинтон. Но правящая элита оказалась к нему куда благосклоннее — 55 голосами Сената против 45 он был признан невиновным; впрочем, даже если бы счет был обратным — 45 против 55 — Клинтон остался бы президентом, поскольку для завершения импичмента требуется квалифицированное большинство в 2/3 голосов.

Так вот, в 1974 году Сенат был, конечно, демократическим, но с раскладом 54 демократа против 44 республиканцев при 2 независимых. Если бы Никсона поддержала — как в 2020-м Трампа — его собственная партия, импичмент не смог бы состояться, 44 голосов вполне хватило бы для признания президента невиновным. Поэтому мы и пишем — вся американская элита; Никсона в конечном счете сдали республиканцы.

Читатель. Интересно! А за что они его так?

Теоретик. Официальную версию вы сами только что процитировали — нарушил закон. Лидеры Республиканской партии не могли допустить, чтобы их партию воспринимали как партию Никсона, и ради сохранения шансов на следующих выборах убедили его подать в отставку. Вот только похожие соображения нисколько не убедили ни демократов 1999 года, ни республиканцев 2020-го[245]. А значит, мы вправе заподозрить какие-то более глубокие и — коль скоро наша книга посвящена вопросам Власти — более реальные мотивы, заставившие республиканцев выступить единым фронтом со своими закадычными врагами-демократами.

Но что же это были за мотивы?!

Читатель. У вас в заголовке про какую-то экономическую политику написано, да только про эту политику я ничего не слышал. Будь там что-то серьезное — уж наверняка изучали бы в школах, как «Новый курс» и «Великий перелом». Значит, ерунда была какая-то, а не политика; вряд ли из-за нее американская элита так всполошилась.

Практик. Насчет школы это вы верно подметили! Ну-ка, сообразите, чем Новая экономическая политика Никсона отличается от «Нового курса» Рузвельта?

Читатель. Да я даже не знаю, какая у него была политика!

Практик. А чтобы ответить на этот вопрос, и не надо знать, какая там была политика. Достаточно знать, что Никсона отправили в отставку, а Рузвельта избирали в президенты четыре раза!

Читатель. Историю пишут про победителей, что ли?

Теоретик. Совершенно верно! Известная нам история — она ведь не про то, что происходило на самом деле, а про то, что правящей элите выгодно рассказывать будущим поколениям. Если «политической формулой» элиты является рассказ о демократах, которые заботятся о народе, и о республиканцах, которые сокращают социальные расходы в угоду крупному бизнесу, то историки будут превозносить достижения демократических президентов и разоблачать продажную сущность республиканских. Так что нет ничего удивительного в том, что «Новый курс» известен любому школьнику, а про Новую экономическую политику Никсона не помнят даже некоторые историки. А между тем экономическая политика у Никсона была, и — судя по реакции американской элиты — еще какая!

Читатель. Вы меня в очередной раз заинтриговали! Так что же Никсон сделал с экономикой?

Теоретик. Это хороший вопрос, но недостаточно хороший. Ведь, согласитесь, о том, что Никсон вообще что-то сделал с экономикой, мы узнали лишь потому, что правящая элита очень нервно отреагировала на это «что-то». Следовательно, смотреть на действия Никсона нужно не нашими с вами глазами, а глазами представителей тогдашней американской элиты. Что немедленно ставит перед нами следующий вопрос: а кто же персонально входил в американскую правящую элиту в конце 1960-х — начале 1970-х?

Читатель. Ну так понятно кто, вы это еще в главе про Рузвельта отлично расписали. Миллиардеры, все эти Морганы, Рокфеллеры, Дюпоны и лично товарищ Барух!

Теоретик. Ну, разумеется, всем нам еще со школы известно, что Америкой правят богачи. Известный публицист Ландберг так и назвал свою книгу 1968 года — «Богачи и сверхбогачи». Вот только если поискать там список самых богатых людей Америки, то можно с удивлением обнаружить, что — в книге про этих самых сверхбогачей! — такого списка нет. А есть только списки «новых богатых» (в которых присутствует Джозеф Кеннеди, но нет ни Морганов, ни Рокфеллеров, ни Дюпонов) и список «владельцев наследственных состояний», у которых в примечаниях частенько стоит «умер в 1960 году», «умер в 1963 году», а в роде занятий — «рантье». Что же случилось с акулами американского капитализма, в 1920-х менявших президентов как перчатки, а в 1930-х приведших к власти Франклина Рузвельта? Поскольку правильный ответ на этот вопрос позволяет лучше понять эволюцию всей американской элиты, уделим несколько последующих страниц историям знаменитых американских семей начала XX века.

Начнем с Бернарда Баруха, единственного из богачей, сделавших ставку на Рузвельта, который сумел сохранить с ним дружеские отношения[246]. В годы Второй мировой войны Барух (которому на тот момент исполнилось 70 лет) считался одним из самых влиятельных людей в Вашингтоне, занимая при этом должность советника в Управлении военной мобилизации[247]. В 1943 году Рузвельт предлагал Баруху должность руководителя Военно-производственной комиссии[248], однако тот отказался, сославшись на слабое здоровье. В 1945-м, после смерти Рузвельта, и особенно после окончания войны, он утратил большую часть своего влияния — его опыт военного администрирования больше не был востребован, а новый президент Трумэн предпочитал иметь дело с собственными кадрами. Последней официальной должностью Баруха стала работа в Комиссии ООН по атомной энергетике, после чего он окончательно перебрался на свои знаменитые скамейки в парках[249]. В избирательной кампании 1948 года Барух поддержал уже не демократа Трумэна, а республиканца Дьюи, что ясно свидетельствовало об утрате влияния в правящей партии. В биографии Шварцера[250] глава об этом периоде жизни Баруха называется «Государственный непрошенный советчик»; именно таким оказался статус «самого влиятельного человека в Вашингтоне» к концу жизни[251].

Не получилось у Баруха и передать свое влияние по наследству. Его сын, Бернард Барух-младший (родившийся в 1902 году) посвятил взрослую часть жизни карьере в военно-морском флоте (работая над разнообразными средствами визуальной разведки), вышел в отставку в 1962 году и дожил до 90 лет, ничем не отметившись в публичной американской жизни. К моменту, когда Барух-старший мог (но не особо хотел) пристроить сына в коридоры власти, Барух-младший был уже сформировавшимся взрослым человеком, владевшим местом на Нью-Йоркской фондовой бирже и имевшим собственные планы на будущее. Таким образом, к концу 1960-х ни сам Барух (умерший в 1965 году глубоким стариком), ни его семья уже не входили в «первую линию» американской правящей элиты. До конца жизни Барух так и остался «одиноким волком», подтвердив справедливость замечания Маяковского: «Единица — вздор, единица — ноль».

Читатель. А что же Дюпоны? Их ведь было целых три брата, не считая многочисленных родственников, к тому же производство пороха — золотое дно в годы войны! Уж они-то не упустили свой шанс, когда демократы в конце концов потеряли президентское кресло?

Теоретик. К 1952 году, когда впервые за 20 лет президентом США стал республиканский[252] кандидат Дуайт Эйзенхауэр, братья Дюпоны остались вдвоем. Бессменный секретарь Пьера Джон Раскоб умер в 1950-м, Ламмот (самый младший из двоюродных братьев Дюпонов) — в 1952-м. Пьеру Дюпону к этому времени было уже 82 года, а Иренэ — 76. В XXI веке существуют политики[253], способные бороться за высшую власть и в столь преклонном возрасте, но в прошлом столетии это было практически невозможно. И на первый взгляд не особенно нужно: за полвека активной экспансии империя Дюпонов[254] обзавелась многочисленными сторонниками в Вашингтоне:

Администрации Трумэна и Эйзенхауэра буквально кишели бывшими подручными и партнерами Дюпонов. Том Кларк, бывший техасский лоббист Ethyl Gasoline… в мае 1945 года был назначен генеральным прокурором. Дин Ачесон, работавший на Дюпонов в качестве юриста, стал госсекретарем в администрации Трумэна… Чарльз Уилсон, организовавший закупку шин для General Motors у подконтрольной Дюпонам U.S. Rubber, стал у Эйзенхауэра министром обороны, а директором ЦРУ — Аллен Даллес, доверенное лицо Дюпонов с 1920-х годов, побывавший президентом компании United Fruit, частично принадлежавшей Дюпонам [Landes, 2007].

Однако во Власти, как и в Зазеркалье, даже для сохранения достигнутых позиций нужно бежать со всех ног. Уже в 1948 году над семейством Дюпонов появилось первое облачко: 20 декабря Ламмот получил повестку для дачи показаний в Grand Jury[255] по вопросу о нарушениях антимонопольного законодательства. Так начался знаменитый (и, конечно же, давно забытый) процесс Дюпонов, продлившийся до 1965 года и фактически уничтоживший богатейшую американскую экономическую империю.

Читатель. А как же дюпоновский генеральный прокурор? Или его к тому времени уже сняли?

Теоретик. Том Кларк ушел с поста генерального прокурора только в 1949 году, и его действия еще раз иллюстрируют давно известное всем правило: человек, работавший с какой-то группировкой, и вассал этой группировки — совсем не одно и то же. Антимонопольное расследование по Дюпонам начал именно Том Кларк:

Реакция в Уилмингтоне[256] была смесью шока и опасений: шока от того, что иск был подан Кларком, бывшим лоббистом Дюпонов, которого считали верным сторонником компании; и подозрений, что за этим шагом стояли интересы Морганов к G.M. и Трумэна — к поиску козла отпущения среди корпораций, для смягчения своего антирабочего имиджа[257] [Landes, 2007].

Однако истинные причины начала процесса выходили за рамки интересов отдельных лиц и даже целых компаний:

Желание Дюпонов сохранить единоличный контроль над крупнейшей мировой корпорацией[258] вошло в противоречие с общей идеей, популярной в околоправительственных кругах, — о необходимости перехода к распределенному контролю за крупными корпорациями, чтобы предотвратить «эффект домино», когда проблемы одного владельца становятся проблемами целой отрасли. Эта политика соответствовала интересам Рузвельта и Рокфеллеров и была поддержана Конгрессом в его Дополнении 1950 года к Антимонопольному закону Клейтона, запретившем монополизм отдельных групп [Landes, 2007].

Дальнейшие события показали всю эфемерность дюпоновского влияния в коридорах власти. Несмотря на то что суд штата Иллинойс, в юрисдикции которого находилось дело, благоволил Дюпонам и несколько раз принимал решения в их пользу[259], в процесс вмешался Верховный суд США и в октябре 1959 года[260] принял окончательное решение: DuPont de Nemours and Company должна продать акции General Motors.

Через два месяца Дюпоны передали контроль над компанией в руки представителей правящей элиты:

7 декабря [1959] Дональдсон Браун, Уолтер Карпентер, Генри Б. Дюпон и Ламмот Дюпон Коуленд вышли из правления GM. Интересно отметить, чьи люди пришли им на смену в финансовом и бонусном комитетах: Ллойд Брейс, член правления Фонда Рокфеллера, директор AT amp;T, Gilette и John Hancock Mutual Life… и генерал Люциус Клэй[261]… Они оба, хотя и были связаны с Морганами, были также близки к Рокфеллерам.

DuPont de Nemours отказался от агентских услуг руководства General Motors по передаче своих акций и передал эту функцию Chemical Bank (совместно контролировавшемуся Рокфеллерами и Морганами), а также уступил право голоса компании отдельным акционерам, то есть членам семьи Дюпон [Landes, 2007].

Читатель. А разве это не перекладывание акций из правого кармана в левый? Что компания DuPont, что члены семьи Дюпон — голоса-то одни и те же?

Теоретик. Вы полагаете, что внутри семьи Дюпон действовала партийная дисциплина? Вот что представляла собой эта семья в 1950 году:

632 Дюпона со всех концов Соединенных Штатов и четырех европейских стран собрались в Новый год, чтобы впервые за полвека увидеть всю семью вместе. Более чем половине из них не нужно было далеко ехать, поскольку они жили неподалеку, в двух дюжинах поместий Дюпонов, разбросанных по холмам в окрестностях Уилмингтона… Многие из присутствующих даже не слышали друг о друге [Landes, 2007].

Управлять такой оравой родственников было, пожалуй, даже сложнее, чем выбирать собственного президента США. К тому же по решению суда в течение следующих 10 лет[262] Дюпоны должны были полностью избавиться от своих акций в General Motors. В обмен на это представителям менеджмента Дюпонов была открыта дорога в мир совместного управления[263]:

С началом серьезного выхода Дюпонов из General Motors в 1963 году президент DuPont de Nemours and Company Кроуфорд Гринуолт[264] вошел в совет директоров Morgan Guaranty; это был первый случай, когда кто-то от Дюпонов вошел в правление ведущего банка Морганов [Landes, 2007].

Таким образом, к 1963 году Дюпоны лишились монопольного контроля над корпорацией, вошедшей в мировую историю фразой «Что хорошо для General Motors — то хорошо для Америки». Начиная с этого момента история семьи Дюпон потихоньку расходится с историей принадлежавших ей компаний. Настойчиво проводимая реальной американской властью политика диверсификации владения крупными компаниями привела к тому, что большинство Дюпонов предпочли роль рантье, оставив управление бизнесом наемным менеджерам. Последний из «старых» Дюпонов, Иренэ, умер в том же 1963 году. К 1974 году лишь четверо Дюпонов занимали официальные должности в подконтрольных семье компаниях, а их участие в политической жизни Америки ограничивалось периодическими пожертвованиями в избирательные фонды Республиканской партии. Таким образом, к началу 1970-х семейство Дюпонов (невзирая на свое громадное богатство и чрезвычайную многочисленность) полностью утратило былое политическое влияние. Не то что претворять в жизнь, но даже придумывать серьезные решения национального масштаба (такие, как отставка Никсона) у Дюпонов было попросту некому.

Читатель. Надо же, из шестисот родственников Дюпоны не сумели выбрать подходящего наследника! А как с этой проблемой справлялись другие сверхбогачи?

Теоретик. А вот сейчас и посмотрим. Начнем с самого простого случая — с империи Форда. К концу Второй мировой войны перспективы этой крупнейшей компании представлялись весьма мрачными. В мае 1943 года от рака желудка умер единственный сын основателя компании, Эдсел Форд, которому Форд-старший теоретически мог бы передать бразды правления. Теоретически — потому что на деле Генри Форд не доверял сыну и не считал его достойным управлять своей компанией. К 1944 году Генри перенес уже три удара[265], но все еще настаивал на непосредственном управлении компанией. Будучи человеком параноидального склада характера[266], он ограничил круг доверенных лиц единственным любимчиком — Гарри Беннеттом, начальником службы безопасности[267] компании. Беннетт управлял целой армией из тысячи безопасников, регулярно практиковался в стрельбе из револьвера (в том числе и поверх голов сотрудников), но совершенно не разбирался в организации бизнеса. В результате управление компанией велось далеко не лучшим образом:

«Можете себе представить, — рассказывал Генри II[268] в одном интервью, — в одном отделе они оценивали свои затраты, взвешивая пачки счетов на весах!» Производство планировало выпуск одного объема продукции, маркетинг ориентировался на другой, а снабженцы закупали комплектующие под третий. Выпуская треть обычного объема, компания по-прежнему держала в штате две трети сотрудников [Nevins, Hill, 1963, р. 255].

Неудивительно, что Ford Motors несла убытки по 10 млн тогдашних долларов в месяц[269]. Однако особое расположение Генри Форда позволяло Беннетту игнорировать все возникающие проблемы. В критических ситуациях ему было достаточно сослаться на мнение верховного босса:

«Когда решался какой-нибудь важный вопрос, — вспоминал Генри II, — Беннетт садился в машину и исчезал на пару часов. Потом он возвращался со словами: "Я встретился с мистером Фордом, и он желает, чтобы мы сделали вот так". Я спросил у деда и выяснил, что во многих случаях Беннетт у него так и не появлялся» [Nevins, Hill, 1963, р. 256].

После смерти Эдсела Беннетт еще сильнее упрочил свое положение, убедив Генри Форда изменить завещание. В отсутствие остальных членов семьи Генри подписал дополнение, по которому управление компанией после его смерти сроком на 10 лет переходило к некоему попечительскому совету, большинство в котором составляли выдвиженцы Беннетта. Таким образом, одна из крупнейших компаний Америки, да еще в условиях военного времени[270], могла в любой момент оказаться в руках случайного человека.

Читатель. Но ведь этого не случилось? Наследники Форда по-прежнему упоминаются в новостях, да и компания до сих пор не обанкротилась…

Теоретик. Более того, контроль над Ford Motors был передан фактически по наследству уже упоминавшемуся Генри Форду II, руководившему компанией с 1945 по 1980 год. Но то, каким образом это было сделано, заслуживает самого подробного рассмотрения. Как мы уже знаем, дополнение к завещанию, делавшее Беннетта главой компании на следующие 10 лет, было секретным — а следовательно, уволившийся в запас в июле 1943 года лейтенант флота[271] Генри Форд не мог знать, с какими трудностями ему придется столкнуться в следующие два года. Однако он был полон решимости[272] разобраться в делах компании, еще недавно возглавляемой его покойным отцом, и внести свой вклад в семейное дело Фордов.

Этими качествами[273] молодой Генри привлек внимание действующего директора компании, Чарльза Соренсена, работавшего на предприятиях Форда уже 38 лет[274]. К описываемому периоду Соренсен (как и многие другие не связанные с Беннеттом работники) потерял всякое влияние на старого Форда и подыскивал нового человека, который мог бы составить конкуренцию Беннетту. На это у него были самые серьезные основания:

Друг Соренсена из Администрации цен позвонил ему и сообщил, что Рузвельт принял окончательное решение: Генри Форд должен быть убран с поста президента третьего по величине оборонного подрядчика. Рузвельт планировал назначить вместо него своего доверенного человека [Baime, 2014, р. 536].

Вернувшись в компанию, Генри Форд-младший был сразу же избран в совет директоров (все-таки он являлся одним из немногих Фордов) и приступил к ознакомлению с делами компании, ближе познакомившись с Соренсеном. В течение следующих месяцев действующий директор убедился в серьезности намерений Генри, а также в его критическом отношении к мистеру Беннетту. После этого пришла пора действовать:

В лице Генри Соренсен провел свой последний бой. Он запланировал взять его в Вашингтон, Нью-Йорк и куда потребуется, чтобы познакомить с правящей элитой правительства, финансов и промышленности. В Нью-Йорке Соренсен представил нового Генри Форда главам крупнейших банков. Затем пара вылетела в Нью-Йорк, где Генри II смог пожать руки генералу Арнольду[275] и генералу Джорджу Маршаллу, самому высокопоставленному военному Америки… Генри II покинул Вашингтон воодушевленным и полным сил: он стал своим среди национальной элиты [Baime, 2014, р. 536–538].

Получив такую поддержку, Генри приступил к осуществлению плана, несомненно согласованного и с Соренсеном, и в вашингтонских коридорах власти. Прежде всего он установил нормальные отношения со своим дедом[276], при некоторой помощи директора компании:

Однажды Соренсен ехал с Генри в машине, и тот спросил, как они уживаются с Генри II. «Он прекрасно справляется, — ответил Соренсен. — Я испытываю к нему почти отцовские чувства. Я буду помогать ему во всем, чем только смогу» [Baime, 2014, р. 538].

Но куда весомее были другие слова Соренсена, сказанные Форду без свидетелей:

По его собственным воспоминаниям, он [Соренсен] посоветовал своему боссу незамедлительно сделать Генри II вице-президентом и предупредил, что в Вашингтоне недовольны уходом ключевых работников компании[277] и возникшей в связи с этим неразберихой. Возможно, это произвело какое-то впечатление на Форда, поскольку 15 декабря [1943] Генри II был избран вице-президентом [Nevins, Hill, 1963].

Разумеется, положительная характеристика от Соренсена могла вызвать подозрение — а не стал ли Генри II его человеком? Поэтому Соренсен незамедлительно сделал завершающий ход: в декабре 1943-го он попросился в отставку, и 15 января 1944 года провел свой последний рабочий день в компании. Генри II воспринял эту новость спокойно, ничем не выдав своих симпатий к опальному директору. Беннетт торжествовал — ему казалось, что теперь его власти ничто не угрожает. Но на деле он уже проиграл: у старого Форда появился еще один авторитетный советник, имя которого было «Вашингтон».

Дальнейшее развитие событий показало всю прозорливость Соренсена, выбравшего Генри II на роль будущего руководителя компании. В течение полутора лет молодой Форд терпеливо ждал подходящего момента. Каким-то образом[278] узнав о существовании дополнения к завещанию, Генри II потребовал от Беннетта разъяснений, только когда положение компании стало критическим — после окончания Второй мировой и потери военных заказов. В сентябре 1945-го он отправил к Беннетту своего[279] доверенного человека — Джона Бугаса, который потребовал передать Генри якобы имеющуюся у Беннетта копию дополнения. Беннетт ответил театральным жестом — вытащил какую-то бумагу, сжег ее на полу и сказал: «Пусть забирает пепел»; но этот жест лишь подтвердил существование той самой бумаги.

На последовавшем за этим семейном совете, в котором помимо Генри II приняли участие жена старого Форда Клара и вдова Эдсела Форда Элеонора, было решено[280], что основателю компании пора уйти на покой. Одно дело — просто управлять компанией, постепенно впадая в маразм, но совсем другое — фактически лишать всю семью наследства. 21 сентября на собрании совета директоров компании Генри II был избран новым президентом вместо ушедшего на покой старого Форда.

Практик. Наша книга посвящена теории. Отдельные конкретные истории служат лишь для иллюстрации. Но если мы начинаем разбирать кейсы, то отдельные моменты начинают играть важную роль. Мы, разумеется, не можем знать, что было на том самом совете директоров, и семейная история тому подтверждение, но нельзя не отметить — он должен был быть очень хорошо подготовлен.

Теоретик. И вот тут мы подходим к самому интересному моменту всей этой истории. Что сделал молодой Форд, оказавшись у руля терпящей бедствие компании? Немедленно назначил на руководящие посты свою команду, подобранную за несколько лет работы вицепрезидентом? А вот и нет: в том же сентябре 1945 года Генри II обратился за помощью к серьезному человеку:

Когда Генри Форд, чья мать владела домом рядом с домом Ловетта[281], обратился к нему в поисках подходящего человека для своей компании, Ловетт предложил ему Макнамару[282] [Isaacson, Thomas, 2013].

Генри II не просто принял это предложение, но взял на работу в Ford Motors всех остальных «чудо-парней» из статистической группы ВВС, обеспечивавшей учет и оптимизацию всего авиационного снабжения с 1941 по 1945 год. Группа эта была создана по прямой инициативе Ловетта и являлась его самым большим достижением в годы войны. Теперь его самые верные кадры оказались брошены на новый фронт — спасать идущую ко дну компанию молодого Форда.

Читатель. Больше похоже не на передачу компании по наследству, а на назначение того самого «доверенного лица», о котором говорил Соренсен.

Теоретик. Совершенно верно; но это еще не конец истории. Решив проблему с оперативным управлением компанией, Генри II перешел к выполнению следующей, куда более сложной задачи: превращению Ford Motors в публичную компанию. Официальной причиной для этого стали финансовые проблемы:

Генри Форд II понимал, что, оставаясь частной, его компания проиграет конкуренцию с General Motors. Огромные средства, необходимые для модернизации сборочных линий, можно было получить только путем публичного размещения акций. Единственный вопрос заключался в том, как выйти на биржу, не потеряв контроль над компанией [Isaacson, Thomas, 2013].

Но как мы уже знаем по истории Дюпонов и General Motors, диверсификация владения крупными компаниями была политической линией тогдашних правителей Америки, и Генри II, получивший компанию из их рук, должен был действовать именно в этом направлении. На подготовку почвы среди вкладчиков Ford Foundation потребовалось целых 10 лет, и к 1955 году ситуация наконец созрела. Для акционирования компании были привлечены лучшие специалисты того времени, такие как Джон Макклой[283] и Сидни Вайнберг[284]. Подготовленное ими IPO[285] 1956 года стало крупнейшим за всю предыдущую историю США, сделав Goldman Sachs серьезным игроком на рынке слияний и поглощений, a Ford Motors — в полном соответствии с «политикой партии» — публичной компанией. На этом миссию наследника старого Форда в его компании можно было считать завершенной.

Читатель. Получил компанию из рук правительства, и ему же ее и отдал.

Теоретик. Грубо, но в целом правильно. Как видите, даже успешная передача семейного бизнеса по наследству не всегда является успешной передачей семейного бизнеса по наследству. Посмотрим теперь, как уживались с политикой партии оставшиеся крупные игроки — Морганы и Рокфеллеры.

Читатель. Судя по их совместному участию в делах Дюпонов, они и были той самой партией?

Теоретик. На первый взгляд именно так все и было — не случайно конспирологи всех мастей постоянно говорят о «Ротшильдах и Рокфеллерах», борющихся за мировое господство. Морганы благодаря тесному сотрудничеству с английскими банками заслужили репутацию «американской ветви Ротшильдов» — а следовательно, конспирологическая история США должна представлять собой «борьбу Морганов с Рокфеллерами». Тем интереснее посмотреть, что же происходило с Морганами на самом деле.

Начнем наш короткий рассказ с неожиданного вопроса: а кто, собственно, такие Морганы? Как мы уже знаем из кейса Рузвельта, приведенного ранее, и из «Лестницы в небо», созданная Джоном Пирпонтом Морганом финансовая империя строилась по партнерскому принципу: подчиняя своему влиянию все новые компании, «Морганы» предлагали их бывшим владельцам влиться в число акционеров. В результате влияние наследников Моргана-старшего постепенно размывалось, и к концу 1930-х фактическое руководство группой[286] перешло к крупнейшему на тот момент партнеру Томасу Ламонту. Именно он в начале 1940-х восстанавливал разрушенные Лигой свободы контакты Морганов с правительством США.

Многолетний президент JPMorgan Chase and Company Джон «Джек» Морган-младший умер в 1943 году, передав свое кресло Томасу Ламонту, и с этого момента ни один человек с фамилией «Морган» больше не возглавлял основную компанию «Морганов». Сыновья Джека получили в наследство другие компании группы: Генри Морган[287] вместе с Гарольдом Стенли стал основателем инвестиционного банка Morgan Stanley, а Джуниус Морган III[288] долгое время являлся директором Morgan Guaranty Trust. Однако наиболее интересные события, происходившие с компаниями «Морганов» в 1940–1960 годах, были связаны совсем с другими людьми.

Несмотря на легенды о баснословных богатствах Морганов, послевоенное положение JPMorgan Chase and Company уместно было бы назвать балансированием на грани выживания. Потери, понесенные в годы Великой депрессии, и особенно в результате разделения кредитной деятельности и инвестиционной (после закона Гласса-Стиголла), привели к громадному сокращению активов компании. В 1940 году они составляли всего 39 млн долларов — всего вдвое больше личного состояния одного только Бернарда Баруха. В 1950-е JPMorgan Chase and Company проигрывал кампанию по привлечению вкладчиков практически всем конкурентам, заняв место в третьей десятке национальных банков. В 1953 году Джон Макклой (как президент Chase National Bank) предложил Джорджу Уитни (тогдашнему президенту JPMorgan Chase and Company) объединить оба банка, сохранив Уитни в качестве топ-менеджера. Любопытна реакция «Морганов» на это весьма великодушное предложение:

Когда Уитни обсудил это необычайно щедрое предложение со своими коллегами, то не заметил ликования. Напротив, он столкнулся с непримиримой оппозицией со стороны двух сыновей известных партнеров — Генри П. Дэвисона и Томми С. Ламонта, — которые не желали объединяться с кем бы то ни было, не говоря уже о Chase. Очевидно, они не хотели очернить культуру Морганов [Chernow, 2010].

Не лучше обстояло дело с «Морганами» и в Morgan Stanley:

После вражды с Чарли Морганом сохранилось так много остаточного гнева, что, когда младшему сыну Гарри, Джону, предложили стать партнером, было применено правило антинепотизма. (Оно было принято после того, как один партнер, зять другого известного партнера, оказался алкоголиком.) Теперь Morgan Stanley восстал против Морганов. Таким образом, Джон Адамс Морган, у которого даже был нос-луковица, как у его прадеда, оказался в черном списке. «Гарри Моргану сказали: "У тебя есть Чарли, этого достаточно"», — рассказывал бывший партнер [Chernow, 2010].

Читатель. Я вижу, куда вы клоните! Получается, что «Морганы» — это никакие не Морганы, а целая толпа самых разных партнеров, ничем не лучше акционеров любой другой компании?

Теоретик. Если бы это было так, разве стали бы мы уделять «Морганам» столько внимания? В том-то и дело, что их партнеры не были простыми акционерами (например, простые акционеры не отказываются от слияния с третьим по величине банком США). Дальнейшие события вокруг моргановских компаний говорят сами за себя.

В конце 1950-х казалось, что парад прошел мимо JPMorgan and Company и что название компании приобретет почтенный, но слегка устаревший оттенок, как это было у Ротшильда и Бэринга. Казалось, что банковская династия находится в предельном упадке… Но Генри Клей Александер, сменивший Джорджа Уитни на посту председателя в 1955 году, спас Морганов от благородного забвения [Chernow, 2010].

Как же Александеру удалось воскресить умирающий бизнес Морганов? Старым как мир способом — слиянием с другим, куда более процветающим бизнесом. Для этого Александер выбрал другую «моргановскую» компанию, Guaranty Trust. В 1950-е эта компания (созданная еще в XIX веке крупнейшими американскими магнатами) представляла собой столь же партнерскую организацию, как и JPMorgan Chase and Company (в 1950 году в совет директоров входили 24 человека, включая — сюрприз! — Томаса Ватсона, президента стремительно растущей IBM, и президента компании Coca-Cola), и, обслуживая капиталы крупнейших американских компаний, испытывала обычные внутренние трудности, связанные с диктаторскими замашками первого лица:

В конце концов чудовищное эго Кливленда спровоцировало бунт правления. Когда председатель спросил, кто мог бы заменить его, Кливленд прогремел: «Никто!» Поэтому правление начало переговоры о слиянии с Генри Александером, чтобы избавиться от Кливленда. Последней каплей стал тот факт, что Ford Motor, обеспокоенный тем, как Guaranty распоряжается своим пенсионным фондом, перевел фонд на Morgans [Chernow, 2010].

Как мы уже знаем, компания Ford к этому времени управлялась не столько Фордом, сколько вышедшими из-под крылышка генерала Ловетта «чудо-парнями» во главе с Макнамарой, и недавно была акционирована при непосредственном участии Макклоя. Передача пенсионного фонда в управление JPMorgan Chase and Company означала, что именно эта компания была выбрана реальными хозяевами Америки для осуществления своих долгосрочных планов[289]. Поэтому всем хоть сколько-нибудь осведомленным в политических раскладах директорам Guaranty Trust было понятно, куда дует ветер. В 1957 году, получив от Александера первое предложение о слиянии, партнеры Guaranty Trust настаивали, чтобы объединенная компания называлась Guaranty Morgan. Через год, в 1958 году, они согласились на Morgan Guaranty — несмотря на то, что Guaranty Trust была вчетверо крупнее JPMorgan Chase and Company[290]. Как говорили в те годы знающие люди, Guaranty объединилась не с Морганами, Guaranty объединились с Александером.

Читатель. Да кто же он такой, этот Александер?!

Теоретик. Не правда ли, интересно? Генри Александер начал свою карьеру юристом в известной до сих пор фирме Davis and Polk[291], где познакомился с одним из ведущих ее партнеров Джоном Дэвисом[292]. В ходе работы на Морганов Александер зарекомендовал себя настолько талантливым и преданным работником, что Джек Морган заявил в 1938-м: «Мне нравится этот молодой человек!»; в том же году Александер получил предложение стать партнером JPMorgan. В компании его считали протеже Томаса Ламонта и Джорджа Уитни. Уитни был хорошо знаком с президентом Эйзенхауэром, который даже приглашал его (в марте 1956 года) посоветоваться по важному политическому вопросу: оставлять ли Никсона вице-президентом[293]; однако куда более важную роль в судьбе Александера сыграл другой человек, Рассел Леффингуэлл. Помимо руководства JPMorgan and Company в 19481950 годах, он был первым председателем Совета по международным отношениям[294], передавшим это кресло Макклою, а кроме того — соседом и личным другом небезызвестного Ловетта:

Леффингуэлл опасался скупого, карательного подхода к восстановлению Европы, напоминающего Версаль. Он, в свою очередь, предупредил Ловетта, своего друга и соседа по Локуст-Валли: «Западная Европа движется к катастрофе. Скупые на гроши и глупые на фунты, мы выдаем небольшие займы и гранты, но слишком мало и слишком поздно, сталкиваясь с кризисом то здесь, то там… в то время как мы пренебрегаем конструктивным решением проблемы восстановления Западной Европы в больших масштабах» [Chernow, 2010].

О реальной роли Ловетта в тогдашней политической и экономической жизни США можно догадаться по одному ставшему известным эпизоду. После победы на выборах 1960 года Кеннеди искал подходящего человека на пост министра финансов[295]:

За советом по выбору кабинета он обратился к Роберту Ловетту, тогда работавшему в Brown Brothers Harriman. Ловетт предложил Джона Дж. Макклоя, Дугласа Диллона или Генри Александера на пост министра финансов [Chernow, 2010].

Министром финансов в итоге стал Диллон, так что рекомендация Ловетта не была для Кеннеди пустым звуком; и тот факт, что наравне с Макклоем Ловетт назвал Александера, многое говорит о статусе этого человека в соответствующих кругах — тех самых, что стояли за акционированием Ford[296]. А впрочем, только ли Ford?!

Когда в 1949 году департамент Morgan Trust совершил свою первую покупку обыкновенных акций, это расценили как нечто настолько дерзкое, что Хинтону пришлось позвонить Расселу Леффингуэллу — ну, в отпуск в Лейк-Джордж, штат Нью-Йорк, — чтобы согласовать покупку. После 1950 года изменения в налоговом законодательстве и коллективных переговорах привели к резкому росту пенсионных фондов, и большая часть этих денег потекла в коммерческие банки. После того как General Motors назначила Morgans одним из управляющих своим пенсионным фондом и разрешила инвестировать до 50 % в акции, бизнес начал процветать. «Нас создал фонд General Motors, — сказал Хинтон, — когда мы возглавляли парад, все остальные хотели нас видеть» [Chernow, 2010].

Прямо как в известном анекдоте — «тут-то мне карта и поперла». Заполучив в управление пенсионные фонды таких гигантов, как Ford и General Motors, Morgan Guaranty стремительно наращивала активы и уже к середине 1960-х вернулась в число крупнейших банков США и мира. Вот так чудесно, словно по мановению волшебной палочки, завершилась борьба за выживание некогда знаменитого банкирского дома. Имя Морганов вернуло себе былой вес, но теперь оно принадлежало не потомкам Джона Пирпонта Моргана, а всего лишь партнерской компании, получившей свое богатство из чужих рук.

Читатель. Ну вы просто камня на камне не оставляете! С ужасом думаю, что же вы сделаете с Рокфеллерами…

Теоретик. Самое время напомнить, что мы вовсе не занимаемся «разрушением мифов». Мы ищем реальную правящую элиту США, и когда какое-то семейство оказывается за ее пределами, это означает, что мы напрасно потратили время. Поэтому в наших интересах не «сделать что-нибудь» с Рокфеллерами, а определить их действительное положение в системе американской Власти 1950–1970 годов. Делать это следует с особенной аккуратностью, поскольку роль Рокфеллеров в мировой политике раздута многочисленными конспирологами до положения «властелинов мира». И нужно признать, что для этого были существенные основания:

К середине 1950-х годов… семья Рокфеллеров стала важнейшим ресурсом нации… Через Фонд Рокфеллера, Совет по международным отношениям и Республиканскую партию она была связана с высшими должностными лицами, определявшими национальную политику. Всякий раз, когда члены правящей элиты собирались для принятия судьбоносных решений… один или два ключевых лица неизбежно выбирались из исполнительных уровней институтов, в которые семья была глубоко вовлечена.

Такие люди, как Джон Макклой, Дуглас Диллон, Джеймс Форрестол, Роберт Паттерсон, Роберт Ловетт, братья Даллес и Уинтроп Олдрич, не занимали выборных должностей, но обладали властью, во многих отношениях большей и долговременной, нежели власть избранных лиц, которым они служили… сменившие их политические эксперты, такие как Уолт Ростоу, Збигнев Бжезинский и Генри Киссинджер… вышли из международных институтов и аналитических центров, в создании которых ключевую роль также играл Фонд Рокфеллера [Collier, 1976, р. 671].

Читатель. Ага, знакомые фамилии! Макклой, Ловетт и братья Даллесы — вот на кого они на самом деле работали!

Теоретик. Несколькими страницами ранее вы могли прочитать в аналогичной цитате, что Аллен Даллес «работал» на Дюпонов. К тому же, как мы уже убедились на примере «дюпоновского» генерального прокурора Тома Кларка, «работать на кого-то» и «быть чьим-то вассалом» — совсем не одно и то же. Действительно, через рокфеллеровские организации — прежде всего Фонд Рокфеллера, через который реализовывались основные благотворительные проекты, и Совет по международным отношениям, главным спонсором которого с конца 1930-х стал Фонд Рокфеллера, — прошли многие высокопоставленные сотрудники Белого дома. Но вопрос заключается в том, кто в этой связке — высокопоставленные политики и представители семьи Рокфеллеров — был ведущим, а кто — ведомым. Мы помним, что две не менее богатые семьи — Форды и Дюпоны — были успешно лишены единоличного контроля над принадлежавшими им корпорациями; быть может, что-то похожее произошло и с империей Рокфеллеров?

Чтобы разобраться с этим вопросом, углубимся в историю семьи Рокфеллеров и их основных организаций. Начнем с уже традиционного вопроса: а кто, собственно, такие «Рокфеллеры»? Из кого состояла эта семья и кто был ее главой в интересующие нас годы?

В начале XX века на вопрос «Кто у Рокфеллеров главный?» можно было ответить без запинки: конечно же, «титан», Джон Дэвисон Рокфеллер I (1839 года рождения), основной акционер нефтяного монополиста Standard Oil, чье состояние оценивалось в миллиард тогдашних долларов (для сравнения — федеральный бюджет США превысил 1 млрд только в военном 1917 году). Единственным мальчиком среди пятерых детей Рокфеллера I был Джон Рокфеллер II (1874 года рождения), что автоматически делало его наследником отцовской империи. Однако у старшего Рокфеллера была довольно популярная уже в те годы альтернатива: передать управление своим капиталом в руки «юристов», то есть совету специально выбранных попечителей.

И поначалу казалось, что это был бы лучший вариант. Получив доступ к отцовским деньгам, младший Рокфеллер начал свой жизненный путь с серьезной осечки. Желая быстро заработать собственные деньги, он связался с известным биржевым аферистом Давидом Ламаром, который подсказал ему «выгодное дельце» — покупку акций U.S. Leather, которые сам же ему и продал через подставных лиц. Убыток составил более миллиона[297] долларов и серьезно подпортил репутацию Младшего в глазах Старшего:

Отец [Джон Рокфеллер II]… считал, что мы слишком молоды и беспечны, чтобы иметь крупные суммы денег без совета и руководства. Его собственный отец не передавал ему значительные средства, пока ему не исполнилось сорок лет… возможно, в исходные намерения деда и не входило желание оставлять ему вообще какую бы то ни было значительную часть состояния [Rockefeller, 2003].

Рокфеллеру II пришлось засучить рукава и начать работать по-рокфеллеровски, то есть медленно и упорно. Прошло более 10 лет, прежде чем у Старшего появился повод изменить свое отношение к сыну, и это был не самый приятный повод. 20 апреля 1914 года во время штурма палаточного лагеря бастующих шахтеров в городе Ладлоу (штат Колорадо) погибли 19 человек. Эти события пресса тут же окрестила «резней в Ладлоу», и поскольку шахтеры, помимо прочих, работали и на рокфеллеровскую CF&I, Рокфеллеры оказались для общества идеальным козлом отпущения. Глава Федеральной комиссии по отношениям в промышленности Фрэнк Уолш инициировал слушания, грозившие Рокфеллерам серьезными неприятностями.

В этих условиях Младший (которому уже стукнуло 40) проявил недюжинные организаторские способности. Он сумел разыскать выдающихся людей — например, журналиста Айви Ли, будущего создателя самого понятия PR (public relation), и эксперта по трудовым спорам, будущего премьер-министра Канады Маккензи Кинга, — и привлечь их к долгосрочной кампании, акцентирующей внимание публики на благотворительной деятельности Рокфеллеров. В результате многолетних усилий слушания Уолша завершились рекомендациями по улучшениям условий труда в промышленности, а вовсе не санкциями в отношении виновных компаний, а Рокфеллеры из «баронов-разбойников» превратились в уважаемых членов общества.

Таким образом, к 1921 году фактическим главой семьи Рокфеллеров стал Джон Рокфеллер II, еще два десятилетия (пока был жив его отец) носивший короткое имя «Младший». Убедившись на критически важном примере, что правильный подбор кадров и крупные вложения в благотворительность хорошо окупаются, Младший и далее занимался главным образом расходованием поступающих в его распоряжение средств, оставив бизнес наемным управляющим. За два десятилетия он потратил на благотворительность 500 млн долларов — практически все доходы своей громадной империи[298]. Однако и в коммерческих делах Младший, получивший в свое время очень дорого оплаченный урок, действовал столь же тщательно и надежно. Он сумел организовать работу с акционерами, позволившую сохранить контроль над основными нефтяными компаниями при формальном владении менее 10 % акций каждой, а кроме того, провел в 1929–1933 годах блестящую операцию по захвату крупнейшего банка страны.

Таким образом, и в 1930-е Рокфеллеры оставались могущественной и сплоченной семьей под руководством реально выдающегося человека[299]. В 1931 году, когда ему исполнилось всего лишь 57 лет, этот человек начал решать проблему, о которой мы уже говорили выше: проблему наследования. В отличие от Рокфеллера I, у Рокфеллера II было пятеро сыновей (и одна дочь), старшему из них к тому времени уже исполнилось 25 (тот самый возраст, когда Младший потерял на бирже свой первый миллион), и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, какие страсти по поводу папашиного наследства могут разгореться в ближайшие десятилетия.

Рокфеллер II принял решение, казавшееся на тот момент оптимальным: реальную власть, то есть наработанные контакты во всех подконтрольных организациях, передать старшему сыну, а денежное наследство — поделить между наследниками поровну. Тем самым всякая конкуренция между сыновьями устранялась в зародыше, и они получали возможность когда-нибудь объединить свои капиталы в общесемейных проектах. Вторая часть плана Рокфеллера сработала идеально: в течение 38 лет, с 1940 по 1977 год, его сыновья регулярно встречались на семейном совете, а затем придерживались выработанной на нем единой стратегии действий. Проблема возникла с первой частью.

Прирожденный лидер, для которого было только два мнения, его и неправильное, Нельсон Рокфеллер не собирался просиживать штаны в советах директоров. Ему нужно было лично принимать решения и лично справляться с их последствиями. Буквально на следующий год после получения свой доли наследства Нельсон ринулся в бой, переложив часть капитала своего фонда в акции венесуэльской нефтедобывающей компании. Как станет ясно из дальнейших событий, сделано это было с дальним прицелом: имперские убеждения Рузвельта не были секретом для американской элиты, и успешная деятельность на внешних рынках была простейшим способом «прийтись ко двору» в Вашингтоне.

Налаживая контакты с венесуэльскими, а заодно и со всеми латиноамериканскими кругами, Нельсон не забывал и родную страну. Он создал небольшую посредническую фирму, продававшую площади в громадном здании Рокфеллер-центра. Накопив опыт, в 1938 году он убедил Рокфеллера II, что лучше других справится с должностью директора всего центра, и стал им, оттеснив старшего брата, Джона, на второй план. В 1940 году Нельсон стал признанным лидером среди братьев. В этом же году, на фоне вступления США во Вторую мировую войну, сработал и дальний политический расчет 1935 года — как некогда Франклин Рузвельт, Нельсон Рокфеллер в 32 года вошел в узкий круг сотрудников Белого дома. Сложно сказать, подействовала ли на него какая-то свойственная этому месту магия или же пример Рузвельта, проделавшего путь от богача-аристократа к президенту-популисту, но с этого момента все помыслы Нельсона были сосредоточены на единственной цели: стать президентом США.

Тут самое время заметить, что по личным качествам Нельсон существенно отличался от Франклина. Дипломатичности и коварства, свойственных Рузвельту, у него не было и в помине, зато имелись бесстрашный напор и стремление стоять на своем до конца. Полученный за годы войны опыт и связи в Вашингтоне позволили Нельсону претендовать на лидерство уже не только среди братьев, но и в семье в целом. Джону Рокфеллеру II в 1945 году было уже за 70, как и его ближайшему соратнику, личному адвокату Томасу Дебевуа[300] (1874–1958), и идея передать дела напористому и успешному Нельсону выглядела вполне логичной.

Внезапная смерть Эбби Рокфеллер, жены Рокфеллера II, в апреле 1948 года подвела окончательную черту под решением передать власть в семье. Убитый горем Младший постепенно отошел от дел, а в 1951 году передал значительную часть оставшегося состояния в Фонд братьев Рокфеллеров, повторно женился и дожил свои дни в кругу новой семьи, почти не встречаясь со своими сыновьями. Тогда, в 1947 году, он имел все основания считать, что передал дело Рокфеллеров в надежные руки: во главе семьи стоял человек, пользовавшийся непререкаемым авторитетом среди остальных братьев, успешно руководивший несколькими компаниями и лично знавший самого Рузвельта.

Ну а теперь, уважаемый Читатель, скажите, в чем подвох?

Читатель. В личных качествах Нельсона? Он был недостаточно дипломатичным, чтобы создать собственную властную группировку?

Теоретик. И это тоже; но, на наш взгляд, куда важнее другая проблема. Нельсон Рокфеллер получил в наследство отцовский капитал, но не отцовские связи и уж тем более не отцовское дело. Выстраивание долгоиграющих схем влияния путем привлечения талантливых людей на свою сторону под видом «благотворительности», которым долгие годы занимался Рокфеллер II, было слишком скучным для решительного и напористого Нельсона; ему требовались быстрые и зримые результаты, такие как официальные должности в правительстве, выборные должности и, в качестве высшей цели, — президентское кресло.

Влиятельные вассалы Младшего, такие как Раймонд Фосдик и Уинтроп Олдрич, не имели никаких причин переприсягать новому сюзерену — Нельсон не понимал, как с ними работать, и не доверял им, предпочитая собственных выдвиженцев. Формирование длительных отношений[301] — пожалуй, самая сложная сфера человеческой деятельности, которой даже столь талантливый человек, как Рокфеллер II, учился несколько десятков лет. Поэтому «старая гвардия» семьи не могла воспринимать молодого Нельсона в качестве лидера — он не понимал очевидных для любого из них вещей и не понимал, чем эти старпёры могут быть ему полезны, если не желают слушать его указаний. В итоге с 1948 года «Рокфеллеры» перестали быть единой группировкой: братья и выдвиженцы Нельсона составили одну ее часть, а «старая гвардия», самым заметным представителем которой был Уинтроп Олдрич, — другую.

Читатель. Вы так уверенно об этом пишете, будто сами там были!

Теоретик. Гораздо увереннее! Вы ведь слышали выражение «врет, как очевидец»? К делам Власти оно относится в полной мере — очевидцы, то есть непосредственные участники, как правило, хуже других понимают, что происходит. Во-первых, от них что-то зависит — а значит, все их информаторы берут поправку на «а что мне за это будет?». Во-вторых, они заинтересованы в каком-либо исходе дела — следовательно, сами хотят обманываться насчет реального положения дел. Поэтому разобраться, что происходит на самом деле (даже с «Лестницей в небо» в руках), бывает очень непросто. Лучше всего делать это через 50-100 лет после событий, когда страсти улеглись и стало понятно, кто в итоге выиграл, а кто проиграл.

Наш вывод относительно Рокфеллеров основывается на двух исторических фактах. Во-первых, Нельсону Рокфеллеру не удалось стать президентом США, несмотря на то что он потратил на решение этой задачи все свое состояние. А во-вторых, стать человеком, многие годы определявшим не только американскую, но и мировую политику, удалось его брату, Дэвиду Рокфеллеру.

Однако перед тем, как перейти к следующей странице истории семьи Рокфеллеров, зафиксируем ее состояние на начало 1950-х. Во главе семьи стоит еще молодой, крайне амбициозный Нельсон, пользующийся поддержкой братьев, но ограниченный в своих действиях «юристами», контролирующими условия расходования средств из многочисленных (более 40) фондов, которым и принадлежат де-факто все богатства семьи[302]. Сам Нельсон пытается сделать политическую карьеру, имея целью Белый дом, — а это значит, что ни о каком контроле с его стороны за политическими решениями не может быть и речи; человека, имеющего возможность назначать президентов, вряд ли самого заинтересует эта должность. В то же время вассалы отца Нельсона по-прежнему занимают ключевые должности в благотворительных фондах и общественных организациях, обеспечивавших работу неформальной сети влияния, созданной Джоном Рокфеллером-младшим.

Ну а теперь скажите, кто в этом раскладе кому хозяин: Рокфеллеры истеблишменту или истеблишмент — Рокфеллерам?

Читатель. Ну если все так, как вы написали, вопроса нет — пообещай Нельсону президентство, он мать родную продаст…

Теоретик. Это если считать «Рокфеллерами» Нельсона. А если считать «Рокфеллерами» вассалов Младшего?!

Читатель. Так, дайте подумать. Вассалы Джона Рокфеллера II — это ведь выходцы из его благотворительных фондов? Макклой с Ловеттом, которые Дюпонов и Фордов обрабатывали? Тогда получается, что они сами себе хозяева, потому что они и есть истеблишмент!

Теоретик. Вот именно. Начиная с 1948 года, «Рокфеллеры» по фамилии и «Рокфеллеры» по принадлежности к громадной сети влияния Младшего стали совершенно разными словами. Власть в США (да и в значительной части остального мира) осталась в руках «Рокфеллеров». Но это были уже совсем другие «Рокфеллеры».

Вот теперь мы можем рассказать историю Дэвида Рокфеллера, долгое время остававшегося в тени своего знаменитого брата. На положении самого младшего он долгое время был любимцем семьи, от которого не ожидали никаких особенных свершений. Его даже отправили учиться в Англию, в Лондонскую школу экономики, к видному в те годы социалисту Гарольду Ласки; во время войны Дэвид окончил офицерские курсы и служил в тыловых подразделениях в Алжире и Франции, занимаясь (по собственному признанию) главным образом дегустацией местных вин.

А вот после войны жизнь Дэвида резко изменилась. В 1945 году в Париже его разыскал Уинтроп Олдрич и предложил работу в Chase, для начала — помощником менеджера в отделе международных связей. С этого дня и на протяжении следующих 36 лет жизнь Дэвида Рокфеллера была неразрывно связана с Chase Bank[303], в котором он — как настоящий Рокфеллер, медленно и упорно, — прошел все ступени карьеры от рядового сотрудника до исполнительного директора. Не правда ли, это куда больше похоже на медленное выстраивание сети отношений, чем кавалерийские наскоки Нельсона?

В 1953 году, приняв назначение послом в Великобританию[304], Олдрич пролоббировал назначение на свое место уже знакомого нам Джона Макклоя, работавшего до того попеременно то в известных юридических фирмах, то в правительстве США и не имевшего никакого опыта руководства коммерческими банками. Однако Макклой обладал другими достоинствами, хорошо понятными Джону Рокфеллеру II и людям его круга. Таким образом, Дэвид Рокфеллер оказался в подчинении уже у второго представителя неформального круга «Рокфеллеров». А когда в связи с достижением предельного возраста (65 лет), установленного для руководителей Chase, Макклой собрался в отставку, оказалось, что самая подходящая кандидатура ему на замену — это Дэвид Рокфеллер.

Не правда ли, вся эта история выглядит как многолетняя (15 лет) подготовка «старой гвардией» своего человека, понимающего стратегию и тактику группировки и способного действовать в ее интересах без постоянных подсказок со стороны старших товарищей? А теперь угадайте, кому Джон Макклой передал в 1970 году свой пост председателя Совета по международным отношениям.

Читатель. Как, тоже Дэвиду Рокфеллеру?

Теоретик. Ну а кому же еще?! Тут требуется человек, проверенный не одним десятилетием совместной работы[305]!

Читатель. Выходит, я был прав — все-таки вы и от Рокфеллеров камня на камне не оставили. Я-то думал, что это семья, правящая миром, а оказалось, что это всего лишь родственники одного из представителей американской элиты!

Теоретик. Жаль, конечно, что пришлось вас разочаровывать, но факты — упрямая вещь. Они говорят о том, что в начале 1960-х Дэвид Рокфеллер был всего лишь перспективным вассалом могущественной группировки, а глава семьи, Нельсон, и вовсе не являлся хоть сколько-нибудь значимой фигурой в американском истеблишменте. Но кто же тогда принимал ключевые решения в области внешней и внутренней политики, вылившиеся в такие события, как начало вьетнамской войны, убийство Кеннеди и импичмент Никсона?

Читатель. Замечательно. Вы 30 страниц о чем только не писали, а к ответу так и не приблизились…

Теоретик. Как раз наоборот, мы знаем уже большую часть ответа. На этих 30 страницах мы шаг за шагом выяснили, что в американской послевоенной политике обладатели личных состояний — пресловутые «миллиардеры» — уже не играли никакой роли. Правящая элита теперь состояла из других игроков, контролировавших более важные ресурсы, чем личные капиталы. Вот теперь самое время посмотреть, что это были за ресурсы и кто ими реально распоряжался. Начнем с уже привычной таблицы размеров некоторых американских организаций:

№ Î Организация Î Оборот (бюджет), 1970 год, млрд долл. Î

_ Î Федеральный бюджет США Î 195 Î

1 Î General Motors Î 24,3 Î

2 Î Exxon Mobil Î 14,9 Î

3 Î Ford Motors Î 14,8 Î

4 Î General Electric Î 8,5 Î

5 Î International Business Machines Î 7,3 Î

6 Î Chrysler Î 7,1 Î

7 Î Mobil Î 6,6 Î

8 Î Texaco Î 5,9 Î

9 Î ITT Industries Î 5,5 Î

10 Î Gulf Oil Î 5,0 Î

– Î Отношение федеральный бюджет / оборот топ-10 компаний Î 1.95 Î

Дополним ее таблицей активов крупнейших американских банков:

№ Î Банк: Активы, 1970 год, млрд долл. Î

1 Î Bank of America Î 25,6 Î

2 Î Citibank (First National Citi Bank) Î 23,1 Î

3 Î Chase Manhattan Î 22,2 Î

4 Î Manufactures Hanover Î 12,0 Î

5 Î JPMorgan Î 11,4 Î

– Î Отношение федеральный бюджет / активы топ-5 банков Î 2,06 Î

Как видите, сотни миллиардов долларов, потраченных Рузвельтом на протяжении военных лет, создали в США настоящего монстра, на много превосходящего совокупную мощь крупнейших корпораций и банков. Ситуация, когда годовой бюджет империй Рокфеллеров и Морганов был сопоставим с бюджетом всей Америки, осталась далеко в прошлом; к 1970 году крупнейшим субъектом американской экономики стало государство. Не приходится удивляться, что в этих условиях «богатейшие семьи» лишились политического влияния: в сравнении с финансовыми ресурсами государства их богатства уже почти ничего не значили. Годы «Нового курса» превратили воротил бизнеса из «делателей президентов» в получателей государственных заказов:

Две трети из более чем 175 млрд долларов, израсходованных правительством США с июня 1940 по сентябрь 1944 года, достались всего сотне компаний. И более 50 млрд из них — всего десяти компаниям. Историк Джордж Липсиц отмечал: «Крупнейшие предприятия страны оказались главными выгодоприобретателями от крупнейшего в истории государственного проекта — перевода экономики на военные рельсы» [Selfa, 2012, р. 52].

В этих условиях ключевым ресурсом Власти стали должности в государственном аппарате[306], позволяющие распоряжаться бюджетными средствами.

Практик. Вот тут нужно сделать одно важное дополнение! Самым главным источником богатств с 1944 года является вовсе не бюджет, а ФРС! Именно она способна дать в руки своих сторонников-банкиров практически любой необходимый им ресурс. Но фокус в том, что до 1944 года этот ресурс был принципиально ограничен «золотым стандартом», жесткой привязкой доллара к золоту.

Читатель. Но вы же сами объясняли, что в реальности золотой стандарт был отменен только в конце 1960-х, а формально — 15 августа 1971 года, уже при Никсоне!

Практик. Говорили. Но вы забыли, что до 1944 года доллар был внутриамериканской валютой, а после Бреттон-Вудской конференции стал международной! То есть печатать доллары внутри США было невозможно и после 1944 года, а вот давать кредиты «Западной» (а после 1988–1991 годов и мировой) экономике на восстановление (а потом под активы) стало возможно! И масштаб этих кредитов с точки зрения тех задач, которые стояли перед их получателями, был фактически неограничен!

Читатель. Простите, но тогда получается, что Рузвельт под конец жизни потерял всю свою власть?

Практик. С чего вы это взяли? Он получил серьезных конкурентов и потерял монополию на Власть, и только. К слову, именно по этой причине он перестал быть для истеблишмента незаменимым и его смерть оказалась очень кстати. Из-за чего она произошла — вопрос, к весне 1945 года победа была уже очень близка, и многие лидеры начали немножко расслабляться, тут-то их и «накрыло». У Сталина, кстати, тоже вскоре после Победы случился первый инсульт. Но есть и конспирологические версии, что Рузвельта убили. А может быть, набор новых задач, которые поставила перед ним Бреттон-Вудская конференция, серьезно ударил по здоровью пожилого президента.

Читатель. Что же получается, победа Рузвельта закончилась его поражением?

Практик. Мы ведь уже много раз объясняли, что борьба за Власть никогда не прекращается: даже для того, чтобы оставаться на месте, нужно быстро бежать. И потом, не забывайте, хотя ФРС — частная структура, но ее руководство назначается с подачи президента США. Так что и тут у Рузвельта были серьезные рычаги влияния. Хотя, конечно, потеря монополии всегда создает проблемы.

Теоретик. Вернемся к основной линии. Насколько велики были возможности, падающие в руки представителя государственного аппарата, можно понять из следующего примера[307]:

В 1941 году братья Браун внесли наибольший вклад [в избирательную компанию Джонсона]… В 1946 году, когда Джонсон стал членом субкомитета Палаты представителей по бывшим японским островам, фирма Браунов получила контракт Министерства обороны на 21 млн долларов на строительство военно-морской базы на острове Гуам [Dallek, 1992, р. 64].

Так что в 1940–1970 годах правящую элиту США нужно искать уже не среди «богачей и сверхбогачей», а среди людей, обладавших возможностями распределять должности в госаппарате.

Читатель. Что-то знакомое… Должности в госаппарате? Так это же главный ресурс Власти в СССР времен Сталина!

Теоретик. Совершенно верно!

Читатель. Вы хотите сказать, что устройство Власти в США после войны ничем не отличалось от эпохи «Великого перелома»?!

Теоретик. А вот это неверно — отличалось, и еще как! Должности в Советском Союзе, которому от роду было всего несколько лет, распределял единственный орган — Секретариат ЦК. Однако ожидать, что и в Соединенных Штатах, имевших за плечами более полутора веков, с должностями все будет так же просто, было бы непростительной ошибкой. Сердце американской Власти, кадровый центр элиты, в конечном счете определявший, кем станет тот или иной перспективный политик, нужно еще поискать!

Мы знаем, что до Великой депрессии доступ к выборным должностям (сенаторов и конгрессменов) обеспечивался через деньги спонсоров и личные связи с избирателями[308], а назначения на номенклатурные[309] должности, например, в президентских администрациях — принадлежностью к группировкам, «делавшим» президентов[310]. Однако 13 лет единоличного правления Франклина Рузвельта существенно изменили правила игры: с этого момента назначения на номенклатурные должности оказались в руках самой администрации (Рузвельта и его приближенных), что открыло возможность создания властных группировок[311] внутри самой исполнительной власти.

Но одной только возможности назначать на номенклатурные должности кого угодно недостаточно для образования устойчивых властных группировок. Мы помним, что во Власть требуются не умные, а верные, причем верность вассалов нужно формировать и проверять долгие годы. Для долгосрочного контроля над госаппаратом властным группировкам требовался надежный источник кадрового резерва — какие-то организации, где можно было готовить вассалов, которым не страшно было бы доверить места сюзеренов.

Ну а теперь, вооружившись этими положениями теории Власти, мы проанализируем политическую историю США с целью разыскать не просто людей, принимавших те или иные ключевые решения, а группировки, благодаря которым эти люди получили свои должности, то есть саму возможность такие решения принимать. И начнем, как обычно, издалека, с 12 апреля 1945 года, когда президент Рузвельт, позируя личному художнику для очередного парадного портрета, вдруг пожаловался на резкую боль в затылке и потерял сознание. Через два часа с небольшим, в 15:35 по вашингтонскому времени, личный врач Рузвельта доктор Бруэн констатировал смерть.

Франклину Рузвельту к этому моменту было всего 63 года — возраст, когда мало кто из политиков задумывается не то что о смерти, но даже о выходе на пенсию. Смерть американского президента стала шоком для всего мира:

В Москве Аверелл Гарриман поехал в Кремль, чтобы сообщить эту новость Сталину. Советский лидер был ошеломлен и держал Гарримана за руку целых тридцать секунд, перед тем как предложить ему сесть [Morgan, 1985].

Но еще большим шоком она стала для рузвельтовских вассалов — ведь президент не готовил преемника и не успел отдать никаких указаний относительно будущего своей единоличной власти. В соответствии с законами США новым президентом стал Гарри Трумэн, прозванный в Вашингтоне «галантерейщиком»[312] и не имевший даже высшего образования. Вице-президентом Трумэн был избран на съезде Демократической партии в 1944 году в качестве устраивавшего всех слабого кандидата. Предыдущий вице-президент, Генри Уоллес, набрал слишком большой аппаратный вес и стал угрозой для остальных рузвельтовских вассалов[313]; поэтому на его место был выдвинут сенатор от Миссури, не имевший никакой собственной группировки[314].

Практик. И не забудем, что к апрелю 1945 года уже много месяцев действовала альтернативная Рузвельту группа банкиров, которая могла генерировать сравнимые по масштабу финансовые потоки. Пока был жив Рузвельт и работали его властные группировки, опасности для действующей власти эти банкиры не представляли. Но после его смерти…

И тем не менее властные группировки банкиров были ориентированы на чисто финансовые операции и, как мы увидим, до того момента, когда они сумели сформироваться в административно-политические и прорваться в государственную Власть, прошла еще четверть века. Учиться работать во Власти нужно всю жизнь, и попытки взять что-то нахрапом обычно заканчиваются плохо. Типичный пример — Наполеон, который освоил один инструмент Власти, военную силу, но в других регулярно проигрывал, что и привело его к тотальному поражению.

Теоретик. Теперь рузвельтовская группировка пожинала плоды своего компромиссного решения: главную должность США с почти диктаторскими полномочиями занял человек, не имевший никаких обязательств перед старой командой. Для сохранения своего влияния и статуса во Власти теперь требовалось наладить отношения с новым сюзереном и влиться в число его вассалов; старые заслуги превратились в ничто:

Постепенно артиллерийский капитан Первой мировой начал утверждать свою власть. Когда он уведомил Джесси Джонса о кандидатуре нового председателя федерального агентства, бывший министр торговли спросил: «Президент распорядился об этом назначении перед смертью?» Трумэн ответил: «Нет, президент распорядился об этом прямо сейчас» [Isaacson, Thomas, 2013].

Наладить отношения с Трумэном было особенно сложно, потому что он оказался буквально полной противоположностью Рузвельту. Бывший президент испытывал симпатии к Сталину и к СССР, Трумэну же принадлежала знаменитая фраза: «И пусть они убивают друг друга как можно больше». Рузвельт был безукоризненно вежлив и тщательно скрывал свои мысли, Трумэн резал правду-матку и принимал решения безо всякой закулисной подготовки. Рузвельт принадлежал к старому аристократическому роду и лично знал практически каждого известного американца, Трумэн был простым парнем из Миссури и не имел другого способа составить мнение о людях, кроме как посмотреть, что они реально делают. С учетом всего этого у бывших вассалов Рузвельта[315] было мало шансов сохранить былое влияние; ситуация благоприятствовала любой новой группировке, сумевшей показать свою полезность лично Трумэну.

Читатель. И такая группировка появилась?

Теоретик. Появилась она, разумеется, значительно раньше — ведь мы помним, что властные группировки — это прежде всего отношения взаимного доверия, вырабатывающиеся долгие годы. Речь идет о хорошо известной группе людей, прозванных «мудрецами» («wise men») и считающихся американскими историками создателями всей политики холодной войны. В нее входили уже знакомые нам юрист Джон Макклой и финансист Роберт Ловетт, старший партнер Ловетта по бизнесу миллиардер Аверелл Гарриман, юрист Дин Ачесон, а также дипломаты Джордж Кеннан[316] и Чарльз Болен[317].

Формироваться эта группировка начала еще в 1910-е, когда Джон Макклой и Дин Ачесон учились на юристов в одной и той же Гарвардской школе права у известного уже тогда профессора Феликса Франкфуртера[318]. Дин Ачесон показал себя способным учеником и вошел в число молодых юристов, которым Франкфуртер оказывал покровительство[319]. Макклой в ходе учебы ничем не отметился, но в 1921 году сумел устроиться на работу в одну из крупнейших юридических фирм Уолл-стрит — Cravath.

Аверелл Гарриман был в эти годы всего лишь наследником одного из богатейших людей Америки, железнодорожного магната Эдварда Гарримана, а Роберт Ловетт — сыном директора одной из его железных дорог. В 1919 году Ловетт выгодно женился на дочери банкира Джеймса Брауна, что позволило ему в 1926 году стать партнером Brown Brothers. Гарриман к этому времени успел унаследовать дело своего отца[320] и даже поучаствовал в концессионном бизнесе в нэповском СССР. Юридической фирмой, сопровождавшей бизнес Гарримана, была та самая Cravath, в которой работал Макклой, — и именно он принимал участие в оформлении нескольких сделок, в 1926 году оказавшись даже в совете директоров Union Pacific вместе с Гарриманом и Ловеттом. В 1929 году Макклой стал партнером Cravath, а в 1931-м Ловетт и Гарриман договорились объединить свои инвестиционные компании в Brown Brothers Harriman, который и сегодня остается одним из крупнейших частных банков в мире.

Тем временем Дин Ачесон, которого Франкфуртер продвинул в помощники члена Верховного суда США Луиса Брандейса, сделал блестящую карьеру среди вашингтонских юристов. К 1926 году он стал партнером в юридической фирме Covignton and Burling, многократно представлял дела в Верховном суде и завел многочисленные знакомства среди политиков. Одно из этих знакомств и привело Ачесона в стан «мудрецов»: он подружился с Льюисом Дугласом, конгрессменом от Аризоны в 1927–1933 годах (и попечителем Фонда Рокфеллера с 1935 года), знакомым с Макклоем еще с колледжа, а в 1930 году и вовсе с ним породнившимся (Макклой женился на сестре жены Дугласа).

На начало 1930-х будущие «мудрецы» были всего лишь одной из сотен дружеских компаний, связанных ни к чему не обязывающими отношениями личной симпатии. Для превращения в реальную силу, то есть властную группировку, друзьям требовались практические дела по захвату каких-либо чужих ресурсов. На этом поприще лучше всего показал себя Джон Макклой, провернувший мало кому известную, но совершенно фантастическую по масштабам операцию.

В сентябре 1930 года Cravath, обслуживавшая в числе прочих клиентов Bethlehem Steel, поручила Макклою тянувшееся уже больше 10 лет дело «Black Тот». Речь шла о взрыве 1916 года в порту Нью-Йорка, уничтожившем боеприпасы на многие миллионы долларов и даже повредившем статую Свободы. Bethlthem Steel утверждала, что взрыв был диверсией германских агентов (время-то военное), и требовала от Германии компенсации; Германия, естественно, отказывалась и предоставляла многочисленные свидетельства своей невиновности. Дело слушалось в совместной американо-германской комиссии по взаимным претензиям, и к 1930 году находилось на грани провала: аргументы германской стороны выглядели куда более убедительными.

Разыскать новые свидетельства о секретных операциях 14-летней давности, способные повернуть дело в пользу истца, казалось совершенно невозможным; однако, ознакомившись с материалами дела, Макклой принял твердое решение сделать это. Проиграв очередное слушание в ноябре 1930-го, он посвятил все свое время делу «Black Тот» и на протяжении следующих лет мотался по всему миру, поочередно изображая из себя то Шерлока Холмса, то Джеймса Бонда[321]. К декабрю 1932 года Макклою удалось раздобыть первое документальное доказательство диверсии — шифровку, написанную лимонным соком на полях газеты, — но этого оказалось недостаточно, и очередное слушание снова закончилось решением в пользу Германии. В ответ Макклой удвоил усилия, обратившись к самому главному своему таланту, который наконец раскрылся в полной мере:

В 1935 году Макклой перебрался в Вашингтон в качестве фактического предводителя большой группы юристов и должностных лиц, объединенных делом [Black Тот]. Он продемонстрировал фантастическую способность побуждать людей к совместной работе, точно распределяя задачи и собирая в единое целое горы накопленных свидетельств. Ключевой прорыв в деле произошел, когда один из юристов обнаружил рукописную пометку на письме представителя немецкой судоходной компании, связывающую германских агентов[322] со взрывом [Isaacson, Thomas, 2013].

Успех совершенно безнадежного дела пришел к Макклою только в 1939 году, когда на очередном слушании представитель Германии попросту покинул зал заседаний, а остальные участники комиссии наконец приняли решение в пользу истцов[323]. Но девять лет, потраченных на «Black Tom», превратили Макклоя из обычного (хотя и с хорошими знакомствами) юриста в специалиста по разведке и контрразведке, а также в человека, способного организовать неформальную сеть для решения задачи любой сложности. Оставалось лишь поставить ему такую задачу.

Вскоре после выигрыша дела Black Тот в 1939 году, Макклой получил приглашение присоединиться еще к одному клубу. Со времен своего основания в 1921 году Совет по международным отношениям постепенно превратился в площадку для регулярных встреч внутреннего круга истеблишмента. Причина этого была совершенно ясна: по мере расширения американских интересов за рубежом влиятельные люди в финансовом секторе осознавали необходимость хорошо разбираться в международных отношениях [Isaacson, Thomas, 2013].

К тому времени совет[324] был всерьез озабочен не столько приближавшейся мировой войной, сколько официальной позицией администрации Рузвельта, все еще успешно притворявшегося «изоляционистом». Военным министром (Secretaty of War) в это время был ярый изоляционист Гарри Вудринг, поэтому ближайшей задачей совета стала его замена на своего человека. Весной-летом 1940 года совет провел сложную интригу, фактически предложив Рузвельту номинацию слабого республиканского кандидата Уэнделла Уилки в обмен на назначение военным министром республиканца Гарри Стимсона, работавшего в этой должности еще до Первой мировой. Рузвельт оценил перспективу «кабинета национального единства» и отправил Вудринга в отставку. Заняв кабинет в июле 1940 года, Стимсон пригласил в свою команду Макклоя — для начала в качество консультанта по немецкому шпионажу. Уже через полгода Макклой занял должность помощника секретаря (де-факто — первого заместителя) и взял под контроль всю военную политику США.

Роберт Ловетт пришел к работе в военном министерстве более сложным путем. Вернувшись в США осенью 1940-го, он решил[325] оценить способность американской промышленности к производству нужного для мировой войны количества самолетов[326] и проехался (за свой счет) по крупнейшим заводам. Результат поездки (как нетрудно догадаться, неутешительный) Ловетт отразил в меморандуме, который показал своему другу Форрестолу[327], тот, в свою очередь, незамедлительно переправил его Стимсону, а Стимсон столь же незамедлительно позвал Ловетта в министерство. Ловетт был настолько обеспокоен сложившейся ситуацией (с 20 самолетами в год вместо 2000 мировую войну не выиграть), что, несмотря на скептицизм в отношении госслужбы, согласился. Так Макклой и Ловетт оказались в одной команде, занимавшейся крупным проектом — созданием «арсенала демократии»[328] (те самые 170 млрд долларов военных заказов).

Команда другого крупного проекта — ленд-лиза (50 млрд долларов помощи союзникам США) — сложилась как бы и вовсе случайно. На фоне предвыборных дискуссий 1940 года — помогать Англии в войне с Германией или держать нейтралитет? — Дин Ачесон[329] выступил с юридической статьей, обосновывающей право Рузвельта передавать Англии вооружения без одобрения конгресса. Статья сработала — помощь Англии была оказана, а Дин Ачесон в феврале 1941-го стал помощником госсекретаря по экономическим делам. Тогда же Аверелл Гарриман, воспользовавшись старым (еще с 1933 года) знакомством с Гарри Гопкинсом, сумел предложить Рузвельту свои услуги в качестве переговорщика с Великобританией. Когда и марта 1941 года Рузвельт подписал принятый Конгрессом Закон о ленд-лизе, Ачесон уже готов был распределять средства, заседая в Госдепе, а Гарриман — контактируя с главным на тот момент их получателем, Черчиллем.

Четверо старых знакомых оказались у руля крупнейших в истории человечества денежных потоков. Но куда более важными факторами, обеспечившими дальнейшую сплоченность, были количество и масштаб проблем, с которыми «мудрецы» столкнулись в течение следующих четырех лет. Макклой лично принял такие решения, как интернирование всех японцев на территории США и создание стратегической военной разведки (будущего ЦРУ). Ловетт обеспечил создание «арсенала демократии» и организовал логистику ВВС США с помощью своих «чудо-парней» во главе с Макнамарой. Ачесон воплотил в жизнь программы ленд-лиза сначала для Англии, а затем и для СССР, а в 1944 году принял участие в Бреттон-Вудской конференции, заложив основы всей послевоенной мировой экономики. Наконец, Гарриман организовал реальный военный союз США и Великобритании, после чего с 1942 года обеспечивал взаимодействие с СССР, терпеливо объясняя Сталину, почему союзники так тянут со вторым фронтом. На Ялтинской конференции в феврале 1945-го вопросы послевоенного устройства мира обсуждали Рузвельт, Гарриман и Болен (с американской стороны) и Сталин, Молотов и переводчик Павлов (с советской).

Вот какая группировка предложила свои услуги только что приступившему к исполнению обязанностей президента Гарри Трумэну.

Читатель. Обалдеть! Это ж какие-то властелины мира получаются!

Теоретик. Пока еще нет; всеми своими достижения «мудрецы» были обязаны ресурсам американского государства, которые они взяли под контроль в 1940–1941 годах. Теперь же, в апреле 1945-го, для «мудрецов» наступил момент истины: способны ли они сохранить и преумножить свой контроль над ресурсами и при новом президенте?

Ответ на этот вопрос появился довольно скоро. На 23 апреля 1945 года были запланированы переговоры с Молотовым, являвшиеся прямым продолжением Ялтинской конференции. Всего за девять дней Трумэну, который не присутствовал в Ялте и даже не знал о разработке в США атомной бомбы, требовалось выработать собственное понимание американской стратегии и отстоять его в переговорах с «мистером Нет». В этом ему мог помочь только один человек, незамедлительно вылетевший из Москвы в Вашингтон на личном самолете. 19 апреля Аверелл Гарриман (не поставив в известность даже тогдашнего госсекретаря Стеттинуса) встретился с Трумэном и изложил свое представление о ситуации: СССР (нынешний союзник) после окончания войны превратится в серьезного конкурента, угрожающего захватить всю Европу. Трумэн придерживался точно такого же мнения, и Гарриман на долгие годы стал одним из его ближайших советников.

Следующей проблемой нового президента была война с Японией, которая, в отличие от Германии, еще не выглядела побежденной. Здесь на помощь Трумэну пришел уже Макклой, со свойственной ему жесткостью предложивший политику «кнута и пряника». На совещании у президента 18 июня 1945 года обсуждались планы сухопутной операции в Японии (неизбежно связанной с серьезными потерями):

Когда все уже собирали бумаги, Трумэн заметил, что Макклой держит что-то на уме. «Макклой, вы не высказались, — заметил президент. — Никто не выходит из этой комнаты, не попробовав отстоять свое мнение!» Макклой взглянул на Стимсона. «Скажите, что думаете», — потребовал госсекретарь.

«Я думаю, у нас есть альтернатива», — начал Макклой. Он обрисовал условия политического решения, в котором главным было «то, что мы позволим им выбрать собственную форму правления, включая сохранение Микадо… Я думаю, что наша моральная позиция была бы лучше, если бы мы предупредили их о бомбе[330]» [Isaacson, Thomas, 2013].

Как свидетельствуют очевидцы, это было первое упоминание об атомной бомбе в контексте ее возможного применения. И хотя все понимали, что, располагая таким оружием, отправлять на смерть американских солдат (вместо того чтобы использовать его) было как-то не очень хорошо, вслух произнести это до Макклоя никто не решался; тут требовался человек, без колебаний отправивший всех американских японцев в концентрационные лагеря.

Быстрая капитуляция Японии сделала актуальным следующий вопрос: что с послевоенной Европой? Правящая Демократическая партия и изрядная часть окружения Трумэна руководствовались в этом вопросе планом Моргентау, предусматривавшим фактическое уничтожение Германии как государства[331]. «Мудрецы» понимали в геополитике несколько больше, чем Моргентау: уничтоженная Германия и грабящие ее соседи не смогут противостоять военной машине СССР. Требовался другой, более стратегически выгодный план.

США должны предложить масштабную экономическую помощь своим борющимся союзникам на континенте… ее цель должна заключаться в восстановлении экономики и общества в Европе, а не в «борьбе с коммунизмом». Вашингтон вложит деньги, но сам план должен исходить из Европы… Само собой разумеется, что обновленная Европа станет для США активным торговым партнером и оплотом против советских посягательств.

Идея была проста, и она подтолкнула США к тому, что Ачесон позднее назвал «одним из величайших приключений в истории» — плану Маршалла. Создателем плана был не только Кеннан; Форрестол, Ачесон, Болен, Макклой, Стимсон, Гарриман и некоторые другие, включая самого генерала Маршалла, разделяли с ним авторство. Участники этого дружеского круга говорили и думали о стратегическом плане помощи Европе с последних дней войны [Isaacson, Thomas, 2013].

Огромное влияние «мудрецов» на Трумэна было основано на реально качественных предложениях, а не только на личных связях. Все основные решения времен президентства Трумэна, особенно его второго срока[332], принимались именно «мудрецами» — холодная война, создание НАТО, война в Корее, подготовка стратегии национальной безопасности, известной как NSC-68 (единственное, что Трумэн сделал сам, — это признание Государства Израиль, привлекшее в 1948 году на его сторону еврейских избирателей). Статус некоторых «мудрецов» был подтвержден высшими должностями в администрации: Ачесон в 1949-м стал государственным секретарем, Ловетт в 1951-м — министром обороны, Гарриман в 1946-м — министром финансов, а в 1951-м под него было создано специальное Агентство взаимной безопасности, управлявшее всеми делами в оккупированной Европе.

Однако подлинный масштаб Власти той или иной группировки определяется не местом при дворе отдельного президента, а способностью сохранить свое влияние в дальнейшем. «Мудрецы» и здесь проявили свойственную им предусмотрительность, заранее подготовив запасные аэродромы. Сразу же после войны Джон Макклой уволился с государственной службы и вернулся к работе юристом. Странное решение? Ничуть, если учесть, на кого он теперь стал работать: вместо возвращения в родную Cravath Макклой неожиданно стал старшим партнером в другой юридической фирме — Millbank-Tweed, несколько меньшей по размеру, но зато обслуживающей Chase National Bank, которым управлял небезызвестный Уинтроп Олдрич. Можно предположить, что основную помощь в этой передислокации оказал общий друг Макклоя и Ачесона — Льюис Дуглас, с 1935 года входивший (вместе с Олдричем) в число попечителей Фонда Рокфеллера и обладавший высоким статусом в Совете по международным отношениям. Обратим внимание на формулировку, с которой Джон Рокфеллер II одобрил кооптацию Макклоя:

Как Рокфеллер-младший объяснил своему личному адвокату Дебевуа: «Макклой знает очень много людей в правительственных кругах… и может получить информацию о чем угодно, не привлекая к себе внимания» [Isaacson, Thomas, 2013].

Как видите, в 1945 году Макклой был для «Рокфеллеров» просто полезным человеком; однако он очень быстро перерос статус обычного вассала. Уже в 1946 году Макклой вошел в число попечителей Фонда Рокфеллера[333], в 1949-м подтянул туда своего друга Ловетта, а в 1953-м возглавил Chase Bank[334]. Не забывали Макклоя и его друзья в администрации Трумэна — он успел поработать директором Всемирного банка (разумеется, не имея к моменту назначения никакого банковского опыта), и верховным комиссаром оккупированной Германии; однако можно предположить, что главной целью Макклоя был контроль именно над активами «Рокфеллеров»:

«Каждый республиканский кандидат в президенты с 1936 года, — с горечью заявил Тафт после своего поражения на съезде 1952 года, — был выдвинут Chase Bank!» [Collier, 1976].

К президентским выборам 1952 года «мудрецы» подошли во всеоружии. В Демократической партии Трумэн, отказавшийся идти на очередной срок, продвигал в кандидаты своего лучшего друга Гарримана. В Республиканской «рокфеллеровец» и теперь уже союзник Макклоя Олдрич активно участвовал в компании Эйзенхауэра:

Весной 1952 года Олдрич вместе с другими влиятельными бизнесменами отправился в Европу, чтобы убедить Эйзенхауэра баллотироваться в президенты от Республиканской партии. Олдрич был не единственным банкиром, поддержавшим Эйзенхауэра… глава Goldman Sachs Сидни Вайнберг… помог сформировать комитет «Граждане за Эйзенхауэра», который собрал 1,7 млн долларов… [Prins, 2014, р. 539].

Харизматический герой войны Эйзенхауэр без особых хлопот победил на выборах и планировал назначить госсекретарем своего старого знакомого Макклоя. В этот момент и выяснилось, что группировка «мудрецов», подобно поддержавшему Эйзенхауэра Олдричу, была не единственной организованной силой в американском истеблишменте.

Читатель. А вторая-то откуда взялась?! Президентская администрация, Совет по международным отношениям, правящая Демократическая партия, Chase Bank и оппозиционная Республиканская партия — всё-всё было под «мудрецами»! Разве в Америке оставались еще какие-то серьезные ресурсы для Власти?!

Теоретик. Ну разумеется оставались! Рассказывая о группировке «мудрецов», мы прошли по самому краю пропасти — вы ведь уже почти поверили, что «мудрецы» контролировали все? Именно так и рассуждают конспирологи — Рузвельт был ставленником Дюпонов, значит Америкой правят Дюпоны; Макклой работал на Рокфеллеров, значит вся власть у Рокфеллеров; Ловетт был партнером Гарримана, значит именно Гарриман настоящий хозяин земли американской. Любая связь выбранных лиц с каким-то ресурсом трактуется конспирологами как полный контроль, благодаря чему переплетение интересов сотен людей сводится к примитивным схемам «Ротшильды против Рокфеллеров».

На деле полный контроль над каким-то ресурсом — скорее исключение, чем правило. «Мудрецы» всем составом были против признания Израиля — Трумэн обошелся без их советов. Гарриман постепенно стал лучшим другом Трумэна и пользовался его полной поддержкой в Демократической партии, однако на выборы 1952-го от демократов пошел губернатор штата Иллинойс Эдлай Стивенсон. Эйзенхауэр принимал средства от Олдрича и хорошо знал Макклоя еще со времен войны[335], но, когда он победил на президентских выборах, государственным секретарем в администрации стал Джон Фостер Даллес.

Чтобы понять причины подобных неожиданных событий[336], необходимо видеть всю картину, а не только ту ее часть, которую мы до сих пор освещали.

Практик. Это, кстати, отличный способ лжи — недоговаривать правду. Конспирологи в этом смысле и сами врут, и недопонимают реальность (поскольку часто сами верят в свои рассуждения). Но есть еще одно обстоятельство. Если у группировки большая власть в ситуации олигархической системы управления (то есть имеет место взаимодействие нескольких властных группировок, согласованное через контакты сюзеренов), то каждый из участников «олигархической консорции» должен балансировать между собственными интересами (которые, по сути, также являются интересами других участников его властной группировки) и достигнутыми договоренностями.

Если хоть раз ошибиться — собственные вассалы могут не понять замысла верховного сюзерена и начнут саботаж его указаний (а у высокопоставленного вассала для этого есть все возможности, и разоблачить его практически невозможно). Ну а если пойти на поводу у своих вассалов, то не поймут партнеры по «консорции». И чем больше ресурсов у такой группы, тем труднее удержать этот баланс! Особенно если учесть, что нужно вводить новых участников — и для контроля за новыми ресурсами, и для замены выбывающих по разным причинам членов.

Теоретик. Поэтому продолжим наш исторический обзор, воспользовавшись некоторыми ключевыми событиями для поиска альтернативных центров американской Власти. И начнем его, как обычно, издалека: с ситуации, сложившейся в рузвельтовские годы в правящей Демократической партии:

Большинство кандидатов [в Палату представителей] в 1940 году могли провести успешную кампанию менее чем за 5000 долларов. В крупных городах, таких как Нью-Йорк, стоимость была выше, но во многих местах по стране хватило бы и 2000 долларов. Тем не менее найти 2000 долларов для большинства демократов из Палаты представителей было непросто. Традиционно партия получала средства от крупных компаний, поддерживавших выборы президента и Конгресса. Но введение прогрессивного налога, налогов на дарение и наследство в 1930-е годы сократило число спонсоров, а закон Хетча 1940 года ограничил объем средств от одного лица 5000 долларов. Республиканцы решили эту проблему, наняв профессиональных сборщиков пожертвований, и создали подушку безопасности к выборам 1940 года. У демократов сбор средств проходил практически стихийно, деньги собирали разные лица, действовавшие независимо от Национального комитета партии [Dallek, 1992, р. 41].

Как мы уже знаем из главы про Рузвельта, даже на пике его «диктаторского» правления Демократическая партия оставалась партией отдельных демократов, то есть сенаторов, конгрессменов и губернаторов, имевших собственное мнение насчет предлагаемых Рузвельтом законов. Даже в годы войны демократы не отличались единством (Трумэн был выбран вице-президентом вопреки желанию Рузвельта), а уж после победы и вовсе пошли вразнос. В 1946 году демократы[337] проиграли выборы в Конгресс, впервые с 1932 года лишившись большинства в обеих палатах. На президентских выборах 1948 года Демпартия раскололась сразу на три части — из нее ушли как левые либералы, восстановившие Прогрессивную партию под предводительством Уоллеса, так и южные консерваторы, создавшие Демократическую партию прав штатов («диксикраты»). На съезде 1952 года за номинацию в президенты боролись три равнозначных кандидата — сенаторы Кефауэр и Рассел и губернатор Стивенсон; авторитет Трумэна к этому времени упал настолько, что его протеже Гарриман не вошел даже в первую тройку.

Практик. Это как раз к вопросу об интересах вассалов: сюзерен не может идти на «верхние» договоренности, если они сильно зажимают интересы его главных вассалов (напомню, Стив Джобс в истории, описанной нами в начале «Лестницы в небо», уже не был сюзереном для части своих бывших вассалов, даже если сам это понимал не до конца). Собственно, главной проблемой «мудрецов» после смерти Рузвельта стало то, что они не сумели удержать своих же вассалов от борьбы за права. И пришлось на время (президентства Эйзенхауэра) отойти в тень и консолидировать свои властные группировки.

Теоретик. Подобная раздробленность в значительной степени поддерживалась правящим статусом Демократической партии. Идеология «Нового курса», четырежды приведшая к победе Рузвельта, долгие годы сохраняла популярность среди избирателей, выгодно отличаясь от твердолобой позиции республиканцев (сокращение налогов, бюджета, а значит, и социальных программ, с которых кормилась критическая масса избирателей). В результате для победы на местных выборах достаточно было просто быть демократом и суметь самостоятельно собрать средства; роль Национального комитета сводилась к организации президентских кампаний.

Читатель. Получается, что этот громадный ресурс так никто и не прибрал к рукам?

Теоретик. На начало 1950-х — никто, но ситуация вскоре изменилась. Уже знакомый нам по первой книге Линдон Джонсон, начавший свою политическую карьеру с помощника конгрессмена в 1919 году, в 1937-м сам стал конгрессменом от Техаса, а в 1949-м — выиграл выборы в Сенат. Имея за плечами 30 лет опыта политических интриг, он начал объединять сенаторов-демократов под своим неформальным руководством, действуя в точности, как написано в «Лестнице в небо»[338]:

Джонсон «формировал развернутый мысленный портрет каждого сенатора: его сильные и слабые стороны; его место в политическом раскладе; его устремления в Сенате и за его пределами; насколько далеко его можно продвинуть и какими средствами; насколько он любит выпить; как он относится к своей жене и семье и, самое важное, как он относится к самому себе [Dallek, 1992, р. 88].

В 1953 году (пока еще — в республиканском Сенате) Джонсон стал уже и формальным лидером — сначала сенатского меньшинства, а затем, когда демократы в очередной раз вернули себе Сенат, и большинства. Заняв пост лидера сенатского большинства, Джонсон взял на работу толкового секретаря, Роберта Бейкера, обучив его всем навыкам Власти:

Если ты хочешь знать, что происходит, ты звонишь Бобби. У него весь расклад голосов. Он знает, кто пьян, кого нет в городе, кто с кем спит. Он знает, кто против законопроекта, почему и как его можно переубедить. Вот что такое Бобби!.. Бобби нравился [сенаторам], потому что он был полезен, очень полезен. Он давал информацию… он мог раздобыть деньги для избирательных кампаний… Он считал голоса — он реально считал голоса!.. Самая важная часть работы Джонсона заключалась в разведке, о масштабе и эффективности которой ЦРУ не могло и мечтать [Dallek, 1992, р. 89–90].

С этого момента и на ближайшие восемь лет судьба всех законопроектов в США решалась в кабинете Линдона Джонсона. Однако даже будучи «хозяином Сената», он не контролировал всю Демократическую партию, и на внутрипартийных выборах 1960 года уступил Джону Кеннеди[339].

Читатель. А что происходило с республиканцами? Неужели у них тоже не все решалось в Chase Bank?!

Теоретик. Вопрос риторический, не правда ли? Катастрофический провал республиканцев на выборах 1936 года оттолкнул от них большую часть спонсоров, но ничуть не изменил образ мышления республиканских политиков. Они по-прежнему следовали консервативной политике (меньше налогов, меньше социальных и военных расходов), воплощенной в фигуре «мистера республиканца» — сенатора Роберта Тафта. Сын президента США Уильяма Тафта[340] Роберт прошел по всем ступенькам карьеры американского политика — от депутата законодательного собрания штата Огайо (1921 год) до сенатора того же штата (1939 год). Начиная с 1940-го Тафт постоянно входил в первую тройку республиканских кандидатов в президенты, а к 1947-му стал признанным лидером партии, возглавив ее Политсовет[341].

Читатель. Но почему этот Тафт так ни разу и не вышел в финал президентской гонки? Четыре цикла подряд — и каждый раз вместо него выдвигался кто-то другой?

Теоретик. Ровно потому же, почему и Джонсон смог стать президентом только через труп Кеннеди: против первого человека в олигархической партии объединяются все остальные. В 1940 году, как мы уже отмечали, в президенты был выдвинут малоизвестный (и сразу же исчезнувший с политической арены) Уэнделл Уилки. А в следующем цикле республиканцы предпочли в качестве кандидата новоиспеченного губернатора Нью-Йорка Томаса Дьюи, легендарного прокурора, разгромившего нью-йоркскую мафию и посадившего директора Нью-Йоркской фондовой биржи Ричарда Уитни. Новое лицо партии (борец с преступностью вместо ставленников большого бизнеса) улучшило имидж республиканцев настолько, что на промежуточных выборах в 1946 году им удалось завоевать большинство в обеих палатах Конгресса.

Однако выборы 1948 года, на которых победа Дьюи считалась практически гарантированной, обернулись для республиканцев полным провалом. Президентом остался Трумэн, демократы вернули себе большинство в обеих палатах, и виной тому была невнятная политическая программа Дьюи, стремившегося не растерять электорального преимущества (13 % на начало 1948 года). Для реального успеха на выборах республиканцам требовался либо харизматический кандидат, либо новая политическая идея, способная заинтересовать избирателей.

Читатель. И что же они придумали?

Теоретик. А вот тут мы сделаем паузу, чтобы напомнить: мы анализируем не сами «политические формулы» властных группировок, создаваемые для привлечения на свою сторону широких масс, а ищем людей, стоящих за их созданием и применением. Как показывает опыт, такой поиск лучше вести в обратном порядке, «разматывая» предысторию ключевого исторического события. В нашем случае таким событием является назначение госсекретарем США Фостера Даллеса — вместо напрашивавшегося (в прямом и переносном смыслах) на эту должность Джона Макклоя. Почему Эйзенхауэр выбрал человека, не занимавшего значимых позиций ни в Республиканской партии, ни в могущественной группировке «мудрецов», и с которым сам был знаком меньше года?

Фостер стремился установить [с Эйзенхауэром] личный контакт. Он организовал себе выступление с речью в Париже, где Эйзенхауэр был Верховным главнокомандующим союзных войск[342]. Между ними состоялось два обстоятельных разговора, и Фостер оставил генералу рукопись своей статьи для журнала Life под названием «Политика смелости». Он обвинял демократов в недостаточности «политики сдерживания» коммунизма и обещал, что республиканцы перейдут в наступление — освободят «порабощенные нации» и сокрушат «коммунистических марионеток» по всему миру [Kinzer, 2013, р. 249].

Программа, конечно, впечатляющая, но достаточно ли обещаний сокрушить коммунизм для того, чтобы сразу же стать госсекретарем США? Разумеется, нет; подлинные причины назначения Даллеса нужно искать в его предшествующей биографии. Как и многие герои нашей истории, он начал свою карьеру простым клерком в Sullivan and Cromwell, крупнейшей на тот момент (1911 год) юридической фирме США. Фирма занималась главным образом международными контрактами, так что Фостеру пришлось поездить по разным странам; наработанные почти за 10 лет связи воплотились в должность советника при американской делегации на Версальской мирной конференции 1918 года.

По возвращении в Нью-Йорк Фостер получил повышение до партнера Sullivan and Cromwell (работавший в той же фирме брат Фостера, Аллен Даллес, стал партнером только в 1930-м). Контакты в окружении президента Вильсона позволили Фостеру войти в число его советников, а в 1921 году — и в число основателей Совета по международным отношениям наряду с его тогдашним лидером (бывшим госсекретарем Теодора Рузвельта) Элиу Рутом и первым президентом совета Норманом Дэвисом. Фостер сразу же включился в работу: в первом же номере журнала Foreign Affairs (печатного органа совета) были опубликованы статьи Элиу Рута и Фостера Даллеса.

Читатель. Вот это номер! Я думал, что совет был рокфеллеровским с самого начала, а оказывается, его организовали совсем другие люди?

Теоретик. Похоже на то. Совет организовывали те же люди, что работали с полковником Хаусом в его Inquiry, а устойчивые отношения между Хаусом и Олдричем сложились только в 1932 году. Любопытно, что в состав попечителей Фонда Рокфеллера Олдрич и наш герой Фостер Даллес вошли в одном и том же 1935 году — так что еще неизвестно, совет в те годы стал «рокфеллеровским» или же рокфеллеровский фонд — «советским». Но не будем ударяться в конспирологию — мы помним, что властные группировки характеризуются прежде всего совместной деятельностью, а не просиживанием штанов в одних и тех же совещательных органах.

В любом случае, к началу 1940-х Фостер Даллес был уважаемым человеком, совладельцем крупнейшей юридической фирмы, признанным экспертом по международным отношениям, обладавшим, пожалуй, наиболее обширными связями из всех упоминавшихся в этой главе персонажей. Тот факт, что его фамилия до сих пор ни разу не всплывала в нашем рассказе, связан со спецификой довоенной деятельности Фостера — он главным образом занимался международными делами. Ситуация резко изменилась, когда с началом Второй мировой войны Фостеру пришлось вернуться в США[343] и обратить внимание на внутреннюю политику:

Фостер поставил на поток подготовку статей… Деловые круги разыскивали его для выступлений. Он проявил себя как внешнеполитический эксперт и уверенно двигался к политической известности. Его интерес к Республиканской партии усугубился благодаря знакомству с Томасом Дьюи, многообещающим юристом, которого он пытался нанять в качестве адвоката для Sullivan and Cromwell. Вместо этого Дьюи решил баллотироваться на пост окружного прокурора и был избран[344]… В 1938 году Дьюи стал республиканским кандидатом в губернаторы штата Нью-Йорк, и, несмотря на поражение, кампания сделала его восходящей звездой в партии. Фостер стал ментором Дьюи в вопросах внешней политики и тем самым нашел для себя мощный канал политического влияния [Kinzer, 2013, р. 139].

Вот это уже больше похоже на группировку — богатый и влиятельный человек берет «под крыло» восходящую звезду Республиканской партии. Перед кампанией 1952 года у республиканцев было два явных лидера — Тафт и Дьюи; почему же последний не стал выдвигать свою кандидатуру? Обратимся к периоду, предшествовавшему выдвижению Эйзенхауэра:

Он [Эйзенхауэр] находился под растущим давлением либералов-республиканцев… Генри Кэбот Лодж-младший, сенатор от Массачусетса, возглавил группу республиканцев-интернационалистов, которые организовали кампанию в поддержку Айка в Новой Англии. Начали появляться первые значки «I like Ike». В то же время губернатор Нью-Йорка Томас Дьюи, который был побит Трумэном в 1948 году, умолял Айка спасти Америку «от попадания в ад в сумке с патерналистско-социалистической диктатурой» [Kinzer, 2013, р. 139].

«Умолял» от лица второго, а то и первого человека в партии (губернатора крупнейшего штата и протеже Фостера Даллеса) — звучит достаточно иронично. Можно предположить, что Дьюи предложил Эйзенхауэру идти в президенты вместо себя — с использованием всего накопленного за две предыдущие попытки политического капитала. А впрочем, только ли политического?

По рекомендации Сидни Вайнберга, крупнейшего спонсора движения «Граждане за Эйзенхауэра», Клей предложил Айку назначить кливлендского промышленника Джорджа Хамфри министром финансов. Клей, который знал Хамфри, подтвердил, что тот был безупречным республиканцем-консерватором и имел репутацию исключительно умного человека. Эйзенхауэр назначил Хамфри, даже не встречаясь с ним [Perret, 2000].

Получается, что вовсе не Олдрич, а Вайнберг являлся самым влиятельным спонсором Эйзенхауэра (раз его рекомендации тот выполнял, даже не встречаясь с рекомендуемыми)?! Что же это был за человек и какую роль он играл в политических раскладах 1950-х? Как вы, наверное, уже привыкли, персонажи нашей истории бывают либо юристами, либо банкирами; Сидни Вайнберг — как раз второй случай. В 1907 году 16-летний Сидни устроился на работу в один из старейших американских банков, Goldman Sachs, простым клерком за 3 доллара в неделю. Через 20 лет, в 1927 году, он стал партнером банка и занялся формированием инвестиционного подразделения — Goldman Sachs Trading Corp., занимавшегося не только скупкой акций, но и созданием трастовых фондов, собирающих для этого денежки с граждан. В 1930 году эту инвестиционную деятельность ждал полный крах (вместе со всей фондовой биржей), в результате чего Вайнберг получил повышение — стал старшим партнером банка.

Читатель. Очень интересно; этот Вайнберг что, был родственником Голдмана или Сакса?

Теоретик. Вовсе нет, повышение он получил вполне заслуженно. Помните Давида Ламара, продавшего Рокфеллеру-младшему ничего не стоившие акции за миллион долларов? Для инвестиционного бизнеса Goldman Sachs миллион был разменной монетой:

Золотым веком Goldman Sachs стали 11 месяцев, начавшиеся 4 декабря 1928 года. В этот день была образована Goldman Sachs Trading Corporation. Это был инвестиционный траст с единственной функцией — покупкой акций других компаний; было выпущено акций на 100 млн долларов, из которых 90 % — проданы населению… В феврале Торговая корпорация была объединена с Корпорацией финансовых и промышленных акций, еще одним фондом; суммарные активы составили 235 млн долларов. В июле объединенная корпорация создала дочернюю Shenandoah Corporation, выпустившую привилегированные и обычные акции на сумму 102,3 млн долларов, также пошедшие на покупку сторонних акций… В августе Shenandoah основала Blue Ridge Corporation — для сбора 142 млн долларов. Несколькими днями позже Торговая корпорация провела дополнительную эмиссию акций на 71,4 млн долларов [Galbraith, 1977, р. 208].

Меньше чем за год дочерние фирмы Goldman Sachs позаимствовали у американских граждан 550 млн тогдашних долларов (для сравнения — это больше, чем Рокфеллер-младший потратил на благотворительность за всю свою жизнь), — и оставили их с обесценившимися после краха 1929 года акциями обанкротившихся компаний. Вырученные миллионы растворились в финансовой системе Уолл-стрит, и часть их, судя по выросшему статусу Вайнберга, успешно прилипла к рукам владельцев самого Goldman Sachs.

Руководителем этой масштабной экспроприации — директором Shenandoah и Blue Ridge — был Джон Фостер Даллес. Более чувствительный человек на его месте мог бы усомниться, но Даллес сохранил непоколебимую веру в капиталистическую систему [Galbraith, 1977, р. 208].

Один из обманутых вкладчиков, Уильям Марко, судился с руководством Blue Ridge[345] до 1959 года; поскольку против него работала крупнейшая юридическая фирма США, результат процесса был вполне предсказуем. Но нас интересует не «грабительская сущность капитализма», ради разоблачения которой Гэлбрейт вспомнил эту историю, а несомненный факт тесного партнерства Вайнберга и Фостера Даллеса еще в 1930-е.

Коль скоро Фостер Даллес не просто знал Вайнберга, а прокрутил совместно с ним сотни миллионов долларов (и даже отвечал за это в суде), представляется весьма сомнительным, что они, не сговариваясь, решили поддержать Эйзенхауэра. Куда более вероятным выглядит другой сценарий: Дьюи совместно с Даллесом решили выдвинуть более проходного, но полностью своего кандидата в президенты и сформировали под эту операцию мощную группу поддержки. Фостер привлек друзей-банкиров (Олдрича и Вайнберга), Дьюи обеспечил поддержку либерального крыла Республиканской партии (включая сенатора Лоджа). Косвенное подтверждение этому мы находим в биографии еще одного приближенного Эйзенхауэра, Габриэля Хауге:

Хауге был ведущим спичрайтером Айка в 1952-м и его главным экономическим советником с 1953 по 1958 год. Влияние Хауге проявлялось не только в экономической политике, но и в чеканных формулировках, принадлежавших его авторству [Prins, 2014].

Перед тем как попасть в администрацию Эйзенхауэра, Хауге работал советником Дьюи в кампании 1948 года, а после отставки — перешел с академической работы (он был профессором экономики в Принстоне) в финансовую сферу, устроившись в Manufactures Trust Company, где сделал предсказуемую карьеру, дослужившись к 1970-му до председателя совета директоров. Но куда более весомым свидетельством реального влияния Дьюи на решения Эйзенхауэра является история выбора кандидата в вице-президенты, которым стал — вы, наверное, уже и забыли такого? — наш главный герой, Ричард Никсон:

Браунелл принес список сторонникам Эйзенхауэра, собравшимся в прокуренной комнате в Conrad Hilton Hotel. Он не стал оглашать список, предоставив группе под председательством губернатора Дьюи отобрать собственных кандидатов. Первым упомянули Тафта и сразу же забраковали; следующим стал сенатор Эверетт Дирксен из Иллинойса, но его выступление на съезде с нападками на Дьюи исключило и его. Разговор постепенно перешел на Никсона; он был молод, харизматичен, родом с Запада, и заслужил восхищение тем, как выставил Элджера Хисса коммунистическим шпионом. Менее чем через два часа группа согласилась, что именно он должен стать кандидатом в вице-президенты. Браунелл позвонил Айку, который принял рекомендацию [Gellman, 2015, р. 69].

Как видите, мнение Эйзенхауэра по кадровым вопросам сводилось всего лишь к праву вето — он мог отвергать кандидатов, но их самих подбирала команда. Таким образом, вместе с Эйзенхауэром к Власти в США пришла существовавшая более 10 лет группировка, лидером которой (а может быть, уже и сюзереном) был Джон Фостер Даллес. Вот теперь мы наконец понимаем, почему именно он стал государственным секретарем и почему во всех биографических книгах этот выбор выглядит крайне слабо мотивированным. Фостер Даллес был совершенно не заинтересован раскрывать истинный масштаб своего влияния[346].

Читатель. Вот это номер! Выходит, что кроме «мудрецов» в США и в самом деле была еще одна правящая группировка?!

Теоретик. Пока что нет. Чтобы стать правящей, группировке недостаточно привести к Власти своего президента; реальную Власть дает только контроль над несколькими ключевыми ресурсами. Но прежде чем идти дальше, давайте рассмотрим, как вообще живут и умирают властные группировки.

ГЛАВА 7

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ВЛАСТНЫХ ГРУППИРОВОК

Теоретик. Итак, изучая ситуацию в США, мы нашли одну властную группировку и, возможно, вторую. Точнее, мы выявили их возникновение. В дальнейшем, возможно, еще что найдем. Но вот вопрос: а может ли такая группировка умереть и если да, то как? Некоторые примеры из американской истории мы еще рассмотрим ниже, но на первом этапе хотелось бы разобраться в вопросе теоретически.

Читатель. Вот-вот. И вообще, если у нас есть более или менее устойчивая система, то можно ожидать появления чего-то нового? Или обязательно лезть в старые группировки, конкурируя с их подрастающим поколением? При Рузвельте был жесточайший кризис, как и сейчас, а если его нет? Как в СССР 1970-х годов?

Практик. Вы хотите понять, имеет ли смысл идти в армию, если у всех действующих генералов уже есть сыновья? Ну, простой ответ на этот вопрос состоит в том, что если социально-политическая или социально-экономическая система устойчивы, то смена властных группировок и/или части элит — дело крайне редкое. Правда, можно жениться на генеральской дочке.

Теоретик. Нет, элиты, конечно, пополняются новыми людьми (в основном через браки своей женской части), и властные группировки могут прекратить свое существование, например, из-за неожиданной и ранней смерти своего явного лидера. Но если эта смерть не совсем неожиданная (например, лидер приближается к дряхлому возрасту) или же власть в группировке хоть немного распределена, то она (группировка), как правило, сохраняется, хотя и может на время потерять в ресурсе и статусе. В общем, имеет место то, что называется «застоем».

Типичный пример: в то время, когда эта книга дописывалась, умер бессменный лидер ЛДПР Владимир Жириновский. Ему было много лет, он не очень хорошо себя чувствовал, поэтому общее понимание того, что ему не очень много времени осталось, было. Тем не менее он создал настолько «вождистскую» партию, что теперь (сразу после его смерти) нет никаких, даже минимальных представлений, можно ли будет сохранить ЛДПР и кто это сможет сделать.

Кстати, в «правильных» группировках дети руководителей (особенно если они входят в элиту) либо направляются за пределы Власти (в науку, медицину, еще куда-то), ибо далеко не все обладают способностями, достаточными для игры во Власть, либо же внедряются во властные группировки на самом низком уровне.

Это чистый прагматизм — опытные игроки во Власть прекрасно знают, что лестницу (или последовательность арен со все более и более свирепыми львами) нужно пройти целиком, от начала до конца. Иначе, как только будет снята «защита», всех неподготовленных лидеров попросту съедят!

Формат «съедания» мы уже обсудили, и он может быть разным: от ликвидации властной группировки целиком до замены ее руководства (например, боевым и активным зятем, а то и любовником агрессивной жены слабого руководителя, получившего свой титул по наследству) с постепенной ликвидацией, подчас и физической, прежнего руководителя. Но при такой агрессивной замене старые вассалы не просто не нужны, они становятся вредными, так что вся устойчивая, складывавшаяся порой десятилетиями система приходит в полную разруху, карьеры и судьбы членов группировки могут быть порушены очень основательно.

Практик. Это, кстати, одна из серьезных проблем при выборе сюзерена: будет ли он тащить за собой всю свою пирамиду вассалов, если группировка потеряет лидера… Или же существенно «подчистит» ее. Кстати, по этой же причине очень опасно бросать своего сюзерена, поскольку новый, зная о подобных склонностях вассала, по отношению к нему никаких особых обязательств иметь не будет.

Я с такими ситуациями встречался: очень бойкий вассал, за несколько лет работы в крупном министерстве сменивший нескольких сюзеренов (по возрастающей), неожиданно оказался в ситуации, когда был сменен очень устойчивым министром. И все его замы разбежались, захватив своих верных вассалов. А наш «бойкий мальчик» оказался один — против всей команды нового министра. Которая его вообще не рассматривала как кандидата куда бы то ни было. Судьба его была печальна…

Теоретик. Так вот, опытные руководители властных группировок очень хорошо знают, какие проблемы ждут людей, выскочивших на слишком высокий уровень, но не имеющих соответствующего опыта. Я, кстати, думаю, что большинству читателей такие примеры знакомы из личной жизни, они бывают трех видов: либо это красивые женщины (мужчины), которые пытаются выдавить максимум из своей привлекательности, либо — дети-мажоры, либо — откровенные авантюристы. Подобные персонажи (если они хотят именно карьеры, а не богемной жизни) практически всегда сильно перескакивают свой «уровень компетентности», и участь их часто бывает незавидной. Если только у них не проявляется талант к Власти, но это дело в крайней степени редкое.

Практик. Ну или, что, кстати, встречается довольно часто, неожиданно выясняется, что в реальности они — «нелегалы», то есть тайные представители совсем других властных группировок.

Читатель. А вот про мажоров можно поподробнее? А то я о них много слышал, но никогда особо не видел. Может, просто пугают?

Практик. Ну вот, например, Василий Сталин. Степень ненависти, которую к нему испытывали некоторые соратники его отца (Хрущев в первую очередь), связана не с личными причинами (в конце концов, Светлану никто особо не трогал), а с тем, что в советской элите была довольно серьезная группа, которая ставила на Василия как на потенциального преемника. Ну, точнее, как на символическую фигуру, этакое знамя, которое должно было в глазах населения легитимизировать ту властную группу, которая претендовала на преемственность. Наиболее известными фигурами из этой группы, скорее всего, были А. Жданов, его сын Ю. Жданов (который на тот момент был зятем Сталина и весьма вероятным преемником), секретарь ЦК ВКП(б) А. Кузнецов, который курировал спецслужбы, руководитель Госплана Вознесенский и ряд других крупных фигур.

Совершенно не случайная (если верить документам) смерть А. Жданова, на тот момент главного соратника Сталина, и последовавшее вскоре «ленинградское» дело разрушили верхушку этой группировки (погибли и Кузнецов, и Вознесенский, и ряд других; собственно, остались только Ю. Жданов и Василий Сталин). Но Василия, как знамя, могли подхватить и другие претенденты, из-за чего началась довольно жесткая его травля.

И Василий не выдержал. Он начал пить и фактически от борьбы отказался. Он говорил своим друзьям (летчикам, которые пытались его приободрить), что абсолютно убежден, что Маленков, Берия и Хрущев его после смерти отца уничтожат. То есть ситуацию он понимал, но взять инициативу в свои руки после гибели старших партнеров просто не сумел… К слову, так, по сути, и произошло: Сталина довольно долго держали в тюрьме, потом отправили в ссылку, где он и умер. Официально — спился, в реальности все могло быть иначе.

Теоретик. Так вот, возвращаясь к главной теме. Когда происходят принципиальные изменения системы (такого масштаба, что «просто так», естественным образом, с ними справиться невозможно), властные группировки могут принять одно из двух решений. Либо существенно расширить свои ряды за счет новых людей, которые являются носителями некоторого нового знания или технологий, либо за счет легитимизации появления новых властных группировок, под которые создается новый, ранее неизвестный ресурс. Или же известный, но неразработанный (по тем или иным причинам трогать его было запрещено).

Читатель. Ну да, я же говорил про кризисы!

Теоретик. Есть несколько классических примеров. Первый — появление легального ростовщичества, банковского законодательства. В Западной Европе это произошло в первой трети XVI века, после знаменитых «Тезисов» Лютера (в 1517 году). Тогда появилась новая элита, финансовая. Еще один пример — резкое расширение прав и возможностей финансовой элиты после 1944 и 1981 годов (соответственно, Бреттон-Вудская конференция и начало «рейганомики»). Тут все понятно — это была борьба против СССР, «великого и ужасного». Но можно привести и более простые примеры, скажем, резкое усиление либеральной идеологии в России, после того как либералы путем приватизации получили мощнейший денежный ресурс.

Тут крайне важно наличие консенсуса. Например, приход Трампа к власти в США не является чем-то новым — просто немного сместились акценты по части влияния отдельных властных группировок. Но финансовые (либеральные) элиты понимают, что дело это крайне опасное, что ситуация для них будет только ухудшаться, а потому драться с Трампом нужно всерьез, иначе можно слишком много потерять. Но включать новых людей в элиты ни те ни другие пока не готовы. И только в том случае, если все варианты (и финансовые, и промышленные) не приведут к выходу из кризиса они начнут рассматривать новые возможности. Другое дело, что произойти это может очень быстро.

До тех пор, пока такого острого кризиса не произошло, властные группировки, как и их верхушки, элиты, тесниться не будут. А вот если он произошел, то начинается активная работа по поиску выхода. Разумеется, в идеале — если новый ресурс удается захватить старым властным группировкам. Но тут бывают конфузы. Каждая властная группировка имеет своих экспертов, которые скорее умрут, чем пустят чужаков. А потому нужно или создавать параллельные структуры с постепенным переносом на них центра тяжести деятельности группировки (а старые эксперты идут лесом), или же тесниться, пуская новые группировки за общий элитный стол. На практике бывают разные ситуации, которые объединяют оба этих варианта в той или иной пропорции.

И такие кризисы — это фактически единственный вариант для новых группировок совершить резкий рывок, а для их руководителей — проникнуть в элиту. Работа эта крайне сложная и требует очень высокой квалификации. Ошибаться тут нельзя, уж больно велика цена победы. Но те, кому удастся проскочить сквозь «бутылочное горлышко», обеспечат себе и своим потомкам крайне комфортное существование на много поколений вперед.

Рассмотрим случай появления нового ресурса на примере США. Развивались они с начала XX века (если точнее, с Гражданской войны, в которой Север выиграл во многом за счет поддержки финансового сектора Великобритании, которая формально поддерживала Конфедерацию), когда по итогам кризиса 1907–1908 годов и создания ФРС в 1913-м начал существенно усиливаться финансовый сектор. Этот процесс получил серьезную поддержку по итогам кризиса 1930–1932 годов, а затем был усилен после Бреттон-Вудской конференции 1944-го.

Читатель. А могут элиты просто сдать свою страну? Как это было в СССР в конце 1980-х? Или как предсказывают некоторые политологи в России, проповедующие позицию «путинвсёслил».

Теоретик. А давайте переформулируем ваш вопрос: как сделать так, чтобы национальная элита не сдала свое государство? Мы уже отмечали, что с точки зрения более или менее адекватного (неангажированного анализа) СССР не проиграл «соревнование двух систем», он его в некотором смысле в 1970-е даже выиграл. СССР сдали члены Политбюро, частично из-за того, что их купили (Шеварднадзе и Раису Максимовну так точно, мнение самого Горбачева уже никого не интересовало), кого-то завербовали, кто-то это сделал по идеологическим причинам. Но, главное, был колоссально широкий номенклатурный слой (в элиту не входящий), который хотел воровать, воровать и воровать… И вывозить все туда, где есть «священное право» частной собственности. Реальный смысл этого «священного права» они начали (частично) понимать только сейчас.

Нынешние политики задаются вопросом: какой смысл что-то строить и придумывать, если новые начальники опять все сдадут и продадут? Может, самим сбежать в «цивилизованную» страну, в которой власти ведут себя более адекватно? И в чем вообще состоит «проклятье» России, что ее все время сдают именно высшие руководители? Ну, может, и не все время, но регулярно!

Практик. Ответ, как это ни странно, у нас выше есть, только он явно не прописан, а потому многие проходят мимо него. И для его правильного описания нужно начать с одной проблемы, которая носит ярко выраженный эволюционный характер. В бытность мою учителем мне часто приходилось объяснять школьникам, чем отличаются мальчики от девочек. Суть в том, что эволюция должна решать две противоположные задачи: чтобы, с одной стороны, дети были похожи на родителей (в эволюции это называется «наследственность»), а с другой — чтобы они были максимально приспособлены к изменяющейся жизни (это называется «изменчивость»).

Стопроцентная наследственность — это «чистая линия», когда у детей и родителей одинаковый генетический набор, стопроцентная изменчивость — это:

Родила царица в ночь

Не то сына, не то дочь,

Не мышонка, не лягушку,

А неведому зверушку!

Соответственно, в процессе эволюции был найден выход: разделить любой биологический вид на две группы особей, одна из которых «отвечает» за наследственность, а вторая — за изменчивость. Первая — это девочки, вторая — мальчики. Дальше я уж эту тему рассматривать не буду, поскольку она отклоняется от нашей задачи, но для ситуации с элитой все очень похоже.

Читатель. Нет уж, нет уж, продолжайте!

Теоретик. Не стоит, в конце концов все можно найти в интернете. Для нас важно то, что главная задача элиты, как мы уже неоднократно объясняли, — бороться за Власть! Не за деньги! Если у тебя есть Власть, то вопрос о деньгах даже не стоит. Сами предложат, сами все дадут! Деньги — это просто инструмент. Представителю элиты это объяснять не надо, это для него очевидно.

Но кто ему это объяснил? Папа и мама? Тогда они тоже должны быть из элиты, поскольку для нормального человека сила денег понятна и естественна, а вот сила Власти… Ее не то что не видят — не хотят видеть. Их носом тычут, а они отказываются — говорят, что это грязь и пошлость! Ну или конспирология. А вот от денег почему-то никто не отказывается! Так и получается, что родоплеменная структура элиты — это дело вынужденное. Если не родоплеменная, то — быстро исчезает. Поскольку иначе человеку суть ситуации не объяснишь.

Но если в элите нет смены («изменчивости»), то она через несколько поколений вырождается (вспомните Хальдуна). Среда меняется, а элита нет. Именно по этой причине феодализм с его системой сословности проигрывает капитализму. Выражаясь в смыслах приведенной аналогии, капиталистическая система элит более «мужская», чем феодальная. Новые люди более энергичны, они готовы драться там, где аристократы отдыхают и реагируют рецептами столетней давности.

Беда в том, что при этом в элиту (то есть в верхушки властных группировок) попадают люди, для которых законы Власти малопонятны, а то и вовсе не известны. И что с ними делать? По этой причине капитализм создал целую кучу институтов, в которых людей, во-первых, проверяют на знание правил (и если они очередной экзамен не сдали, на следующий уровень их не пускают), во-вторых, обучают.

Система в разных странах различная. Во Франции это изначально масонские или иезуитские ранжированные тайные общества, в англосаксонском мире — клубы и салоны, все более и более закрытые для посторонних лиц по мере их продвижения к элите, в Германии — это аристократические гостиные. Но существует такая система везде. Точнее, во всех странах, которые претендуют на какую-то роль в мире. И вероятность глупому и жадному нуворишу прорваться через эту систему невероятно мала. И даже если он прорвется (например, у него очень много денег), все равно он будет один среди тех, кто понимает, что такое Власть. И его разрушительные возможности будут сильно ограничены.

Классический пример — история Алексашки Меншикова. Он был гений, но… «Из грязи — в князи!» Очень любил деньги. И пока его прикрывал Петр I, ему море было по колено. А вот как только Петр умер и Меншикову пришлось бороться за Власть (натурально, нового императора контролировал), то обнаружилось, что нужно еще некоторое знание, которого он был лишен. И старая, натуральная аристократия очень быстро сожрала его с потрохами. Со всеми его ресурсами и возможностями.

Так вот, специфика ситуации в том, что российская цивилизация на сегодня — брутально-мужская. Элита реально быстро меняется и в ней колоссальное количество людей, которые искренне уверены в том, что власть — это деньги! Они все время нарываются на обстоятельства, которые им показывают, что это не так, они лишаются этих денег, не понимают, что происходит, потом «прозревают», видят свои тактические ошибки, но сделать уже ничего нельзя. Классический пример — Березовский, который вообще за деньгами не видел Власти. Но и многие другие не лучше.

СССР проиграло новое поколение руководителей, которое не до конца понимало законы Власти. Причиной стал пресловутый «застой», когда целое поколение потенциальных руководителей «вылетело» из жизни, мы про это уже писали. А те, кто пришел им на смену (поколение Горбачева), были выучены и выдрессированы недостаточно. И, самое главное, среди них было очень много людей, которых в нормально работающей системе при движении вверх вычищают…

Так вот, беда России в том, что у нас нет институтов подготовки людей к продвижению во Власть. Институты подготовки управленцев есть, а людей Власти — нет! Сталин пытался что-то такое сделать (недаром он говорил про «орден меченосцев» в отношении партии), но фокус не прошел, и при Хрущеве партия снова стала заниматься хозяйственной деятельностью. Да, система подготовки была, но хиленькая. А после 1991 года она совсем исчезла.

Вот и получается, что у нас во Власть попадают «не мышонки, не лягушки, а неведомы зверюшки». Которые сами не знают, куда попали, что делать и как решать вопросы. Зато они «точно» знают, что «там» есть «священное право» частной собственности, а «здесь» — нету! Ну и пытаются продать часть Родины в обмен на сохранение «непосильным трудом» нажитых миллионов и миллиардов. Не понимая, что обязательства, которые чужая Власть дала быдлу (не так важно, своему или чужому), вообще ничего не стоят!

Практик. Кстати, дальше у вас будет возможность сравнить это с нынешней ситуацией в США, где в 1980-е годы во Власть ввели колоссальное количество не готовых к этому финансистов, — и к чему они привели и страну, и всю мировую экономическую систему.

Теоретик. Такие люди просто не понимают, что делают. И их даже можно пожалеть. В чем-то… Страну только жалко. Но давайте отдадим себе отчет: пока система подготовки элиты у нас не появится, каждое новое «быстрое» поколение, появляющееся в окрестностях Кремля, будет страну продавать. Просто потому, что они играют в деньги, а не во власть.

ГЛАВА 8

РИЧАРД НИКСОН. ПУТЬ НА ОЛИМП

Продолжим анализ американской истории, потихоньку подбираясь к основной теме нашего рассказа — политической судьбе Ричарда Никсона.

В сентябре 1945 года морской офицер и блестящий игрок в покер Ричард Никсон получил письмо из своего родного калифорнийского городка Уиттиер. В письме руководитель местного отделения Bank of America Герман Перри, старый знакомый семьи Никсона, в свое время пристроивший Ричарда в движение «Молодые республиканцы», предлагал побороться за место в Конгрессе. По нынешним временам выглядит сказкой, но напомним, что дело происходило в 40-х годах прошлого века, когда для выигрыша избирательной кампании в некоторых местах хватало и 2000 долларов. По-видимому, Перри или даже сам Никсон располагали необходимой суммой[347], так что весь следующий год Ричард провел за новым для себя делом — борьбой за голоса избирателей. Бороться пришлось с демократическим кандидатом Вурхисом, в отношении которого Никсон применил новую[348] тактику: обвинил в связях с коммунистами.

На фоне разгоравшейся холодной войны такие обвинения отлично работали, и в январе 1947 года Никсон стал конгрессменом. Убедившись в том, что антикоммунизм отлично продается, он незамедлительно вошел в состав Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности (HUAC)[349]. В том же году комиссия обратила свое внимание на Голливуд, вызывая актеров, режиссеров и сценаристов на допросы («не являетесь ли вы коммунистом») и включая провинившихся в черные списки (попавшим туда запрещалось работать в индустрии развлечений). Однако преследование актеров (даже таких знаменитых, как Чарли Чаплин) не приносило особого политического капитала; для раскрутки антикоммунистической истерии требовалась рыба покрупнее. И словно по заказу такая рыба появилась!

3 августа 1948 года перед комиссией предстал известный журналист (один из редакторов журнала Time) Уиттекер Чемберс и подробно рассказал о своем участии в тайной организации коммунистов — «группе Уэра». Среди членов этой организации, имена которых Чемберс аккуратно перечислил, оказался Элджер Хисс[350], с 1933 года работавший в администрациях Рузвельта и Трумэна, в 1945 году создававший ООН[351], а в 1946-м занявший пост президента Фонда Карнеги за международный мир. Связи Хисса в околоправительственных кругах были настолько обширны, что он чувствовал себя неуязвимым:

Высокий, худой, элегантно одетый президент Фонда Карнеги держался уверенно… он мог себе это позволить — ведь у него были очень влиятельный друзья. Накануне вечером копию показаний Чемберса ему принес Дин Ачесон, бывший заместитель государственного секретаря, а этим утром Хисс написал Джону Фостеру Даллесу, главному советнику Дьюи и председателю правления Фонда Карнеги, что Даллес поможет ему с защитой. Считалось, что если Трумэн выиграет в ноябре, то Ачесон станет госсекретарем; если же победит Дьюи, им станет Даллес [Ambrose, 1988].

Читатель. Однако! То есть Хисс работал на обе группировки?!

Теоретик. Занимать должности в организациях, являющихся ресурсами группировки, и работать на группировку — совершенно разные вещи[352]. Связи Хисса не только не защищали его, но, напротив, делали идеальной мишенью — осудив Хисса, можно было поставить под сомнение лояльность всех его многочисленных друзей, включая будущего госсекретаря США Ачесона. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Ричард Никсон вцепился в дело Хисса обеими руками; удивительно другое — как же так получилось, что громкие обвинения Чемберса прозвучали в самый разгар избирательной кампании 1948 года?

Читатель. Как вы неоднократно писали, случайностей в делах Власти не бывает…

Теоретик. Совершенно верно! Никто не нападает на могущественных игроков, не будучи уверенными в поддержке не менее могущественных. Ричард Никсон узнал о Хиссе в первые же месяцы своего пребывания в Вашингтоне, познакомившись в январе 1947 года с преподавателем балтиморской католической духовной семинарии Джоном Кронином.

Отец Кронин… был обеспокоен возможностью коммунистического переворота. Он начал сбор данных об участии коммунистов в рабочем движении, получая информацию в том числе от Уильяма Салливана, агента ФБР.

В один из визитов Никсона Кронин дал ему почитать [копию своего отчета «Коммунизм в Америке»]… Кронин цитировал материал, предоставленный ему Салливаном, из добровольных показаний бывшего коммуниста Чемберса… В отчете Кронин четыре раза называл Хисса [Ambrose, 1988].

Однако при всей лакомости цели Чемберс появился перед комиссией только в августе 1948-го. На то и у самого Никсона, и у его коллег по комиссии имелась веская причина:

Администрация Трумэна дала понять, что в случае победы демократов на ноябрьских выборах комиссия будет упразднена [Ambrose, 1988].

Однако причины имелись и у другого, куда более могущественного человека:

План, составленный Лу Николсом и ключевыми помощниками Дьюи с согласия как директора ФБР, так и кандидата в президенты от республиканцев, был прост. ФБР тайно поможет Дьюи стать президентом. В свою очередь, избранный президент назначит Эдгара Гувера генеральным прокурором… Гувер назначит Лу Николса директором ФБР… Затем, после подходящего перерыва… президент Дьюи назначит Гувера в Верховный суд [Gentry, 2011, р. 899].

Читатель. Так там еще и Эдгар Гувер отметился?!

Теоретик. Не правда ли, подбирается неплохая компания? Эдгар Гувер, создавший ФБР в 1935 году и бывший его бессменным директором, контролировал громадный ресурс, до сих пор ускользавший от нашего внимания. Тысячи агентов, финансируемых за государственный счет, вели оперативно-розыскную работу, собирая всевозможные сведения на всех хоть сколько-нибудь заметных американцев[353]. В 1941 году Гувер добился от Рузвельта разрешения на нелегальную прослушку телефонных разговоров (под предлогом борьбы с германскими агентами), и с того времени термин «прослушка» однозначно ассоциировался с ФБР. Располагая компроматом на всех влиятельных политиков, Гувер уверенно шел к строительству собственной империи, планируя добавить к ней еще одну ветвь власти — судебную. Неудивительно, что с точки зрения биографа Гувера «дело Хисса» выглядело как небольшая часть общего плана по дискредитации демократов:

Появление Чемберса [перед комиссией] было организовано конгрессменом-новичком и членом HUAC Ричардом Никсоном, а отец Кронин выступал в роли посредника ФБР. Никсон и Кронин стали близкими друзьями: с 1948 по 1960 год католический священник был одним из главных спичрайтеров Никсона [Gentry, 2011, р. 902].

На этом этапе сам Никсон, скорее всего, не понимал всех раскладов политической интриги. Осознав, каким опасным противником является Хисс, он обратился к одному из его потенциальных сюзеренов, Фостеру Даллесу, для уточнения: можно ли трогать вашего человека?

На следующее утро, 11 августа, Никсон позвонил Даллесу, который согласился на встречу вечером в отеле «Рузвельт» в Нью-Йорке. Это была поворотная встреча для Никсона… Когда Никсон добрался до отеля, он застал там не только Джона Фостера Даллеса, но и его брата Аллена, нью-йоркского банкира Дугласа Диллона (будущего заместителя госсекретаря) и Кристиана Гертера [Ambrose, 1988].

Случайно ли встретиться с Никсоном собралась практически вся стоявшая за Дьюи властная группировка[354]? На наш взгляд, разумеется нет — скорее всего, собравшиеся и были теми «ключевыми помощниками Дьюи», согласовавшими с Гувером план избирательной кампании. Хисс уже был принесен в жертву, но нужно было присмотреться к новому для группировки человеку — Ричарду Никсону — и решить, на что он сгодится.

Судя по дальнейшим событиям, смотрины прошли исключительно удачно. Получив одобрение своим действиям, Никсон стал рыть землю с удвоенной силой; его не остановило даже ставшее шоком для всех заговорщиков поражение Дьюи на ноябрьских выборах. Совместно с ФБР Никсон раздобыл документальные свидетельства шпионажа Хисса, сумел преодолеть сопротивление правительственных кругов[355] и добиться на втором процессе[356] обвинительного приговора. 25 января 1950 года Хисс был признан виновным в лжесвидетельстве и получил 5 лет тюрьмы[357]. План по дискредитации демократов сработал на 100 % — в первом процессе Хисса поддержал будущий кандидат в президенты Эдлай Стивенсон, а по результатам второго Дин Ачесон, госсекретарь второго срока Трумэна, дал пресс-конференцию, на которой сделал весьма неосторожное заявление:

В воскресенье Ачесон прочитал газеты, полные злобных намеков Никсона и республиканцев на то, что Хисс был главой громадного заговора «Новый курс — Гарвард — Госдеп» с целью сдаться в плен России… [на пресс-конференции] Гомер Бигарт из New York Herald Tribune задал вопрос: «Мистер секретарь, у вас есть комментарий по делу Элджера Хисса?»… [Ачесон] заявил: «Я хотел бы прояснить, что каким бы ни был исход любой апелляции, которую господин Хисс или его адвокаты могут подать по этому делу, я не намерен поворачиваться спиной к Элджеру Хиссу» [Isaacson, Thomas, 2013].

Успех дела Хисса дал зеленый свет запуску куда более мощной кампании, вошедшей в историю под названием «маккартизм». Однако, в отличие от Никсона, сумевшего приглянуться группировке Даллеса, Маккартни не воспринимался представителями элиты как перспективный преемник (или вассал):

«Маккарти никогда не был больше, чем инструментом мистера Гувера, — вспоминал один из его бывших помощников, — он использовал его, когда тот был полезен, и выбросил, как только стал ненужным» [Gentry, 2011, р. 967].

Тем не менее в руках мастера компромата даже инструмент сработал идеально. 9 февраля 1950 года сенатор Маккарти выступил с программной речью «Враги изнутри», обвинив на основе дела Хисса весь Госдепартамент[358] в работе на СССР. Поиск «врагов США» шел по нарастающей, в сентябре 1950 года президентское вето преодолел закон о внутренней безопасности, и уже в декабре была создана сенатская подкомиссия по внутренней безопасности. Сенатор Маккарти преследовал одного госслужащего за другим, создавая для политических конкурентов действительно невыносимые условия:

Сам Ачесон признал в 1954 году, что его заявление по Хиссу нанесло ущерб департаменту… Действительно, охота на ведьм Маккарти разметала Госдепартамент: в феврале он объявил, что за последние три года пришлось уволить 91 сотрудника, главным образом гомосексуалистов[359], как угрозу безопасности [Isaacson, Thomas, 2013].

Большинство обвинений, разумеется, были основаны на подозрениях, а то и на прямой лжи, что отмечали даже сотрудники ФБР:

«Многие из нас были абсолютно потрясены этой [клеветой], — вспоминал бывший агент… — но господин Гувер был полон решимости избрать Никсона и Айка, а когда он что-то решил, его невозможно было переубедить» [Gentry, 2011, р. 1038].

Не правда ли, блестящая победа Эйзенхауэра на выборах в 1952 году приобретает несколько иной оттенок, а назначение вице-президентом именно Никсона — дополнительное объяснение? Группировка Даллеса, пришедшая к власти в 1952-м, оказалась куда могущественнее, чем казалось поначалу, ведь была спаяна весьма грязным и весьма рискованным общим делом — маккартизмом.

Нам осталось добавить всего несколько штрихов для завершения собирательного портрета новой группировки. Во-первых, ей удалось сохранить свою структуру в тайне даже от могущественных «мудрецов»:

Гарриман струдом выносил атаки на Ачесона. После выборов 1950 года Джо Олсоп выпил лишнего и пригласил Ричарда Никсона к себе на воскресный ужин. Только что победивший [на выборах в Сенат] с помощью «охоты на красных», Никсон прибыл в дом Олсопов как раз в тот момент, когда в дверь входил еще один гость, Аверелл Гарриман. Гарриман повернулся, чтобы уйти: «Я не буду разделять ужин с этим человеком» [Isaacson, Thomas, 2013].

Воспитанный в аристократических традициях, Гарриман явно не понимал, что Никсон преследовал Ачесона «по долгу службы», а не в силу личной неприязни. Фостер Даллес, несколько десятилетий пересекавшийся с Гарриманом в нью-йоркских клубах (среди которых Совет по международным отношениям был лишь наиболее известным), ни словом не обмолвился насчет «ничего личного»; вся операция «охоты на ведьм» так и осталась в тени, а ее главным виновником в глазах «мудрецов» оказался Ричард Никсон.

Во-вторых, подошло время вспомнить еще про одну могущественную спецслужбу, которая сыграет важнейшую роль в последующих событиях нашей главы. Это — Центральное разведывательное управление, к созданию которого приложил руку вездесущий Макклой:

В какой-то момент офицер британской разведки Ян Флеминг, который позже написал шпионские триллеры о Джеймсе Бонде, отправил Доновану записку, в которой убеждал его воспользоваться услугами Макклоя в качестве своего «начальник штаба». Донован… уже использовал Макклоя для реализации своих планов. Весной эти двое встретились и обсудили, как лучше всего «продать» предполагаемое разведывательное агентство… Предложение Донована получило формальную поддержку президента 4 апреля 1941 года [Isaacson, Thomas, 2013].

Уильям «Дикий Билл» Донован начинал подготовку к созданию разведывательного агентства в 1940-м, еще до формального вступления США в войну:

Донован собирал команду бойцов невидимого фронта для работы в агентстве, которого еще не было, чтобы служить президенту, которого еще предстояло убедить. Аллен Даллес, который был одним из немногих хоть что-то понимающих в шпионаже в США, был очевидным кандидатом. На самом деле он всегда был шпионом; Sullivan and Cromwell рассказывали клиентам, что они располагают «необычными и разнообразными средствами получения информации», и большая часть этой информации исходила от Аллена [Kinzer, 2013, р. 147].

В октябре 1941-го, сразу после создания Управления стратегических служб, которое возглавил Донован, Аллен Даллес присоединился к его команде и всю войну провел в зарубежных специальных операциях (включая контакты с организаторами покушения на Гитлера в 1944 году). В 1945-м Управление стратегических служб было ликвидировано, но в 1947-м возродилось в виде знакомого всему миру Центрального разведывательного управления. Поначалу не доверявший спецслужбам Трумэн назначил директором ЦРУ стороннего человека — адмирала Хилленкоттера; однако, когда летом 1950 года Северная Корея напала на Южную, выяснилось, что для ЦРУ это стало такой же неожиданностью, как и для простых американцев. Для ведения войны требовалась реально работающая разведка, и Трумэн заменил Хилленкоттера на Уолтера Беделла Смита, начальника штаба Эйзенхауэра в годы войны, отлично знавшего Аллена[360], в том числе и по совместным операциям. Смит тут же позвал Аллена на работу, сначала, как водится, внештатным консультантом, а уже через полтора месяца — заместителем по специальным операциям[361]. Новая должность очень заинтересовала Аллена, обожавшего не думать, а действовать:

«У него была привычка говорить о проблеме, а не заниматься ею, — писал Филби после бегства в Москву в 1963 году. — Я не могу найти более подходящего слова, чем постоянно приходящее на ум "ленивый". Конечно, Аллен Даллес был очень активным, когда дело касалось профессиональных разговоров до поздней ночи, прыжков в самолеты, поездок по мировым столицам и диким местам; но приложил ли он хоть раз свой ум к проблеме, которая не была ему лично интересна?..» [Kinzer, 2013, р. 239].

Аллен тут же ушел в отставку с поста президента Совета по международным отношениям[362] и все свободное время посвятил организации спецопераций по всему миру.

Подведем итог. Группировке «мудрецов» в 1952 году противостояла сложившаяся как раз к этому времени группировка, состоявшая из основателя Совета по международным отношениям Фостера Даллеса, губернатора Нью-Йорка и одного из лидеров Республиканской партии Томаса Дьюи, директора ФБР Эдгара Гувера, заместителя директора ЦРУ Аллена Даллеса, одного из ведущих банкиров Уолл-стрит Сидни Вайнберга и молодого, но очень перспективного сенатора Ричарда Никсона.

Связи внутри даллесовской группировки были не так крепки[363], как у «мудрецов», десятки лет проворачивавших совместные делишки. Однако новую группировку объединяло участие в самой грязной политической кампании XX века, маккартизме, и, что самое главное, в их распоряжении находились более разнообразные ресурсы — не только места в госаппарате и советах директоров, но также и публичная политика и спецслужбы[364]. Победа «даллесовцев» была неизбежна и по другой причине: «мудрецы» полагали, что будут востребованы в любом правительстве в силу своей исключительной квалификации[365], и не готовили собственного кандидата в президенты. Хуже того, один из «мудрецов», Гарриман, в нарушение всех законов Власти попробовал сам переквалифицироваться в публичного политика. В 1952 году он поучаствовал в президентских праймериз Демократической партии (которую в те годы не контролировали ни «мудрецы», ни президент Трумэн, а ранее не контролировал и сам Рузвельт), а в 1954-м выиграл утешительные губернаторские выборы у Дьюи. Превращение Гарримана из второго человека государства, учившего президента, как ему иметь дело со Сталиным, в одного из политиков было несомненной ступенькой вниз. Одно дело брать к себе в команду эксперта-тяжеловеса и совсем другое — губернатора-демократа.

Читатель. А что, Гарриман не понимал, что самому идти в президенты — большая ошибка?

Теоретик. Как мы уже не раз писали, практики Власти книжек по теории Власти не читают, законы Власти постигают методом проб и ошибок, а потому ошибаются значительно чаще, чем теоретики, исследующие их деятельность многие годы спустя. Гарриман не был специалистом в выборных технологиях и принял решение импульсивно, под влиянием обстоятельств:

Он был втянут в драку в марте, в ночь, когда Гарри Трумэн объявил на ежегодном обеде демократов в День Джефферсона-Джексона, что не выставит свою кандидатуру на третий срок. В последовавшем за этим замешательстве председатель нью-йоркского отделения партии Пол Фицпатрик схватил Гарримана за руку и взмолился: «Аверелл, ты должен стать кандидатом, чтобы удержать Нью-Йорк от распада!» Аверелл тут же согласился… он чувствовал себя обязанным продолжить дело Трумэна [Isaacson, Thomas, 2013].

Разумеется, преемник непопулярного президента[366], да еще «жирный кот» с Уолл-стрит, не имел никаких электоральных перспектив; вскоре сам Трумэн попросил Гарримана снять свою кандидатуру, угрожавшую обвалить и без того незавидный рейтинг Демократической партии.

Читатель. А у «мудрецов» вообще были какие-то шансы остаться у власти?

Теоретик. На наш взгляд, нет — они оказались слишком тесно связаны с конкретным президентом. К тому же личные особенности интеллектуального лидера группировки, Макклоя, подтолкнули его в сторону экономических ресурсов (империя Рокфеллеров, Совет по международным отношениям) и не оставили времени для долгосрочного политического планирования. В результате группировка на время лишилась влияния на внешнюю и внутреннюю политику США, фактически разменяв его на возросшую роль в экономике[367].

Практик. Ну и еще: каждый в Вашингтоне (но не за его пределами), в общем-то, видел «мудрецов». И после того, как они взяли под контроль Трумэна, против группы объединились все. Мы это уже много раз объясняли, в олигархической модели «все» объединяются против лидера. И в результате потенциальные политические лидеры победили в другую сторону — новые кадры у «мудрецов» перестали появляться. И нового кандидата в президенты не нашлось.

Теоретик. Пришедшая ей на смену группировка «даллесовцев» последовательно реализовывала основную идею своего лидера, сформулированную в статье «Политика смелости»:

Сбитые с толку Советы задались вопросом, кто же представляет американское правительство — Эйзенхауэр или Даллес. Они были готовы аплодировать Даллесу за раскрытие информации о военных расходах США, но при этом упрекали за то, что он не упомянул астрономические затраты на накопление огромного ядерного арсенала и строительство сотен военных баз по всему миру [Стоун, Кузник, 2015].

За восемь лет своего правления группировка увеличила запас атомных бомб с 1 000 до 22 000 единиц, обострила отношения с СССР до постоянной угрозы атомной войны, свело вничью войну в Корее (27 июля 1953 года) и захватила Южный Вьетнам, создав пресловутое «марионеточное правительство Нго Динь Зьема». Под руководством Аллена Даллеса, назначенного 23 августа 1951 года директором, ЦРУ завело собственную авиацию в виде самолета-шпиона U-2, поменяло правительства в Иране (1953 год) и Гватемале (1954 год), а также подготовило выдающуюся по авантюрности операцию в заливе Свиней на Кубе. Сохранивший свою должность и преумноживший влияние директор ФБР Эдгар Гувер развернул с 1956 года широкую программу преследования политических активистов (разумеется, под предлогом борьбы с коммунистической угрозой) COINTELPRO, взяв «под колпак» практически всех значимых людей в США.

Может показаться, что участники группировки были фанатичными антикоммунистами, готовыми сражаться с СССР в любой точке земного шара. Однако пример произошедшего в 1956 году Суэцкого кризиса (когда США и СССР отлично поладили, потребовав от Англии и Франции прекратить оккупацию Египта) показывает, что главным убеждением «даллесовцев» оставался все тот же империализм[368] — «Америка превыше всего», «Мир должен принадлежать нам». СССР и коммунизм «попали под раздачу» исключительно потому, что оказались на тот момент наиболее успешными противниками США на международной арене.

Практик. Кроме того, не стоит забывать, что в начале своего второго срока Эйзенхауэр схватил серьезный инсульт, поэтому реальное управление государством осуществляли Никсон и Фостер Даллес. Так что их совместная роль и возможности действительно были очень весомыми.

Теоретик. Но вернемся к нашей основной теме. Мы установили, что Ричард Никсон, отправленный в отставку согласованными усилиями практически всей американской элиты, еще в 1950-е был высокопоставленным членом правящей группировки, контролировавшей могущественные спецслужбы — ФБР и ЦРУ. Так почему же эта группировка не смогла удержать у власти собственного президента?!

Чтобы ответить на этот вопрос, нам нужно узнать еще кое-что из жизни властных группировок. Мы уже знаем, как они возникают: из дружеских компаний, получивших доступ к значительным ресурсам и сумевших эти ресурсы захватить (в ходе серьезных схваток с конкурентами). Мы знаем, чем они занимаются, добившись верховной Власти: реализуют мечты своих сюзеренов — создают империи (как Рузвельт или «мудрецы»), ведут священную войну с коммунизмом (как Фостер Даллес) или играются в спецоперации (как его брат Аллен). Но мы все еще не до конца понимаем, как они стареют и как умирают, а между тем эта печальная часть любой жизни свойственна и властным группировкам.

В предыдущей главе была изложена только теория, а вот как это происходит на практике, мы увидим, анализируя все ту же американскую политическую историю[369], содержащую уникальный пример эволюции властных группировок. Мы говорим о периоде, начавшемся победой Джона Кеннеди на президентских выборах в ноябре 1960 года и закончившемся смертью Эдгара Гувера в мае 1972-го. За это время американская политика (как внешняя, так и внутренняя) совершила разворот практически на 180 градусов — от готовности немедленно начать ядерную войны с СССР к «политике разрядки» и от преследования любых активистов к поддержанной обеими партиями защите гражданских прав. И, как обычно, мы начнем анализ этого периода с непонятного события, разбираясь с которым можно шаг за шагом реконструировать логику происходившего внутри самой Власти.

22 ноября 1963 года в 12:29 по местному времени президентский кортеж Джона Кеннеди въехал на площадь Дили в центре Далласа и минуту спустя попал под обстрел. Президент Кеннеди был смертельно ранен в спину и в голову и скончался через 30 минут, не приходя в сознание; ехавший с ним в одной машине губернатор Техаса Джон Конналли получил ранения в спину, бедро и руку. В 13:15 в трех километрах южнее неизвестный в присутствии более чем десяти свидетелей застрелил несколькими выстрелами патрульного полицейского, после чего убежал в западном направлении. В 13:16 приметы убийцы были переданы по радио, в 13:35 похожего человека увидели входящим в кинотеатр «Техас», а в 13:50 подъехавшие полицейские арестовали подозреваемого, которым оказался тот самый Ли Харви Освальд.

Вице-президент Линдон Джонсон, в тот же день принесший президентскую присягу, учредил специальный орган для расследования столь беспрецедентного преступления — комиссию под председательством Эрла Уоррена (председателя Верховного суда США). Через десять месяцев, 24 сентября 1964 года, комиссия представила окончательный результат своей работы: Ли Харви Освальд был одиночкой[370], решившим убить президента по мотивам, о которых можно лишь строить предположения. Работу комиссии существенно облегчило то обстоятельство, что утром 24 ноября Освальд был смертельно ранен на выходе из Центрального полицейского управления и через 12 часов скончался в больнице: покойнику не полагается ни адвокат, ни суд присяжных.

Разумеется, версия убийцы-одиночки, неизвестно с какого перепугу пристрелившего самого любимого в истории США президента[371], не устроила большинство американцев[372]. Всплывшие в начале 1970-х документы о грязных операциях ЦРУ закономерно вызвали предположение о причастности этого агентства и к самому громкому убийству; в результате американскому правительству пришлось еще дважды расследовать дело Кеннеди. В 1975 году комиссия под руководством Нельсона Рокфеллера подтвердила выводы комиссии Уоррена относительно количества выстрелов (их должно быть не больше трех, поскольку именно три гильзы были обнаружены около винтовки Освальда, найденной в его «снайперском гнезде»). Созданная в 1976 году комиссия Палаты представителей по расследованию убийств Джона Кеннеди и Мартина Лютера Кинга[373] работала несколько дольше и в 1979 году выпустила отчет, в котором допускалась «высокая вероятность, что по меньшей мере двое стреляли в президента», и делался вывод, что «Кеннеди, возможно, был убит в результате заговора». Поскольку наличие второго стрелка полностью меняло картину произошедшего и подразумевало какую-то реакцию, Минюст США в ответ выпустил специальный меморандум, в котором заявил свою позицию: нет достаточных свидетельств, чтобы расследовать какой-то там заговор.

Как видите, несмотря на сомнительность и непопулярность версии «убийцы-одиночки», она до сих пор остается официальной позицией американской правящей элиты. Общественная поддержка «разоблачителям заговора» была бы гарантирована, так что отсутствие группировки, пожелавшей ухватиться за эту тему, может означать только одно: существующая версия до сих пор устраивает всех крупных игроков[374]. Сейчас, по прошествии более 50 лет, нежелание ворошить прошлое вполне понятно; но чем занималась властная группировка Кеннеди в 1963-м?! Как такое возможно — сделать своего президента, но не суметь надлежащим образом расследовать его убийство?!

Читатель. Может быть, группировка была слишком сильно завязана на самом Кеннеди? Сюзерен убит — вассалы врассыпную?

Практик. Вы думаете, что Кеннеди был таким выдающимся политиком и администратором, что за три года взял под контроль всех своих сюзеренов и спонсоров? Думаю, что это все-таки некоторое преувеличение, что мы, впрочем, увидим ниже.

Теоретик. Тем самым мы переходим к следующему вопросу: а что собой представляла «группировка Кеннеди» и существовала ли она вообще?! В литературе подробно описаны противостояния «семьи Кеннеди и семьи Лоджей», «Кеннеди и Гувера», «Кеннеди и Рокфеллеров[375]»; столь же известен анекдот о братьях Кеннеди: «Джон будет президентом восемь лет, потом Роберт будет президентом восемь лет, потом Тед будет президентом восемь лет, а потом наступит 1984-й» — но все это истории семьи, а не группировки. Если Кеннеди опирались только на собственные ресурсы[376], не приходится удивляться, что при столкновении с реальной Властью им пришлось поджать хвост. Но так ли это было на самом деле?

История самого любимого американского президента началась 12 августа 1944 года, когда старший сын миллионера и политика Джозефа Кеннеди, Джозеф Кеннеди-младший, погиб в возрасте 29 лет в ходе боевого вылета в Северном море. Его самолет, под завязку нагруженный взрывчаткой и предназначенный для радиоуправляемого подрыва над целью, взорвался раньше времени по неизвестным причинам[377]. С этого момента главным наследником отцовского дела стал следующий по старшинству сын Джозефа, Джон Фицджеральд Кеннеди, а заключалось это «отцовское дело» в том, чтобы стать президентом США.

Политическая карьера будущего президента началась в одиннадцатом избирательном округе Бостона по выборам в Конгресс США… Он часто говорил: «Пришлось надеть сапоги Джо. Если бы он был жив, то мне никогда не довелось бы заниматься этим» [Громыко, Кокошин, 1985, с. 20].

Но почему Джозеф Кеннеди-старший мечтал именно о сыне-политике? Ответ можно найти даже при поверхностном знакомстве с его биографией: работа сначала в чужой, а потом и в собственной брокерской компании (то есть покупка и продажа ценных бумаг на деньги клиентов), успешная покупка акций во время бычьего рынка 1920-х, а затем не менее успешная продажа акций перед крахом 1929 года, сделавшая его самым богатым среди уцелевших миллионеров. Как мы уже знаем на примере Сороса, подобная успешность, как правило, вызвана хорошими связями, а не каким-то особым «биржевым чутьем»[378]; поэтому для нас не будет неожиданностью, что Джозефа Кеннеди всю жизнь обвиняли в сотрудничестве с мафией[379], а с Рузвельтом он познакомился еще в 1917 году, и был тем самым человеком, который организовал его поддержку со стороны газетного магната Херста.

В администрации Рузвельта Джозеф сделал реальную карьеру — начав ее в качестве всего лишь одного из спонсоров, продолжив руководителем Комиссии по ценным бумагам[380], затем Морской комиссии и в марте 1938 года получив назначение послом в Великобританию. На этом, правда, его карьера и закончилась (в Великобритании Джозеф умудрился зарекомендовать себя как не знающий этикета провинциал и одновременно сойтись с местными сторонниками Гитлера, радикально разойдясь в политике с самим Рузвельтом), но близость к верховной Власти он успел ощутить в полной мере. Работая много лет бок о бок с Рузвельтом, которого он сделал[381] президентом, Джозеф, по-видимому, пришел к обычной в таких случаях мысли: а чем я хуже?

Джозеф был достаточно умен, чтобы понимать, что в годы «Нового курса» у биржевого спекулянта с Уолл-стрит нет никаких шансов стать президентом. Но вот сын биржевого спекулянта, сделавший самостоятельную карьеру (например, служба в армии, публицистика, победа на местных выборах) такие шансы уже имел. И поэтому не успел Джон Кеннеди вернуться с войны, как в его семье закипела работа. Для начала Джека[382] устроили к Херсту (старому знакомому Джозефа) в качестве корреспондента. К этому моменту Джек уже имел в активе ставшую бестселлером[383] книгу 1940 года «Почему Англия спала», так что все выглядело вполне благопристойно: херстовская Chicago Herald-American приглашает к сотрудничеству известного писателя и боевого офицера, отправляя его репортером на открывающуюся в Сан-Франциско учредительную конференцию ООН[384].

Как и положено «золотому мальчику», Джек не слишком утруждал себя работой:

Сидя с хайболом в одной руке и телефонной трубкой в другой, звонил в The Chicago Herald… «Это Кеннеди, сегодня материала не будет» [Dallek, 2004].

Однако он достаточно засветился в СМИ, чтобы перейти к следующей части плана. Джозеф пообещал поддержку действующему конгрессмену от Массачусетса Джеймсу Керли, если тот пойдет на выборы мэра Бостона и освободит место в Конгрессе. Тот согласился[385], и в марте 1946 года Джозеф Кеннеди начал кампанию…

Читатель. Вы хотели сказать — Джек?

Теоретик. Нет, именно Джозеф. Для успеха нужно было победить на выборах, обойдя сначала десяток демократов на праймериз, а затем и республиканца на основных выборах. Джозефу пришлось снова подключить Херста, обеспечившего «режим молчания» в отношении конкурентов, скупить все билборды в Бостоне для рекламы именно Джека и выделить ему своего политического советника для руководства кампанией. Конечно, пришлось поработать и самому Джеку — например, ездить по вечерам в троллейбусах и пожимать руки всем подряд: «Я Джек Кеннеди, иду в Конгресс защищать ваши права», — однако в конечном счете все решили именно связи и деньги отца.

Так в январе 1947 года[386] в Конгрессе США появился новый «молодой лидер»[387] — морской офицер, публицист и просто замечательный парень Джон Кеннеди. Он переехал в Вашингтон[388], записался (подобно Никсону) в несколько комитетов и приступил к повседневной политической деятельности, которой занимался примерно так же, как и журналистикой. За шесть лет работы конгрессменом Джек отметился разве что в отмене монополизма в американской авиации. Зато он завел достаточное количество знакомств, чтобы претендовать на следующую ступеньку в политической карьере. Вариантов для этого было два — сенатор или губернатор; однако в губернаторском кресле Джеку пришлось бы реально работать, что (как мы уже успели заметить) не входило в его личные планы. Когда опросы общественного мнения показали, что Джек имеет шансы победить действующего сенатора[389] Массачусетса (что и произошло в 1951 году), Джозеф сделал выбор.

Сенатская избирательная кампания потребовала от Джека несколько больших усилий; на этот раз штаб кампании возглавлял его брат Роберт, и многие решения пришлось принимать самостоятельно. Пожать руки двум с половиной миллионам избирателей было нереально[390], и кампанию пришлось дополнить новшествами, которые позднее стали обязательными для всех американских политиков — контакты со сплоченными меньшинствами[391], рекламные технологии[392] и телевидение (на едва ли не первых в истории США теледебатах Джек выглядел не хуже своего знаменитого оппонента, устранив эффект «не знаю такого» среди неопределившихся избирателей). Итогом стала сенсационная (Лодж имел во Власти куда больший вес, чем Кеннеди), но вполне предсказуемая победа: Кеннеди был впереди и по опросам, и по сравнительной численности демократов/республиканцев в штате.

Победа над Лоджем моментально вывела Кеннеди в «политические тяжеловесы» Демократической партии[393] и открыла дорогу к главной цели — номинации в президенты. В 1953 году Джек устранил последнее препятствие на этом пути (политик-холостяк в пуританской Америке не мог бы стать президентом), женившись на девушке из хорошей семьи — Жаклин де Бювье[394]. Однако дальнейшей быстрой карьере помешало здоровье — с конца 1953 года Джека начали мучить боли в спине[395]. Ему пришлось перенести несколько тяжелых и бесполезных операций перед тем, как в 1955 году Джек разыскал врача, который наконец разобрался в причинах болезни и устранил болевой синдром[396].

Однако годы, проведенные на больничных койках, не прошли даром. С помощью[397] нанятого еще в 1953 году молодого спичрайтера Теда Соренсена Кеннеди подготовил к печати и издал свою самую популярную книгу — «Профили мужества» (1956 год), сделавшую его национальной знаменитостью[398] и наконец представившую публике политическую формулу будущего президента: приоритет интересов страны над интересами политика. Покрутившись почти 10 лет в Вашингтоне, Джек прекрасно понимал сущность политической кухни:

В своей записной книжке он… отметил: «Политика — это джунгли. Это необходимость выбирать между справедливыми действиями и сохранением себя в должности… между частными интересами политика и общими интересами» [Громыко, Кокошин, 1985, с. 27].

Напомним, что сенатские годы Кеннеди пришлись как раз на период, когда всей законодательной деятельностью в США заправлял Линдон Джонсон, запугивая и подкупая сенаторов направо и налево. В этих условиях заявлять о «приоритете справедливости» значило претендовать на большее, нежели статус еще одной «голосующей головы»; Джек метил в президенты и уже не скрывал этого. И на то были серьезные основания — популярность Кеннеди в Демократической партии выросла настолько, что в 1956 году именно ему доверили речь о выдвижении в качестве кандидата в президенты Эдлая Стивенсона[399]. К 1959 году уже сам Джек вошел в число основных кандидатов в президенты от демократов и справедливо рассудил, что плод созрел:

В Гарварде 2 февраля 1959 года Джек заявил, что больше не имеет выбора, идти в президенты или нет. Общественные ожидания были слишком велики [Perret, 2001, р. 571].

Расчет оказался верным — к концу года Кеннеди стал уже признанным лидером партии:

В октябре, когда Гэллап опросил 1454 окружных председателей Демократической партии, 32 % предпочли Кеннеди, 27 % назвали Симингтона, 18 % выбрали Стивенсона, 9 % Джонсона и 3 % Хамфри [Dallek, 2004, р. 240].

Вот теперь для Джека начиналась настоящая политическая борьба. Выборы в Сенат, проходящие на территории одного штата, можно было выиграть за счет работы с избирателями; для победы на президентских выборах требовалось куда большее — работа с партийными элитами крупнейших штатов. Пожимания рук и рекламные статьи здесь были бесполезны; требовалось формирование группы поддержки, а в идеале (как у Рузвельта) и собственной властной группировки.

Читатель. Насколько я помню, в итоге Кеннеди собрал себе целую «команду мечты», которая должна была решить все проблемы Америки?

Теоретик. Да, именно эту «команду мечты» вдова Джека Жаклин назвала «Камелотом» в интервью 1963 года — «будут другие президенты, но никогда больше не будет другого Камелота». О том, что собой представлял «Камелот» времен президентства Кеннеди, мы еще скажем чуть ниже, а сейчас поглядим, как Джек и его семья провели саму президентскую гонку. Уже в 1959 году Джек организовал собственный «мозговой центр» в составе будущих знаменитостей — Генри Киссинджера, Арчибальда Кокса[400], Пола Самуэльсона, Джона Кеннета Гэлбрейта, Уолта Ростоу и Артура Шлезингера; однако это были лишь интеллектуалы для выработки политических формулировок, но не союзники в борьбе за голоса штатов.

Мы помним, как Рузвельт заключил союз со «старыми вильсоновцами» в лице полковника Хауса; можно было бы ожидать, что и Кеннеди пойдет по тому же пути. Однако ни одна попытка объединиться со значимыми людьми в партии не увенчалась успехом: Джонсон сам собирался идти в президенты, в чем его поддерживали старые партийные «зубры» Коркоран и Рейберн; Элеонора Рузвельт, все еще сохранявшая значительное влияние в партии, испытывала предубеждение к католикам; группировка «мудрецов» в лице Ачесона и Трумэна склонялась к поддержке Симингтона. Единственное, чего удалось добиться Джеку, — это заручиться (через Кларка Клиффорда[401]) нейтралитетом Трумэна на самом съезде. Остальное пришлось делать избирательному штабу[402] — в честной борьбе за голоса рядовых демократов, которые, как всегда, привлекались поездками по городам, пожиманием рук и массированной (в том числе и телевизионной) рекламой.

Избирательная машина, настроенная Робертом Кеннеди еще в 1952 году, сработала безукоризненно — Джек выиграл большинство праймериз и подошел к съезду примерно с 700 голосами из 761[403] необходимого для победы. Помешать его выдвижению теперь мог только сговор основных противников, выглядевший совершенно невозможным: либеральное крыло партии, к которому относились Стивенсон и Симингтон, не желало иметь ничего общего с ортодоксальными южанами, возглавляемыми Джонсоном.

Читатель. Получается, что Кеннеди не нуждался в союзниках?

Практик. Для победы на съезде — нет; но ведь потом нужно было еще выигрывать основные выборы! Поэтому Джек все же пробовал договориться, но без особого успеха.

Теоретик. Преимущество Джека оказалось достаточным, чтобы обойтись без пресловутой «прокуренной комнаты»; в первый же день голосования его поддержали несколько дополнительных штатов, и выборы закончились, не успев начаться. Но вместе с выборами для Джека закончился и период, когда он мог действовать в одиночку. Теперь ему предстояло назвать имя кандидата в вице-президенты, которым мог стать только кто-то из его вчерашних соперников[404]. Как известно, в конечном счете Джек выбрал на эту роль Линдона Джонсона, отношение к которому в семье Кеннеди можно понять из следующего эпизода:

Бобби Бейкер, сидя с женой в кофейне и завидев проходившего мимо Роберта Кеннеди, пригласил его присоединиться… и рискнул отметить, что некоторые замечания Кеннеди в адрес Джонсона были «немного грубыми». В то же мгновение лицо Роберта Кеннеди покраснело так, что Бейкер перепугался, уж не хватил ли того удар.

«Да как ты смеешь, — заорал Роберт, — Линдон Джонсон сравнивал моего отца с нацистами, а Джон Конналли врал, что мой брат умирает[405]… ваш Джонсон ведет грязную кампанию, и будьте уверены, когда придет время, еще получит то, что ему причитается!» [Caro, 2009, р. 397].

Сам Джек также не питал иллюзий в отношении своего «партнера по президентству»:

«Вы имеете дело с очень неуверенным, чувствительным человеком с огромным эго, — сказал Кеннеди О'Доннелу, — я хочу, чтобы вы буквально зацеловали его задницу из одного конца Вашингтона до другого» [Dallek, 1992, р. 124]

Понятно, что такие поручения даются только в случае, когда сам начальник не имеет никакого желания щадить чьи-то «нежные чувства» и перекладывает эту работу на подчиненных. В администрации Кеннеди Джонсон был человеком, которого приходилось терпеть, и возникает естественный вопрос — а ради чего? Почему Кеннеди согласился терпеть?

Как мы уже знаем, Джонсон долгие годы работал лидером демократического большинства в Сенате и фактически был его хозяином; на партийном съезде он получил 400 голосов из 1 600, и эта четверть демократических избирателей была сосредоточена главным образом в южных штатах. Выдвижение Джонсона в вице-президенты было хорошим тактическим ходом: Кеннеди получал дополнительную поддержку на Юге и одновременно убирал из Сената своего самого сильного конкурента. Занимая в значительной степени номинальный пост вице-президента, Джонсон оказывался в политической изоляции — а значит, повышалась вероятность того, что Демократическая партия консолидируется уже вокруг Кеннеди. Человек, который придумал этот политический ход, несомненно, обладал высокой квалификацией в делах Власти; но был ли этим человеком Джон Кеннеди?!

Как и многие другие эпизоды американской политики, выдвижение Джонсона в вице-президенты обросло многочисленными версиями, часть из которых донес до нас спичрайтер Джека Соренсен:

Ходило много историй о том, как Кеннеди выбрал Джонсона: что так приказал его отец, что Джонсон или Рейберн от имени Джонсона предъявили ультиматум Кеннеди, что Джонсон и Кеннеди тайно договорились об этом до съезда [Sorensen, 2009, р. 440].

Далее Соренсен пишет, что в его собственном рекомендательном списке Джонсон занимал первую строчку, и Кеннеди полностью разделял это мнение, однако не верил[406], что Джонсон согласится. Поэтому основным кандидатом в вице-президенты до самого последнего момента был Симингтон:

За десять дней до съезда Кеннеди отобедал с Кларком Клиффордом, политическим ментором Симингтона. Согласится ли Стюарт быть вторым? Похоже, ответ был положительным.

Теперь, всего через несколько часов после номинации, Кеннеди встретил Симингтона в гостиничном коридоре. «Вы — номер один в моем списке кандидатов в вице-президенты», — сказал Джек. «А как же Джонсон?» — «Его нет в списке» [Perret, 2001, р. 611].

А дальше произошло что-то непонятное:

Но друзья обоих мужчин — особенно Филип Грэм, издатель Washington Post, и обозреватель Джо Олсоп — уговаривали Кеннеди проверить, не согласится ли Джонсон, и теплая поздравительная телеграмма Джонсона после голосования помогла убедить кандидата [Sorensen, 2009, р. 445].

В изложении Соренсена Кеннеди с самого начала предпочитал Джонсона, однако не верил в его согласие до такой степени, что президента пришлось уговаривать хотя бы попробовать. Однако в воспоминаниях Джо Олсопа, лично участвовавшего в «уговорах Кеннеди», история выглядит куда реалистичнее:

Перед приездом в Лос-Анджелес[407] Фил [Грэм] питал надежду, что Линдон Джонсон сможет получить номинацию от партии. Однако после того, как Кеннеди победил в первом же туре голосования, Грэм и Олсоп решили представить Джонсона как лучшего кандидата на пост вице-президента. Загнав Кеннеди в угол в его номере в отеле «Билтмор»… Джо начал с аргументов против других претендентов. По его воспоминаниям, после этого Фил «очень красноречиво и вразумительно представил электоральные преимущества вице-президентства Джонсона». После небольшого колебания Кеннеди согласился попробовать — возможно, в ожидании, что гордый техасец откажется [Herken, 2014, р. 602].

Как видите, на деле Олсоп и Грэм объяснили Кеннеди политическую выгоду союза с Джонсоном, перевешивающую любую личную неприязнь. Но кем же были Джо Олсоп и Филип Грэм, раз сам Кеннеди позволил им «загнать себя в угол»?! До сих пор мы упоминали Олсопа лишь в качестве любителя «выпить лишнего», неудачно пригласившего Никсона на один ужин с Гарриманом; теперь пришла пора рассказать подробнее, почему столь важный человек, как Гарриман, вообще оказался на том самом ужине.

В сентябре 1945 года лейтенант флота Джо Олсоп вернулся с войны[408] в родительский дом в уютном пригороде Вашингтона Джорджтауне, занимающем несколько квадратных километров на левом берегу реки Потомак (и находящемся в паре километров от комплекса парков, выходящих на вашингтонский Капитолий). Вскоре после этого в Джорджтаун вернулся и младший брат Джо — Стюарт, за плечами которого была служба в отряде коммандос OSS[409], воевавшем на территории оккупированной Франции. Для бывшего коммандос обычная редакторская работа, которой Стюарт занимался до войны, была скучна, и он на пару с братом предложил New York Herald Tribune вести особую новостную колонку — «настоящие новости, опережающие и являющиеся причиной остальных новостей».

Учитывая расстояние от Джорджтауна до Капитолия, источник таких новостей был у братьев буквально перед носом; оставалось лишь получить доступ к телу влиятельных инсайдеров. Для этого братья возродили собиравшиеся еще со времен Великой депрессии «Воскресные вечерние ужины», проводившиеся Джо Олсопом для друзей и соседей. Первыми соседями, охотно принявшими приглашение, стали супруги Грэм (Филип и Кэтрин), поселившиеся пятью кварталами севернее (в апреле 1945 года).

Свою карьеру Филип Грэм начинал в той же Гарвардской школе права, что и Ачесон с Макклоем, и даже успел поработать клерком у все того же Франкфуртера[410]. Но в 1940 году он вытащил счастливый билет — женился на Кэтрин Мейер[411], дочери владельца The Washington Post Юджина Мейера. Руководствуясь принципом семейного контроля над бизнесом, старший Мейер уговорил Грэма занять пост редактора газеты сразу после окончания войны, для чего супруги Грэм и прибыли в столицу США. Неудивительно, что уже к концу 1945 года авторская колонка братьев Олсопов появилась и в The Washington Post. В июне 1946 года, перейдя на работу председателя только что созданного Всемирного банка[412], Юджин Мейер назначил Грэма главным редактором, а в 1948 году — передал супругам контрольный пакет акций газеты (причем 70 % Филипу и только 30 % Кэтрин, такой вот тогда в США был мужской шовинизм).

Теперь «воскресные ужины Олсопов» стали не только приятным, но и весьма полезным времяпрепровождением — ведь их проводили самые влиятельные журналисты Америки. «Сарафанное радио» быстро сделало свое дело: уже через несколько лет ужины у Олсопа стали самым престижным мероприятием в Вашингтоне:

Олсоп называл их «вечеринками с зоопарком», поскольку в число приглашенных обычно входили парочка видных сенаторов и иностранных послов, один или два члена Верховного суда[413], несколько восходящих звезд действующей администрации президента и, конечно же, друзья и соседи самого Джо [Herken, 2014, р. 45].

Осенью 1947 года к Олсопам и Грэмам присоединился еще один колоритный персонаж — Фрэнк Визнер, служивший в годы войны в OSS (как Стюарт Олсоп). Он прибыл в Вашингтон в качестве сотрудника Управления оккупированными территориями при Госдепе США[414]. Поселившись все в том же Джорджтауне, Визнер сразу же познакомился с Олсопами — через Катерину Грэм, которая была подругой его жены Полли…

Читатель. Да у вас какая-то «Санта-Барбара» получается!

Теоретик. Не Санта-Барбара, а Джорджтаун — маленький район большого Вашингтона. С точки зрения теории Власти нет ничего удивительного в том, что подбор людей на важные должности осуществляется из круга знакомых или даже родственников; удивительно, если бы было наоборот. Поэтому Визнер закономерно вошел в ближний круг Олсопов и Грэмов, столь же закономерно познакомился на «воскресных пьянках» с уже упоминавшимся Джорджем Кеннаном и по его протекции занял должность директора созданного в 1948 году Управления специальных проектов (в 1950 году переименованного в Управление политической координации и в 1952-м вошедшего в состав ЦРУ). Задачей этого управления были операции прикрытия — создание ложных версий организованных спецслужбами убийств и переворотов и их поддержка силами дружественных СМИ.

Для решения этой задачи Визнер провел специальную[415] операцию «Пересмешник»:

К началу 1950-х Визнер реализовал свой план и «сделал своими» уважаемых журналистов из The New York Times, Newsweek, CBS и других СМИ… всего от четырехсот до шестисот… Каждый журналист получил кодовое имя, куратора и доступ к конспиративным квартирам, на содержание которых тратились сотни тысяч долларов без какой-либо отчетности [Davis, Graham, 2017, р. 292].

Разумеется, основным способом вербовки в «журналистскую империю» Визнера была игра на патриотических чувствах — многих владельцев СМИ (таких как друг Даллеса Генри Люс, владевший журналами Time и Life[416]) не требовалось уговаривать бороться с коммунизмом, им нужно было лишь подбрасывать лакомую информацию. Тем более не нужно было уговаривать Фила Грэма и Джо Олсопа, ставших для Визнера лучшими друзьями[417].

Читатель. Похоже, у нас появляется еще одна властная группировка?!

Теоретик. На первый взгляд да; несколько конспирологических книг прямо обвиняют «джорджтаунскую клику» в многочисленных преступлениях, включая убийство Кеннеди. Но мы помним, что путь от дружеской компании до властной группировки занимает десятилетия и требует хотя бы одной проведенной совместно «маленькой победоносной войны». Для превращения во властную группировку «воскресные пьянки» были слишком многочисленны и слишком нацелены на чисто журналистские интересы Джо Олсопа:

Ветераны привыкли к так называемому методу Олсопа[418] — утверждениям, сделанным на основе догадок или вовсе взятым с потолка в надежде, что их отрицание приведет к получению реальной информации. Джо подначивал собеседника, с ухмылкой вбрасывая очередную сплетню: «Верно говорят?» Неосмотрительные новички были шокированы, обнаружив, что невинные комментарии, сделанные накануне вечером, превратились в заголовок утренней колонки в Post или Herald Tribune [Herken, 2014, р. 53].

«Вечерние ужины» были всего лишь средой, в которой представители разных группировок могли встречаться в неформальной обстановке и заключать в случае необходимости ситуационные коалиции. В течение полутора десятилетий, прошедших от возвращения Джо Олсопа в Вашингтон до выбора Джоном Кеннеди своего вице-президента, вокруг «ужинов» сформировался впечатляющий круг постоянных участников:

Джорджтаунская группа включала Фрэнка Визнера, Ричарда Биссела, Корда Мейера, Ричарда Хелмса, Десмонда Фицджеральда, Трейси Барнса [все — ЦРУ], Филипа Грэма, Кларка Клиффорда, Уолта Ростоу, Юджина Ростоу, Уильяма Банди, Макджорджа Банди, Аверелла Гарримана, Джона Макклоя, Феликса Франкфуртера, Джона Шермана Купера, Джеймса Рестона, Аллена Даллеса, Пола Нитце, Эдлая Стивенсона, Джеймса Форрестола, Уильяма О. Дугласа, Дина Ачесона и Джорджа Кеннона [Nelson, 2013, р. 401].

Обратите внимание, что в этом списке нет Кеннеди, а есть Джеймс Форрестол, покончивший с собой в далеком 1949-м. К 1957 году, когда Джон и Джеки Кеннеди приобрели трехэтажный кирпичный дом в километре к западу от Олсопов, «джорджтаунцы» знали друг друга не первый десяток лет и воспринимали Кеннеди лишь как «подающего надежды» новичка. В свою очередь, Кеннеди понимал, что в доме Олсопа собирается самый настоящий американский истеблишмент — люди, определявшие всю послевоенную политику США. Дружба с лидерами такой компании — Олсопом и Грэмом — была столь выгодна, что Кеннеди не мог ее не завязать; Олсоп и Грэм обеспечили Кеннеди поддержку или нейтралитет «джорджтаунцев» против Никсона, а взамен получили право «зажимать его в угол» и давать советы по кадровым вопросам. Став президентом, Джек сразу же продемонстрировал друзьям свое расположение:

Вместе с Джо и Сьюзен Олсопами, Фил и его жена Кэтрин были гостями Джека и Джеки на первом частном ужине в Белом доме [Herken, 2014, р. 12].

Читатель. То есть можно сказать, что Кеннеди был ставленником «джорджтаунцев»? Изрядную часть которых, насколько я вижу, составляли уже знакомые нам «мудрецы»?

Теоретик. Да, и в значительно большей степени, чем обычно принято считать. Оказавшись на расстоянии одной кампании от Белого дома, Джек осознал всю глубину разницы между сенатором и президентом. Сенатор управляет всего лишь своим кабинетом, президент управляет целой страной. Президенту требовалась не только команда советников, но еще и целая администрация — десятки чиновников, которых нужно было откуда-то взять и правильно расставить по местам. В отличие от Рузвельта, имевшего за плечами губернаторский опыт, Кеннеди оказался в том же положении, что и Трумэн: он стал президентом, не имея ни малейшего представления, что делать дальше. Вот как сам Кеннеди описывал свои попытки сколотить администрацию:

Когда он и его отец ехали на поле для гольфа в Палм-Бич, Джек пожаловался: «Господи, этому подай то, тому подай другое. Будь я проклят, но нельзя же каждому дать все, что он хочет! Понятия не имею, что мне со всем этим делать». Джо ответил: «Джек, если ты не хочешь этой работы, не бери ее. Голоса в округе Кук еще не посчитаны» [Dallek, 2004, р. 300].

Читатель. А округ Кук — это в каком штате?

Теоретик. Это крупнейший округ (1,3 млн избирателей против 2,3 млн всего) штата Иллинойс, куда входит город Чикаго, и в котором благодаря хорошим связям Джозефа Кеннеди Джеку подсыпали дополнительных голосов, обеспечив выигрыш штата, стоивший 27 голосов выборщиков[419]. Конспирологи по этому поводу договариваются до того, что Кеннеди был обязан победой исключительно чикагской мафии; но на самом деле вопрос, быть Джеку президентом или нет, решался не на выборах в Иллинойсе. Он был решен еще в мае 1959 года, когда от рака умер лидер правящей на тот момент группировки Джон Фостер Даллес.

Читатель. Вы хотите сказать, что с его смертью группировка распалась?

Теоретик. Ну вы же помните, что начинается с уходом сюзерена в любой, даже самой сплоченной группировке? На Фостере Даллесе держались ключевые связи группировки — с исполнительной властью (в лице всецело доверявшего ему Эйзенхауэра и вовремя «взятого под крылышко» Никсона), с Республиканской партией (в которой Дьюи все еще играл важную, хотя и непубличную роль), с банковской системой (в лице уолл-стритовских банкиров Вайнберга и Диллона) и, наконец, с главными «силовиками» тогдашней Америки — Эдгаром Гувером и Алленом Даллесом. Ни один из претендентов на вакантное место сюзерена не обладал тем «запасом доверия», которым пользовался Фостер — Никсон воспринимался Алленом как младший партнер, Аллен со всем своим ЦРУ был у Гувера под подозрением[420], а самому Гуверу с его диктаторскими замашками и вовсе никто не желал подчиняться.

Оставшись без лидера, группировка лишилась возможности проводить согласованную стратегию, и каждый ее участник принялся самостоятельно обеспечивать свое политическое выживание. Гувер достал из сейфа досье на Джона Кеннеди, содержащее факт его связи с журналисткой Ингой Арвад[421]; теперь даже в случае проигрыша Никсона его позиция директора ФБР оставалась незыблемой. Аллен Даллес также воспользовался служебным положением, укрепив отношения с уже хорошо знакомым по Джорджтауну претендентом:

После номинирования Кеннеди на съезде Эйзенхауэр отправил Даллеса проинформировать кандидата в президенты о ведущихся секретных операциях. Сообщил ли Даллес о планирующемся вторжении на Кубу[422], так и осталось невыясненным… Тем не менее сказано было достаточно, чтобы Кеннеди понял, что кубинских эмигрантов тренируют и снабжают вооружением для какой-то операции.

Никсон[423] был в ярости из-за того, что Кеннеди получил секретную информацию. Когда Даллес доложил Совету национальной безопасности о своем брифинге с Кеннеди, Никсон взорвался и заорал, чтобы впредь Кеннеди никогда ничего не рассказывали.

Вечером 20 октября Никсон прочитал в заголовках газет, что «Кеннеди требует интервенции на Кубу и призывает к помощи отрядам повстанцев» [Ambrose, 1991].

Осенью 1960 года двум крупнейшим участникам «даллесовской» группировки было все равно, кто из двух кандидатов выиграет президентские выборы[424]. В сочетании с несомненным политтехнологическим превосходством Кеннеди (в отличие от Никсона, 8 лет реально работавшего вице-президентом, Джек регулярно участвовал в выборах) этот нейтралитет и сыграл решающую роль — Гувер не вытащил на свет в избытке имевшийся компромат, а контролируемые ЦРУ СМИ[425] не стали его раскручивать. 8 ноября 1960 года Кеннеди победил с солидным преимуществом — 303 голоса выборщиков против 219; Никсону осталось утешать себя тем, что по голосам избирателей он отстал совсем немного, на каких-то 200 тысяч.

На этот момент поражение Никсона казалось всего лишь его личной проблемой; остальные «даллесовцы» сохранили свои позиции в администрации:

На обеде с либеральными друзьями на следующий день после выборов упоминание Кеннеди ФБР и ЦРУ послужило поводом к многочисленным призывам поменять не только политику этих ведомств, но и их директоров. К удивлению своих друзей, на следующее утро Кеннеди объявил, что Аллен Даллес и Эдгар Гувер продолжат возглавлять ЦРУ и ФБР [Dallek, 2004, р. 301].

Более того, появление во главе государства человека с практически пустой «скамейкой запасных» позволяло надеяться и на расширение влияния. Нетрудно было предсказать, что в поисках новых сотрудников Кеннеди обратится к знакомым, хорошо знающим американский истеблишмент; одним из таких знакомых стал его собственный отец:

Джо Кеннеди… призвал своего сына назначить Ловетта на высокий пост в кабинете министров. Смысл этой рекомендации заключался в том, что Ловетт поможет рассеять опасения по поводу слишком молодого президента, совершенно непохожего на предыдущих обитателей Белого дома [Dallek, 2013, р. 180].

Как видите, «узок круг этих людей», лишь у немногих американцев получилось поучаствовать во Второй мировой и холодной войне на высших должностях и приобрести соответствующие опыт и связи. Неудивительно, что за помощью в подборе кадров Джек обратился ко все тем же «джорджтаунцам»:

Почти сразу же после своего избрания, Джон Кеннеди посетил Ачесона… Кеннеди сказал, что ему нужен совет по трем позициям: госсекретаря, министра обороны и министра финансов [Isaacson, Thomas, 2013].

Ачесон порекомендовал Дина Раска[426] в госсекретари, скептически отнесся к назначению Ловетта куда-либо кроме Министерства обороны[427] и предложил Дугласа Диллона на должность министра финансов…

Читатель. Позвольте, но ведь Диллон же входил в «даллесовскую» группировку?!

Теоретик. Совершенно верно, поэтому перед нами еще один странный факт, требующий теоретического объяснения. Диллон, ставший впоследствии уважаемым представителем истеблишмента — председателем Фонда Рокфеллера (с 1972 по 1975 год) и вице-председателем Совета по международным отношениям, — упоминается в числе представителей второго поколения «мудрецов»:

…они верили в определенный благородный стиль руководства, как для своей страны, так и для себя. Гэлбрейт любил называть его «этикой Гротона» — понятиями долга и чести, которые Эндикотт Пибоди пытался привить своим ученикам. Ловетт и Макклой были джентльменами, совершенно не похожими на амбициозных игроков, которые сегодня занимают схожие позиции. Это была традиция, которую они передали таким людям, как Дэвид Брюс, Кларк Клиффорд, Дуглас Диллон, Уильям и Макджордж Банди, Дин Раск, Сайрус Вэнс [Isaacson, Thomas, 2013, р. 36].

Дуглас Диллон проработал много лет в администрации Эйзенхауэра, но по своему кругу общения принадлежал скорее к «мудрецам». Его отцом был Кларенс Диллон, совладелец компании Dillon, Read and Company, в которой сделал карьеру Джеймс Форрестол (от простого торговца облигациями до президента инвестиционного подразделения) и начинал свой жизненный путь Пол Нитце (в 1929–1938 годах). В дальнейшем Кларенс Диллон и «мудрецы» часто контактировали по типичным государственным вопросам (деньги в обмен на преференции), и вполне понятно, что его сын воспринимался в этой компании как свой. Точно такое же отношение было у «мудрецов» и к братьям Банди, Уильяму и Макджорджу — их отец Харви Банди[428] работал с Макклоем еще у Стимсона, а Уильям женился на одной из дочерей Ачесона.

Но вернемся к Кеннеди и его попыткам сформировать свой кабинет. Выполняя волю отца, 1 декабря 1960 года Джек позвонил Ловетту и пригласил его на встречу в свой дом в Вашингтоне, где и предложил на выбор любую из должностей — госсекретаря, министра обороны или финансов. На это Ловетт ответил, что каждый раз, когда он устраивался на работу в правительство, врачи извлекали из его внутренностей очередной кусок, и больше там не осталось[429]. Кеннеди попросил рекомендаций, и Ловетт назвал Раска, Макнамару и Диллона[430], которые в итоге и получили должности.

Разумеется, помимо «мудрецов», у Кеннеди были и собственные контакты среди истеблишмента; советника по национальной безопасности[431] он выбрал самостоятельно. Им стал Макджордж Банди, декан крупнейшего гарвардского факультета искусств и наук, а кроме того, постоянный участник «ужинов Олсопа». В итоге администрация Кеннеди оказалась сформирована из представителей одного и того же истеблишмента, в котором главную роль играли уже знакомые нам «мудрецы»[432]. Казалось бы, повторяется история администрации Трумэна, слабого президента, сумевшего опереться на сильную и слаженную команду.

Читатель. «Казалось бы» означает, что на деле все пошло совсем не так?

Теоретик. Судя по результату — пуле в голову 22 ноября 1963 года — все пошло не просто не так, а по самому плохому сценарию. Убийство президента само по себе чрезвычайное событие; но убийство в результате заговора, пользовавшегося молчаливым одобрением практически всей правящей элиты, — это событие, требующее подробного анализа с точки зрения теории Власти. Как же могло случиться, что президента, послушно раздавшего ключевые посты в своей администрации представителям истеблишмента, пришлось уничтожать физически всего через три года правления[433]?! Что же такого сделал Джон Кеннеди — и не было ли это «что-то» таким же пересечением некоей красной черты, за которое впоследствии отстранили от должности и нашего главного героя, Ричарда Никсона?

Читатель. Ну, версий тут хоть отбавляй! Я читал, что его убили мафиози за преследования со стороны Роберта Кеннеди, а еще — что техасские нефтяные миллиардеры, только вот не помню, за что…

Теоретик. Вот именно, «не помню за что». Основной недостаток конспирологических теорий заключается в том, что конспиролог сначала назначает виновного, а потом пытается найти факты, подтверждающие его догадку, пусть даже самые незначительные. В результате появляются на свет разные экзотические версии, вроде «техасских ультраправых миллионеров, давших деньги мафии на убийство президента»[434], где основным мотивом устранения Кеннеди является несогласие с его политикой, страх за потерю должности или личная неприязнь.

Практик. А если вспомнить специально созданные для разработки дезинформации и многочисленных ложных версий группы (как в истории со Стросс-Каном), то даже вопросов не возникает, что делать с такими версиями.

Теоретик. Объясняя (с многочисленными натяжками) саму возможность убийства, эти версии оказываются совершенно беспомощными перед главной загадкой «дела Кеннеди»: полным согласием всей американской элиты (включая брата убитого, Роберта Кеннеди) с официальной версией «убийцы-одиночки». Если бы Кеннеди был убит в результате заговора какой-то одной группировки, последнее, что стали бы делать ее противники — это признавать, что во всем виноват Ли Харви Освальд. Разумеется, они подняли бы шум в прессе, создали бы сенатский комитет, назначили бы специального прокурора… в общем, сделали бы все то же самое, что удачно было сделано в деле о взломе в отеле «Уотергейт» и неудачно — в деле по обвинению Трампа в работе на Путина. Поскольку ничего подобного не произошло, приходится предположить невероятное: убийство Кеннеди оказалось выгодно всем хоть сколько-нибудь серьезным властным группировкам. Но какую же нужно было вести политику, чтобы насолить буквально каждому?!

На исходе первого года, состоявшего из непрерывных внешнеполитических кризисов, Банди и Ростоу[435] еще только вошли в Овальный кабинет, а Кеннеди уже вздохнул, подняв глаза к потолку: «Ну что еще пошло не так?» [Perret, 2001].

Мы начинаем наш рассказ о коротком правлении Джека с этой показательной цитаты, чтобы подчеркнуть принципиальный для дальнейшего изложения факт. Пребывание плейбоя и любимчика публики Кеннеди в Белом доме не было сплошным праздником[436]; он лично участвовал в обсуждении критических ситуаций, серьезно переживал по их поводу и считал себя человеком, ответственным за принятые решения. Первым серьезным испытанием, показавшим характер нового президента, стал кризис, возникший вокруг той самой «интервенции на Кубу», к которой Кеннеди призывал в своих предвыборных выступлениях.

Операция ЦРУ в заливе Свиней, подготовка которой началась еще при Эйзенхауэре, представляла собой копию ранее проведенной операции в Гватемале[437]. Тогда, в 1950-е, ЦРУ[438] разыскало в Гондурасе беглого гватемальского полковника Кастильо Армаса, который уже пробовал совершить переворот против действующего президента Хакобо Арбенса, но потерпел неудачу. По одной линии ЦРУ предоставило Армасу финансирование и тренировочные лагеря, обеспечив формирование отряда наемников примерно в 500 человек; по другой — обеспечило пропагандистскую кампанию, обвинив действующее правительство Гватемалы в подготовке войны с целью «экспорта революций»[439].

24 мая 1954 года флот США установил морскую блокаду Гватемалы. С 13 июня того же года самолеты без опознавательных знаков начали полеты над столицей страны, разбрасывая антиправительственные листовки. 18 июня наемники Армаса перешли гватемальскую границу, и одновременно очередной самолет нанес удары по президентскому дворцу. К 22 июня выяснилось, что наемники не в состоянии противостоять правительственным силам и могут лишь совершать краткосрочные рейды, возвращаясь на территорию Гондураса; Аллен Даллес запросил у Эйзенхауэра разрешение на использование дополнительных самолетов американских ВВС. Оно было получено, и через пять дней бомбардировок, под давлением проамерикански настроенных офицеров, Арбенс подал в отставку. 3 июля 1954 года Армаса на самолете привезли в Гватемалу и поставили руководить «военным советом», то есть хунтой, к которой и перешла фактическая власть в стране.

После этого слова «ЦРУ» и «грязная работа» на многие десятилетия стали синонимами; однако с точки зрения самого Аллена Даллеса, гватемальская операция закончилась блестящим успехом, и впредь нужно было действовать точно так же. Столкнувшись с появлением на Кубе прокоммунистического режима Кастро, «даллесовцы» тут же приступили к тренировкам очередных «повстанцев», организовав для этого специальный лагерь уже на территории Гватемалы. Как и в предыдущем случае, наемникам, набранным из числа кубинских эмигрантов, отводилась роль «пушечного мяса»; основную задачу должна была решить американская авиация.

К моменту вступления Кеннеди в должность все было готово; 22 января 1961 года Даллес сообщил, что операцию желательно провести в ближайшие два месяца[440]. От нового президента, критиковавшего Эйзенхауэра в ходе избирательной кампании за недостаточную жесткость к коммунизму и призывавшего к вторжению на Кубу, Даллес ожидал полной поддержки; однако Кеннеди повел себя иначе. Он отложил решение для более тщательной проработки и задал вопрос своим советникам: а можно ли свергнуть Кастро, не прибегая к полномасштабному задействованию американских войск? Советники Кеннеди не были дураками и выразили сомнения разной степени убедительности; короче и яснее всех выразился Ачесон:

Вам не нужно нанимать «Прайс Вотерхаус», чтобы выяснить, что полторы тысячи не так хороши, как двадцать пять тысяч[441] [Dallek, 2004, р. 361].

Необходимость добавить недостающие тысячи за счет вооруженных сил США была очевидной, однако по какой-то причине Кеннеди не желал ее осознавать. На очередной встрече с Даллесом он пересказал сомнения своих советников и получил прямой ответ:

Я стоял за этим же столом, когда говорил президенту Эйзенхауэру об аналогичной операции в Гватемале: «Я верю, что это сработает». И теперь я говорю вам, господин президент, что перспективы нашего плана лучше, чем были в Гватемале [Dallek, 2004, р. 362].

Иными словами, если сделать все, как в Гватемале, то получится даже лучше, чем тогда. Но Кеннеди предпочел понять Даллеса по-своему — что полторы тысячи наемников каким-то чудом победят двадцать пять тысяч кадровых военных. 12 апреля (к слову, в день полета Гагарина) он заявил на пресс-конференции, что вооруженные силы США не будут использованы для нападения на Кубу. 14 апреля он дал ЦРУ указание минимизировать количество самолетов, используемых в операции[442]. В субботу, 15 апреля, это минимизированное количество вылетело бомбить кубинские аэродромы, начав операцию, которую историк Дрейпер справедливо назвал «идеальным провалом». Полностью подавить кубинскую авиацию не удалось, однако Кеннеди запретил применять самолеты до тех пор, пока не будет захвачен сухопутный плацдарм[443].

В понедельник десантировавшихся на пляж в заливе Свиней «повстанцев» ждал неприятный сюрприз: самолеты Кастро разбомбили корабли поддержки со всей техникой и боеприпасами. На следующее утро к заливу подошла почти вся армия Кубы (с танками и прочей бронетехникой) — и положение стало критическим. Без срочного вмешательства вооруженных сил США[444] попытка переворота была обречена — а значит, вмешательство стало неизбежным:

Экспедиция ЦРУ в заливе Свиней не просто была обречена на провал, она и задумывалась как провал. Этот провал должен был спровоцировать… полномасштабное военное вторжение США… Даллес рассчитывал, что молодой, неопытный главнокомандующий уступит давлению вашингтонской военной машины [Talbot, 2016].

Но Даллес ошибался. На ночном совещании 18 апреля представители «военной машины» — заместитель Даллеса Биссел и главнокомандующий флотом Берк — четыре часа безуспешно пытались уговорить Кеннеди разрешить применение военной силы. Кеннеди с неожиданной твердостью отклонил все реальные предложения, разрешив лишь сопровождение бомбардировщиков истребителями с запретом стрелять первыми. В последовавшей за этим неразберихе вылет истребителей не был синхронизирован с вылетом бомбардировщиков, и кубинская авиация успешно отогнала их от залива Свиней[445]. «Повстанцы» в массе своей сдались в плен, международный престиж США (особенно на фоне советского 12 апреля) устремился к низшей точке, а Аллен Даллес обнаружил, что совсем не знает Кеннеди. Возможно, в тот вечер старый шпион наконец понял, чем президенты отличаются от друг от друга; по крайней мере, поделиться своим отчаянием Даллес направился к человеку, который куда лучше смотрелся бы в Белом доме:

Никсон сразу же заметил, что Аллен просто раздавлен, и предложил ему выпить.

— Мне это действительно нужно, — ответил Аллен. — Сегодня худший день в моей жизни.

— Что не так?

— Все потеряно… Как я мог быть таким тупым[446]?! [Kinzer, 2013, р. 715]

Разворот Кеннеди на 180 градусов шокировал не только Даллеса. Пентагоновские генералы также не стеснялись в выражениях:

«Лишить этих парней поддержки, — возмущался председатель Объединенного комитета начальников штабов Лемнитцер, — было немыслимым, практически преступным безобразием». Спустя годы имя Кеннеди заставляло Берка кипеть от злости: «Мистер Кеннеди, — сказал адмирал историку из Военно-морского института США, — был очень плохим президентом… Он позволил себе поставить под угрозу всю нацию… Его команда не осознавала мощи Соединенных Штатов и то, как ее следует использовать. Для них это была игра…» [Talbot, 2016].

Политика холодной войны, начатой в 1940-х «мудрецами» и продолженная в 1950-е «даллесовцами», затрещала по швам; президент-марионетка проявил себя как самостоятельный игрок, и это было только начало.

Читатель. А зачем Кеннеди вообще разрешил операцию? Раз уж он решил прекратить холодную войну, так разогнал бы к черту «повстанцев» и помирился бы с Кастро!

Теоретик. Мы нигде не говорили, что Кеннеди решил прекратить холодную войну. Мы лишь написали, что он решил вести ее по-своему; а вот как именно — мы сейчас и посмотрим. Куба была вовсе не единственной внешнеполитической проблемой, требовавшей срочного решения; не менее остро стоял вопрос Западной Европы, где еще до Залива Свиней СССР объявил о планах заключения сепаратного (по отношению к четверке «союзников», разделивших Германию) договора с ГДР и передаче всего Берлина, включая Западный, под контроль этому государству.

5 апреля 1961 года на совещании в Белом доме Ачесон предложил Кеннеди занять жесткую позицию и демонстративно наращивать на границах Восточной Германии обычное вооружение, угрожая начать обычную войну в случае нарушения СССР договоренностей по управлению Берлином. Ачесон справедливо полагал, что угроза ядерной войны не очень-то реальна — слишком уж масштабны последствия, чтобы начинать ее первыми, а вот применение обычного вооружения — дело привычное, к тому же недавно продемонстрированное в Корейской войне.

Залив Свиней внес в этот (в целом одобренный Кеннеди) план существенные коррективы. «Он что, в самом деле такой нерешительный?» — удивился Хрущев, узнав о действиях Кеннеди.

Практик. У российских патриотов в последнее время принято пренебрежительно относиться к Хрущеву. Вся последующая история (начиная с упомянутого комментария) говорит о противоположном. Мы это уже повторяли много раз, но здесь именно тот случай, когда повтор не помешает: любая широко распространенная версия о Власти неминуемо является ложной, ведь ее запустили те или иные властные группировки, тем самым решая свои конкретные задачи. И верить им — самый простой способ продемонстрировать, что вы являетесь не игроком, а планктоном, питательной массой для людей Власти.

Читатель. А на самом деле?

Практик. Мы до этого пока не дошли. Нельзя объять необъятное, в этой книге мы лишь приводим конкретные «кейсы» властных группировок и процедур принятия решений успешными людьми Власти. Кстати, то, что они успешные и раскрученные, не избавляет их от ошибок. То, что сделал Никсон для США, мало кому удалось повторить, разве что Франклину Рузвельту. Но кто это сегодня понимает? И наоборот — факт о том, что Черчилль разрушил Британскую империю, не помешал распространению легенды, будто он «самый великий» англичанин в истории. В общем, у нас скорее учебник о Власти, чем книга по истории, и это нужно учитывать.

Теоретик. Но вернемся к нашей теме. Ачесон отозвался еще пренебрежительнее, чем Хрущев: на очередном публичном выступлении он заявил, что Кеннеди «играл с бумерангом и подбил сам себя»[447]. Когда эти слова достигли ушей президента, перспективы плана Ачесона стали весьма сомнительными. Кеннеди начал искать альтернативу, и коль скоро американский истеблишмент единогласно выступал за конфронтацию, обратился к другой стороне, которая, возможно, была бы заинтересована «заключить сделку». 9 мая 1961 года Роберт Кеннеди[448], разумеется, по согласованию с Джоном, провел первую (но далеко не последнюю) неофициальную встречу с майором ГРУ Георгием Большаковым, работавшим в Вашингтоне под видом корреспондента ТАСС.

Читатель. Ничего себе! Вот так прямо пошел к иностранному шпиону?!

Практик. Первый раз в истории, что ли?

Теоретик. Видимо, идти было больше не к кому; как бы там ни было, переданное через Большакова пожелание Кеннеди провести переговоры по берлинскому вопросу дошло до Хрущева, и 3 июня 1961 года в Вене руководители двух великих держав встретились лично. Президент США на тот момент искренне не понимал, зачем ему вообще нужен «свободный Берлин»:

Глупо стоять на пороге ядерной войны из-за обязательств по защите Берлина как будущей столицы объединенной Германии, когда всем известно, что Германия, вероятно, никогда не объединится [Кемп, 2013].

При таком раскладе переговоры могли идти только об одном: какие небольшие уступки сделает Хрущев в обмен на полную сдачу Берлина. Как говорил сам Кеннеди:

Это было самое тяжелое испытание в моей жизни… Он меня просто отколошматил [Кемп, 2013].

Хрущев не предпринял даже попытки «позолотить пилюлю». Он видел перед собой слабого, нерешительного человека и продиктовал ему условия сделки: «Советы вольны делать все, что хотят, с восточной частью Берлина, при условии, что это не будет касаться его западной части». Когда в телевизионном обращении к американцам 25 июля Кеннеди 17 раз произнес слова «Западный Берлин», всем стало ясно, что кризис закончен — на условиях победителя[449].

Бывший госсекретарь [Ачесон] сказал своим коллегам по рабочей группе: «Господа, вы тоже можете с этим столкнуться. Этой страной никто не руководит» [Dallek, 2004, р. 423].

И это было еще мягко сказано. Генерал Люциус Клей (которого мы упоминали в качестве соратника Эйзенхауэра), командовавший американскими войсками в Берлине, телеграфировал Раску в дни кризиса:

Сегодня у нас есть ядерная мощь, способная обеспечить победу ужасной ценой. Но нельзя больше рассматривать эту силу только как средство сдерживания и планировать использовать лишь в качестве оружия возмездия… Несомненно, что в течение двух или более лет возмездие станет бесполезным, поскольку тот, кто нанесет первый удар, нанесет и последний [Douglass, 2011, р. 113].

Клей выражал общее мнение военных: ядерное преимущество США постепенно тает, и если не начать войну в ближайшие годы, ее станет невозможно выиграть в принципе. Неудивительно, что нежелание Кеннеди не то что воевать, но даже просто обострять отношения с СССР выглядело подозрительным:

Военное сознание начинало видеть в совести президента угрозу выживанию нации. Более того, его становившиеся все более тесными контакты с Хрущевым[450] попахивали предательством [Douglass, 2011, р. 113].

Уже к осени 1961 года и Даллесу, и пентагоновским генералам стало ясно, что Кеннеди и холодная война несовместимы. Новый президент делал ставку на «конвергенцию» — постепенную эволюцию политического режима СССР в сторону больших свобод, вытекающую из стремления новых поколений советской элиты к повышению уровня жизни. Именно эту политику предлагал в своей знаменитой книге советник Кеннеди Уолт Ростоу:

Кадры 30-х годов [в СССР]… являются теперь людьми, которые «решают все», но их дети приняли современную индустриальную систему в готовом виде и стремятся к тому, чего созданное Сталиным зрелое общество им дать не может… возможно наблюдать… крепнущее проявление воли к более высокому уровню потребления [Rostow, 1991].

Как видите, Кеннеди и его «мозговой центр» не нуждались в военной победе: они верили в историческое превосходство западной экономической модели и считали, что противостояние с СССР удастся перевести в режим «соревнования двух систем», победа в котором им гарантирована. Но открыто заявлять об этом в США начала 1960-х было политическим самоубийством: не только правящая элита, но и значительная часть избирателей[451] воспринимали СССР как врага, с которым ведется война. Более того, за пределами узкого круга академических интеллектуалов (вроде Гэлбрейта или Ростоу) было практически невозможно найти людей, разделявших антивоенные взгляды Кеннеди:

Утром 15 июля [1961] Бобби [Роберт Кеннеди] сказал Шлезингеру[452], что реорганизация ЦРУ приостановлена до нахождения замены Даллесу… Президент рассматривал самого Бобби на эту должность, но решил, что его бесцеремонный младший брат будет слишком политически ангажированным кандидатом… Кеннеди даже поднял вопрос о возможности усадить самого Шлезингера в кресло Даллеса [Talbot, 2016, р. 955].

В итоге Кеннеди удалось лишь поменять «шило на мыло» — в ноябре 1961 года место отправленного в отставку Даллеса занял республиканец Джон Маккоун, работавший председателем Комиссии по атомной энергии в администрации Эйзенхауэра, — типичный представитель американского истеблишмента. Несколько лучше получилась замена главного пентагоновского «ястреба» Лемнитцера — на его место был назначен Максвелл Тейлор, друг Роберта Кеннеди и известный противник «ядерного» уклона в военной стратегии[453]. Однако отдельные назначения не могли заменить главного: сплоченной властной группировки, понимающей, что и зачем она делает.

После 18 месяцев [лето 1962] общения со своими советниками Кеннеди потерял доверие к их мнениям по вопросам внешней политики… Ни Раск, ни Макнамара, ни Банди, ни Ростоу, ни Тейлор не впечатлили его в решении каких-либо серьезных проблем, с которыми они столкнулись на Кубе, в Берлине или во Вьетнаме [Dallek, 2013, р. 580].

А вот у противников Кеннеди такая группировка была:

Лучшие люди Даллеса, такие как Энглтон и Хелмс, остались в ЦРУ. И эти «теневые рыцари» не покинули своего короля; они продолжали навещать его в Джорджтауне, Энглтон даже по два-три раза в неделю. Они советовались с ним по делам ЦРУ, как если бы директором все еще был Даллес, а не Маккоун… Дом на Q Street был на пути к тому, чтобы стать резиденцией правительства в изгнании [Talbot, 2016, р. 930].

Отправленный в почетную отставку, Даллес идеально подходил на роль нового лидера группировки, располагающего обширными связями, преданными сторонниками и, самое главное, огромным количеством свободного времени. Наличие таких ресурсов, как ЦРУ (в те годы еще имевшее право вербовать агентов и собирать информацию внутри самих США), СМИ (вспоминаем операцию «Пересмешник»), Республиканская партия (где Дьюи по-прежнему играл роль серого кардинала) и возможный союз с «ястребами» из Пентагона и ярым антикоммунистом Гувером (при всей его антипатии лично к Даллесу), позволяло не просто ставить вопрос о замене президента, но даже выбирать между разными способами ее осуществления. Перед Даллесом открывалась возможность провести еще одну, самую масштабную в его жизни спецоперацию; неудивительно, что уже в январе 1962 года он написал в частном письме: «Я невеликий сторонник пенсии и даже длительных отпусков», — и с головой окунулся в любимые «прыжки в самолеты и поездки по диким местам»…

Практик. Если бы еще масштаб личности Аллена был хотя бы сравним с масштабом его старшего брата… Многое могло бы пойти в США иначе.

Читатель. Вы хотите сказать, что Даллес начал подготовку к убийству Кеннеди?!

Теоретик. К убийству?! Даллес никогда не разменивался на такие мелочи; его специальностью были государственные перевороты. Пристрелить президента может любой психопат[454], но, для того чтобы в результате к Власти пришла новая группировка, этого совершенно недостаточно[455]. Для изменения государственной политики нужно подготовить новое правительство, провести пропагандистскую кампанию, выставить на передний план «повстанцев», которые якобы совершат переворот (ну и убийство, если дойдет до этого), и, самое главное, обеспечить поддержку со стороны превосходящих сил, таких как армия США (в случае с Гватемалой). Вот задача, достойная Мастера; а теперь посмотрим, как развивались дальнейшие события, и там уже решим, мог ли Даллес действительно приложить к ним руку.

Летом 1962 года противники Кеннеди[456] провели первую пристрелку. 16 июня советник Кеннеди Шлезингер, приглашенный на очередную вечеринку в доме Роберта Кеннеди, прямо в одежде окунулся в плавательный бассейн[457]. Воспользовавшись утечкой информации, журналист New York Herald Tribune Генри Тейлор начал серию публикаций о моральном облике Шлезингера, эту тему подхватили и другие СМИ, в частности, журнал Time. Томас Коркоран, все еще остававшийся теневым лидером демократов, предупредил Шлезингера, что против него идет заказная кампания, и тот обмолвился при Кеннеди об отставке. «Не беспокойся, — ответил президент, — они стреляют в меня через тебя».

Практик. Сколько существует конспирологических версий, что Кеннеди — знал. Конечно, знал, приведенная фраза тому доказательство. Другое дело, что, выбрав путь, он уже не мог с него свернуть.

Теоретик. Судя по реакции Шлезингера, пристрелка удалась — даже без привлечения «главных калибров» (то есть The New York Times и The Washington Post, на тот момент скорее поддерживавших Кеннеди) удалось заставить президента поволноваться. Теперь по линии СМИ оставалось лишь переубедить Сульцбергера (владельца The New York Times) и Грэма (который, как мы помним, был одним из ближайших друзей Кеннеди); и уже через несколько месяцев для этого возник прекрасный повод.

В августе 1962 года американская разведка обнаружила, что на Кубе ведется строительство советских военных баз. 31 августа сенатор Китинг выступил с официальным предупреждением о том, что СССР готовится к размещению на Кубе ядерных ракет. В течение сентября Кеннеди обсуждал ситуацию с советниками и прессой, придерживаясь уже типичной для себя оборонительной позиции: «Мы не можем ничего сделать на Кубе, поскольку в ответ СССР сделает то же самое с Западным Берлином». Кеннеди надеялся, что советские военные базы строятся исключительно для защиты Кубы от американского вторжения — как ему и объясняли в частных разговорах советские представители.

В 8:45 утра 16 октября эта надежда рухнула. В спальню Кеннеди вошел Макджордж Банди и сообщил, что последние аэрофотоснимки не оставляют сомнений — СССР уже разместил на Кубе 6 пусковых установок для ядерных ракет «земля-земля» и 21 бомбардировщик Ил-28, способный нести ядерные бомбы. Кеннеди распорядился собрать первое из многочисленных заседаний тут же созданного «исполнительного комитета», который вопреки своему названию был скорее совещательным органом[458]. На повестке дня стоял один вопрос: как реагировать на появление советских ядерных ракет в 1 800 километрах от Вашингтона? Проблема заключалась не столько в изменившемся соотношении сил в военном противостоянии с СССР[459], сколько в ноябрьских выборах в Конгресс — традиционная для Кеннеди сдача позиций могла дорого обойтись Демократической партии. Президенту предстояло пройти буквально по лезвию ножа — с одной стороны, продемонстрировать американцам решительность в отстаивании национальных интересов, а с другой — не перегнуть палку в отношении Хрущева, с которым до сих пор всегда удавалось договориться (правда, на его условиях). Неудивительно, что Джек позвонил Роберту со словами: «У нас большие проблемы».

Читатель. То есть получается, что Кеннеди был слабохарактерным руководителем, фактически предателем? Как Горбачев?

Практик. Нет, и мы это уже даже объясняли. Он просто одним из первых понял, что противостоять СССР силовым способом после Второй мировой войны не получится и нужно искать новые пути и методы. Отметим, что в реальности задачу решил вначале Никсон, а потом команда «финансистов», придумавших в конце 1970-х новую политику, которую потом назвали «рейганомикой». Но в начале 1960-х большинство людей даже в американской элите этого еще не понимали.

Теоретик. В затянувшихся почти на неделю дебатах ЕХСОММ обсуждал два варианта дальнейших действий: войну с Кубой (сначала бомбардировки, а затем и сухопутное вторжение) и морскую блокаду, препятствующую дальнейшему наращиванию советского присутствия на Кубе. Пентагон (Тейлор и Ле Мэй), ЦРУ (Маккоун) и «старая гвардия» (Диллон, Банди и зачем-то в очередной раз приглашенный Ачесон) настаивали на войне: авторитет США во всем мире держится на угрозе применения силы — если силу не применять, угроза исчезнет, а вместе с ней и авторитет. Вариант блокады отстаивали Макнамара и Ловетт — человек, к которому Кеннеди старался прислушиваться и которого 18 октября даже пригласил для отдельной беседы. Ловетт, фактически создавший американскую авиацию во время Второй мировой, рекомендовал блокаду не потому, что верил в ее эффективность, а потому, что хорошо разбирался в бомбардировках. Какой-то толк от них был бы только при массовых налетах, что означало большую войну со всеми вытекающими последствиями.

«Над нами смеяться будут, — сказал Ловетт, — это все равно что пытаться убить муху кувалдой» [Isaacson, Thomas, 2013].

Конспирологи обязательно заметили бы, что окончательное решение Кеннеди в очередной раз совпало с рекомендацией Ловетта. Реальное объяснение куда прозаичнее: блокада была максимумом из того, на что президент мог пойти, не рискуя вызвать раздражение Хрущева. Разумеется, ни о каких бомбардировках и уж тем более сухопутной операции речи не шло; Кеннеди не был даже уверен, разрешать ли кораблям ВМС открывать огонь по советским судам. Блокада казалась ему ужасным решением, которое могло спровоцировать СССР на ответные действия; но альтернативой была лишь открытая сдача позиций, чреватая еще худшими последствиями. Когда в ответ на объявление блокады 22 октября Хрущев прислал требование «отказаться от ваших действий, пока они не повлекли за собой катастрофических последствий», Джон обменялся с Робертом несколькими фразами, которые даже записал в дневнике:

«Если они [русские] так это восприняли, вопрос в том, что они будут делать дальше. Но выбора не было, — сказал Кеннеди, — я не думаю, что у нас был выбор». Бобби подтвердил вывод брата: «Конечно, выбора не было, тебя бы импичнули!» — «Согласен, — ответил Кеннеди, — я был бы подвергнут импичменту»[460] [Dallek, 2004, р. 560].

Кеннеди несколько слукавил, заявив, что «вопрос в том, что они будут делать дальше». Теперь, когда опасность импичмента была позади, можно было решить следующую задачу: что-то предложить Хрущеву в обмен на мирное разрешение кризиса. И Кеннеди прекрасно знал, что предложить:

…Бобби попросил журналистов Фрэнка Холмана и Чарльза Бартлетта сообщить Большакову, что Белый дом может согласиться демонтировать ракеты в Турции, если Советы уберут ракеты с Кубы… Когда Бобби сообщил об этом Кеннеди, президент предложил брату обратиться прямиком к [советскому послу] Добрынину, что Роберт и сделал в тот же вечер [Dallek, 2004, р. 560].

Теперь уже Хрущеву предстояло делать трудный выбор между продолжением конфронтации и «синицей в руке»[461]. Он колебался несколько дней, в течение которых был сбит один из самолетов-разведчиков U-2. В субботу, 27 октября, Пентагон категорически потребовал нанесения массированного удара по Кубе не позднее понедельника, 29 октября. Учитывая, что на острове в этот момент находилось свыше 100 советских ядерных боеголовок, да притом куда лучше готовых к применению, чем месяцем ранее, речь шла о начале самой настоящей ядерной войны.

В этой ситуации Кеннеди предпринял еще одну, совсем уже отчаянную попытку договориться. В свой очередной визит к Добрынину 27 октября Роберт доставил послу краткое послание для Хрущева:

Президент Кеннеди умоляет председателя Хрущева принять во внимание особенности американской системы… Если ситуация будет затягиваться, президент не уверен, что военные не свергнут его и не захватят власть [Morley, 2017, р. 243].

Подействовало ли на Хрущева это сочетание мольбы и угрозы или же он с самого начала планировал именно такой исход «силовых переговоров», но вашингтонским утром 28 октября 1962 года кризис закончился. Хрущев принял решение отступить, отдал приказ о прекращении военных действий и передал по радио обращение к Кеннеди с предложением о взаимном выводе ракет с Кубы и из Турции.

Несостоявшаяся ядерная война серьезно расстроила военных:

Через несколько дней, когда Кеннеди встретился с Комитетом начальников штабов, чтобы поблагодарить их за помощь, они все еще были в ярости. Адмирал Андерсон сказал президенту: «Нас поимели!» Ле Мэй назвал результат кризиса «величайшим поражением в нашей истории» [Dallek, 2004, р. 570].

Свой голос подал и всеми забытый вице-президент Джонсон:

И что еще важнее, сказал Джонсон [на совещании ЕХСОММ], согласие на эту сделку есть проявление слабости. «Послушайте, слабость всего этого в том, что вы говорите всему миру: "Ну, они сбили один самолет, а американцы сдали Турцию. Значит, надо сбить еще один, и они сдадут Берлин"» [Caro, 2013, р. 780].

Однако настоящей удачей для противников Кеннеди стал резкий разговор Роберта с руководителем операции «Мангуст» Уильямом Харви. Сама операция, проводимая ЦРУ совместно с Министерством обороны еще с начала 1960-х и получившая кодовое название в январе 1962-го, имела целью свержение кубинского правительства и физическое устранение Фиделя Кастро. Для этого ЦРУ вело активную вербовку агентов среди кубинских эмигрантов и сотрудничало с лидерами преступных группировок кубинского происхождения (потерявших изрядную часть доходов после революции 1957 года). Начало Карибского кризиса Харви воспринял как повод перейти к активным действиям и без согласования с начальством[462] приказал своим агентам начать диверсии[463]. Узнав об этом, Роберт Кеннеди пришел в ярость — он был категорически против войны с Кубой, а Харви ее практически начал!

Роберт вызвал Харви в Вашингтон и устроил ему такой разнос, что присутствовавший на встрече Тейлор не удержался от замечания: «Да вы способны не просто жечь города, но и получать от этого удовольствие!» Харви, и до того не слишком жаловавший Роберта[464], окончательно его возненавидел (и впредь называл не иначе как «that fucker»). Со стороны человека, проложившего в 1953 году Берлинский тоннель, а в последний год готовившего убийство тщательно охраняемого Кастро, это было весьма опасное чувство.

Читатель. Вы хотите сказать, что Харви переключился с Кастро на Кеннеди?

Теоретик. Почему мы? Об этом вполне официально говорил реальный участник тех событий, кадровый сотрудник ЦРУ Говард Хант:

Он [Хант] постоянно возвращался к встрече, на которой, по его словам, присутствовал в 1963 году, с Моралесом[465] и Стерджисом[466]. Встреча происходила в гостиничном номере в Майами. Моралес вышел из комнаты, и в этот момент Стерджис упомянул «большое событие» и спросил Говарда: «Ты с нами?» Хант спросил, о чем речь, и Стерджис сказал: «Убийство Джона Кеннеди»… Хант ответил, что «не будет участвовать ни в какой операции вместе с Биллом Харви, потому что он псих и алкоголик [Rolling Stone, 2 апреля 2007].

Из контекста понятно, что Хант к тому времени уже знал, что готовящееся убийство Кеннеди организует Билл Харви. Поскольку сразу же после отстранения от руководства «Мангустом» тот был отправлен в Рим (руководить тамошней резидентурой ЦРУ), его регулярные появления в 1963 году в США и продолжавшиеся контакты с мафиози свидетельствуют об участии в какой-то спецоперации. Однако было ли целью этой операции убийство Кеннеди (как пытался утверждать Хант, автор 73 шпионских романов) или же продолжение охоты на Кастро (что куда вероятнее), точно сказать нельзя. Поэтому мы лишь зафиксируем, что в распоряжении противников Кеннеди оказался дополнительный ресурс — обиженный на Роберта человек, долгое время вербовавший киллеров для устранения Кастро[467]. И вот тут просто необходимо сказать несколько слов о том, как реально организуются политические убийства, когда у серьезных группировок возникает необходимость в их проведении.

Убийство представителей своего вида у большинства живых существ запрещено на уровне довольно глубоких инстинктов. Иметь дело с убийцами инстинктивно неприятно (а вдруг они и меня тоже); столь же неприятно открыто обсуждать убийство политического противника (если я начну это обсуждать — значит и они смогут обсуждать меня?!). Заговор с целью убийства президента невозможно организовать тем же способом, что и другие политические действия (например, подготовку «плана Маршалла»), Стоит заикнуться даже среди «своих», что давайте-ка организуем убийство… ну можете сами попробовать; среди людей, чья власть держится на способности формировать коалиции, то есть на репутации, такое совершенно невозможно:

Макнамара особо отметил, что, по его мнению, невозможно, чтобы за убийством Кеннеди стояли Аллен Даллес и Ричард Хелмс… Он несколько раз повторил, что Ричард Биссел[468], Аллен Даллес и Ричард Хелмс были и оставались его близкими друзьями; что он знал их как братьев, и они никак не могли такого задумать [Twyman, 1997, ch. 23].

Поэтому физическим устранением противников во властных группировках[469] занимаются не сами их участники, а один или несколько контролируемых группировкой ресурсов. Если у вас в подчинении находится спецслужба, официально занимающаяся внесудебными расправами, то вписать ей в план работы еще одну фамилию — это ведь как бы и не совсем убийство? Это ведь не мы, это «наши костоломы» виноваты, не правда ли? Если у вас существуют партнерские отношения с гангстерами, регулярно убивающими конкурентов, то почему бы не попросить их убить еще одного вредного человека? Они ведь и так в крови по самые уши! Наконец — и эта схема работы встречается в последние годы все чаще — если у вас есть информация о критериях, по которым какая-то преступная организация убивает неугодных ей лиц, то ее можно использовать «втемную», создав жертве соответствующий образ. В таком случае преступная организация может даже не знать, чьим ресурсом она является…

Но остановимся, ведь мы пишем не учебник по политическим убийствам, а книгу о кризисах и Власти. Основной вывод, который следует из нашего теоретического отступления, заключается в том, что даже если убийство Кеннеди было организовано какой-то группировкой, его непосредственные исполнители были всего лишь ее ресурсом, и не входили даже в «шлейф», не то что в саму группировку. «Алкоголик и псих» Харви идеально подходил на эту роль, поэтому мы и сочли его заслуживающим упоминания.

А между тем отношения Кеннеди с другими «людьми Власти» продолжали ухудшаться. В конце 1962 года, независимо от Карибского кризиса, в отношениях президента с самой влиятельной американской газетой, The Washington Post[470], наметился серьезный разлад. У совладельца и редактора газеты, уже знакомого нам Фила Грэма (того самого, что фактически продвинул Джонсона в вице-президенты) обострилось давнее психическое заболевание — биполярное расстройство. В маниакальной фазе Грэм принялся регулярно звонить Кеннеди и давать подробные, на десятки минут инструкции, какую тому следует проводить политику и кого назначать на должности; разумеется, Кеннеди это быстро надоело, и он попросил секретаря больше не соединять его с Грэмом.

Грэм обиделся, как может обидеться только психически больной человек:

В начале 1963 года, уже находясь в процессе развода с женой, Фил… поселился в Фениксе в скромном мотеле. В Фениксе тогда проходил съезд издателей, куда Фил приглашен не был; тем не менее он появился на банкете во время выступлений. Захватив микрофон, пьяный Грэм объявил собравшимся, что расскажет, кто с кем спит в Вашингтоне, начиная с президента Кеннеди. Его фавориткой, орал он, брызгая слюной, теперь стала Мэри Пинчот Мейер, жена сотрудника ЦРУ Корда Мейера[471] и сестра Тони, жены Бена Брэдли. Мэри арендовала студию в гараже Брэдли, и Кеннеди навещал ее там… Пока Фил говорил, один из репортеров позвонил Кеннеди[472], который немедленно перезвонил Кэтрин [жене Фила], попросив как-то взять мужа под контроль [Davis, Graham, 2017, р. 342].

Разумеется, после этого Грэма отправили в больницу[473], a The Washington Post перешла в руки Кэтрин Грэм, которая имела собственные взгляды на редакционную политику:

Она провела Post через дюжину самых бурных лет в новейшей истории Америки — поддерживая войну во Вьетнаме, дистанцируясь от радикальных шестидесятников, пребывая в отчаянии, когда Линдон Джонсон отказался баллотироваться на второй срок, и добивая ненавидимого ею Ричарда Никсона серией публикаций [Davis, Graham, 2017, р. 361].

В том же январе 1963 года Линдон Джонсон, лишившийся вместе со своим приятелем Грэмом последних рычагов влияния на президента, попробовал помириться с невзлюбившим его Робертом Кеннеди:

На кухне на втором этаже Белого дома, после очередного ужина с танцами, Джонсон подошел к генеральному прокурору и сказал: «Я тебя не понимаю, Бобби. Я нравлюсь твоему отцу. Я нравлюсь твоему брату. Но тебе я не нравлюсь. Так почему? Почему я тебе не нравлюсь?[474] Бобби, по воспоминаниям одного из гостей, Чарльза Сполдинга… «наслаждался… разговор был полностью в его пользу и в его руках», и хотя Джонсон задавал вопросы снова и снова… Бобби ему не отвечал.

Наконец Джонсон сказал: «Я знаю, почему я тебе не нравлюсь… Ты думаешь, что я напал на вашего отца[475]. Но я никогда этого не говорил, все эти сообщения были ложными! Я всегда любил вас и восхищался вами!..» [Caro, 2013, р. 815].

Люди Власти (особенно уровня Джонсона) никогда так не унижаются без особой нужды; у Джонсона она и в самом деле имелась — до него дошли слухи, что после Карибского кризиса Кеннеди больше не рассматривает его в качестве следующего кандидата в президенты. При спокойном развитии событий перспективы Джонсона были вполне понятны и столь же безрадостны: досиживание срока и почетная пенсия. Однако отчаянная попытка помириться с Робертом показала всю глубину непонимания Джонсоном реальной ситуации: братья не считали его «своим» по причине политических взглядов, а вовсе не по личным мотивам. Разумеется, унижения оказались бесполезны, и когда летом 1963 года Джонсону показалось, что он может быть чем-то полезен Кеннеди — в ходе обострения борьбы за права чернокожих, — именно Роберт грубо его одернул, устроив очередной разнос в стиле «сожжения городов».

Джонсон был далеко не единственным человеком, обиженным Робертом Кеннеди; проводившаяся братом Джека кампания по борьбе с организованной преступностью вылилась в широкомасштабное преследование президента крупнейшей профсоюзной организации AFL–CIO (АФТ-КПП) Джимми Хоффы[476]. Роберт создал специальную следственную группу, задачей которой было «засадить Хоффу», и к началу 1963 года стало ясно, что группа эту задачу выполнит. Результатом стало резкое изменение настроений среди боссов преступного мира[477]:

Благодаря ELSUR[478] агентам ФБР удалось определить настроения лидеров организованной преступности в США. В начале 1963 года они заметили ощутимые изменения: нервозность и опасения уступили место раздраженному, едва сдерживаемому гневу, который к осени того же года перерос в бешеную ярость по отношению к Джону и Роберту Кеннеди [Gentry, 2001].

Читатель. К осени?! Так, получается, мафиози его и убили?!

Теоретик. Как метко заметил один из исследователей убийства Кеннеди, если бы мафиози убивали всех, кого хотят убить, кладбища переполнились бы. «Бешеная ярость» мафиози воплощалась главным образом в разговоры под микрофоны ФБР, что «надо бы уже разобраться с Кеннеди» и «когда уже кто-нибудь прикончит этого сукиного сына». Та же прослушка ФБР сообщала, что 14 октября 1963 года (когда уже была куплена винтовка, из которой Освальд якобы застрелил Кеннеди) Сэм Джианкана[479] обсуждал с соратниками, играет ли Роберт Кеннеди в гольф, и если играет, то как бы ему подложить бомбу в сумку для клюшек. Как по-вашему, стал бы он обсуждать подобные вещи, если бы действительно организовал убийство Джона Кеннеди в Далласе?!

Мафиози, обложенные слежкой ФБР со всех сторон, никогда сами не решились бы на убийство; все, что они могли, — это предоставить профессиональных киллеров и, возможно, подкинуть денег на их оплату, но только в том случае, если кто-то по-настоящему могущественный смог бы гарантировать им безнаказанность. Однако настроения менялись и среди куда более серьезных людей:

К весне 1963 года Джон Кеннеди был настолько раздражен критикой со стороны журналов Time и Life, что пригласил супругов Люс на обед в Белый дом… Лорд прессы[480] сразу же начал обличительную речь о Кубе, потребовав, чтобы Кеннеди немедленно вторгся на остров. Президент понял, что Люсы пришли разжигать войну, а не смягчать позицию, и обед закончился досрочно, еще до подачи десерта. Вскоре после этого Люс созвал «военный совет» из главных редакторов своей империи и заявил, что администрация Кеннеди неспособна свергнуть Кастро, поэтому его корпорация берет эту задачу на себя [Talbot, 2016, р. 974].

Читатель. А этот Люс не слишком много на себя взял? Пара каких-то журналов — и Остров свободы; по-моему, несопоставимые силы!

Теоретик. При всем уважении, мы полагаем, что Люс был несколько лучше вас осведомлен о своих возможностях. По крайней мере, некоторые из последующих событий вполне укладываются в версию «личной войны Люсов против Кастро». Не прошло и пары месяцев, как к этой войне присоединился еще один скромный участник:

На встрече 1 мая 1963 года Объединенный комитет начальников штабов возродил секретный план, известный под обманчиво буколическим названием Northwoods[481]. Этот план, впервые разработанный после залива Свиней, имел своей целью создать предлог для вторжения США на Кубу… Идея заключалась в том, чтобы спланировать преступление, которое поставило бы правительство США [в положение, когда у него не оставалось бы другого выбора, кроме войны]… «Мы могли бы развернуть коммунистическую кубинскую террористическую кампанию в Майами, других городах Флориды и даже в Вашингтоне…» Планировщики в Пентагоне были готовы убить невинных людей… чтобы оправдать вторжение США [Morley, 2017, р. 261].

Следует особо отметить, что в марте 1962 года план представлялся Кеннеди на утверждение и был им отвергнут, что не помешало его возрождению в 1963-м. Высшее руководство Пентагона приняло столь далеко идущее решение самостоятельно, без согласования с президентом. Аналогичным образом поступило и другое, более знакомое нам ведомство:

Энглтон… записал свои выводы [по поводу Кубы] в документе на 27 страниц. 23 мая 1963 года он разослал этот документ Объединенному комитету начальников штабов и руководителям других пятнадцати агентств США. Документ, как он указал в своем сопроводительном письме, был «комплексной оценкой коммунистической системы на основе всех источников». Энглтон хотел, чтобы этот документ послужил основанием новой национальной политики… Энглтон отправил свой анализ [во все министерства, за исключением] Белого дома, Совета по национальной безопасности и генерального прокурора [Morley, 2017, р. 263].

К лету 1963 года позиция братьев Кеннеди, проявленная ими в ходе Берлинского и Карибского кризисов, была уже абсолютно ясна. Джон Кеннеди не начал бы полномасштабную войну ни при каких обстоятельствах; а следовательно, выполнить план Northwoods можно было лишь при другом президенте. Тем не менее план приняли к исполнению: противники Кеннеди поняли, что контролируют большинство министерств и ведомств, и решили действовать, как если бы Кеннеди досиживал в Белом доме последние месяцы.

Теперь, когда мы знаем про Northwoods, действия вскоре ставшего знаменитым жителя Далласа кажутся куда более понятными:

18 апреля 1963 года Освальд написал в нью-йоркский офис Fair Play for Cuba Committee[482], сообщив, что накануне раздавал литературу FPCC на улице, и попросил дополнительные экземпляры… 19 апреля офис FPCC прислал Освальду запрошенное… Используя настоящее имя, Освальд часто писал о своих планах и деятельности директору FPCC Винсенту Ли, который поощрял его заняться организационной работой в Новом Орлеане[483]. Ли не советовал Освальду открывать офис, но тот проигнорировал эту рекомендацию [Newman, 2008, р. 672].

Уже 24 апреля Освальд переехал из Далласа в Новый Орлеан и занялся организацией локального офиса FPCC. При этом он использовал чужую фамилию (некоего Хиделла) и почтовый адрес 544 Camp Street, совпадающий с адресом Кубинского революционного комитета, созданного ЦРУ для вербовки антикастровских агентов. 26 мая Освальд уведомил FPCC, что открывает офис в Новом Орлеане, и в течение трех следующих месяцев вел активную агитацию на улицах. Все это время переписка Освальда и его действия контролировались ЦРУ и ФБР, поскольку после его возвращения из СССР он был одним из 300 лиц, состоявших на особом учете — в качестве потенциальных агентов по использованию против СССР. Курировал этих потенциальных агентов не кто иной, как уже знакомый нам Энглтон.

Читатель. Вы хотите сказать, что…

Практик. Стоп! Вспомните, что мы писали парой страниц раньше, немного подумайте, и закончите фразу!

Читатель. …что Освальд тоже был ресурсом?!

Теоретик. Вот именно. Отправляя Освальда в Fair Play, Энглтон действовал в рамках Northwoods, создавая своему агенту биографию «сторонника Кастро». Но сам факт наличия под рукой человека, на которого можно было повесить любое преступление (как на «кубинского террориста»), означал, что теперь это преступление можно было совершить безнаказанно. Можно — но нужно ли?!

Как мы уже знаем, в 1963 году Энглтон и другие сотрудники силовых ведомств не считали нужным посвящать Кеннеди в свои планы. Они уже наловчились действовать «тихой сапой» и проводить нужную политику, ставя президента перед фактом; им оставалось лишь дождаться выборов 1964 года, на которых Кеннеди «утопили» бы агрессивной кампанией в СМИ (Люсы сделали бы это с удовольствием, Кэтрин Грэм — в отместку за друга семьи Джонсона), после чего сменивший Кеннеди республиканец, несомненно, одобрил бы любые военные операции. Противники Кеннеди были настолько уверены в собственных силах, что взяли в свои руки решение очередного внешнеполитического кризиса: вялотекущей войны между Северным и Южным Вьетнамом.

После раздела Вьетнама в 1954 году[484] Север остался за коммунистами, а на Юге ушедших французов сменило национальное правительство во главе с опытным политиком Нго Динь Зьемом, опиравшееся уже на поддержку США. Фостер Даллес и Эйзенхауэр решили сделать Южный Вьетнам очередным союзником в холодной войне, и открыли Зьему финансирование — однако не на подъем экономики, а на борьбу с коммунизмом.

Читатель. Ну, даже детям понятно, что вести борьбу с коммунизмом за деньги — одно удовольствие: чем больше коммунистов, тем больше денег!

Теоретик. Вот-вот, так что не приходится удивляться, что уже к началу правления Кеннеди «коммунистическая угроза» в лице провьетминских партизанских отрядов широко распространилась по Южному Вьетнаму. Ситуацию осложняла местная география — хотя формально два Вьетнама были разделены узкой нейтральной полосой, контролировать которую было относительно просто, фактически вдоль всей границы Вьетнама и Лаоса тянется горный массив, делающий эту границу весьма условной. Именно там позднее возникнет знаменитая «тропа Хо Ши Мина», а пока что это были отличные места для ведения партизанских действий.

2 января 1963 года интенсивность этих действий стала очевидна всему миру: около 300 партизан, захвативших деревню Апбак в сотне километров от Сайгона, дали бой объединенным силам Южного Вьетнама и США, и, перед тем как отступить, уничтожили более 60 противников, включая трех американцев, и сбили несколько вертолетов. В отличие от других подобных стычек[485], битва при Апбаке получила широкое освещение в СМИ и заставила многих задуматься: а точно ли Зьем справляется с задачей противостояния коммунизму?

Как и в предыдущих случаях (с Гватемалой и Кубой), было понятно, что местные проамериканские силы мотивированы и организованы значительно хуже коммунистов. Сохранить Южный Вьетнам под американским контролем можно было только одним способом: военной оккупацией[486]. Именно в такой оккупации и видели смысл своего существования пентагоновские генералы; ведь зачем нужна армия, если она не воюет? Тем более что средства в Южный Вьетнам были вложены изрядные:

В период с декабря 1960-го по март 1953-го более 2 млрд долларов США было направлено на поддержку правительства Зьема. К марту 1963-го количество «советников» вооруженных сил США во Вьетнаме было увеличено до 12000… Март 1963 года стал поворотным в долгой войне во Вьетнаме. С этого месяца… американцам было разрешено первыми открывать огонь [Prouty, 2011].

Однако между разрешением открывать огонь и полномасштабной операцией по разгрому противника[487] имелась существенная разница. Для полномасштабной операции требовалась куда большая свобода рук, иными словами — полностью марионеточное правительство; Зьем же позволял себе изрядную долю самостоятельности. Когда в августе 1963 года Кеннеди назначил Лоджа[488] послом в Сайгон, Зьем прокомментировал это так:

«Они могут прислать десять Лоджей, — демонстративно заявил Зьем, — но я все равно не позволю унижать себя и свою страну!» [Dallek, 2004, р.670].

Точно такую же самостоятельность Зьем проявил в мае 1963-го, когда праздничная демонстрация буддистов была сочтена политической и расстреляна солдатами. Прокатившиеся по всей стране митинги буддистов Зьем назвал коммунистическими[489] и жестоко подавил. После этого поддержка Зьема упала до рекордно низкого уровня, и стало понятно, что с таким руководством войну можно только проиграть. В вашингтонском комитете по вьетнамским делам[490] разгорелась дискуссия, как быть со Зьемом, в ходе которой директор ЦРУ Маккоун произнес свою крылатую фразу: «Зьем — сукин сын, но он наш сукин сын!» Но другие члены комитета считали иначе, и, когда 21 августа во Вьетнаме началось очередное обострение, начали действовать:

ЦРУ сообщило, что генералы-диссиденты в армии Зьема опасались, что будут убиты людьми Нху[491]. Гарриман, Хилсман и Майкл Форрестол[492] решили, что пора действовать. Днем 24 августа они составили телеграмму новому послу США в Южном Вьетнаме Лоджу, в которой санкционировали поддержку США переворота против Зьема [Isaacson, Thomas, 2013].

Дело было в субботу, и обычного для принятия решений совещания в десяток с лишним человек собрать не удалось. Заручившись поддержкой заместителя госсекретаря Болла, Гарриман со товарищи принялся уговаривать президента, и тот согласился при условии, что согласятся и остальные — Раск и Макнамара. Телеграмма ушла в Сайгон, а когда в понедельник администрация собралась в полном составе, включая главного «голубя» Роберта Кеннеди, выяснилось, что переворот против Зьема поддерживают далеко не все. «Боже мой, — прокомментировал этот момент Кеннеди своему другу, — мое правительство расколото»; однако мы уже знаем по предыдущим обсуждениям, что «раскол» в администрации был излюбленным способом Кеннеди «замотать» вопрос и продавить свое собственное решение. Так вышло и на этот раз:

Телеграмма, санкционирующая переворот, была отозвана, а затем возобновлена… Кеннеди… отправил миссию в Сайгон, чтобы узнать, что там действительно происходит; генерал морской пехоты Крулак доложил, что война идет хорошо, а Джозеф Менденхолл из Госдепа сообщил, что режим рушится. «Вы точно были в одной и той же стране?» — спросил Кеннеди [Isaacson, Thomas, 2013].

Появление второй точки зрения («война идет хорошо») там, где до этого существовал полный консенсус ЦРУ и Пентагона («режим рушится»), означало, что некоторые сотрудники администрации уже смекнули, чего хочет президент. Кеннеди увидел расставленную ему ловушку — переворот, усиление военного присутствия, убитые американские солдаты, большая война, — и принял свое обычное в таких ситуациях решение: мир любой ценой. Для обоснования мира во Вьетнам была отправлена еще одна комиссия, на этот раз во главе с лояльным Кеннеди Макнамарой[493]:

Пока Макнамара и Тейлор совершали поездку по Вьетнаму, президент, Бобби и генерал Крулак составляли эскиз их отчета… отчет был написан и распечатан в Пентагоне генералом Крулаком и членами его штаба, включая автора этой книги [Prouty, 2011].

Как видите, к концу третьего года своего президентства Кеннеди в совершенстве овладел навыками аппаратной борьбы. По итогам инспекционной поездки, с отчетом о которой Макнамара и Тейлор ознакомились только в Вашингтоне, Кеннеди принял решение, ради которого все это и затевалось: в Меморандум о действиях в области национальной безопасности № 263 от и октября 1963 года был внесен пункт о выводе из Вьетнама 1 000 американских военнослужащих к концу 1963 года.

Читатель. Выходит, ЦРУ и Пентагон опять не сумели развязать войну? Кеннеди их снова переиграл?!

Теоретик. Переиграл, но на этот раз — без малейших возражений со стороны «переигранных». В отличие от того, как было после залива Свиней, Берлина и Карибского кризиса, никто из «ястребов» не ругался на Кеннеди черными словами и не произносил патетических фраз. Причина этого олимпийского спокойствия выяснилась уже через три недели: 1 ноября 1963 года во Вьетнаме произошел военный переворот. Нго Динь Зьем с братом оказали «генералам-диссидентам» достойное сопротивление, сбежали из дворца по подземному ходу и были убиты только 2 ноября, успев позвонить послу Лоджу с просьбой спасти их от смерти. «Мы не имеем права вмешиваться», — ответил Лодж и положил трубку; инструкции, выданные ему еще в августе, были наконец исполнены.

Узнав о смерти Зьема и Нху, Кеннеди выглядел «мрачным и потрясенным»; как сказал Артур Шлезингер: «Я не видел его таким понурым со времен залива Свиней» [Douglass, 2011, р. 610].

У американского президента были основания для депрессии: аналогия между католиком Зьемом, убитым генералами при полном попустительстве ЦРУ и Госдепа, и католиком Кеннеди сразу же приходила на ум[494]. Пентагон и ЦРУ проигнорировали и официальные бумаги, и устные указания президента, сделав то, что сочли нужным; Меморандум 263 оказался не последней точкой в борьбе вокруг Вьетнама, а всего лишь небольшим тактическим успехом. Кеннеди предстояла схватка со всей военной машиной США, впервые осмелившейся демонстративно не подчиниться президенту. И что еще хуже, он, вероятно, понимал, почему она себе это позволила.

Читатель. Кеннеди знал, что его вот-вот убьют?!

Теоретик. Намного хуже: Кеннеди осознал, что его многочисленные противники начали действовать согласованно. Вернемся на полтора месяца назад, в сентябрь 1963-го, и посмотрим, как чувствовал себя в это время уже приговоренный к политической смерти Линдон Джонсон:

В пятницу, 13 сентября, в Копенгагене, сразу после того, как [Джонсон] вернулся в отель «Ройал» после обеда во дворце с датскими королем и королевой… как выразился Барт Макдауэлл из Associated Press, «произошла перемена личности Линдона Джонсона… большая перемена. Каким бы ни были его планы, он перечеркнул их и провел весь день взаперти в своей комнате»… поездка в Гренландию была отменена, и вице-президент вернулся в США на день раньше, чем планировал [Caro, 2013].

Что могло так шокировать опытного политика, отчетливо видевшего конец своей карьеры и пребывавшего в депрессии от невозможности его изменить? Непосредственной причиной стало начало «дела Бейкера», повлекшее за собой тюремный срок для верного секретаря Джонсона, оставшегося секретарем и у следующего лидера сенатского большинства, Майкла Мэнсфилда. 9 сентября мелкий поставщик кофе-машин подал иск на Бейкера с обвинением, что тот взял деньги за помощь в получении контракта, а вместо этого помог конкуренту. 12 сентября материал появился в The Washington Post с заголовком «Чиновник Сената упомянут в лоббистском иске». 13 сентября знакомый Джонсона позвонил ему в Копенгаген и сообщил об этой вроде бы незначительной неприятности; после чего вице-президент заперся в комнате и провел целый день в телефонных переговорах. Мы полагаем, что вы, уважаемый Читатель, уже имеете всю необходимую информацию, чтобы ответить на вопрос — что так обеспокоило Джонсона и что он пытался выяснить по телефону?

Читатель. Ну я вам не Шерлок Холмс! Хотя погодите, The Washington Post — это ведь газета Грэмов? В сентябре там уже всем заправляла Кэтрин, впоследствии «проливавшая слезы» по Джонсону? С чего это вдруг она наехала на любимого секретаря своего лучшего друга?!

Теоретик. Бинго! Джонсона шокировал вовсе не сам факт очередного иска против Бейкера (подобные проблемы тот научился разруливать еще в юношеском возрасте). Джонсон опешил, когда увидел, кто начал кампанию против Бейкера, и кинулся к телефону, чтобы понять, что происходит. Ответ, который он услышал, тоже совершенно понятен из дальнейшего поведения вице-президента: «Это не телефонный разговор».

Читатель. Однако умеете вы заинтриговать! И что же Джонсон узнал, когда вернулся в Вашингтон?

Теоретик. Скорее всего, то же самое, что сейчас узнаем и мы с вами. Бобби Бейкер, которого называли «маленьким Джонсоном» и «сто первым сенатором», был едва ли не самым важным человеком в Вашингтоне[495]. К 1960-м он перешел от сбора компромата на сенаторов к его прямой организации — приобрел ночной клуб «Кворум», располагавшийся в отеле через дорогу от офисного здания Сената[496]. В клубе сенаторов и их приближенных ублажали всеми доступными способами, включая элитных проституток. Весной 1963 года одна из них, некая Элен Ромеч, пришлась по вкусу самому Кеннеди:

Ромеч выросла в Восточной Германии… и предположительно работала секретарем у Вальтера Ульбрихта, главы ГДР, перед тем как сбежать на Запад. Темноволосая красавица, описанная как двойник Элизабет Тейлор, Ромеч была представлена Кеннеди секретарем Сената Бобби Бейкером, давно поставлявшим девушек по вызову сенаторам и правительственным чиновникам. Ромеч, по-видимому, неоднократно посещала Белый дом, где участвовала в голых вечеринках и занималась сексом с Кеннеди [Dallek, 2004, р. 636].

Когда в июне 1963 года в Англии прогремел «скандал Профьюмо»[497], противникам Кеннеди оставалось лишь перенять английский опыт и подобрать подходящую проститутку[498], как-то связанную с коммунистами. Бывшая секретарша Ульбрихта подходила на эту роль как нельзя лучше, что поняли не только противники, но и сами Кеннеди. 21 августа Роберт организовал депортацию Ромеч в Восточную Германию, заплатив ей кругленькую сумму за молчание. Однако у этой истории имелся и другой свидетель — уже упомянутый нами Бобби Бейкер. Потеряв из-за начавшегося сенатского расследования должность секретаря Сената, Бейкер в любую минуту мог пойти ва-банк и выложить всю имевшуюся у него информацию. 26 октября Des Moines Register[499] опубликовала статью, содержащую сведения о депортации Ромеч, роде ее занятий и связях с «высокопоставленными лицами». Достаточно было кому-то из сенаторов произнести эту фамилию на слушаниях по делу Бейкера, и скандал было бы уже не остановить.

Как видите, у противников Кеннеди имелись все основания считать президента «хромой уткой»; еще немного, и ему (как позднее Никсону) стало бы совсем не до Вьетнама…

Читатель. Но в таком случае — зачем его было убивать?!

Теоретик. Дело в том, что блестящий план противников Кеннеди не сработал. В ситуацию вмешался человек, исчезнувший с наших страниц по причине полного равнодушия к внешней политике: директор ФБР Эдгар Гувер. Все то время, пока «ястребы» безуспешно пытались втянуть Кеннеди хоть в какую-нибудь войну, Гувер занимался борьбой с коммунизмом внутри США, расширяя и совершенствуя свою всеохватную систему прослушки. Как мы уже знаем по кампании 1952 года, Гувер отличался исключительным упрямством — «если я чего решил, то выпью обязательно»; в 1963 году его «идеей фикс» стала борьба с лидером черных американцев, преподобным Мартином Лютером Кингом. Однако весь многотысячный аппарат ФБР не мог обнаружить на него реального компромата.

Единственное, что хоть как-то связывало Кинга с коммунистами, — один из его советников, юрист Стэнли Левисон, который, по словам информаторов, работал в 1950-е финансовым консультантом американской Коммунистической партии. Чтобы взять Кинга в реальную разработку, Гуверу как воздух требовалось разрешение на установку в его доме и офисах подслушивающих устройств, но Кеннеди, приняв Кинга в Белом доме, такое разрешение давать отказался. Проповедник дал президенту честное слово, что Левисон никогда не был членом Коммунистической партии (как будто для того, чтобы считать деньги, нужно обязательно посещать партийные собрания).

Все изменилось с началом «дела Бейкера». Не успел Бобби Бейкер уйти в отставку с приросшего к нему поста секретаря Сената, как Роберт Кеннеди одобрил отчет Салливана и поставил свою подпись на разрешении о прослушке. После этого Роберт обратился к Гуверу с просьбой о помощи в другом деликатном деле:

Как объяснил крайне униженный генеральный прокурор обрадованному Гуверу, ситуация грозила катастрофой обеим политическим партиям. Элен Ромеч распределяла свои услуги политически нейтрально, в равной степени ставя под угрозу демократов и республиканцев. Если Уильямс продвинется со своими слушаниями вперед, целостность Соединенных Штатов будет поставлена под угрозу [Hersh, 2007].

Гувер, который еще летом предупреждал Роберта о подозрениях в адрес Ромеч, прекрасно понял, каким образом целостность Соединенных Штатов будет поставлена под угрозу. В глазах Гувера визит Роберта означал капитуляцию Кеннеди, признание, что он не может решить свои проблемы без обращения к всесильному директору ФБР; иметь дело с таким партнером Гуверу было психологически намного проще, чем с располагавшими собственными ресурсами Даллесом и генералами. Гувер сделал свой выбор:

Бобби, выступая от имени президента, попросил Гувера встретиться с лидерами Сената, что он и сделал. В разговоре с Мэнсфилдом и Дирксеном в квартире Мэнсфилда на северо-западе Вашингтона Гувер сообщил, что у ФБР нет никаких доказательств, что Ромеч была шпионкой… зато есть множество доказательств, что девушки Бейкера обслуживали многих сенаторов из обеих партий [Dallek, 2004, р. 638].

Взамен Гувер потребовал личной встречи с Джоном Кеннеди, которая состоялась 31 октября 1963 года. Хотя сведений, о чем там шла речь, не сохранилось, нетрудно догадаться, что мог сказать Гувер:

[Гувер] не стал публично оправдывать Белый дом, позволив «делу Бейкера» тлеть и дальше… [Он] в любой момент времени мог организовать утечку секретных материалов, гарантированно неприятных для президента. Или нет. Все будет зависеть от того, насколько Бобби Кеннеди и его брат готовы сотрудничать в вопросах, важных для директора [Hersh, 2007].

Когда 2 ноября Кеннеди обнаружил, что не только попал в зависимость от директора ФБР, но и списан со счетов как президент своими силовыми ведомствами, он имел все основания впасть в отчаяние. Но и противникам президента, получившим вместо шпионского скандала неожиданный союз Кеннеди и Гувера, было не легче. Атака на первое лицо государства через СМИ требовала серьезного компромата, добытчиком которого у «даллесовцев» до сих пор являлся Гувер; его переход на сторону Кеннеди означал, что перспективы серьезных скандалов и уж тем более импичмента становились весьма призрачными. А между тем главы силовых ведомств серьезно подставились с убийством Зьема, военные контракты[500] на случай серьезной войны были согласованы с половиной Вашингтона, да и «наши парни во Вьетнаме» ждали обещанного увеличения финансирования. Ситуация была не то чтобы критическая но от чудесного решения всех проблем за счет устранения одного человека уже мало кто отказался бы.

Читатель. Имя, сестра, имя! Кто же в конечном счете решил, что пора? Кто отдал приказ… ну хорошо, пусть не приказ, а намек — «пусть твои ребята займутся делом»?

Теоретик. Вот здесь мы подходим к моменту, принципиально отличающему теорию Власти от конспирологии. Для конспирологии определяющим фактором в развитии любой ситуации является решение одного — «самого главного» — человека; помните пресловутую «борьбу Ротшильдов и Рокфеллеров»? Виновным в убийстве Кеннеди конспирологи назначают конкретного человека (интригана Джонсона, специалиста по политическим убийствам Даллеса, техасского богача и ближайшего друга Гувера Мерчисона и так далее), после чего сталкиваются с серьезной проблемой. Невозможно объяснить, почему сотни не знакомых ни с главным виновником, ни друг с другом людей согласованно работали на результат — делали Освальда кубинским агентом, устраняли его с помощью владельца ночного клуба Руби, готовили запасных стрелков, подкупали жену Освальда[501] для дачи нужных показаний и, в довершение всего, обеспечивали единогласное мнение комиссии Уоррена по вопросу «стрелка-одиночки».

А вот теория Власти объясняет, что решения отдельного человека крайне редко влияют на исторические события; все решают возможности (ресурсы) и намерения властных группировок. Собственно, об этом наша книга: отдельный человек может повлиять на Историю, лишь оказавшись у Власти в ситуации, когда вся правящая элита растеряна и разобщена перед лицом серьезного Кризиса. В случае с Кеннеди ситуация была полностью противоположной: его противники точно знали, чего они хотят, и понимали друг друга с полуслова; никакого кризиса, с которым они бы не знали, что делать, не наблюдалось. В этих условиях совершенно неважно, кто конкретно сделал последний намек и запустил давно уже смазанную машину; не случайно убийство Кеннеди приписывали себе впоследствии самые разные люди. Все они так или иначе были вовлечены в разветвленную и законспирированную операцию, но каждый из них, даже на самом верху, не имел полного представления о том, что происходит.

Поэтому мы просто расскажем, как развивались события. 30 октября 1963 года ФБР предупредило сотрудников Службы охраны[502] в Чикаго, что на 2 ноября планируется попытка покушения на президента (как раз собиравшегося прибыть в Чикаго с официальным визитом). В информации упоминалась группа из четырех человек, вооруженных автоматическими винтовками; когда двух из подозреваемых удалось задержать[503], никаких винтовок да и оружия вообще при них обнаружено не было. А вот другое сообщение — что некий Томас Артур Валли грозился пристрелить Кеннеди при первом удобном случае, — оказалось куда полезнее: при тайном обыске в комнате Валли нашли две винтовки и кучу патронов.

Далее выяснилось, что Валли состоял в праворадикальном «Обществе Джона Берча», в прошлом был морским пехотинцем и работал в здании, стоявшем неподалеку от маршрута кортежа президента, этих фактов оказалось достаточно для ареста. Поскольку визит Кеннеди в Чикаго был отменен (официальная причина — военный переворот во Вьетнаме), невозможно установить, получила «группа из четырех человек» приказ на ликвидацию президента или просто приезжала в Чикаго «на всякий случай». Но другой факт — наличие в городе готового «убийцы-одиночки» праворадикальных взглядов — не подлежит сомнению; как пишет по этому поводу Джеймс Дуглас, «если бы Кеннеди был убит в Чикаго, вместо Освальда весь мир знал бы Валли».

8 ноября в полицейское управление города Тампа[504] поступил меморандум из вашингтонской Службы охраны — с практически идентичным чикагскому содержанием. В меморандуме сообщалось, что некий молодой человек заявлял о намерении убить президента, предположительно воспользовавшись винтовкой с оптическим прицелом. Приметы подозреваемого прилагались, и вскоре он был идентифицирован как Гильберто Лопес — 23-летний беженец с Кубы, попавший в США в 1962 году, участвовавший в 1963-м в работе Fair Play for Cuba Committee и находившийся под наблюдением ФБР[505]. В отличие от Валли, никакой винтовки у Лопеса не нашли и арестовывать не стали; 18 ноября 1963 года визит Кеннеди в Тампу закончился благополучно — президент приветствовал жителей из открытой машины на протяжении самого длинного (40 минут) проезда по улицам города. Но если бы в Тампе прогремели выстрелы — «убийца-одиночка» снова был бы тут как тут.

«Сегодня мы отправляемся в страну придурков, — сказал [Кеннеди] своей жене утром перед поездкой в Даллас. — Но, Джеки, если кто-то хочет выстрелить в меня из окна, это никак не остановить, так что зачем беспокоиться?» Джон Кеннеди… был особенно обеспокоен возможностью убийства в ходе поездки в Техас. Для этого была веская причина: меньше чем за месяц до Далласа ему сообщили о двух серьезных заговорах с целью убийства — один в Чикаго, другой в Тампе. Сегодня мы можем заключить, что на Кеннеди методично охотились в последние недели его жизни» [Kinzer, 2013].

Сегодня мы знаем, что охота закончилась выстрелами в Далласе 22 ноября 1963 года; но как знать, получи Служба охраны сведения об Освальде, «собирающемся убить президента», — какие еще «убийцы-одиночки» появились бы на свет в следующих городах? Только известная нам часть операции по физическому устранению Кеннеди включала подготовку аж трех «козлов отпущения» и по меньшей мере одной бригады киллеров из четырех человек. Операция такого масштаба, разумеется, не могла происходить в полной тайне; так, для Ричарда Никсона неожиданностью стало не само убийство, а политическая ориентация Освальда:

Никсон подошел к телефону и позвонил Эдгару Гуверу:

— Что случилось? — спросил Никсон. — Это был один из ультраправых психов?

— Нет, — ответил Гувер, — это был коммунист [Ambrose, 2014, р. 67].

Столь же по-деловому воспринял убийство Линдон Джонсон (а ведь мы помним, в какую панику ввергла его простая публикация «Лоббист привлечен к суду»). 22 ноября над головой Джонсона просвистели пули, и охранник прижал его к полу машины, прикрыв своим телом; какой же была реакция нашего паникера?

Джонсон спросил сотрудника Секретной службы, что случилось. Янгблад сказал, что «президент, должно быть, застрелен или ранен» и что они направляются в госпиталь, а до тех пор будет лучше, чтобы Джонсон так и оставался на полу машины. «Хорошо, Руфус», — ответил Джонсон. Репортер, который позже попросил Янгблада описать тон голоса Джонсона, получил краткий ответ: спокойный [Caro, 2013].

Даже Эдгар Гувер, совсем недавно подцепивший Кеннеди на крючок компроматом, не слишком огорчился убийству своего подопечного:

Именно Гувер сообщил ему [Роберту Кеннеди] об апокалипсисе. «Думаю, он сказал мне это с удовольствием», — вспоминал Кеннеди. Двадцать минут спустя Гувер позвонил, чтобы нанести последний удар: «Президент мертв», — сказал он и тут же повесил трубку. Как вспомнил Кеннеди, его голос был на удивление ровным — «не столь возбужденным, как если бы он сообщил об обнаружении коммуниста на факультете Университета Говарда» [Waldron, 2009, р. 16].

Спокойствие представителей американского истеблишмента было вполне объяснимо: со смертью Джона Кеннеди верховная власть в США вернулась на свое привычное место — в руки этого самого истеблишмента и его ставленников. Новым президентом стал человек, которого три года назад настоятельно рекомендовали Кеннеди Джо Олсоп и Филип Грэм и который, как показали дальнейшие события, куда лучше Джона Кеннеди помнил старых друзей. Вольным или невольным соучастникам убийства оставалось решить последнюю (на первый взгляд тривиальную) задачу — убедить американское общество в виновности столь тщательно подготовленного «болвана».

Всего через два часа после того, как Освальд был застрелен[506]. Эдгар Гувер позвонил в Белый дом и оставил сообщение для Джонсона: «Что меня сейчас больше всего занимает — заполучить что-нибудь существенное, что сможет убедить публику в том, что Освальд действительно убийца». Гувер приказал своим людям сосредоточиться исключительно на подготовке обвинения Освальда как убийцы-одиночки [Gentry, 2001].

На следующий день после устранения Освальда заместитель генерального прокурора США[507] Николас Катценбах прислал в Белый дом официальный меморандум, в которым написал то же самое:

Общественность должна быть удовлетворена тем, что Ли Харви Освальд был убийцей; что у него не было единомышленников, которые все еще находятся на свободе; а также что доказательства достаточны, чтобы он был бы признан виновным в суде. Спекуляции на тему мотивации Освальда следует прекратить, и мы должны иметь основания для опровержения мыслей, что это мог быть заговор коммунистов или заговор правых, чтобы обвинить в нем коммунистов [Sabato, 2013, р. 134].

Находившийся последние три года в некотором отрыве от «коридоров власти» Джонсон поначалу не понял, что именно от него требуется[508]. Признать Освальда убийцей? Да никаких проблем, убийство произошло в Техасе, а там и в полиции, и в судах наши люди! Можно себе представить, насколько «авторитетным» стало бы для американцев решение техасского суда по делу убийства президента в Техасе; поэтому не прошло и нескольких дней, как Джонсону объяснили, что к чему. Сначала к его советнику Биллу Мойерсу обратились уже знакомый нам Катценбах и декан Йельской юридической школы Юджин Ростоу[509] — с предложением создать более авторитетный орган, которому бы американцы имели основания поверить. Затем, когда Джонсон проигнорировал намеки, в дело вступила тяжелая артиллерия: в 10:40 утра 25 ноября новому президенту позвонил сам Джо Олсоп[510]. В осторожных и подобострастных выражениях он предположил, что если Джонсон расширит предполагаемый состав техасского суда дополнительными независимыми участниками и обсудит этот вопрос с Ачесоном[511], то его мудрое и на 200 % правильное решение будет всецело поддержано The Washington Post и прочей американской прессой.

Неизвестно, поговорил Джонсон с Ачесоном[512] или же самостоятельно догадался, что к чему, но уже через четыре дня на свет появилась идея комиссии Уоррена — особого двухпартийного органа под председательством главы Верховного суда США. Будущие участники комиссии отлично понимали, под чем им придется подписаться, и не горели желанием; однако Джонсон располагал поистине убойным аргументом. И когда Эрл Уоррен[513] отказался возглавить комиссию, вицепрезидент без колебаний пустил его в ход:

«Если Хрущев пойдет на нас войной, он может убить 39 млн за час, а эти дикари обвиняют Хрущева в убийстве Кеннеди, и Кастро в убийстве Кеннеди, или еще кого-то в убийстве Кеннеди… Все, что я хочу — чтобы вы изучили факты, и добыли другие факты, и определили, кто убил президента, и положили конец слухам, а вы говорите «нет», вместо того чтобы говорить от имени 39 млн! Я удивлен, что вы, верховный судья США, делаете это!»

По утверждению Джонсона, на глазах Уоррена выступили слезы; сам Уоррен этого не подтверждает, он просто пишет в мемуарах, что ответил: «Мистер президент, если ситуация настолько серьезна, мои личные взгляды не в счет. Я сделаю это» [Caro, 2013, р. 1528].

Практик. Как видите, выбор побывавшего в СССР и просившего визу на Кубу Освальда на роль «болвана» оказался весьма удачным. У любого представителя истеблишмента, желавшего защищать версию убийцы-одиночки, появилось дополнительное объяснение своим действиям: чтобы не было войны! Ради такой задачи с расследованием убийства можно было вытворять что угодно; и состав комиссии Уоррена оказался весьма близок к этому «что угодно». В нее, помимо свадебного генерала Уоррена, вошли по два «двухпартийных» представителя от общественности, Сената и Конгресса; ну а теперь попробуйте угадать, кто был выбран в качестве двух представителей от «общественности». Подсказка: их фамилии вы постоянно встречали на предыдущих страницах.

Читатель. Так-то я помню, что одним из них был Даллес, но зная вашу манеру задавать наводящие вопросы, могу предположить, что под «общественностью» тут имелись в виду две властные группировки — «мудрецов» и «даллесовцев». Даллес понятно от кого, и получается, что второй представитель должен быть от «мудрецов»… Макклой что ли?!

Теоретик. Совершенно верно!

Читатель. Да не может быть! Вы меня разыгрываете!

Теоретик. Это не мы, это сама История. В комиссию Уоррена вошли Аллен Даллес, Джон Макклой, сенаторы Ричард Рассел от демократов и Джон Купер от республиканцев, конгрессмены Хейл Боггс от демократов и Джеральд Форд от республиканцев. Ну и в качестве вишенки на торте — Ричард Рассел был не только закадычным другом Джонсона в Сенате, но и руководил комитетом, курировавшим ЦРУ; аналогичным комитетом в Конгрессе руководил Джеральд Форд — к слову, будущий президент США.

Практик. Единственный, кстати, который не участвовал в президентских выборах…

Читатель. Пожалуй, состав комиссии — лучший аргумент в пользу теории заговора ЦРУ…

Теоретик. Заговор ЦРУ — это конспирология, а в теории Власти мы должны пользоваться только проверенными фактами. Возьмем, к примеру, простой вопрос: а как вообще Даллес попал в комиссию Уоррена? Биографы Джонсона вслед за самим Джонсоном утверждают, что Даллеса рекомендовал Роберт Кеннеди — человек, организовавший его увольнение из ЦРУ! Но мемуары Джонсона, в которых впервые упомянут этот факт, вышли в 1969 году, когда сам Роберт Кеннеди был уже мертв и не мог его подтвердить или опровергнуть. В других источниках содержится куда более правдоподобная версия: уже днем 29 ноября, советуясь с бывшим коллегами по Сенату, Джонсон упоминал Даллеса в качестве предполагаемого члена комиссии. Даллес был связан с Джонсоном по двум линиям — через Рассела, много лет курировавшего его тайные операции, и через Олсопов-Грэмов, чьим соседом Даллес был те же многие годы; на наш взгляд, кандидатуры Даллеса и Макклоя были доведены до сведения Джонсона в личной беседе[514] кем-то из представителей истеблишмента.

Комиссия Уоррена никоим образом не была плодом фантазии Линдона Джонсона; она представляла собой коллективный орган американской элиты, призванный узаконить устранение слишком возомнившего о себе президента. Для этого у комиссии имелась хорошо подготовленная официальная версия:

Аллен Даллес открыл одно из первых заседаний комиссии, раздав копии книги десятилетней давности о семи предыдущих покушениях на жизни различных президентов. Автор утверждал, что президентские убийцы, как правило, оторванные от общества неудачники. Даллес сказал своим коллегам: «…вы найдете здесь модель, под которую, я думаю, подпадает и наш случай» [Isaacson, Thomas, 2013].

Несмотря на некоторые непредвиденные сложности[515], комиссия успешно претворила в жизнь версию убийцы-одиночки и завершила свою работу в сентябре 1964 года. Национальный консенсус по поводу убийства любимого президента был создан, и даже сегодня, 50 лет спустя, любой человек, утверждающий, что Кеннеди был убит в результате заговора, сразу же получает на лоб клеймо конспиролога. Итог операции подвел ее наиболее вероятный организатор, Аллен Даллес:

Уилли Моррис приехал в особняк Даллеса в Джорджтауне для совместной работы над статьей, посвященной оправданию роли ЦРУ в заливе Свиней, которая так и не пошла в печать… В одном из разговоров о президенте Кеннеди Даллес ошеломил Морриса резким комментарием: «Этот маленький Кеннеди, — сказал Даллес, — он думал, что он бог» [Douglass, 2011, р. 16].

Читатель. То есть вы полагаете, что главную роль в заговоре сыграл все же Даллес?

Практик. Это не исторически факт, а скорее художественная правда. Нам нравится думать, что к концу жизни старый шпион наконец-то научился устраивать заговоры. Посудите сами — операции «Мангуст» и «Северное дерево», бригады убийц, подставные кубинские террористы и, наконец, идеальный «болван» Освальд, которого просто невозможно не выставить убийцей-одиночкой! Ну как тут удержаться и не спеть свою лебединую песню?

Ну а теперь вернемся от художественного вымысла к реальной жизни. Мы полагаем, что рассказали более чем достаточно, чтобы ответить на вопрос: «Кто убил Кеннеди?» с точки зрения теории Власти. Вы говорите, что привыкли к нашим риторическим вопросам? Отлично, вот вам еще один: ну и кто же его на самом деле убил?

Читатель. Истеблишмент?

Теоретик. Почти в точку, за исключением одной принципиальной детали. Не просто истеблишмент, то есть люди, за счет многолетнего знакомства и опыта совместной деятельности способные создавать коалиционные группировки, но истеблишмент, опирающийся на серьезный, масштаба всего государства ресурс. Созданная в ходе Второй мировой войны военно-разведывательная машина, питающаяся крупнейшей статьей расходов федерального бюджета, получившая права на тайные, согласованные лишь с немногими избранными представителями официальной власти[516] операции и неограниченные возможности по созданию агентурной сети в официальных органах власти, то, что мы называем разными словами — ЦРУ, Пентагон, Военно-промышленный комплекс, — но что по сути является единым живым организмом, привыкшим получать от государства все необходимое по первому требованию, — вот этот социальный институт, не обладающий собственным сознанием и волей, и убил президента, как убил десятки других людей, встававших ему поперек дороги. Истеблишмент, выросший за счет эксплуатации этого ресурса, фактически выступал лишь «мозгом» коллективного тела, осознавшим угрозу со стороны Кеннеди и разработавшим планы по его устранению. Не обладай «даллесовцы» и «мудрецы» ресурсами этой военно-разведывательной машины, они бы и подумать не посмели о физическом устранении Кеннеди, а ограничились бы, как их предшественники (всесильные в первой половине XX века Дюпоны), созданием какой-нибудь «антикеннедевской лиги».

Ресурс в виде военного бюджета США и организаций, кормящихся с него, — вот кто на самом деле убил Кеннеди.

Читатель. Вот это поворот… даже не знаю, что и сказать.

Теоретик. Ну скажите хоть что-нибудь!

Читатель. Тогда получается, что в серьезной политической борьбе надо смотреть не столько на конкретных людей и на их способности к объединению, сколько на эти вот самые «ресурсы»? Что же вы до сих пор так мало про них писали?

Теоретик. Ну здравствуйте! Вся «Лестница в небо» только об этом и написана, вспомните основную формулу Власти: власть — ресурс — власть-плюс — ресурс-плюс. Вспомните и главу про Сталина: его решение о «Великом переломе» было принято не с целью истребить «старых большевиков», а с целью взять под контроль основной ресурс тогдашнего СССР — сельскохозяйственное производство. Вспомните, наконец, главу про Рузвельта: он, пусть и не понимая до конца, что делает, открыл громадный электоральный ресурс получателей государственной помощи, а затем, уже сознательно, создал себе ресурс военного бюджета. Гениальность человека Власти заключается в том, чтобы увидеть начинающий набирать силу ресурс, взять его под контроль и вырастить до размеров целого государства. И напротив, глупость человека Власти — это вступать в прямую конфронтацию с серьезным ресурсом, не имея за спиной собственного. Именно такую глупость допустил Кеннеди — и поплатился за это жизнью.

Читатель. Позвольте, но Кеннеди же был президентом США! Разве не он распоряжался ресурсами всего государства, включая военный бюджет?!

Теоретик. Разумеется нет; контролировать ресурс — значит заполнить его вассалами и использовать для решения задач своей группировки. Вспомните, как Рузвельт брал под контроль бюджет США: создавал новые «трехбуквенные» агентства и назначал в них новых людей; даже если они и не были лично преданы Рузвельту, они по крайней мере помнили, от кого зависит их высокое положение. Кеннеди должен был поступить с военно-разведывательной машиной, как Сталин с крестьянством: придумать политический лозунг (например, курс на ядерную войну или, наоборот, на полную капитуляцию, главное, чтобы что-то новенькое) и на его основе провести полную реформу Пентагона и ЦРУ, поменяв там по меньшей мере треть[517] руководящего состава. Однако столь крутые меры возможны лишь в условиях серьезного кризиса, которого в США в начале 1960-х не было. Гений Власти, конечно, создал бы такой кризис — но таких гениев рождается пара человек в столетие, и Кеннеди не относился к их числу. Он не сумел даже воспользоваться подарком Хрущева в виде Карибского кризиса и бездарно (с точки зрения теории Власти) растратил свой политический капитал. Как ни цинично это прозвучит, убийство в какой-то степени стало спасением для Кеннеди — по крайней мере, он вошел в историю как президент надежды, а не как президент-неудачник.

Практик. Ну, как мы знаем, «легенды о динозаврах» сочиняют властные группировки, которые приходят потом. У уже упомянутого Черчилля за спиной была группировка банкиров-финансистов, и они отлично сочинили легенду о «самом великом англичанине». Эта же группа пришла к власти в США по итогам правления Никсона (мы это еще разберем чуть ниже), и сразу возникает вопрос: а не пытался ли Кеннеди в рамках своих игр договориться с этой, только формирующейся группировкой?

Отметим, что мы ее деятельность видели в 1990-е и видим сейчас (в рамках борьбы с Трампом), хотя и не всегда понимаем, кто там есть кто. Но теоретически в этом можно разобраться. Важно другое: Никсон, который сделал для США на порядок больше, чем Кеннеди, может быть, вообще больше всех других президентов, в историю вошел совершенно иначе. И это еще один повод напомнить, что верить в общепринятые версии истории не стоит. В истории Власти так точно.

Теоретик. Ну а теперь, завершив рассмотрение одного непонятного случая из истории американской Власти, мы можем вернуться к другому, еще более непонятному…

Читатель. Подождите, подождите! А как же победители Кеннеди? Хотя бы они получили, что хотели?

Теоретик. Как верно подметил Оскар Уайльд, в человеческой жизни бывают лишь две трагедии — когда не получаешь то, чего хочешь, и когда получаешь. Противники Кеннеди получили то, чего хотели; это была война во Вьетнаме.

Читатель. Ну так я и имел в виду, понравился ли им результат? Для США в целом вьетнамская война точно была не подарком, но, может быть, кто-то из «мудрецов» или «даллесовцев» на ней неплохо поднялся?

Теоретик. В том-то и дело, что подняться на проигранной войне еще никому не удавалось. Громадный ресурс, когда-то породивший две могущественные властные группировки, потратил очередные 100 млрд долларов исключительно на поддержание собственного существования. Вторую мировую войну США вели под руководством всю жизнь мечтавшего о мировом господстве Рузвельта; а в годы вьетнамской войны их возглавлял прирожденный интриган Джонсон, который сам не знал, зачем стал президентом — то ли чтобы победить мировой коммунизм, то ли чтобы построить его в отдельно взятой стране[518].

Но главная проблема заключалась не в президенте, а в положении дел в основных властных группировках. Их сюзерены были уже довольно пожилыми людьми — Даллесу и Ачесону в 1963-м было по 70, Гуверу и Макклою по 68. Время было передавать дела следующему поколению, а эта задача, как мы видели ранее на примере богатейших семей США, не всегда проста даже при наличии единственного наследника. Как мы увидим далее, «мудрецы» стараниями Макклоя благополучно решили эту проблему, вырастив в Chase Bank Дэвида Рокфеллера.

Практик. И вот здесь нужно сказать несколько слов о смене поколений во властных группировках, выходящих на самый верхний, элитный уровень. Как мы уже видели на примере Рокфеллеров и Фордов, вассалов нужно воспитывать, даже если они являются формальными наследниками держателей тех или иных ресурсов. По этой причине в большинстве своем не получается сохранить династии во главе властных группировок, хотя если элиты устойчивы, то представители тех или иных династий регулярно всплывают в качестве лидеров то в одной, то в другой группировке. Но как быть, если наследники нужны «здесь и сейчас»?

«Мудрецы» сумели сформировать следующее поколение, но нужно учитывать, что они в качестве своего главного ресурса использовали умение управлять государственной машиной. Грубо говоря, они образовали еще тогда, в 1940-е, то, что во времена Трампа назвали «глубинным государством», и очень качественно его контролировали. Поскольку управление государством на высоком уровне требует очень высокой и долгосрочной подготовки, проскочить мимо «мудрецов» и выйти на соответствующий уровень человеку обычному было практически невозможно. Хотя, как показывает опыт, тут может неожиданно появиться гений, каковым в 1970-е стал Ричард Никсон. Хотя и он не совсем «чистый» пример, поскольку к власти он шел в тот момент, когда его властная группировка («даллесовцы») еще не до конца сошла с арены по возрасту.

К слову, в отличие от «мудрецов», «даллесовцы» сформировать следующее поколение не смогли. Возможно, из-за того, что Никсон оказался слишком блестящ. Но скорее всего, дело в другом, в совершенно по-иному организованном взаимодействии. «Мудрецы» все время устраивали совместные проекты, в которых обкатывали потенциальных участников своей группы (то есть новых верховных сюзеренов). А «даллесовцы» только координировали свои планы и задачи, но выполняли их каждый самостоятельно. У каждого из них были свои вассалы (у Аллана Даллеса в ЦРУ, недаром они к нему ездили с вопросами, а не к официальному начальству, у Гувера в ФБР и так далее), но взаимодействия между ними не было, и смерть очередного верховного сюзерена быстро выводила часть группировки в небытие. А если учесть, что первым умер как раз самый главный координатор этой группы Фостер Даллес, то понятно, почему у них не получилось.

Читатель. А финансисты? Где в этой системе они? Ведь они уже должны были сформироваться, если вы говорите, что им удалось перехватить власть сразу после Никсона.

Практик. Мы уже упоминали, что самое главное для потенциального лидера новой властной группировки — это создать новый ресурс. Новый — потому что старый рано или поздно осваивается настолько, что его практически невозможно уже хоть сколько-нибудь серьезно сконцентрировать. Военно-промышленный бюджет к началу 1970-х уже был распределен до того, как поступал в правительство, количество компаний, которым «нельзя было не дать», только росло, и как ресурс «верхней» властной группировки использовать его стало невозможно. А значительная часть чиновников получала свою «долю» от этих компаний в каком-то смысле автоматически.

А вот банкиры, близкие к ФРС, активно могли печатать деньги, и до какого-то времени практически никто не знал и не понимал, как и куда они идут. Мы очень фрагментарно затронули эту тему в начале книги, в главе, посвященной «делу Стросс-Кана», — подробнее мы опишем ее чуть ниже. Важно тут только упомянуть, что ресурса, сравнимого с эмиссионным станком ФРС, в 70-е годы прошлого века попросту не было, а вот ресурс, больший, чем военно-промышленный бюджет, появился, о чем мы сейчас расскажем. Кстати, сравните проблемы Никсона с нынешними проблемами транснациональных банкиров, которые, как это описано в главе про Стросс-Кана, попытались этот ресурс отобрать у сложившихся вокруг него властных элит.

Теоретик. К словам Практика можно еще добавить, что, возможно, «даллесовцы» не смогли решить задачу преемственности потому, что лидер группировки после смерти брата, Аллен Даллес, считал «своими» только коллег по ЦРУ[519]. Перед смертью один из соратников Даллеса, Джеймс Энглтон, признался своему биографу:

Знаешь, ЦРУ убило десятки тысяч прекрасных людей… Мы играли жизнями, как если бы они нам принадлежали…. По сути, отцы-основатели американской разведки были лжецами; чем чаще вы врали и чем больше предавали, тем быстрее вас продвигали по службе. Они подтягивали и продвигали себе подобных, и единственное, что их объединяло, помимо двуличности, — это стремление к абсолютной власти… Я был частью этого и любил это занятие… Аллен Даллес, Ричард Хелмс, Кармел Оффи и Фрэнк Визнер были выдающимися мастерами; если бы вы оказались с ними в одной комнате, вы были бы в окружении людей, которые заслуженно попадут в ад [Janney, Russell, 2016].

Практик. Само по себе стремление к Власти может привести человека на самый верх, но этого мало, чтобы там закрепиться и, тем более, создать династию. Необходима еще и некоторая «сверхидея», без которой ничего не получится (сравните со сверхзадачей в теории Станиславского, без которой успешного спектакля не создашь). И в 1960-е в США «в верхах» не оказалось ни одного человека, для которого война во Вьетнаме была бы личной войной, инструментом для решения стратегических задач (вспомните Рузвельта!), а не средством для решения текущих политических проблем, включая даже хорошо знакомого нам по первой книге Генри Киссинджера:

В декабре 1970 года, когда даже некоторые сотрудники администрации считали, что ход войны ставит под сомнение переизбрание Никсона, Киссинджер сказал своему другу за обедом: «В любой момент, когда мы решим уйти из Вьетнама, мы сможем уйти, но мы сделаем это как раз перед выборами» [Isaacson, Thomas, 2013].

Теоретик. Как видите, за какие-то несколько лет настроения американской элиты серьезно изменились; еще недавно для Джонсона уйти из Вьетнама, принеся в жертву войне мечту о «Великом обществе», было немыслимо, а теперь Вьетнам стал разменной монетой в предвыборной кампании! Что же случилось с истеблишментом, еще недавно свято верившим в необходимость военного противостояния врагам Америки в любой точке земного шара?

Вот в этом ключевом моменте ярче всего проявляется отличие теории Власти от примитивной конспирологии. Конспирологи объясняют подобные «лихие повороты» субъективными интересами «рептилоидов», решивших повернуть руль Истории, исходя из каких-то сверхчеловеческих соображений. Теория Власти учит нас, что у любого «резкого разворота» существуют объективные причины, лежащие за пределами желаний или фантазий отдельных людей. Подобно тому, как президента Кеннеди убила безличная военно-разведывательная машина, поворот американской политики к «разрядке» был связан с изменением в совершенно объективных основаниях Власти: с появлением в американском обществе новых ресурсов, сопоставимых с ранее доминировавшим военным бюджетом. Один из этих ресурсов впоследствии привел к появлению группировки, правящей США и в настоящее время; второй же возник и вырос под контролем уже знакомой нам группировки «мудрецов», что и привело к ее постепенному отказу от политики холодной войны.

Читатель. Вот с этого места поподробнее! Какие такие ресурсы, сопоставимые с военным бюджетом? Какие организации, способные конкурировать с ЦРУ, убивающим людей тысячами?!

Теоретик. Другие хорошо знакомые нам организации — такие как администрация президента США, Конгресс и «свободная» пресса. Ставленник Даллеса Хелмс, ставший директором ЦРУ при Линдоне Джонсоне, не сумел найти общего языка с лучшим другом своего бывшего шефа, Ричардом Никсоном, и был отправлен в отставку 2 февраля 1973 года. Пришедший ему на смену экономист Джеймс Шлезингер, полностью лояльный Никсону, устроил в ЦРУ настоящую «чистку», за пять месяцев сократив штат организации на 7 %. Следующим директором ЦРУ, уже в администрации Джеральда Форда, стал Уильям Колби, обративший на себя внимание Шлезингера поддержкой идеи реформирования разведки.

Однако это были еще цветочки; в декабре 1974 года The New York Times опубликовала статью признанного разоблачителя военных преступлений[520] Сеймура Херша под длинным заголовком «Сообщение об огромной операции ЦРУ против антивоенных сил и других диссидентов в годы правления Никсона», начиналась она с весьма увесистого обвинения:

Центральное разведывательное управление, прямо нарушая свой собственный устав, провело в годы никсоновской администрации массовую незаконную внутреннюю разведывательную операцию против антивоенного движения [New York Times, 22 декабря 1974].

Мы с вами уже достаточно знакомы с кухней американской политики, чтобы понимать: подобные публикации никогда не возникают сами по себе. Накануне выхода статьи[521] директор ЦРУ Колби вызвал к себе Энглтона, чье имя прямо упоминалось Хершем, и потребовал подать в отставку, что тот и сделал на следующий день. Буквально в течение месяца Сенат США отреагировал на публикацию созданием специальной комиссии Черча по расследованию незаконной деятельности спецслужб. Комиссия проработала до апреля 1976 года, выпустив 14 специализированных докладов и б томов отчета о грязных делишках ЦРУ[522], чем дискредитировала американские спецслужбы до такой степени, что некоторые ультраправые деятели прямо обвинили комиссию в государственной измене.

Уильяма Колби решено было отправить в отставку еще до конца расследования (в январе 1976-го), и ЦРУ возглавил будущий вицепрезидент и президент США Джордж Буш-старший. В результате могущественная организация, еще пять лет державшая в страхе американских активистов, оказалась разгромлена кадрово и уничтожена политически; ни о каких «тысячах убийств» ее сотрудники больше не помышляли, им теперь приходилось заботиться о том, как бы не попасть под внутреннее расследование. Как видите, в США имелись организации, способные — в случае необходимости — справиться с ЦРУ без особого напряжения. Все, что для этого требовалось, — решение стоявшей за ними властной группировки или, точнее сказать, коалиции нескольких группировок.

Читатель. Ну хорошо, а что это были за группировки? На каких еще ресурсах, кроме военного бюджета, они могли вырасти?

Теоретик. Начнем с более простого, хотя и не имеющего отношения к основной теме нашего рассказа ресурса. В 1961 году военный бюджет США составил 50 млрд тогдашних долларов, или более 50 % всего федерального бюджета; на «социальные расходы» в том же году пришлось 30 млрд долларов. После объявления президентом Джонсоном (в 1964 году) программы борьбы с бедностью и построения «Великого общества» социальные расходы значительно выросли и уже к 1971-му превысили военный бюджет (92 против 79 млрд)[523].

Насколько живительным для всякого рода новых группировок был этот денежный водопад, можно понять по единственному примеру. Простой техасский менеджер по продажам IBM Росс Перо в 1962 году основал собственную фирму EDS и вышел на рынок поставки компьютерных решений. Как и полагается новичку, он множество раз терпел поражения в тендерах, пока ему не улыбнулась удача — Перо получил государственный контракт на компьютеризацию учета медицинских услуг по программе Medicare, запущенной другим техасцем, Линдоном Джонсоном. В результате уже в 1968 году Перо называли «самым богатым человеком в Техасе», а в 1970-м он произвел рейдерский захват DuPont de Nemours and Company — одной из дочерних компаний самих Дюпонов! Венцом карьеры Перо, стартовавшей с выгодного госконтракта, стала президентская кампания 1992 года, когда он собрал почти 19 % голосов консервативных избирателей и тем самым обеспечил победу Билла Клинтона над Джорджем Бушем; можно сказать, что через 30 лет Перо вернул должок демократам, сделавшим его миллиардером в 1960-е.

Однако выборы 1992 года, на которых в полную меру проявилась сила «социального» ресурса, отстоят более чем на 20 лет от рассматриваемых нами событий. К началу 1970-х американский «социализм» еще только начинал обрастать разного рода ловкими людьми, и вокруг него еще не сформировалась сплоченная властная группировка. Интересующие нас решения, приведшие к отставке Никсона и развороту всей американской политики, принимала группировка, базирующая на каком-то другом ресурсе. Ну как, уважаемый Читатель, попробуете угадать, на каком? Даем подсказку: наш старый знакомый Макклой разглядел этот ресурс еще в 1950-е!

Читатель. Макклой, говорите, и в пятидесятые годы? Так он же руководил Chase, банком Рокфеллеров! Какой там мог быть ресурс?

Теоретик. Надо полагать, немаленький, если такой человек, как Макклой — помните, его даже в комиссию Уоррена взяли без малейших сомнений, — променял на него государственную службу! Напомним послевоенный послужной список Макклоя: в 1947–1949 годах он прошел «стажировку» в должности президента Всемирного банка, а с 1949 по 1952 год работал верховным комиссаром оккупированной американцами Германии. Получив соответствующий опыт и почувствовав конъюнктуру, Макклой принял предложение Джона Рокфеллера II и возглавил Chase, имея перед собой ясную стратегическую цель. Ну, все подсказки у вас на руках, что это была за цель?

Читатель. Обслуживать денежные потоки плана Маршалла?

Теоретик. Неплохо, но не слишком ли мелко для Рокфеллеров? Как-никак молва приписывает им мировое господство! Так что берите выше — стратегической целью Макклоя и его партнеров[524] был контроль над денежными потоками всего мира. Подобно Рузвельту, мечтавшему о могущественном флоте США, диктующем свои правила для международной морской торговли, Макклой должен был создать ресурс, позволявший устанавливать правила международных финансовых операций.

Читатель. Упс, так ведь это же Стросс-Кан и новая мировая валюта…

Теоретик. А также «никсоновский шок» и модификация Бреттон-Вудской системы! Все деньги мира — как по-вашему, достойный рассмотрения ресурс? Давайте проверим, сколько денег имелось в те годы у американских банков, и тогда уже решим, имело ли смысл «перескакивать» с военного бюджета на международный банкинг.

Итак, статистика по американским банкам:

— Î 1955 Î 1960 Î 1965 Î 1970 Î 1975 Î

Активы всего Î 213,1 Î 260,7 (+22 %) Î 382,9 (+47 %) Î 581,5 (+52 %) Î 974,7 (+67 %) Î

Активы топ-50 банков Î — Î 98,6 Î 146,7 (+48 %) Î 220,0 (+50 %) Î 348,0 (+58 %) Î

Зарубежные активы Î 2,0 Î 3,5 (+75 %) Î 9,8 (+180 %) Î 52,6 (+436 %) Î 162,7 (+209 %) Î

Доля доходов от заграничных операций у крупнейших американских банков:

— Î 1970 Î 1975 Î

City Î 40 % Î 70 % Î

Chase Î 22 % Î 56 % Î

JPMorgan Î 25 % Î 60 % Î

Как видите, за 1960-е годы американские банки (в первую очередь, конечно, крупнейшие из них) наращивали свои зарубежные активы порой вдесятеро большими темпами, чем внутренние. 1960-е стали эпохой экспансии американских банков на международные финансовые рынки, а 1970-е — годами закрепления их мирового господства, 100 млрд долларов, розданных американскими банками в качестве кредитов[525], были ничем не хуже 100 млрд долларов, потраченных на вьетнамскую войну. Они точно так же брались «из воздуха» (главным образом, из средств, привлеченных на депозиты и за счет эмиссии, не зря рост начался после 15 августа 1971 года), и точно так же создавали сеть зависимых корпораций (сидящих на кредитной игле вместо бюджетной). Банковские миллиарды имели даже некоторое преимущество: их можно было раздавать по всей планете, а не только в самих США. Но чтобы раздавать их по всей планете, требовалась спокойная международная обстановка. Требовался «холодный мир», а не «холодная война».

Читатель. Звучит логично, но тем более непонятно, за что же сняли Никсона. Ведь он как раз и закончил холодную войну!

Теоретик. Совершенно верно; загадка Никсона не только не прояснилась, а стала еще более непонятной. Как он мог «перейти дорогу» возникшему буквально из ничего[526] новому ресурсу — международному банковскому капиталу? Для ответа на поставленный вопрос нужно в первую очередь узнать, как контролировавшая этот ресурс группировка сама понимала свои интересы, а уже потом сопоставить с ними действия Никсона. Для этого необходимо проделать стандартную процедуру теории Власти — выявить группировку «банкиров», принявшую (через Макклоя) эстафету у группировки «мудрецов». Поскольку мы и так слишком злоупотребляли вашим терпением, уважаемый Читатель, в деталях расписывая в общем-то внутреннюю работу исследователя, на этот раз мы опустим подробности и сразу перейдем к делу.

Одним из пяти крупнейших банков США, Chase, до 1960 года руководил сам Макклой, после чего передал его своему ученику — Дэвиду Рокфеллеру. Другой крупнейший банк, Morgan Guaranty, до 1965 года возглавлял Александер, входивший в «обойму» Ловетта наравне с Макклоем и Диллоном. Кстати, сам Диллон, отметившийся работой в администрации Кеннеди и унаследовавший от отца частный инвестиционный банк Dillon, Read and Company, также активно участвовал в международной экспансии:

Наряду с Dillon, Read and Company (фирма тогдашнего заместителя госсекретаря Дугласа Диллона, служившая инвестиционным банком для Чарльза Энгельхарда, крупнейшего американского алмазного и золотого магната, прототипа заклятого врага Джеймса Бонда — Голдфингера) и First National City Bank Chase был видным членом консорциума, предложившего возобновляемый кредит в размере 40 млн долларов[527] южноафриканскому режиму [Collier, 1976].

Как видите, когда речь шла о захвате международных рынков, заклятые «конкуренты» — Chase и City — действовали рука об руку. Поэтому самое время сказать несколько слов о харизматичном руководителе City Bank 1960-1970-х. Подобно Дэвиду Рокфеллеру, приглашенному в Chase в 1945-м на скромную должность, молодой Уолтер Ристон начал свою работу в City в 1946 году простым инспектором в контрольном управлении. Однако «простота» эта мало кого могла обмануть: Ристон получил должность по протекции своего отца, президента Брауновского университета[528] и хорошего друга тогдашнего вице-президента City, Рендолфа Берджесса. Поскольку в 1951 году Ристон-старший стал президентом[529] Совета по международным отношениям (сменив на этом посту самого Аллена Даллеса), можно догадаться, что Берджесс был не единственным высокопоставленным другом семьи Ристонов.

Несмотря на бунтарское поведение молодого Ристона[530], его не только не выставляли вон, но и, наоборот — продвигали на более значимые должности. В 1949-м на Ристона обратил внимание вице-президент и фактический руководитель банка Джордж Мур[531], и, подобно Макклою в отношении Дэвида Рокфеллера, выбрал на роль своего ученика и преемника. Позвонив Ристону в традиционном американском стиле — «с завтрашнего дня ты работаешь на меня», — Мур поручил ему едва ли не самое ответственное направление: работу с перспективным клиентом Аристотелем Онассисом. В ту пору Онассис еще только начинал создавать свою танкерную империю и нуждался в деньгах a City нуждался в крупных иностранных заемщиках, работавших на растущих рынках. Именно Ристон разработал сложную схему финансирования проектов Онассиса и фактически дал будущему супругу Жаклин Кеннеди «путевку в жизнь».

Практик. Видите, как медленно работают жернова истории. Возможность использовать международные операции для умножения капиталов через эмиссию появилась в 1944 году, но только в 1960-е банкиры сумели достаточно «опериться», чтобы начать резкую экспансию. До того — кто бы им позволил ворочать такими капиталами самостоятельно.

Теоретик. В 1961 году вложения, сделанные Муром в Ристона, наконец окупились. К этому времени City столкнулся с проблемой, общей для всех американских банков послевоенного времени: Regulation Q. Еще в 1933 году под впечатлением от лопнувшего банковско-биржевого пузыря рузвельтовский Конгресс принял закон, по которому крупные банки не имели права предлагать проценты по депозитам выше определенного максимума, а также платить проценты на вклады до востребования. В результате к началу 1960-х частные вкладчики несли деньги куда угодно — в страховые компании, в региональные сберегательно-кредитные товарищества, в пенсионные фонды, — но не в крупнейшие банки США.

«Мы посмотрели данные, — вспоминал Ристон, — и выяснилось, что вклады до востребования в Нью-Йорке не росли в течение 10 лет. Вам не нужно быть ракетным ученым, чтобы понять, что это путь к банкротству» [Stoller, 2019].

Читатель. И Ристон решил поменять закон?

Теоретик. О тех, кто действительно решил поменять законы, мы скажем чуть позже; полномочия самого Ристона в истеблишменте были не столь велики. Поэтому он сумел найти решение в рамках закона[532]:

В 1961 году Ристон и бывший чиновник ФРС… Экстер… заметили, что европейские банки выпускают инструменты, похожие на облигации, известные как депозитные сертификаты. По ним платились проценты, и Ристон с Экстером поняли, что правильно оформленные сертификаты будут аналогичны депозитам с высокими процентами, позволив City Bank обойти Regulation Q [Stoller, 2019].

Поскольку сертификаты формально являлись ценными бумагами, да еще торгуемыми на открытом рынке, регуляция депозитов на них не распространялась; решение Ристона спасло City Bank и дало старт «возрождению Уолл-стрит». Уже в 1962 году банк выпустил сертификатов на 5,8 млрд долларов[533], а к середине 1970-х их суммарный объем достиг 90 млрд. В результате к началу 1970-х Ристон стал признанным лидером американских банкиров, а его City Bank обогнал по совокупным активам рокфеллеровский Chase. Неудивительно, что к этому времени Ристон стал общепризнанным спикером банковского сообщества США — харизматичный, успешный банкир, делающий миллиарды долларов!

Практик. И вот тут напоминаю, почему банкиры не спешили. Да потому, что любые экономические успехи, не конвертированные в политическую власть, являются лишь созданием ресурса для чужой властной группировки. Мы уже видели на примерах Фордов и Дюпонов, как миллиардные состояния легко переходят под контроль неизвестных лиц, представляющих «вашингтонскую администрацию». Вначале нужно вырастить свои властные группировки, а потом заниматься экспансией!

Теоретик. Поэтому параллельно с ристоновским «возрождением Уолл-стрит» шел другой, куда менее заметный процесс, представляющий собой подготовку почвы для будущего изменения не только законов, но и всей экономической политики США. Мы уже упоминали, что Совет по международным отношениям стал в свое время «поставщиком кадров» в Госдепартамент США за счет регулярного производства многочисленных аналитических материалов; теперь пришло время готовить кадры для Министерства финансов и экономических советов при президенте.

Назначение Дугласа Диллона[534] министром финансов в администрации Кеннеди создало идеальную возможность для привлечения новых людей из академической среды. По рекомендации многих видных экономистов, включая классика всей мировой экономической науки Самуэльсона, Кеннеди назначил Диллону в заместители молодого (43 года) экономиста из Нью-Йоркского банка Федерального резерва Роберта Рузу[535]. Руза, в свою очередь, вскоре подтянул в министерство своего младшего коллегу — Пола Волкера[536]. Диллон, незадолго до своего назначения ставший одним из попечителей Фонда Рокфеллера[537], оценил таланты своих подчиненных и, по всей видимости, сделал Рузе роскошное предложение. В обмен на верность группировке[538] Руза в 1965 году получил статус партнера в Brown Brothers Harriman and Company, в 1966-м — место одного из директоров Совета по международным отношениям, а в 1967-м — стал наравне с Диллоном попечителем Фонда Рокфеллера. Теперь весь обширный круг знакомых Рузы оказался в распоряжении «мудрецов» — тех из них, кто прошел проверку на верность, можно было двигать в администрации президентов. Совет по международным отношениям, еще недавно специализировавшийся исключительно на холодной войне, постепенно превращался в центр выработки рекомендаций по экономической политике.

Надо отметить, что и Ристон не терял времени даром. Осознав необходимость отмены экономических ограничений, он сблизился с набиравшей популярность «чикагской школой» экономистов, подружившись с ее лидером Милтоном Фридманом[539]. Знакомство сработало, когда один из «чикагцев», Джордж Шульц[540], стал министром финансов:

Как писал биограф Ристона Филип Цвейг: «Когда Ристон говорил, Шульц не просто слушал, он слушался» [Prins, 2014, р. 750].

Правда, случилось это только в 1972 году; а пока «молодые штурманы» будущих экономических изменений росли под присмотром своих попечителей, «тяжеловесы» банковской группировки занимались куда более серьезными делами — налаживанием тех самых международных отношений, которыми и должен был, судя по своему названию, заниматься пресловутый Совет. Дэвид Рокфеллер в своих мемуарах жаловался, что City обошел Chase в Саудовской Аравии, открыв представительство еще в 1955 году. В 1964 году, на фоне обострения отношений с Израилем, арабские государства (в первую очередь — Египет и Саудовская Аравия) пригрозили американским банкам разрывом отношений — и Дэвиду с Макклоем пришлось уговаривать своих партнеров сделать для Chase исключение. В 1962–1964 годах Макклою, которому было уже под 70, пришлось защищать от приватизации бразильскую горнодобывающую компанию Hanna Mining[541]; дело закончилось военным переворотом 1964-го. С 1967 года, когда после Шестидневной войны арабские государств разорвали дипломатические отношения с США, Макклой и Рокфеллер зачастили на Ближний Восток, продавая лоббирование арабских интересов в Вашингтоне в обмен на преференции своим (подконтрольным) компаниям. В результате:

Резиденция Рокфеллера в Покантико выглядела как мини-ООН: однажды президент Филиппин Маркос объехал этот район на лимузине Рокфеллера, а на следующий день король Фейсал прогуливался по полю для гольфа, построенному первым в мире нефтяным магнатом [Collier, 1976].

Неудивительно, что именно к Рокфеллеру обратился в 1969 году президент Египта Насер в попытке убедить США занять более проарабскую позицию в отношениях с Израилем[542]. Сам Рокфеллер описывал свои ближневосточные связи следующим образом:

К 1973 году я уже занимался делами Ближнего Востока двадцать лет и был одним из очень немногих американцев, имевших доступ к лидерам арабских стран этого региона… [Rockefeller, 2003, р. 156].

Разумеется, Рокфеллер (ставший к этому времени, как можно понять, публичным лицом «банкиров» в международном масштабе) не ограничивался одним только Ближним Востоком. Благодаря поддержке Киссинджера, Chase оказался первым американским банком, получившим разрешение на открытие офиса в СССР (ноябрь 1972-го, офис открыт в мае 1973-го). В 1973 году по личной инициативе Рокфеллера была создана Трехсторонняя комиссия, объединившая американский Совет по международным отношениям, европейский Бильдербергский клуб и представителей Азиатско-Тихоокеанского региона, прежде всего Японии и Кореи. В полном соответствии с ключевыми правилами Власти, банкиры брали под контроль основные ресурсы человечества — финансы, коммуникации элит и кадры.

Читатель. А как насчет собственно Власти?

Теоретик. Власти в каком масштабе? Как по-вашему, почему полновластный диктатор Египта Насер вынужден был обращаться к Рокфеллеру? Как раз потому, что Рокфеллер контролировал несравненно большие ресурсы, чем сам Насер и, возможно, чем любой из сотрудников администрации Никсона! Другое дело, что даже этих ресурсов было недостаточно, чтобы быстро решить проблему Насера. Для этого требовалось поменять всю политику США — как внешнюю, так и внутреннюю, о которой самое время сказать несколько слов.

Серьезный экономический кризис, потрясший США в 1970-е, принято связывать с «нефтяным шоком» 17 октября 1973 года, когда арабские страны ввели эмбарго на экспорт нефти в страны, поддержавшие Израиль в Войне Судного дня. За следующие полгода цены на нефть выросли вчетверо, что повлекло за собой галопирующую инфляцию, экономический спад и массовую безработицу.

Но на деле серьезный кризис в экономике США наметился уже в конце 1960-х. Кредитная экспансия обернулась ростом цен начиная с 1968 года (4,7 % инфляции против обычных 2–3 %), а в 1970-м привела к первому со времен Великой депрессии крупному банкротству. Железнодорожная компания Penn Central, образовавшаяся в результате слияния Пенсильванской и Нью-Йоркской железных дорог, обеспечивавшая 1/8 всех железнодорожных перевозок США и 88 тысяч рабочих мест[543], оказалась не в состоянии обслуживать свой полумиллиардный совокупный долг[544] и обратилась к правительству с просьбой о спасении — за государственными гарантиями по новым кредитам. В этой просьбе обанкротившихся руководителей Penn Central поддержал даже сам Ристон (на словах всегда возражавший против государственного вмешательства в экономику) — из опасений, что столь крупное банкротство вызовет эффект домино и создаст проблемы всему банковскому сообществу. Однако у правительства на этот счет было собственное мнение:

После того как министр финансов Кеннеди[545] сообщил президенту, что, по его мнению, рынок сможет выдержать крах железнодорожной компании, Никсон отказался поддержать государственную гарантию. 21 июня Penn Central подала заявление о банкротстве [Stoller, 2019, р. 374].

В этой ситуации Ристон показал себя настоящим лидером американских банкиров: он лично позвонил в ФРС[546] и предложил помочь банкам:

Ристон пояснил, что без возможности продать корпоративные ценные бумаги клиентам нужно где-то брать деньги. Многие компании оказались перед угрозой неоплаты своих счетов, выплаты заработной платы или выплаты ссуд. Если бы работникам не платили, они перестали бы покупать товары, что могло бы привести экономику к более серьезной рецессии. Если бы ссуды банкам не были выплачены, некоторые из них могли не выжить. Бернс, восприимчивый к опасностям, оставил возможность занимать у ФРС в те выходные[547] и продолжил предоставлять банкам значительные резервы на следующей неделе. Под давлением Бернс также отменил ограничение Regulation Q о банках с низкими процентными ставками [Madrick, 2012, р. 63].

Казавшееся поначалу опасным, банкротство Penn Central обернулось для Ристона большой удачей. Во-первых, он нашел общий язык с директором ФРС[548], чего тому же Линдону Джонсону стоило огромных усилий:

Одна из версий произошедшего, по словам Ричарда Фишера, нынешнего главы Федерального резервного банка Далласа, изучавшего историю, заключается в том, что «Линдон отвел Мартина на свое ранчо и попросил секретную службу покинуть комнату. Затем он избил его, он ударил его об стену и сказал: "Мартин, мои мальчики умирают во Вьетнаме, а ты не печатаешь деньги, которые мне нужны". Мартин в конце концов сдался. К тому времени, когда он вышел на пенсию, в 1970 году, инфляция составляла тревожные 6 %» [New York Times, 20 января 2008].

А во-вторых, банкротство Penn Central подорвало доверие рынка к корпоративным облигациям и перенаправило клиентские денежки обратно в коммерческие банки, которые всегда могли обратиться к помощи ФРС. Сотрудничество банкиров и экономистов, основу которого закладывал Диллон 10 лет назад, наконец начало работать; 22 июня 1970 года, первый рабочий день после банкротства Penn Central, когда ФРС дала зеленый свет поддержке банков[549], можно было бы отмечать как день победы банкиров над США.

Читатель. Ну скажете тоже!

Практик. А вы теперь попробуйте забыть, какого числа банкиры победили Америку!

Теоретик. Разумеется, «победа банкиров над Америкой» 22 июня — всего лишь мнемоническая шутка, «опорный сигнал» для лучшего запоминания материала. Звонок Ристона в ФРС после отказа в Белом доме был лишь одним из этапов борьбы за Власть, закончившейся Уотергейтом и отставкой Никсона. Определив основной ресурс, вышедший в этой борьбе на первый план в 1970-е годы, мы можем прорисовать и основную линию интриги, которую нам теперь предстоит рассмотреть во всех подробностях: переход политической власти от представителей военно-промышленного комплекса (старые «мудрецы» и «даллесовцы») к представителям международных банков (новые «мудрецы» и пресловутые «Рокфеллеры»). И начнем мы рассматривать эту интригу, вернувшись в далекий 1960 год:

Республиканская партия разорилась. Долг за кампанию Никсона приближался к миллиону долларов, и в былые времена это не было бы проблемой — партия всегда влезала в долги перед президентскими выборами и расплачивалась после. Однако на этот раз деньги перестали поступать [Perlstein, 2009, р. 443].

Традиционных республиканских спонсоров[550] смущала даже не победа Кеннеди, обещавшая следующий (после Рузвельта) многолетний период господства демократов, сколько раскол внутри самой партии. Её либеральное крыло в лице Нельсона Рокфеллера[551] склонялось к копированию тактики своих противников-демократов[552], в то время как консерваторы предпочитали произносить напыщенные речи о моральных ценностях вроде «свободного мира», не подкрепляя их никакими конкретными предложениями. Проблема заключалась в следующем: большая часть республиканцев была привержена именно моральным ценностям, так что либеральный кандидат заведомо проигрывал из-за низкой активности «ядерного» электората, а консервативный — из-за невозможности пообещать остальным избирателям хоть какую-нибудь «конфетку». В довершение всех бед в марте 1962 лидер либералов, Нельсон Рокфеллер, официально развелся со своей первой женой, что окончательно подорвало его популярность среди основной массы республиканцев.

Однако нет худа без добра — именно благодаря разводу Рокфеллера основные спонсоры республиканцев смогли определиться с будущим партии. Превращать ее во вторую демократическую не имело теперь никакого смысла — Рокфеллер заблокировал бы любого другого либерала, а сам был совершенно непроходным кандидатом. Следовательно, ставку нужно было делать на консерватизм, подкрепленный личной харизмой конкретного человека; и в Республиканской партии имелись такие люди. Более известным был сенатор от Аризоны Барри Голдуотер, еще в 1960 году прославившийся на всю Америку своей книгой «Совесть консерватора»[553]. Менее известным, но куда более харизматичным в публичных выступлениях был Рональд Рейган, вступивший в Республиканскую партию в 1962 году…

Читатель. Постойте, а как же Никсон?

Теоретик. А никак! Ну сами подумайте — политик, восемь лет проработавший вторым, а то и первым человеком в администрации Эйзенхауэра, входивший в правящую властную группировку, личный друг Аллена Даллеса и Эдгара Гувера — разве он станет слушаться спонсоров? То ли дело Голдуотер, в начале 1960-х вот так оценивавший свой реальный статус:

Ему надоели вопросы, когда же он начнет баллотироваться в президенты… «У меня нет таких планов, — сказал он Time, — у меня для этого нет сотрудников, нет программы и нет амбиций» [Perlstein, 2009, р. 452].

Так что не стоит удивляться, что в конечном счете было решено двигать в президенты именно Голдуотера.

Читатель. Кстати, а кем решено? Кто были эти пресловутые «спонсоры»?

Теоретик. Обратите внимание, что это — два разных вопроса! Даже в начале XX века «спонсоры» не позволяли себе управлять партиями напрямую, оставляя выбор конкретных кандидатов за своими доверенными лицами или партийной верхушкой. В случае с Голдуотером окончательное решение приняли именно партийные функционеры. Еще осенью 1961 года профессиональные активисты и хорошие приятели Уильям Рашер (Young Americans for Freedom) и Клифтон Уайт (Young Republicans, в Нью-Йорке времен губернаторства Дьюи) собрали в Чикаго небольшое совещание из республиканцев среднего звена[554] и предложили свой план: выдвинуть в 1964 году не Нельсона Рокфеллера, а консервативного кандидата. Поскольку Голдуотер к тому времени был признанным лидером консерваторов, все поняли ситуацию и тут же учредили Комитет в поддержку Голдуотера. Через год, в декабре 1962 года, Клиф Уайт доложил уже на значительно более представительном совещании, что в ходе поездок по стране заручился поддержкой более чем десятка штатов, что давало Голдуотеру 450 голосов на праймериз из 700 требуемых. Технология, знакомая нам еще со времен Рузвельта и не представляющая особого интереса: не Уайт, так Блэк, кто-нибудь да найдется.

А вот определение спонсоров, стоявших за выдвижением Голдуотера в 1964 году, требует более широкого взгляда. Хорошо известно, что политическая карьера Рональда Рейгана началась в 1964-м, с его прогремевшей на всю Америку речи[555] в поддержку Голдуотера. Рейган выступил с ней на телевидении 27 октября 1964 года; однако куда менее известно, что впервые он произнес эту речь летом 1964-го в ночном клубе Cocoanut Grove в пригороде Лос-Анджелеса. Именно там один из главных спонсоров Республиканской партии Холмс Таттл собрал очередной благотворительный ужин в поддержку партии и пригласил Рейгана как-то повеселить публику, заплатившую по 1000 долларов за билет. Вместе с Таттлом ужин организовывал его друг Генри Сальватори, входивший в круг еще более влиятельных лиц:

Деньги [на избирательную кампанию Никсона 1968 года] начали поступать… от богатых правых, благодарных Никсону за то, что он оставался с Барри Голдуотером в 1964 году, таких как нефтяники Дж. Говард Пью, Генри Сальватори и Дж. Пол Гетти [Perlstein, 2009, р. 244].

Говард Пью помимо владения нефтяной компанией со штаб-квартирой в Далласе был еще и участником хайековского общества «Мон Пелерин», а Генри Сальватори наряду с работой в «кухонном кабинете» Рейгана времен его калифорнийского губернаторства отметился еще и спонсорством Heritage Foundation, «мозгового центра» всей будущей политики Рейгана. Ну а Пол Гетти был просто самым богатым человеком в США и вряд ли занимался чем-то, кроме денег.

Как видите, спонсоры Голдуотера не ограничивались одним избирательным сроком, они играли вдолгую и имели некоторую «скамейку запасных». Кампания 1964 года, на которую им все-таки удалось уговорить Голдуотера и которую тот, разумеется, проиграл[556], стала лишь первым шагом на пути возрождения Республиканской партии:

Американцы выбрали Линдона Бейнса Джонсона. На следующий же день после президентских выборов 4 ноября 1964 года группа консерваторов собралась в Овоссо, штат Мичиган, городе, где родился Томас Дьюи, и основала комитет «Республиканцы за Рейгана» [Edwards А., 2012, р. 496].

Решение, разумеется, принимали не анонимные «консерваторы», а уже знакомые нам спонсоры:

Таттл, Сальватори и Рубель[557] отправились в свой офис в здании Union Oil на Вашингтонском бульваре, чтобы оценить свои перспективы.

«Нас побили, но не до крови», — подвел итог Сальватори… Они усвоили урок: следующая лошадь, на которую будет сделана ставка, должна быть красноречивой и харизматичной, а также объединяющей избирателей. «Джентльмены, — сказал Холмс Таттл, — я думаю, что у нас уже есть такой кандидат. Как насчет Рона?» [Brands, 2015].

С Рейганом у спонсоров действительно все получилось: в 1966 году он выиграл выборы в Калифорнии, а в 1967-м вышел на второе место по популярности в партии:

Журнал Time представил свой вариант [выборов 1968 года] в октябрьском номере, с Рокфеллером («За президента») и Рейганом («За вице-президента») на обложке. «Все большее число республиканских функционеров, — писал журнал Time, — считают, что самый надежный способ победить в 1968-м — это номинация Рокфеллер-Рейган» [Hayward, 2009, р. 482].

Предвыборный штаб Рейгана возглавлял уже знакомый нам Клиф Уайт, руководивший ранее кампанией Голдуотера; многолетний спонсор республиканцев Таттл входил в его «кухонный кабинет»; вьетнамская война подорвала популярность Джонсона, а вместе с ним и всей Демократической партии; так что президентское кресло само плыло в руки нашим уважаемым спонсорам.

Читатель. Но почему тогда в итоге победил Никсон?!

Теоретик. А вот теперь самое время вспомнить о нашем главном герое. Что делал Никсон после поражения 1960 года, едва не утащившего на дно всю Республиканскую партию? То же самое, что и всегда: продолжал бороться[558]. Проиграв выборы, Никсон вернулся в родную Калифорнию, где присоединился к маленькой юридической фирме своего друга и стал готовиться к следующим выборам: в губернаторы штата. Несмотря на ставшую бестселлером книгу «Шесть кризисов», которую Никсон выпустил в 1961 году, калифорнийцы на выборах 1962-го предпочли кандидата от демократов — одного только антикоммунизма в 1960-х для победы было уже недостаточно.

Никсон принял поражение довольно близко к сердцу, заявив сразу после выборов: «Это моя последняя пресс-конференция». Тем не менее богатые друзья Никсона — прежде всего президент фармацевтической компании Warner-Lambert Элмер Бобст и директор Pepsi Cola Дональд Кендалл — сохраняли надежду на его политическое будущее. Никсон, справившись с разочарованием после Калифорнии, решил перебраться в Нью-Йорк, поближе к Томасу Дьюи, сохранявшему серьезное влияние в Республиканской партии. Элмер Бобст подыскал Никсону подходящее место: старшего партнера в юридической фирме, обслуживавшей Warner-Lambert.

Переехав в Нью-Йорк в январе 1963 года, Никсон стал готовить свое возвращение в большую политику. Уже в апреле 1963-го он на пресс-конференции сообщил, что уходил на время, а не навсегда. К осени таких пресс-конференций набралось уже больше 50 — Никсон активно комментировал все действия администрации Кеннеди, критикуя его главным образом за неудачи с Кубой (Вьетнам тогда еще не стал «болевой точкой» внешней политики). Активность Никсона создала определенные ожидания в партии, и 3 сентября 1963 года его пригласил к себе Нельсон Рокфеллер: «Дик, мы оба знаем, что только мы с тобой достаточно разбираемся во внешних и внутренних делах, чтобы работать президентом»[559]. Рокфеллер просил Никсона воздержаться от выдвижения своей кандидатуры; Никсон в ответ заверил, что и не собирался. На деле он, разумеется, собирался, иначе зачем было давать 50 пресс-конференций; проблема была в другом: выдвинуться и не выиграть означало теперь проиграть навсегда.

Поэтому Никсон не торопился. На республиканских праймериз в марте 1964 года, которые заочно выиграл работавший послом во Вьетнаме Лодж, Никсон, не выдвигая свою кандидатуру и не занимаясь поездками по стране, набрал почти 17 % голосов — сразу после победителей, Голдуотера и Рокфеллера. Праймериз подтвердили правильность выбранной Никсоном тактики:

Никсон был заинтересован в том, чтобы избавиться от имиджа неудачника во время таких «боев с тенью», предоставив Голдуотеру и Рокфеллеру тратить деньги друг против друга. Никсон знал, что Джонсон… имел серьезные шансы получить неприятности во Вьетнаме и в расово напряженных регионах Америки [Black, 2007, р. 462].

В июне 1964-го Голдуотер выиграл праймериз в Калифорнии, и план Никсона сработал: на фоне Рокфеллера, расколовшего партию, и Голдуотера, чье поражение от Джонсона было теперь лишь вопросом времени, Никсон оказался самым проходным кандидатом. Оставалось лишь закрепить успех: продемонстрировать большинству республиканцев — включая спонсоров Голдуотера и Рейгана! — свою консервативную позицию.

Никсон договорился[560] выступить на съезде после Голдуотера и посвятил свою речь необходимости объединения партии вокруг ее кандидата в президенты. Не ограничившись этим, Никсон собрал партийное совещание с участием Эйзенхауэра, также посвященное сплочению партии вокруг Голдуотера, и сам принял активное участие в его избирательной кампании[561]. В январе 1965 года Голдуотер не смог сдержать слов благодарности:

Сказал Никсону так, чтобы услышали все вокруг: «Дик, я никогда этого не забуду… если когда-нибудь придет время, когда я смогу вернуть долг, я сделаю все, что в моих силах» [Black, 2007, р. 471].

Вот так сокрушительное поражение республиканцев в 1964 году стало одновременно и весомой победой вчерашнего неудачника. Ричард Никсон не просто вернулся в большую политику, он стал своим — «голдуотеровцем» — в глазах консервативных спонсоров[562], а с точки зрения рядовых республиканцев являлся теперь кандидатом номер один. Пришло время собирать штаб и начинать президентскую кампанию.

Никсон… нанял двух спичрайтеров, получивших в дальнейшем большую известность — Уильяма Сафира и Пэта Бьюкенена. Сафир был умеренным еврейским интеллектуалом, а Бьюкенен — крайне правым ирландским католиком, и они дали Никсону возможность составлять речи таким образом, чтобы пройти по лезвию ножа между разными фракциями республиканцев [Black, 2007, р. 474].

В выборе этих двух людей наглядно проявилась общая манера Никсона работать с персоналом: он всегда подбирал подчиненных, имеющих противоположные мнения по широкому кругу вопросов — и чтобы они не могли сговориться против начальника, и чтобы в случае чего выступать с позиции арбитра, а не игрока. Проблема с этой тактикой только одна: арбитр не сюзерен, подчиненные не считают его «своим», не знают его истинных интересов, а значит, и не будут достаточно преданны.

Но до момента, когда у Никсона возникли соответствующие проблемы, оставалось еще восемь лет. Сейчас же он продолжал публичные выступления, зарекомендовав себя главным оппонентом Линдона Джонсона, и готовился сыграть свою роль на выборах 1968 года. Для этого Никсону оставалось решить последнюю задачу: убедить спонсоров, все еще колебавшихся между ним и Рейганом. По всей видимости, Никсону удалось это сделать в июле 1967 года, в ходе ежегодного собрания калифорнийского бомонда в закрытом клубе Bohemian Grove[563]:

Никсон дал тщательно подготовленный обзор мировой ситуации, основанный на его обширных поездках; ему аплодировали стоя. «Напротив, — писал биограф Никсона Эйткен, — губернатор Рейган был блестящим, но легковесным. Многие присутствующие влиятельные деятели республиканцев… разделили общее мнение, что ораторы находились в разных весовых категориях. Только Никсон казался готовым завоевать Белый дом и возглавить свободный мир» [Hayward, 2009, р. 501].

Заручившись негласной поддержкой влиятельных лиц, Никсон приступил к завершающей стадии своего плана: победе на выборах. Опрос Gallup в сентябре 1967-го давал ему 40 % поддержки республиканцев, при 17 % у ближайшего конкурента, вечно второго Рокфеллера. В январе 1968 года штаб Никсона разослал 150 тысяч писем избирателям Нью-Гемпшира; когда 1 февраля они дошли до адресатов, Никсон официально объявил о начале кампании. 12 марта праймериз, казалось, не оставили шансов конкурентам — Никсон получил 77 % голосов. В любом другом году, кроме 1968-го, на этом кампания бы и закончилась; однако год, как мы уже отмечали в «Лестнице в небо», выдался еще тот.

31 марта Джонсон отказался участвовать в выборах, чем заметно поднял шансы республиканского кандидата. 5 июня, после победы на праймериз в Калифорнии, был застрелен основной кандидат демократов, Роберт Кеннеди — что еще больше увеличило шансы республиканцев. 4 июня республиканцы штата Калифорния отдали 100 % голосов своему губернатору, Рональду Рейгану — и предстоящий съезд партии оказался перед лицом раскола. Хотя у Никсона и набиралось около половины голосов, кандидаты от южных штатов симпатизировали более харизматичному Рейгану и не скрывали своих намерений переметнуться во втором туре[564] на его сторону. В этих условиях решающим оказался голос партийных боссов:

Никсон сохранял спокойствие… Ричард Клейндинст, бывший главный стратег Голдуотера, присоединившийся к команде Никсона в качестве полевого координатора, вместе с Митчеллом и Холдеманом держали оборону… Никсон позвонил Митчеллу: «Джон, какой счет?» Митчелл только усмехнулся: «Я уже говорил, что тебе не о чем волноваться, Дик. У нас все под контролем» [Ambrose, 2014, р. 591].

Главный стратег Голдуотера не случайно оказался в команде Никсона:

В июне Барри Голдуотер прямо написал Рейгану, что раз уж он не смог вырваться вперед, ему пора поступать в распоряжение Никсона [Hayward, 2009, р. 588].

Республиканский истеблишмент разрешил Рейгану поиграться в демократию — однако выборы только подтвердили принятое еще летом 1967 года решение. Рейган образца 1968-го был слабее Никсона, а значит, его время пока не пришло. В первом же туре голосования Никсон был избран кандидатом от Республиканской партии, а с учетом плачевного положения дел у демократов[565] — и президентом США.

Хотя по голосам избирателей — 31,7 млн против 31,3 у Хамфри — победа Никсона может показаться незначительной, на деле такого преимущества было более чем достаточно. Он выиграл штаты с наибольшим числом выборщиков, получив 301 голос против 191 у Хамфри и 46 у Уоллеса; на протяжении всей кампании опросы давали Ричарду преимущество в 10–15 %. Тем не менее Никсон не был бы Никсоном, если бы не подстраховался очередной политической интригой; использовав старого «даллесовца» Лоджа в качестве посредника, он убедил вьетнамского президента Тхьеу прекратить мирные переговоры с Севером[566]. В результате надежды на скорый мир рухнули, а с ним и временно выросший на них рейтинг Хамфри.

Вручив Никсону президентское кресло, спонсоры рассчитывали получить не просто президента-республиканца, а президента «мистера Республиканца», объединителя партии, который будет во всем советоваться со своими благодетелями. Первые месяцы после выборов казалось, что так и будет — Никсон пришел в Белый дом с очень короткой «скамейкой запасных»[567]. Своих самых преданных вассалов, Холдемана и Эрлихмана[568], он назначил на сугубо административные должности — директора по персоналу и просто советника. На должность госсекретаря Никсону удалось продвинуть своего старого друга Уильяма Роджерса[569], а на должность генерального прокурора — Джона Митчелла, нью-йоркского юриста, ставшего еще одним партнером в фирме, где до 1969 года работал сам Никсон. Однако уже для Артура Бернса, возглавлявшего при Эйзенхауэре Совет по экономике, не нашлось другого места кроме советника.

Вице-президентом еще на съезде был избран губернатор Мэриленда и сторонник Рокфеллера Спиро Агню; в министры обороны партия выдвинула конгрессмена от Висконсина Мелвина Лэйрда. Министром финансов стал уже упоминавшийся Дэвид Кеннеди — банкир из Чикаго, выбранный Никсоном по принципу «лишь бы не от Уолл-стрит». В заместители генпрокурору Митчеллу был назначен друг Голдуотера еще с аризонских времен Ричард Клейндинст. Министром труда стал уже упоминавшийся нами Джордж Шульц, о чем Сафир сообщает следующую любопытную подробность:

Никсон не помнил ни имени Шульца, ни как точно пишется его фамилия, поэтому [представляя его кандидатуру] написал: «Доктор Счульц заслужил уважение руководства и сотрудников как один из выдающихся национальных экспертов[570]…» [Safire, 2008, р. 108].

Наконец, советником по национальной безопасности стал Генри Киссинджер, работавший по вьетнамскому направлению еще при Кеннеди и тесно связанный с Нельсоном Рокфеллером. Как мы уже рассказывали в первой книге, Киссинджер заинтересовал Никсона имевшимся в его распоряжении ресурсом — обширными дипломатическими контактами, позволявшими надеяться на решение вьетнамской проблемы. Однако стоит упомянуть и другое обстоятельство:

23 ноября [1968 года] Никсон сказал Рокфеллеру, рассчитывавшему, что ему предложат серьезную позицию, что было бы лучше, если бы Рокфеллер остался губернатором Нью-Йорка, и Митчелл пригласил Киссинджера на встречу с Никсоном 24 ноября [Black, 2007, р. 561].

Из этого становится понятно, что Нельсон Рокфеллер, как и все прочие республиканцы, поучаствовал в «дележе пирога» и отказался от «серьезной позиции» в обмен на назначение Киссинджера. Именно поэтому переход Киссинджера в стан вроде бы конкурента был воспринят Рокфеллером «на ура» — как мы уже увидели на примере остальных назначений, работать в администрации Никсона не означало работать на Никсона. Собранная «с бору по сосенке» администрация была тем, что сегодня принято называть «техническим правительством»:

Кабинет был составлен из умеренных, бесцветных и независимых[571] мужчин достаточной компетентности, представляющих оплот никсоновских Республиканцев — процветающие пригороды Америки… демократическое большинство Сената сочло, что все они имеют высокую квалификацию, и легко утвердило назначения [Black, 2007, р. 564].

Читатель. Техническое правительство «с бору по сосенке»? Интересно, а как Никсон собирался управлять этим колхозом?

Теоретик. Точно так же, как и другой герой нашей книги, Рузвельт: самостоятельно! Никсон позволял себе не запоминать фамилии своих сотрудников, потому что подбирал не вассалов, а исполнителей. Если условием спонсоров было назначение каких-то людей — хорошо, эти люди будут назначены; но что им делать, решать будет президент Никсон.

Читатель. Вот это правильно! А кстати, что собирался делать президент Никсон? У Рузвельта была мечта — мировое господство Америки; а вот о мечте Никсона вы до сих пор помалкивали!

Теоретик. Лучше всего о мечте Никсона сказал сам Никсон:

В день своего шестидесятилетия, 9 января 1978 года, я принял очень важное решение… Я был в прекрасной форме и чувствовал, что могу приступить к осуществлению других планов. Нужно было решить, как жить дальше… Если человек уходит в тень после поражения, он погибает духовно, а потом и физически.

Я был глубоко убежден в правоте этой мысли и мучительно искал достойную цель. Я не мог вновь претендовать на президентское кресло [Nixon, 1990].

Разумеется, дальше он написал, что всю жизнь «посвятил укреплению мира, свободы, открытых возможностей… для всех людей на Земле». «На арене» — это все-таки политическая книга, а не предсмертные откровения, как у Джеймса Энглтона; но и в политических книгах авторы иногда проговариваются. Коль скоро невозможность вновь претендовать на президентское кресло вызывала у Никсона мучительную неясность с дальнейшими целями — нетрудно сообразить, что именно это кресло и было его самой большой мечтой, его главной целью в политической жизни.

Практик. Мы несколько раз обращались к этой теме, пришло время сказать о ней более подробно. Как нас учит метод Станиславского, если режиссер хочет, чтобы спектакль брал зрителя за душу, он должен нести в себе некоторую «сверхзадачу», которая превосходит своим содержанием формальный текст пьесы. Поскольку борьба за власть в некотором смысле тоже спектакль («Весь мир — театр, а люди в нем — актеры!»), то здесь работают аналогичные механизмы.

Глава властной группировки не просто ставит перед своими вассалами некоторые задачи (или же задачи формируют элитные группы, как в случае «мудрецов» в США), он неминуемо должен их мотивировать. Вспомним про «политический проект», описанный нами в первой книге. Да, главной мотивацией является повышение статуса внутри властной группировки, можно вспомнить, как много задач решал в конце 1990-х Березовский, обещая разным людям сделать их «преемниками». Но и просто так обещать подобное мало, высокопоставленные вассалы, имеющие высокий социальный статус, обладают большим опытом, и их так просто не проведешь.

Читатель. Но у Березовского же получилось?

Практик. Большая часть российского истеблишмента 1990-х была не очень искушена в понимании Власти, так что разводить их получалось относительно легко. А конечный результат активности Березовского известен. Но вернемся к основной теме. Мотивировать нужно не только вассалов, лидер властной группировки тоже нуждается в мотивировании. Иначе зачем ему так много работать? И, главное, не получать удовольствие от интриг и комбинаций, а напряженно работать для создания некоторой новой реальности?

А затем, что отказ от этого может привести к крайне неприятным последствиям. Типичный пример — история Горбачева, который сначала попытался провести модернизацию («ускорение»), потом понял, что по ее итогам его быстро скинут с поста, и начал бороться исключительно за свое положение. Казалось бы, единственная цель Власти — это Власть, так что он все делал правильно. Но! Настоящий игрок во властные игры всегда адаптирует и изменяет локальные правила и среду Власти, что дает ему серьезные преимущества: он же первый в такой ситуации понимает, куда пойдут изменения, и может это использовать в своих интересах.

Теоретик. Отдаленный пример: если бизнесмен смог нащупать новый рынок и/или монополизировать старый, он получает колоссальную дополнительную прибыль. Так и тут, меняя правила можно и прибыль дополнительную получить, и конкурентов ослабить. То, как локальные правила менялись опытными людьми Власти, можно увидеть на примерах, которые мы уже приводили и еще приведем. Это законы Власти нарушать нельзя, а среду, в которой они применяются, — можно и нужно. Однако делать это надо умеючи.

Практик. В общем, как только у какого-то игрока Власть становится самоцелью, он резко сокращает собственные возможности. Насколько сильно, что уже всерьез ставит под угрозу свое доминирующее положение как в элите, так и во главе властной группировки. Что, например, мешало Никсону придумать инструмент разрушения СССР? В конце концов, такой инструмент («рейганомика») был придуман и введен в действие всего через 7 лет после его отставки. Разумеется, второй срок был для Никсона последним (если бы соответствующий запрет в виде 22-й поправки к Конституции США, которая была окончательно принята в 1951 году, не был отменен), так что до 1981 года президент бы не дотянул, однако принять соответствующую политику однозначно успел бы. Но — почему-то не захотел.

Теоретик. К слову, обратите внимание на сегодняшнюю элитную группу в США (возможно, состоящую из нескольких властных группировок), представляющую финансистов. У них есть и идеология (либерализм), и сверхзадача. К последней относится построение общества трансгуманизма. Появилась она, скорее всего, из-за того, что финансисты поняли, что одной эмиссии для установления контроля над человечеством недостаточно. В эту тему мы пока углубляться не будем, но согласитесь, что уже довольно много людей в мире поддерживают финансистов, сами того не понимая, поскольку прониклись идеями трансгуманизма.

Практик. При этом, если бы соответствующая сверхзадача Никсоном все же была бы поставлена, то и истеблишмент США, весьма возможно, отнесся бы к нему куда более положительно. Ну или, точнее, терпимее. Во всяком случае до тех пор, пока эта сверхзадача не была бы реализована или пока не стало бы понятно, что реализовать ее уже точно не получится. Посмотрите на сегодняшнюю (осень 2022 года) ситуацию с администрацией Байдена — уже ни у кого в США нет иллюзий, что он с задачей вытащить экономику страны справится. И от объявления его импичмента истеблишмент США удерживает только внутренний идеологический раскол (чего в середине XX века не было).

Читатель. А как так получилось?

Теоретик. А потому что в США повторилась ситуация, которая разрушила СССР — одна группа (у нас — партаппаратчики, в США — международные финансисты) получила возможность тащить своих людей на вершину управления, минуя многоступенчатую систему подготовки людей Власти. Эту тему мы в конце книги ещё затронем. Кстати, во многом именно это стало причиной того, что во Власть прорвались люди, которые себе сверхзадачу поставить не смогли, а потому ограничивались только голым желанием сохранить свое положение.

Никсон, кстати, к таковым не относился, но уж больно хорошо у него получалось управлять. Он все время манкировал соответствующей деятельностью, считая, что компенсирует проблемы очередным гениальным управленческим решением. Мы же далеко не про все написали (книга-то у нас не про историю США), а ведь у Никсона была еще и победа в Китае, с которым он заключил долгосрочную сделку против СССР, договор об ограничении стратегических вооружений с тем же СССР, начало переговоров, которые привели к сдаче Советским Союзом идеологических позиций на Совещании в Хельсинки в 1975 году… И все равно лично Никсон проиграл.

А вот американский истеблишмент смог тогда перехватить рычаги власти (об этом в следующей главе) и сформулировать сверхзадачу для следующих властных группировок, в результате чего США и выиграли «холодную» войну. А вот сейчас, судя по всему, у них будут серьезные проблемы. Впрочем, вернемся к нашему главному герою.

ГЛАВА 9

РИЧАРД НИКСОН. ПАДЕНИЕ

Теоретик. В отличие от Сталина и Рузвельта, Никсон мечтал всего лишь стать президентом; и когда эта мечта исполнилась, ему, по большому счету, теперь хотелось только одного — оставаться президентом как можно дольше[572].

Читатель. Только и всего? А как же Вьетнам, разрядка, сближение с Китаем и мир во всем мире?

Теоретик. Тоже неплохо, но лучше все это делать прямо перед выборами, как заметил в уже приведенной нами цитате Генри Киссинджер. Победив на выборах 1968 года, Никсон принял вполне логичное решение: строить свою политику так, чтобы победить и в 1972-м. А для этого нужно было решать проблемы, заботившие, с точки зрения Никсона, большинство американцев: Вьетнам, расовые проблемы и социальное обеспечение.

Никсон редко интересовался внутренней политикой, за исключением радикальных реформ социального обеспечения и завершения десе грегации. Рутинные домашние дела он называл «постройкой нужников в Пеории», выбрав небольшой город в Иллинойсе в качестве символа провинциальной Америки [Black, 2007, р. 580].

Такой подход к исполнению президентских обязанностей вызвал у спонсоров сначала удивление, а затем и явное разочарование:

В начале правления[573] администрации Никсона Макклой пригласил Дэвида Рокфеллера и ряд его клиентов из нефтяных компаний встретиться с новым президентом. Руководители нефтяных компаний… внесли большой вклад в [предвыборную] кампанию Никсона и ожидали, что его администрация будет защищать их интересы. Макклой проинформировал президента и Киссинджера о своих беседах с Насером[574], а нефтяники призвали Никсона выступить с крупной инициативой по достижению всеобъемлющего мирного урегулирования на Ближнем Востоке… Никсон, казалось, симпатизировал этой идее, похваставшись, что он как раз тот президент, который не обязан своим избранием евреям. Но никаких инициатив не появилось, и позже [директор Mobil] Уорнер жаловался: «…мы чувствовали, что с таким же успехом можем поговорить со стеной» [Isaacson, Thomas, 2013].

В изложении Дэвида Рокфеллера попытка склонить Никсона к урегулированию ситуации на Ближнем Востоке выглядела еще более неудачной:

Кто-то в Белом доме осуществил утечку информации о факте нашей встречи с Никсоном. Тед Шульц сообщил об этом на первой странице The New York Times… по его мнению, именно экономические эгоистические интересы заставили нас призвать президента… занять «проарабскую» позицию… на меня и Chase хлынула мощная волна критики. Возникшая полемика уничтожила все шансы на проведение более сбалансированной политики в отношении Ближнего Востока [Rockefeller, 2003].

Общую атмосферу, сложившуюся среди «спонсоров» в первый год президентства Никсона, хорошо выразил в своих мемуарах Барри Голдуотер[575]:

16 февраля 1969 года… я записал в своем дневнике: «Я три дня пытался попасть на прием к президенту Никсону. Я начинаю бояться, что вокруг него построена стена. Никсон неоднократно говорил мне, что если я чего-нибудь от него хочу, все, что мне нужно сделать — это попросить» [Goldwater, 1979, р. 634].

24 марта 1970… я записал там же: «С августа прошлого года я не то что не разговаривал — даже не виделся с президентом. Он становится все более и более недоступным. Осознает он это или нет, но вокруг него построена очень эффективная оболочка»…

18 декабря 1971 года я встретился с вице-президентом Агню в его офисе… Он сказал кое-что, что меня поразило: «Я знаю президента сегодня не лучше, чем когда он попросил меня вместе идти на выборы. Президент мне никогда не звонит. Я получаю сообщения от третьих лиц» [Goldwater, 1979, р. 635].

Если Никсон так обращался с лидером консервативного крыла республиканцев, от которого он, собственно, и был выдвинут в президенты — то можно себе представить, каковы были перспективы у просьб и пожеланий совсем уж посторонних лиц, вроде Макклоя и Рокфеллера. Еще один представитель «мудрецов», Гарриман, ничего другого от Никсона и не ожидал, заявив перед выборами 1968 года:

«Вы знаете, как сильно я желаю почетного мира [во Вьетнаме], — сказал он Нику Катценбаху[576]. — Но позвольте мне сказать одну вещь: Вьетнам — ничто по сравнению с избранием Ричарда Никсона президентом Соединенных Штатов» [Isaacson, Thomas, 2013].

Как видите, Вьетнам вовсе не был «священной коровой» «мудрецов», и к 1968 году они осознали бесперспективность продолжения войны[577]. Еще один «мудрец», Ачесон, приглашенный Джонсоном в качестве советника по вьетнамской проблеме, потратил две недели на анализ запрошенной секретной информации и выдал шокировавший всех «ястребов» результат:

«Настоящий вопрос, — сообщил Ачесон, — заключается в том, смогут ли южновьетнамцы стать достаточно сильными, чтобы вести войну самостоятельно. Если нет, придется искать способ вывести войска… Переговоры бесполезны: Ханой не интересует ничего меньше, чем полный контроль над Южным Вьетнамом» [Isaacson, Thomas, 2013].

Как показал дальнейший ход событий («вьетнамизация» войны, вывод войск на условиях почетного бегства и быстрая победа Севера над Югом после ухода американцев), анализ Ачесона был безупречен и представлял собой оптимальный план действий для любого будущего правительства. Поэтому говорить о личных заслугах Никсона, «принесшего Америке мир», было бы не совсем корректно: план этого мира был составлен истеблишментом довольно давно.

Итак, уже к концу 1969 года Никсон стал практически недоступен для самой могущественной властной группировки Америки и больше не воспринимался ею как надежный партнер. В странах, где регулярно происходит смена первых лиц государства, такая ситуация не является критической — следующие выборы всего через три года, а до тех пор решать проблемы можно и с нелояльным президентом, средствами «глубинного государства». Однако в случае с Никсоном ситуация со следующими выборами выглядела довольно проблематично, ведь он твердо решил победить в 1972-м. Более того, Никсон располагал для этого более чем достаточными средствами — президентской властью, поддержкой влиятельных друзей по «даллесовской» группировке, отличным пониманием психологии рядовых избирателей и двадцатилетним опытом политических интриг.

Начав 1969 год с рейтингом на уровне 50 %, Никсон прежде всего занялся проблемой Вьетнама. 18 марта 1969 года он пригласил к себе Ачесона и выслушал уже известные нам рекомендации — «вьетнамизация» и сведение войны к почетному миру. В тот же день президент отдал приказ о начале секретных бомбардировок территории Камбоджи [578] — с целью усилить позицию на будущих мирных переговорах. Для понимания дальнейших событий важно знать способ, которым Никсон управлял своими подчиненными:

Метод Никсона был в чистом виде «разделяй и властвуй»… Айку[579] нужна была команда хорошо информированных людей, которые понимали проблемы друг друга и вместе работали над их решением. Никсон разделил знания и власть, противопоставив сотрудников друг другу… Никсону нужно было доказывать свое право на власть; это вызывало у него сильное беспокойство. Внутри Овального кабинета Никсон создал конфликт между Холдеманом и Вудсом… Во внешней политике это был Киссинджер против Роджерса. Во внутренней — Бернс против Мойнихана, Эрлихмана и Финча. Единственным объединяющим элементом был сам Никсон [Ambrose, 2014, р. 587].

В отличие от Эйзенхауэра, у Никсона не было достаточных ресурсов[580], чтобы превратить свою администрацию в сплоченную команду; он вынужден был использовать потенциально нелояльных сотрудников, для чего (в полном соответствии с правилами Власти, но в столь же полном противоречии с правилами Управления[581]) стравливал их между собой. Так последнее слово всегда оставалось за Никсоном, но лояльность администрации в целом была на низком уровне. В результате бомбардировки Камбоджи не удалось продержать «в секрете» и двух месяцев: уже 9 мая The New York Times опубликовала сообщение об этом решении Никсона.

Киссинджер[582] отреагировал на утечку истерикой, решив, что таким образом его подставляет министр обороны Лэйрд[583]; успокоившись, он решил организовать слежку за своими же сотрудниками, для чего неоднократно отправлял Александра Хейга[584] к Эдгару Гуверу с очередными списками на прослушку.

Убедившись, что любые «секретные» операции очень быстро станут достоянием общественности, Никсон зашел с другой стороны. 14 мая 1969 года он выступил по телевидению с речью, в которой предложил вывод американских войск в обмен на прекращение Севером военных действий и последующие свободные выборы на Юге. Разумеется, шансов на достижение такого соглашения не было, но Никсон обозначил условия, на которых Америка готова была прекратить войну. Теперь судьба Вьетнама решалась не только военными, но и дипломатическими средствами, включая работу с СССР и Китаем.

Как и ожидалось, Северный Вьетнам не пошел на переговоры, и в сентябре 1969-го Никсон анонсировал на 3 ноября еще одно выступление по вьетнамской проблеме. И его, в отличие от многих предыдущих, президент готовил лично, не обращаясь к Бьюкенену или Сафиру, сосредоточившись на точном описании избирателя, к которому собирался обратиться. Взяв за основу рузвельтовского «забытого человека», Никсон сформулировал образ «молчаливого большинства» — работающих людей, у которых нет времени выходить на митинги за свои интересы. В результате политики ориентируются на шумное меньшинство активистов — а кто же защитит основную массу американцев?

3 ноября 1969 года Никсон успешно противопоставил требовавших немедленного прекращения войны «активистов» молчаливому большинству избирателей:

Я обращаюсь к вам, великое молчаливое большинство моих соотечественников-американцев. Я прошу вашей поддержки… Чем сильнее мы разделены здесь, дома, тем меньше вероятность, что враг приедет на переговоры в Париж. Давайте объединимся ради мира. Давайте также объединимся против поражения. Давайте поймем: Северный Вьетнам не может победить или унизить Соединенные Штаты. Только американцы могут сделать это [Black, 2007, р. 638].

Карта «объединителя», которую Никсон однажды разыграл в Республиканской партии, сработала и на этот раз. В Белый дом хлынул поток писем в поддержку Никсона — от тех самых «соотечественников-американцев»[585], рейтинг поддержки Никсона вырос с 52 до 68 %, и 2 декабря Конгресс поддержал мирный план Никсона по Вьетнаму 333 голосами против 55.

Из президента, ведущего непопулярную войну, Никсон в одночасье стал президентом всех американцев, спасающим страну от позорного поражения. Вьетнамский вопрос, похоронивший (в буквальном смысле) Кеннеди и (в переносном) Джонсона, был решен меньше чем за год; и для всех имевших глаза наблюдателей стало понятно, что точно так же Никсон справится и с любой другой беспокоящей избирателей проблемой.

Это означало, что Никсон останется в Белом доме еще на семь лет, до января 1977-го — если, конечно, не предпринять специальных усилий…

Читатель. То есть убить, как и Кеннеди?

Теоретик. Давайте раз и навсегда закроем этот вопрос. Вспомните, пожалуйста, кто убил Кеннеди.

Читатель. Ну этот ресурс, как вы его назвали… военно-разведывательная машина. Вы хотите сказать, что теперь этот ресурс был за Никсона?

Теоретик. Необязательно за, но, по крайней мере, не против. Никсон был личным другом Даллеса и Гувера, не собирался резать военный бюджет или немедленно прекращать войну, не конфликтовал с ЦРУ или Пентагоном — а значит, был для военно-разведывательной машины вполне приемлемым президентом.

Проблему Никсон представлял для других ресурсов — социальных программ, созданных и контролируемых демократами, и международного банкинга, развивавшегося группировкой «мудрецов».

Практик. Мы скоро продолжим, а пока нужно разъяснить одно противоречие: мы говорили о том, международный банкинг стал самостоятельным ресурсом, а теперь говорим, что им стала руководить группировка «мудрецов». На самом деле противоречия нет: для того чтобы вырасти в реальную властную группировку, банкирам нужно было получить ресурс государственного управления, и через этих самых «мудрецов» они его получили. Но по мере становления и роста следующего поколения они достаточно «оперились» и в условиях кризиса начали почти демонстративно сливать американское государство.

Эти противоречия впервые отчетливо проявились, когда банкиры провели в президенты Билла Клинтона против Дж. Буша-старшего на выборах 1992 года («рейганомика» была разработана еще под руководством «мудрецов») и расчленили СССР, а апогеем этих противоречий стало «дело Стросс-Кана», где речь уже шла фактически о ликвидации США как сверхдержавы. Частично мы эти моменты отметили, частично они ждут своих исследователей, но нужно понимать, что любые рассуждения на эту тему без привлечения теории Власти будут бессмысленными.

Теоретик. Возвращаемся. Оружием первого ресурса были массовые молодежные активистские движения:

[Антивоенные] активисты, в основном бывшие студенты и сторонники Бобби Кеннеди или Юджина Маккарти в 1968-м, к осени 1969 года стали ветеранами-организаторами, имевшими опыт вывода людей на улицы и привлечения внимания СМИ [Ambrose, 2014, р. 742].

Второй ресурс (в силу господствующего положения своей группировки) вообще не задумывался о замене президентов, предпочитая закулисные переговоры. И уж конечно ни тот, ни другой не располагал целой армией профессиональных киллеров и чистильщиков, позволявшей безнаказанно совершать громкие убийства; так что физически Никсон был в полной безопасности.

А вот над «политическим телом» президента постепенно сгущались тучи. Еще в июле 1969 года неформальный лидер Демократической партии, сенатор Эдвард Кеннеди, в полной мере унаследовавший семейную любовь к выпивке и женщинам, не справился с управлением автомобилем после вечеринки, свалился с моста на острове Чаппаквиддик и утопил свою спутницу, 29-летнюю Мэри Копечне. После этого Кеннеди пешком отправился спать, а в полицию обратился только утром, когда тело Мэри уже было найдено. На процессе 1969-го Кеннеди был признан виновным в оставлении места происшествия[586], а в 1970-м состоялся еще один процесс (с обвинением в небрежном вождении); и хотя здесь виновным Эдварда Кеннеди не признали, этот случай серьезно подпортил ему политическую репутацию.

Казалось бы, Никсону следовало бы радоваться такому стечению обстоятельств — судьба сама устранила его главного конкурента на выборах 1972 года. Однако судьба оказалась хитрее, чем можно было предположить. Едва получив новости о Чаппаквиддике, Никсон немедленно поручил Эрлихману разузнать, не был ли Кеннеди пьян и нельзя ли раскрутить этот эпизод в масштабный скандал. Эрлихман поручил это дело одному из своих агентов, частному детективу Джеку Колфилду, который основательно подошел к расследованию и весной 1970-го рапортовал Эрлихману, что имеет в своем распоряжении «весьма дискредитирующий» документ против Кеннеди. Информация о таком интересе со стороны людей Никсона дошла до Кеннеди, и тот сделал логичный, но явно не предполагавшийся Никсоном вывод:

Тед нацелился на 1976 год. И Тед не питал иллюзий; он понимал, что Никсон ни перед чем не остановится, чтобы его дискредитировать. Это не оставляло Теду выбора: если он хотел сохранить свои надежды на 1976-й, ему предстояло сразиться с Никсоном [Klein, 2010, р. 208].

И Кеннеди принял бой. 12 ноября 1969 года уже знакомый нам журналист Сеймур Херш сообщил[587] о судебном процессе над лейтенантом Келли по обвинению в убийстве 109 мирных вьетнамцев[588]; в следующую неделю эту новость подхватили все ведущие СМИ.

Читатель. Ну вот, вы опять дискредитируете защитников прав человека, объясняя, что они это делают только за деньги…

Практик. А куда деваться, против правды не попрешь… Хотя есть, конечно, отдельные персонажи, которые не за деньги, но они как раз особой роли в публичном пространстве не играют.

Теоретик. «Молчаливое большинство» поддерживало Никсона молча, а вот «крикливое меньшинство» в виде массового антивоенного движения снова заявило о себе в полную силу. Студенческие беспорядки продолжались всю зиму, а к маю 1970-го развернулись в целую «студенческую забастовку», поводом для которой послужили операции армии США в Камбодже (разумеется, воспринятые как разжигание еще одной войны).

4 мая тридцать семь президентов колледжей подписали письмо, призывающее Никсона… положить конец войне. «Мы умоляем вас принять во внимание неисчислимые опасности беспрецедентного отчуждения американской молодежи»… под письмом стояли подписи президентов крупнейших университетов — Нью-Йоркского, Принстонского, Колумбийского и Пенсильванского [Ambrose, 2014].

В тот же день в ходе подавления «беспорядков» в Кентском университете были убиты[589] четверо студентов, просто переходивших из одного корпуса в другой (на фоне активистов, собравшихся тем временем на несанкционированный митинг). Из объединителя нации Никсон на глазах превращался в кровавого маньяка, убивающего вьетнамцев за океаном и американцев — у себя дома. По всей стране студенты прекратили учебу и занялись сжиганием американских флагов и Конституции. The New York Times разместила очередную утечку — дескать, Лэйрд и Роджерс были против вторжения в Камбоджу, и решение принималось лично Никсоном[590]. И хотя действия президента все еще одобряли 57 % американцев (но уже не 68 %, как в декабре), он предпочел не обострять ситуацию и объявил о прекращении операции в Камбодже с 30 июня.

Как видите, ресурс демократов сработал первым, и сработал успешно: Никсон вынужден был отступить. Однако выигранное сражение — еще не выигранная война; в то время как демократы почили на лаврах, Никсон задумался об ответных мерах. Самым очевидным решением казались точечные репрессии против лидеров протеста[591], и оно было принято незамедлительно:

5 июня [1970] Никсон встретился с Гувером, Хелмсом и руководителями Министерства обороны и Агентства по национальной безопасности и предъявил претензии, что они недостаточно защищают страну от революционных элементов… Однако речь Никсона сводилась не только к претензиям; он объявил о создании Объединенного комитета по разведке, в основу работы которого будет положен драконовский документ, написанный Томом Чарльзом Хьюстоном[592] [Black, 2007, р. 678].

Фактически Никсон претендовал на создание полностью подконтрольной ему спецслужбы, наделенной традиционными полномочиями ФБР и ЦРУ — правом на перлюстрацию, незаконную прослушку и тайные обыски со взломом. На самом совещании возражений не последовало, однако затем Эдгар Гувер (возможно, получив в перерыве некую дополнительную информацию) аккуратно заблокировал эту идею:

Руководители разведок согласились с планом Хьюстона при условии, что президент специально разрешит все предпринимаемые в соответствии с ним незаконные действия. 14 июля Никсон дал такое разрешение. Однако Гувер подумал еще и… [27 июля] предупредил Митчелла, что выполнение плана Хьюстона приведет к катастрофе: незаконные операции будут быстро обнаружены и привлекут «шакалов прессы», а также станут поводом для множества судебных разбирательств [Black, 2007, р. 679].

Читатель. Незаконные операции, привлекшие внимание прессы и ставшие поводом для судебных разбирательств? Гувер что, заранее знал про Уотергейт?!

Теоретик. А, вы тоже заметили? Как-то уж слишком в яблочко, не правда ли? Не интересно узнать, а кто, собственно, придумал для Никсона такой перспективный план?

Читатель. Уж не хотите ли вы сказать, что Хьюстон специально предлагал Никсону незаконные операции, чтобы его подставить?!

Теоретик. Это было бы вопиющей конспирологией; мы лишь хотим сказать, что Хьюстон предлагал Никсону начать массово нарушать закон и что в 1965 году он был председателем движения Молодые американцы за свободу (Young Americans for Freedom) — того самого, чей активист Уильям Рашер в 1963-м фактически начал кампанию Голдуотера. После этого Хьюстон успел организовать «Всемирный крестовый поход молодежи за свободу», поработать в армейской разведке[593], а уже затем получил приглашение в аппарат Белого дома.

Поскольку принципы подбора кадров Никсоном нам уже хорошо известны, не факт, что сам президент вообще помнил имя и фамилию своего Агента Х-5. Вполне возможно, что Хьюстон писал свой план, руководствуясь личными убеждениями пламенного борца за свободу (с помощью взломов и прослушек); но если он действительно собирался подставить Никсона — в его руках оказалась прекрасная возможность.

Никсон воспринял предупреждение Гувера[594] не как заботу о своей репутации, а как скрытую угрозу (дескать, у меня будет на тебя компромат), и уже 30 июля отозвал свое разрешение плевать на законы, чем и закрыл тему «плана Хьюстона»[595]. Возможно, на его решение повлияло и то обстоятельство, что массовые антивоенные протесты, еще недавно грозившие перейти чуть ли не в гражданскую войну, в течение лета заметно поутихли, а к августу прекратились полностью. Самое время было перейти ко второй части ответных мер: корректировке публичной политики. Тем более что уже в ноябре должны были состояться промежуточные выборы, обещавшие в случае успеха вернуть республиканцам большинство в Сенате.

Убежденный в поддержке «молчаливого большинства», Никсон решил усилить тему «закона и порядка». В сентябре 1970-го он отдал распоряжение своим помощникам Холдеману, Эрлихману и Финчу:

«Подчеркните — мы против преступности — против демонстраций — против наркотиков — против непристойности. Будьте в контакте с настроением страны, которая устала отлибералов…» [Black, 2007].

16 сентября в первом своем предвыборном выступлении Никсон взял ту же ноту, заявив, что «насилию и террору нет места в свободном обществе». 7 октября он разыграл следующую предвыборную карту — выступил с очередными мирными инициативами по Вьетнаму (прекращение огня и международная конференция), а 12 октября анонсировал вывод еще 40 тысяч американских военных. Антивоенная повестка была успешно перехвачена, и казалось, что успех на выборах предопределен.

Однако результаты опросов показали совсем иное: республиканцы ничуть не улучшали свои результаты по сравнению с предыдущими выборами (где они получили лишь 43 кресла вместо требуемых 50). Причина заключалась в очередной рецессии, на фоне которой одновременно выросли и безработица, и инфляция[596] — до целых 6 %. Никсону пришлось лично включиться в кампанию и заняться агитационными поездками по стране — как некогда Рузвельту в неудачный для него 1938 год.

Но что Никсон мог сказать избирателям, озабоченным потерей работы и ростом цен? Что скоро выведет войска из Вьетнама, загонит студентов обратно на учебу и запретит порнографию[597]? Он слишком долго боролся с «крикливым меньшинством», чтобы теперь услышать голос своего «молчаливого большинства». Выборы закончились в полном соответствии с опросами, республиканцы получили всего 24,4 млн голосов против 28,9 млн у демократов[598], благодаря чему те увеличили свое большинство в Палате представителей и сохранили большинство в Сенате.

Среди республиканских кандидатов, потерпевших неожиданное поражение, был и будущий президент США, Джордж Буш-старший. Никсон лично уговорил его[599] выдвинуть свою кандидатуру в Сенат (от штата Техас), пообещав в случае неудачи подыскать теплое местечко в своей администрации. Любопытно, какое именно местечко попросил себе Буш:

Буш подождал [обещанного], а потом подождал еще. Когда друг сообщил ему, что министр финансов Дэвид Кеннеди уходит, Буш позвонил Никсону и попросился на работу — нет-нет, не министром, а всего лишь его заместителем… именно заместитель министра занимался вопросами, больше всего затрагивавшими интересы нефтяников [Baker, 2009, р. 416].

В итоге Буш получил всего лишь утешительную должность посла в ООН. После выборов 1970 года Никсону стало не до влиятельных партнеров в партии и за ее пределами: его судьба как президента зависела прежде всего от избирателей, которые со всей очевидностью дрейфовали в сторону демократов[600]. Следовало немедленно что-то предпринять, и Никсон прекрасно знал, что именно.

Поражение на вторых выборах для Никсона было смерти подобно. Он начал разрабатывать планы, которые позволят ему остаться в Белом доме еще на шесть лет. Он решил быть «абсолютно безжалостным» в своем стремлении к переизбранию в 1972 году.

Никсон диктовал политические указания, которые занимали сотни страниц, и проводил встречи по стратегии с Холдеманом, Митчеллом и Колсоном, которые длились по шесть часов… К концу ноября Никсон принял несколько судьбоносных решений. Джон Митчелл должен покинуть Министерство юстиции и возглавить кампанию 1972 года. Скрытое наблюдение и «грязные уловки» следовало пустить вход против главных потенциальных соперников Никсона, сенаторов Теда Кеннеди и Эда Маски. Частный детектив Колсона[601] следил за Кеннеди двадцать четыре часа в сутки. Холдеман организовал множество фальшивых писем от имени Маски, оскорбительных для консервативных демократов. Никсон активизировал Townhouse Operation, в рамках которой собирались и распределялись средства секретного избирательного фонда [Weiner, 2016, р. 240].

Однако все эти махинации не смогли бы вернуть Никсону доверие «молчаливого большинства». Требовалась вторая составляющая плана: позитивная программа, способная убедить американцев в успешном преодолении экономического кризиса. Никсону все же пришлось заняться «строительством сортиров в Пеории», и он атаковал экономику, как если бы она была его политическим противником. В первую очередь следовало поменять руководителя всей экономической политики:

Министр финансов Дэвид Кеннеди стал очевидным козлом отпущения за поражение на выборах 1970 года. Он настаивал на жесткой денежной политике несмотря на надвигавшуюся рецессию; в середине декабря Никсон объявил, что принимает отставку Кеннеди и назначает на его место Джона Конналли [Ambrose, 2014].

Практик. В реальности в США начинался третий ПЭК-кризис, который отличается крайне длинными депрессиями (в отличие от циклических рецессий), но в тот момент о теории капиталистических кризисов и речи не было, она появилась только в 2000-е. К слову, не исключено, что именно благодаря Никсону (см. ниже) эта «рецессия» не обернулась новой Великой депрессией.

Теоретик. Бывший губернатор Техаса, ехавший в одной машине с Кеннеди и раненный вместе с ним, Джон Конналли попал в команду Никсона практически случайно. Завершив в январе 1969-го свой губернаторский срок, он вернулся к частной юридической практике; в марте того же года руководитель никсоновского Совета по исполнительным организациям Рой Эш пригласил Джона в этот совет и лишь через несколько месяцев представил Никсону[602]. На одном из заседаний совета Конналли произвел на президента впечатление, сумев кратко изложить суть весьма запутанного вопроса, — и, когда пришла пора подбирать нового министра финансов, Никсон решил, что Джон будет идеальным вариантом. Опытный политик, умеющий ясно выражать свои мысли и нравиться избирателям и при этом не имеющий собственных идей в области экономики, а значит, способный при необходимости быстро поменять курс!

Читатель. Никсона что, вообще не интересовал вопрос лояльности?! В который раз он назначает на важную должность человека, с которым только что познакомился!

Теоретик. В самую точку! Никсон не доверял никому — а это парадоксальным образом означало, что он доверял кому попало. Используя в своем ближайшем окружении тактику «разделяй и властвуй», президент полагал, что может приближать к себе любого человека — ведь тот все равно будет вынужден конкурировать с кем-то другим и не сможет сделать ничего против воли самого Никсона. Вскоре мы увидим в подробностях, к чему привела эта тактика, а пока что отметим, что назначение Конналли стало сильным политическим шагом; The Washington Post прокомментировало его как «первый ход в кампании 1972 года».

Практик. Ну и не забудем, что Никсон был гением управления, как и, например, Наполеон. Главным для него было — «ввязаться в драку», а там он всех переиграет. А вот в политике президент преуспевал слабо, так и не поднявшись из младших членов властной группировки «даллесовцев» на верхнюю позицию. Впрочем, после смерти Джона Фостера Даллеса это не удалось никому.

Теоретик. В отличие от Никсона, Конналли уделял лояльности подчиненных куда большее внимание. Когда работавший на Дэвида Кеннеди Волкер подал прошение об отставке[603], Конналли выбросил бумагу в корзину, заявив: «От вас мне нужно совсем другое — ваша лояльность». После этого он попросил Волкера представить предложения по решению текущих проблем — отличный способ расположить к себе амбициозного интеллектуала. Волкер с головой окунулся в работу и вскоре представил Конналли исчерпывающее описание проблемы «утечки золота»:

Прямая и реальная опасность заключалась в «огромном росте иностранных долларовых активов примерно до 24 млрд… при одновременном снижении наших резервов до 14 млрд». Золотой запас Америки составлял 11 млрд из этих 14 и был под угрозой [Treaster, 2005, р. 166]

Так ко внутренней инфляции, для борьбы с которой Конналли и пришел в Белый дом, добавилась угроза внешней — резкого обесценивания доллара в случае полного истощения золотого запаса[604].

Практик. Что мы там говорили про появление альтернативной властной группировки с альтернативным ресурсом?

Теоретик. Конналли, как истинный боец[605], принял вызов и, не будучи профессиональным экономистом, занялся экономикой всерьез:

Самыми важными людьми в экономической политике Никсона, кроме него самого, конечно, были не Бернс, не Мойнихан, и не члены Совета экономических советников. Ими были Джордж Шульц и Джон Конналли [Stein, 1994, р. 145].

Проблема, которую предстояло решить Конналли[606], заключалась в очередном структурном кризисе: десятилетие кредитной экспансии создало слишком много долларов, которые теперь грозили выплеснуться на потребительские рынки. Инфляция на уровне 6 % уже обернулась поражением республиканцев на выборах; расчеты Волкера показывали, что для ликвидации дисбаланса в международных обязательствах и собственных резервах США требовалась девальвация доллара к золоту не меньше чем на 15 %. Это неизбежно повлекло бы за собой аналогичное удорожание импорта — а следовательно, еще один виток инфляции как раз перед выборами 1972 года. Однако сохранять свободную продажу золота по цене явно ниже, чем оно реально стоило в условиях увеличившейся денежной массы, означало рисковать куда большим валютным кризисом — опять же в разгар предвыборной кампании.

Пусть не вся Америка, но по меньшей мере лично Никсон и часть его администрации оказались перед серьезным выбором. Ничего не делать значило с высокой вероятностью проиграть; сделать очевидный шаг[607] — закрыть «золотое окно» — значило проиграть наверняка…

Читатель. А вы ничего не путаете? Никсон ведь отменил золотой стандарт — и все равно выиграл выборы!

Теоретик. Выиграл, потому что кроме отмены золотого стандарта сделал кое-что еще. И в этом ему помог не кто иной, как Конналли:

Прекращение конвертируемости золота выглядело бы совсем иначе, будь оно представлено как часть позитивной экономической политики, направленной на борьбу с инфляцией… Весной [1971] Никсон и Конналли согласились, что если иностранный спрос на золото заставляет их закрыть золотое окно, следует в тот же момент ввести контроль над ценами и заработной платой. Подобные меры уже обсуждались в виде комиссии по мониторингу зарплаты и цен; однако Никсон понимал, что любой промежуточный шаг сразу же вызовет критику как недостаточно радикальный. Поэтому он решил «перепрыгнуть через всех» и зайти так далеко, чтобы никто не мог жаловаться, что он не пошел дальше. Это означало полную заморозку цен и заработной платы [Stein, 1994, р. 166].

Практик. Любопытно, что «утечки» разнообразных секретов преследовали Никсона все время его пребывания у власти; но его самый главный секрет — об отмене золотого стандарта — был успешно сохранен в тайне. Почему? Возможно потому, что знали о нем кроме Никсона только три человека: Конналли, Шульц и Мак-Кракен[608], непосредственно участвовавшие в выработке решения и понимавшие последствия утечки[609]. Но можно предположить и другой вариант: даже если утечка об этом и была, ее получатели не собирались обнародовать такой секрет.

Теоретик. Как бы там ни было, принятое еще весной решение ждало своего исполнения несколько месяцев. Только когда 9 августа Великобритания попросила у Минфина предоставить очередную партию золота на сумму 3 млрд долларов[610], Конналли осознал, что тянуть дальше некуда. По его настоянию Никсон собрал секретное[611] совещание — не столько для выработки решения, сколько для информирования сотрудников, еще не знавших о «новой экономической политике». 13 августа вертолеты с участниками[612] совещания приземлились в Кэмп-Дэвиде, и в 15:00 началось заседание, завершившее эпоху золотого стандарта в истории человечества.

Никсон вынес на обсуждение три пункта: о заморозке зарплат и цен сроком на 90 дней[613], о мерах по выравниванию платежного баланса (закрытие «золотого окна» и повышение пошлин) и о сокращении налогов для стимулирования экономики. Ранее не посвященный в планы Никсона Бернс[614] пришел в ужас от перспектив отмены золотого стандарта, заявив, что «газета "Правда" напишет об этом как о конце капитализма» и что «если мы сделаем это, цена на золото удвоится»[615].

Практик. Напомним, что золото к 1980 году выросло с 35 до 850 долларов за тройскую унцию. Так что Бернс сильно недоучел эффект отказа от золотого стандарта.

Теоретик. Волкер, которого Конналли как раз для этого с собой и взял, объяснил, что у правительств других стран будут и другие заботы, кроме как скупать золото, — именно для этого и предусмотрено повышение пошлин.

Больше возражающих не было, и участники, разбившись на группы, занялись подготовкой как, собственно, новой экономической политики, так и выступления Никсона по ее поводу. Секретность по-прежнему оставалась на высоте, и когда в воскресенье, 15 августа, в телевизионном выступлении в прайм-тайм Никсон объявил об отмене золотого стандарта и заморозке цен, это стало шоком для абсолютного большинства политиков и бизнесменов[616]. Новая экономическая политика, фактически сводившаяся к возобновлению государственного регулирования, стала фактом — и мгновенно вернула Никсону поддержку большинства американцев. Первыми отреагировали спекулянты — в понедельник, 16 августа, индекс Доу-Джонса вырос на 3 %; затем подключились и остальные:

Почти все редакционные статьи были благоприятными, включая постоянных критиков Никсона вроде The New York Times… призыв Никсона к национальной гордости, отпор спекулянтам и иностранным поставщикам, налоговые льготы — все это нашло отклик в массах. Акции компаний на фондовой бирже и акции Никсона пошли вверх; все опросы показывали подавляющую поддержку его программы, его выступлений и его самого [Stein, 1994, р. 744].

Но Никсон не был бы Никсоном, если бы ограничился только одним, пусть даже и крайним средством:

Затем Никсон агрессивно стимулировал экономику… Он не стал рисковать и сделал все возможное. В оставшиеся месяцы 1971 года Никсон увеличил пособия по социальному обеспечению, увеличил налоговые льготы для бизнеса на инвестиции и снизил ставки налога для физических лиц. Он поручил своему кабинету потратить как можно больше из годового бюджета к середине 1972 года и еще раз повысил размер пособий незадолго до выборов.

Отказывавшийся делать это в 1970-м, Бернс, в свою очередь, резко снизил процентные ставки. Летом 1971 года ставка ФРС составляла 5,5 %, к февралю 1972 года Бернс снизил ее до 3,25 %, и вскоре экономика снова начала расти. Нет никаких сомнений, что именно Никсон попросил Бернса сделать это; указание имеется на магнитофонных записях Никсона, обнародованных после Уотергейта [Madrick, 2012, р. 173].

Стимулирование экономики обошлось бюджету в 46 млрд долларов (суммарный дефицит 1971 и 1972 годов), однако игра стоила свеч; выборы 1972 года стали триумфом Никсона и его Новой экономической политики:

В 1972 году Джордж Макговерн выиграл номинацию от Демократической партии… и это была полная катастрофа. Макговерн, оторванный от рабочего класса, просто не интересовался экономикой, пытаясь победить за счет педалирования морального вопроса войны во Вьетнаме. Выведя часть войск, Никсон снизил остроту этого вопроса; а вот в экономике он ввел контроль над ценами и успешно сдержал инфляцию. Американцы поверили, что Никсон сможет лучше справиться с экономикой, и массового проголосовали за него [Stoller, 2019].

Итак, Никсон блестяще повторил «сто дней» Рузвельта: отменил золотой стандарт, увеличил государственные расходы, запретил ценам расти, продемонстрировал всему миру, что именно он, президент, является настоящим хозяином американской экономики и получил за это подавляющую[617] поддержку избирателей. А вот дальше случилось нечто странное: не прошло и полутора лет, как блестящий популист, опытный интриган и выдающийся президент, обуздавший инфляцию и закончивший войну во Вьетнаме, стал обвиняемым в уголовном процессе о злоупотреблении властью.

Разумеется, мы помним, что для Рузвельта его «Новый курс» закончился второй депрессией 1938 года, потерей контроля над Сенатом, отчаянием начала 1939-го и чудесным спасением за счет мировой войны. Но все это случилось лишь через несколько лет после «Нового курса», а неприятности Никсона начались еще до его триумфальных выборов, 17 июня 1972 года, когда группа «взломщиков» была арестована в отеле «Уотергейт». Кем бы ни были предполагаемые враги Никсона, они начали действовать, не дожидаясь результатов Новой экономической политики, — для них было достаточно самого факта ее объявления.

Если бы вслед за этим произошло что-то вроде создания антирузвельтовской Лиги свободы, разгадать очередную загадку истории было бы просто; однако судьба этой незадачливой Лиги и ее участников многому научила американский истеблишмент. Мы помним, как даже незначительная утечка в прессу подробностей о встрече Дэвида Рокфеллера с Никсоном повлекла за собой серьезные репутационные потери для Chase; можно себе представить, что случилось бы с очередной Лигой, посмевшей открыто критиковать сверхпопулярного президента. Не стоит забывать и о том, что в распоряжении Никсона имелись не только возможности доставить своим врагам серьезные неприятности, но и горячее желание сделать это при каждом удобном случае:

За неполный год, который прошел между публикацией «пентагоновских бумаг» в июне 1971 года и ограблениями «сантехников» в «Уотергейте» в мае и июне 1972-го, Никсон действительно «вселил страх»[618] в своих врагов, как и планировал летом 1971-го. Враги включали не только Кэтрин Грэм, но и разведывательное сообщество (Хелмс и Гувер), и сотрудников Агентства по национальной безопасности… Ко времени взломов большая часть Вашингтона кипела ненавистью к Никсону [Davis, Graham, 2017, р. 542].

Страх вынуждал к осторожности и скрытности, поэтому, чтобы раскрыть реальную интригу, стоявшую за Уотергейтом, нам придется сложить картину из разрозненных фактов — подобно той, которую мы уже сложили в «деле Стросс-Кана». Итак, как же отреагировал крупный бизнес (находившийся, как мы помним, в перекрестном владении многочисленных «старых семей», доверивших управление своими активами наиболее успешной властной группировке «мудрецов») на Новую экономическую политику Никсона?

Прежде всего бизнес осознал, что отныне экономикой заправляет сам Никсон, а не его сотрудники:

Рокфеллер был чрезвычайно заинтересован в согласовании своих намерений с намерениями президента. Но получить прямую аудиенцию у Никсона было непросто… через три недели его [Рокфеллера, после совещания 13 сентября в Белом доме с его участием] попросили представить свои предложения в письменном виде. Мысль о том, что ему отказано в личных встречах, не устраивала Рокфеллера; 18 октября он снова потребовал личной встречи с Никсоном. Ему снова отказали [Prins, 2014].

Напомним, что к этому времени Рокфеллер был не столько главой Chase, сколько публичным лицом всей группировки «мудрецов»[619]; явное нежелание Никсона идти на контакт могло быть воспринято только одним способом: как неконтролируемость этого человека. Да, он делает правильные и полезные вещи, такие как мир во Вьетнаме, разрядка и отмена золотого стандарта. Но что если ему взбредет в голову сделать и что-то вредное, а то и смертельно опасное для международного банкинга? Взять ту же заморозку зарплат и цен — в краткосрочной перспективе она оказалась очень кстати, но вот смириться с тем фактом, что (как и при Рузвельте) цены и зарплаты отныне будет определять не «рынок»[620], а созданный и контролируемый Никсоном Совет по стоимости жизни[621], было значительно сложнее.

Ристон… был одержим идеей «свободного рынка» во всех ее формах. Он ненавидел контроль цен и зарплат так же неистово, как и фиксированные валютные курсы. Находясь в Маниле, Филиппины, 28 октября 1971 года Ристон начал публичную критику никсоновского контроля над заработной платой и ценами, которая продолжалась до тех пор, пока контроль не был отменен в 1974 году[622] [Prins, 2014].

Банкиры, а значит, и крупный бизнес были заинтересованы в собственном управлении экономикой (через экономических советников, министров финансов, сенатские комиссии и прочие атрибуты «глубинного государства»), но никак не в единоличном командовании экономикой со стороны совершенно неконтролируемого президента. Возможно, именно проявленная Никсоном самостоятельность заставила крупный бизнес создать крупнейшую в истории США лоббистскую структуру — Business Roundtable[623].

Круглый стол бизнесменов был учрежден в октябре 1972 года, объявлен в середине ноября и начал формировать административную структуру в начале 1973 года, как раз ко второму сроку Никсона. Несколькими месяцами позже в Круглый стол вошла Мартовская группа, объединявшая 40 руководителей высшего звена и их представителей в Вашингтоне, специализировавшихся на лоббировании в Конгрессе и влиянии на электорат [Domhoff, 2015, р. 605].

Читатель. То есть бизнесмены все-таки создали антиниксоновскую Лигу?

Теоретик. Ничего подобного! Круглый стол занял скорее прониксоновскую позицию, на все лады расхваливая успехи Новой экономической политики и бомбардируя Белый дом разнообразными отчетами и меморандумами по ее дальнейшему улучшению. К 1972 году сопоставить результаты работы аполитичного (казалось бы) Совета по международным отношениям и политизированной Лиги свободы мог бы и любой школьник; как и на войне, в политике прямая атака является худшим способом ведения боевых действий. Рекомендации Круглого стола стали приниматься во внимание только начиная с 1975 года, и лишь со времен рейгановской администрации его позиция стала играть значимую роль при подготовке экономических законов.

Речь шла о другом: создание столь представительной организации означало курс на подготовку «банкирами» своей собственной экономической политики, не зависящей от настроений человека, сидящего в Белом доме. При наличии рабочего контакта с текущей администрацией, уже показавшей свою способность резко менять экономический курс, создание подобной организации было бы излишним. Таким образом, Никсон еще до своей победы 1972 года воспринимался уже не как договороспособный партнер, выполняющий свою — президентскую — часть работы, а как досадная помеха, устранение которой откроет путь настоящим экономическим реформам[624].

Читатель. У вас Никсон прямо, как Кеннеди — всех-всех объединил против себя!

Теоретик. Почему у нас? И в случае с Кеннеди, и в случае с Никсоном основной загадкой Истории является именно реакция истеблишмента — практически единодушная поддержка версии убийцы-одиночки и столь же единодушная поддержка надвигающегося импичмента. Мы можем ошибаться в списке причин, по которым истеблишмент пришел к такому консенсусу, но сам консенсус, безусловно, является историческим фактом. На наш взгляд, расхождение «по земельному вопросу»[625] между крупнейшей властной группировкой Америки и гениальным интриганом, практически захватившим Власть в этой стране, — достаточное основание для возникновения масштабной спецоперации по отстранению президента от Власти.

Читатель. Так подскажите же ответ! Кто в этот раз был Даллесом?

Теоретик. А вот на этот раз не подскажем! С убийства Кеннеди прошло больше 50 лет, чего обычно бывает достаточно для «развязывания языков»; поэтому вся необходимая информация нам уже известна, и «кейс Кеннеди» представляет собой простой и очевидный учебный пример. А вот с импичмента Никсона условных 50 лет еще не прошло, многие участники тех событий не только живы, но и весьма влиятельны[626], и полной информацией сегодня не располагает никто.

Практик. И все же несколько слов сказать нужно. Дело в том, что именно на 1960-1970-е приходилось время становления новой властной группировки, «международных банкиров» («транснациональных финансистов», как их назвал Трамп) или элиты «Западного» глобального проекта (тех самых, которые проиграли в «деле Стросс-Кана»). Добиться своего у них вышло только после Никсона, в то время как в 1960-е «прибиться» к власти у них не получалось.

Связано это с тем, что, во-первых, у «финансистов» не было опыта, а во-вторых, их ресурс (эмиссия доллара) был ограничен с одной стороны золотым стандартом, а с другой — внешней политикой США, без которой доллары были не очень эффективны. В результате Кеннеди был введен в заблуждение, он решил, что поддержка новой властной группировки даст ему шансы против вашингтонского истеблишмента. Но — не вышло и выйти не могло, на тот момент эмиссионный ресурс уступал совокупному бюджетному ресурсу США.

При Никсоне финансисты воспользовались поддержкой нового поколения «мудрецов», но это было уже в самом конце 1960-х. А после 15 августа 1971 года роль эмиссии резко выросла. И тем не менее реально они стали доминирующей властной группировкой только после «рейганомики», которая перестроила всю экономику под распределение через банки эмиссионного ресурса. Впрочем, эта история уже выходит за пределы нашей книги, а ее экономическую часть можно прочитать в «Воспоминаниях о будущем» Михаила Хазина.

Теоретик. Так что простого ответа (даже в виде «художественной правды») на этот раз не будет — вместо него нам придется рассмотреть всю картину этой захватывающей политической интриги. Итак, в ночь на субботу, 17 июня 1972 года, между 00:05 и 00:15 охранник отельного комплекса[627] «Уотергейт» Фрэнк Уиллс обнаружил, что замки-защелки трех лестничных дверей на подземных уровнях В2 и В3 забиты бумагой и заклеены скотчем.

В этом не было ничего необычного — ключи от дверей имелись далеко не у каждого сотрудника отеля, и, выходя на минутку на какой-то этаж, они частенько просто затыкали защелки бумагой. Но три двери сразу? Уиллс позвонил своему начальнику, и тот посоветовал проверить двери на других уровнях.

Уиллс, как и всякий нормальный работник, ответил «будет сделано», однако вместо выполнения указаний начальства занялся более привычным делом — пересек улицу и заказал в соседнем ресторане ужин на вынос. Дождавшись заказа, Уиллс вернулся на свое рабочее место, не спеша покушал, и только после этого отправился проверять двери повторно. Проявленная неторопливость сыграла ему на руку: осмотренные ранее замки на уровне В2 снова оказались забиты бумагой и заклеены скотчем. Лезть на другие этажи уже не требовалось — в здании явно орудовал кто-то посторонний.

В 01:30 Уиллс позвонил своему боссу, который подтвердил его опасения, а в 01:47 сделал исторический звонок в Департамент полиции. Ближе всего к отелю оказался отряд офицера Шоффлера, специализировавшийся на негласном наблюдении за радикальными студентами и работавший в гражданской одежде[628]. Полицейские подъехали к «Уотергейту», встретились с Уиллсом, осмотрели заблокированные замки и принялись методично проверять этажи, начав с восьмого, где две недели назад уже произошло похожее ограбление. Примерно в 02:20 они обнаружили взломщиков на шестом этаже, в штаб-квартире Национального комитета Демократической партии США. Пятеро человек «мафиозной наружности» не оказали сопротивления и были арестованы вместе с целым чемоданом шпионского оборудования.

У двоих арестованных были найдены ключи от номеров в том же «Уотергейте», 214 и 314. Потратив первую половину дня на получение ордера на обыск, сотрудники полиции вернулись в отель около 14:30 и обнаружили в этих номерах дополнительные улики — подслушивающие устройства, 2300 долларов новенькими стодолларовыми купюрами с идущими подряд номерами и две разные записные книжки с одним и тем же телефоном — в одной он был помечен как «Н. Н. — W. Н.», в другой — «Howard Hunt (W-House)». Среди вещей одного из взломщиков обнаружился и чек, выписанный неким Е. Howard Hunt — что и позволило сразу же установить личность этого «Н. Н.». Им оказался знакомый нам еще по отказу участвовать в убийстве Кеннеди Говард Хант, агент ЦРУ в 1949–1970 годах, друг и литературный негр Аллена Даллеса, автор более 8о шпионских романов.

Читатель. А как так получилось, что на всю Америку другого шпиона не нашлось?

Теоретик. Об этом чуть позже, а пока продолжим следить за первыми днями Уотергейта. Параллельно полицейскому расследованию к делу подключились журналисты:

В 5:00 в день арестов Калифано[629] позвонили и сообщили о взломе офиса его клиента, Национального комитета Демпартии. По словам редактора Newsweek Эвана Томаса, Калифано сказали, что «грабители были пойманы за копированием документов и установкой жучков в телефоны»… Калифано повесил трубку и позвонил другому клиенту своей фирмы, The Washington Post. Калифано объяснил управляющему редактору, что «взлом в "Уотергейте" будет хорошей историей», запустив кампанию, которая сделала Вудворда и Бернштейна знаменитостями [Waldron, 2009].

В 09:00 один из редакторов The Washington Post Барри Сассман позвонил своему молодому сотруднику Роберту Вудворду и сообщил, что в «Уотергейте» арестованы пять очень странных взломщиков. Вудворд помчался в суд, где взломщикам должны были назначить меру пресечения, и услышал, как один из арестованных сообщает судье, что он — «консультант по безопасности» и работает на правительство, а также является сотрудником ЦРУ в отставке[630].

Сведения Вудворда были добавлены к собранной другими журналистами Post информации и вошли в воскресную (18 июня) публикацию за авторством Альфреда Льюиса[631] — «Пятеро пытались установить жучки в офисе Демпартии»; в ней раскрывались подложные и настоящие имена всех взломщиков (включая бывшего агента ЦРУ Джеймса Маккорда) и отмечалось, что еще один взломщик, Фрэнк Стерджис, под фамилией Фиорини руководил в 1962 году взводом наемников, готовившихся к очередным подрывным операциям на Кубе. Четверо из пяти взломщиков оказались кубинскими эмигрантами, связанными с антикастровскими операциями, а пятым — недавно уволившийся из ЦРУ Джеймс Маккорд.

Читатель. Получается, что это была операция ЦРУ?!

Теоретик. Эта мысль пришла в голову не только вам. Директор ЦРУ Хелмс, узнав рано утром 17 июня об аресте своего бывшего сотрудника, тут же, не вставая с кровати, позвонил исполняющему обязанности директора ФБР Патрику Грею и подробно рассказал об абсолютной непричастности ЦРУ к этому делу. Виновных Хелмс посоветовал искать в Белом доме — дескать, Эрлихман должен знать, зачем Маккорда и Ханта[632] нанимали в Комитет по переизбранию президента.

Не прошло и нескольких дней, как та же идея пришла в голову и самому президенту. На знаменитом[633] совещании 23 июня 1972 года Холдеман предложил убедить Хелмса представить Уотергейт как операцию ЦРУ, и под этим предлогом попридержать усилия ФБР. Никсон одобрил эту идею и подробно проинструктировал Холдемана, как провести такую встречу:

«Когда встретитесь с ними [руководством ЦРУ], скажите: "Посмотрите, проблема в том, что это раскроет все, целый залив Свиней[634], президент просто чувствует это", — не вдаваясь в подробности. Не врите им особо, а просто скажите, что случилось что-то вроде комедии ошибок, какой-то бред, не раскрывая, что именно: "Президент считает, что это угрожает снова открыть весь залив Свиней. И раз уж ваши люди замешаны в деле, на всякий случай вы должны позвонить в ФБР и сказать, что во имя национальных интересов они не должны копать дальше", — точка!» [Bastone, Green, Glauber, 2011].

Как видите, версия об Уотергейте как спецоперации ЦРУ пришла в голову довольно многим; тем интереснее тот разворот, который случился в журналистском расследовании буквально на следующий день. Поздним воскресным вечером Вудворду[635] позвонил полицейский репортер Post Юджин Бачински и рассказал о найденных у взломщиков записных книжках с именем «Говард Хант», связанным с Белым домом. Едва начался рабочий день, Вудворд немедленно позвонил в Белый дом по единому номеру 464-1414[636] и попросил к телефону Говарда Ханта. «Это где-то у Колсона, — ответила операционистка, — запишите номер его офиса». В офисе у Колсона Ханта тоже не оказалось, и секретарша дала Вудворду еще один телефон — вашингтонской компании Robert Mullen and Company, на которую Хант тоже работал. Третий звонок оказался успешным, Говард поднял трубку и услышал: «С вами говорит журналист Вудворд. Скажите, почему ваше имя упоминается в записных книжках взломщиков "Уотергейта"?» — «О боже мой!» — вскричал Хант и повесил трубку.

Дальнейшие действия Вудворда описаны в их совместной с Бернштейном книге следующим образом:

Вудворд позвонили Кену Клоусону, никсоновскому замдиректора по связям с общественностью, до января 1971-го работавшего репортером в Post. Он рассказал Клоусону про записные книжки и спросил, чем занимался Хант в Белом доме… Через час Клоусон перезвонил и сообщил, что Хант работал консультантом по рассекречиванию документов Пентагона и по борьбе с наркотиками и последний раз получал зарплату в марте 1972-го. С тех пор он на Белый дом не работал. «Я внимательно изучил этот вопрос, — сказал Клоусон, — и убедился, что ни мистер Колсон, ни кто-либо еще в Белом доме не знал об этом прискорбном инциденте в Национальном комитете Демпартии»…

Вудворд позвонил Роберту Беннетту, президенту Mullen and Company, и спросил насчет Ханта. Беннетт… сказал: «Думаю, не секрет, что Говард Хант работал на ЦРУ». Для Вудворда это было новостью; он позвонил в ЦРУ, и ему подтвердили, что Хант работал на агентство с 1949 по 1970 год.

Вудворд не знал, что и думать. Он еще раз позвонил своему другу в правительстве и попросил совета. Голос друга звучал нервно; не для печати он сообщил Вудворду, что ФБР считает Ханта главным подозреваемым по многим причинам, не только из-за записных книжек, но публиковать эти сведения нельзя. Вместе с тем друг заверил Вудворда, что не будет ошибкой опубликовать историю о записных книжках…

Заметка получила название «Консультант Белого дома связан с подозреваемыми в установке жучков» [Woodward, Bernstein, 2014, ch. 2].

Как видите, после беседы с «другом в правительстве» Вудворд уже знал, что ему думать: двадцатилетняя работа Ханта на ЦРУ была проигнорирована, а вот сотрудничество с Белым домом в качестве консультанта — вынесено в заголовок статьи.

Практик. Мы уже не первый раз замечаем, что случайных борцов за справедливость вокруг Власти не бывает — если кто-то что-то пишет, то это согласовано и утверждено какими-то людьми Власти.

Теоретик. Наверное, к этому моменту вы уже поняли, кем был этот «друг в правительстве»: конечно же, знаменитой Глубокой Глоткой, анонимным[637] источником Вудворда и Бернштейна, фактически направлявшим все их «журналистское» расследование. С момента, когда Глубокая Глотка взял ход событий в свои руки, работа лично Вудворда и всего журналистского коллектива Post сосредоточилась на единственной цели: доказать причастность окружения Никсона и его лично к уголовному преступлению, достаточному для объявления импичмента.

Разумеется, такая целенаправленная кампания не могла быть инициативой человека уровня Вудворда или даже его начальника Сассмана:

Уотергейтское расследование было в прямом смысле операцией Брэдли[638]… Брэдли и репортеры уже с того момента, как Глубокая Глотка через два дня после взлома подтвердил Бобу Вудворду важнейший факт, что Говард Хант был связан с Белым домом, знали, что след приведет их к президенту [Sussman, 2010].

Сделать из краткого совета Глубокой Глотки «можно публиковать историю о записных книжках» вывод о причастности к делу самого Никсона можно было лишь в одном случае: если у Брэдли уже была какая-то информация о его «грязных делишках». Но даже с такими сведениями фактическое объявление войны действующему президенту США[639] требовало чего-то большего, чем поддержка единственного информатора, даже если его кличка — Глубокая Глотка.

Джон Митчелл[640] сказал Бернштейну, что Кэти Грэм «обнаружит свои титьки в прессе для отжима жира», если Бернштейн напишет статью о связях Митчелла [с Уотергейтом]… [Кэтрин Грэм] продолжала [публикации] в течение целого года, до весны 1973-го, когда Сенат сформировал комитет Эрвина по расследованию Уотергейта… и еще год с меньшим риском, пока Судебный комитет Палаты представителей не принял три пункта об импичменте… Она продолжала их, зная, что вся кампания в значительной степени зависит от человека с кодовым именем Глубокая Глотка, публикуя информацию которого, газета шла на серьезный риск — и никогда, как бы это ни было неправдоподобно, не интересуясь его настоящим именем [Sussman, 2010].

На наш взгляд, не интересоваться именем человека, «в значительной степени» определяющего такую масштабную кампанию, можно только тогда, когда он вообще ничего в кампании не определяет, а просто служит собирательным образом для целой армии информаторов. Но посмотрим, как развивались события дальше — вдруг и в самом деле Глубокая Глотка был настолько важной персоной, как это следует из официальной истории Уотергейта?

Начнем с того, что Брэдли и Грэм были не единственными персонами, уверенными, что «след приведет к президенту». Упоминавшийся нами Джеймс Калифано уже вечером в воскресенье, 18 июня, решил подать от лица своего клиента, Национального комитета Демпартии, гражданский иск на i млн долларов против никсоновского Комитета по переизбранию президента — за незаконное вторжение и порчу имущества. На следующий день на пресс-конференции Калифано и руководитель Демпартии О’Брайен официально объявили об иске — хотя на этот момент никаких доказательств причастности к делу CRP даже не просматривалось.

Впоследствии выяснилось, что уверенность Калифано могла основываться на информации, полученной по независимым каналам. Один из участников взлома, Альфред Болдуин[641], сразу же после ареста сообщников обратился за помощью к своему другу-адвокату Роберту Мирто. Мирто подключил к делу другого адвоката, Джона Кассиденто, в воскресенье они встретились с Болдуином, и тот наверняка рассказал некоторые подробности (например, «работал я тут на Никсона, и вышла небольшая неприятность», как всегда говорится в таких случаях). Кассиденто поначалу посоветовал Болдуину молчать, а уже через несколько дней согласовал со следствием судебный иммунитет в обмен на показания против остальных участников. В конце июля Кассиденто позвонил партнеру Калифано Эварду Уильямсу[642] и сообщил, что ведет клиента, которому «есть что сказать про "Уотергейт"».

Очевидно, с тем же успехом Кассиденто мог позвонить Уильямсу и сразу после разговора с Болдуином; однако и в этом случае Калифано узнал бы какие-то подробности лишь вечером в воскресенье, а между тем еще в субботу утром, звоня в The Washington Post, он явно планировал далеко идущую кампанию. Поэтому мы не считаем Болдуина, равно как и Глубокую Глотку, единственным информатором, сыгравшим решающую роль в Уотергейте; успех операции по отстранению Никсона определили согласованные действия многих людей, как и в случае с Кеннеди, часто даже незнакомых друг с другом. История Болдуина интересна другим — ни Вудворд с Бернштейном, ни Глубокая Глотка ничего о ней не знали до пресс-конференции Калифано и О’Брайена 6 сентября 1972 года:

Ссылаясь только на неустановленного «информатора» (Болдуина), демократы впервые обнародовали подробности о взломе 16–17 июня, предполагаемой прослушке Оливера и О'Брайена в мае, доставке записей разговоров в CRP и безуспешных попытках прослушать штаб Макговерна [Hougan, 1984, р. 241].

При подобной информированности нет ничего удивительного в том, что журналистское расследование развивалось куда хуже расследования официального[643]. Новый след в деле появился лишь 31 июля, когда репортеры The New York Times[644] раскопали кое-какую информацию:

31 июля Times сообщила, что окружной прокурор Майами Ричард Герштейн обнаружил подозрительные 89 000 долларов, которые пришли через чеки на банковский счет Бернарда Баркера, одного из взломщиков «Уотергейта». Редактор Post Сассман… разрешил Бернштейну поехать в Майами за подробностями; Бернштейн прибыл в офис окружного прокурора и отказался уходить, пока ему не позволили изучить чеки. Среди них Бернштейн нашел чек на имя Кеннета Дальберга[645], который был сборщиком средств в избирательный фонд республиканцев. Вудворд позвонил Дальбергу, и тот сказал, что доставил чек Морису Стансу, финансовому директору избирательной кампании Никсона [Garment, 2000, р. 118].

Результатом стала статья «Подозреваемые в установке жучков получали деньги из предвыборного фонда», вышедшая в Post 1 августа 1972 года. Однако это был последний успех Вудворда и Бернштейна в их журналистском расследовании; все дальнейшие попытки выяснить, как чек Дальберга попал к Баркеру, успехом не увенчались — Стэне отказался от комментариев, а других свидетелей обнаружить не удалось. К началу сентября интерес публики к Уотергейту сошел на нет, надежды демократов очернить Никсона в глазах избирателей полностью провалились[646], а официальное расследование завершилось признанием столь долго раскручиваемого скандала обычным ограблением:

15 сентября Министерство юстиции огласило обвинительные заключения. Маккорду и его команде, а также Лидди и Ханту были предъявлены обвинения; Магрудеру — нет… Министерство юстиции заявило: «У нас нет абсолютно никаких доказательств того, что кому-либо еще следует предъявить обвинение»… Сенатор Доул отметил, что обвинительные заключения доказывают отсутствие каких-либо оснований для «диких и клеветнических заявлений, которые делал Макговерн» [Ambrose, 2014].

Сегодня, когда мы уже знаем, чем все закончилось, невозможно поверить, что еще 15 сентября 1972 года вся Америка, включая самого Никсона, была уверена, что Уотергейт окончательно списан в архив. Но факт остается фактом: никаких вещественных доказательств связи взломщиков с их какими-либо непосредственными руководителями так и не было найдено, и для запуска настоящего Уотергейта потребовалось куда больше, чем журналистское расследование The Washington Post. И, как показали дальнейшие события, такие средства у противников Никсона были.

Суд над взломщиками «Уотергейта» начался 8 января 1973 года. 15 января почти все признали свою вину. 30 января судья Сирика вынес неожиданно суровый приговор, признав Маккорда виновным по восьми преступным эпизодам, а Ханта — по шести; каждый такой эпизод «тянул» на 5–8 лет тюрьмы. 7 февраля Сенат США проголосовал за создание Специального комитета по президентской кампании под председательством Сэма Эрвина — под «президентской кампанией» подразумевался все тот же взлом в «Уотергейте». 19 марта, осознав перспективу получить 50 лет тюрьмы, Джеймс Маккорд написал Сирике письмо о желании встретиться и сообщить кое-что важное. 23 марта Сирика огласил предварительный приговор — который мог быть пересмотрен, если обвиняемые пойдут на сотрудничество со следствием. Приговор «расколовшемуся» Маккорду был отложен, четверо кубинцев получили по 40 лет, Хант — 35; в отношении так и не признавшего свою вину Лидди был вынесен окончательный приговор в 20 лет, в том числе не меньше 6 лет и 8 месяцев без права на досрочное освобождение[647]. Уже через час после вынесения приговора Маккорд встретился с Сэмом Дэшем, главным юристом комитета Эрвина, и выразил желание рассказать все, что знает об ограблении. На следующий день он дал официальные показания на Джеба Магрудера[648] и Джона Дина[649].

В понедельник, 26 марта, газета The Los Angeles Times[650] сообщила, что Маккорд назвал имена Дина и Магрудера. Оба поняли, что тот, кто первым начнет сотрудничать, получит наибольшее снисхождение при вынесении приговора… В начале апреля адвокат Дина обратился к следователям по делу, чтобы от имени своего подзащитного обсудить условия признания вины… 14 апреля Магрудер и его адвокаты также встретились со следователями… Как написал позже историк Теодор Уайт, в апреле 1973 года «Никсон прошел точку невозврата» [Garza, 1985, р. 377].

Так буквально в течение нескольких недель «третьеразрядное ограбление» превратилось в масштабный заговор с участием практически всех приближенных Ричарда Никсона. Джон Дин и Джеб Магрудер не остановились на полпути и дали показания на самого президента; хотя после этого судебный процесс тянулся больше года[651], на деле все было кончено: запаса свидетельских показаний оказалось достаточно, чтобы с головой утопить Никсона в грязи.

Как видите, даже довольно поверхностно[652] рассказанная история Уотергейта содержит в себе явную загадку: откуда Грэм, Брэдли и Калифано с самого начала знали, что ниточки этого дела приведут их к Никсону? Ведь все усилия целого отряда журналистов (включая и репортеров из других газет) под предводительством Глубокой Глотки так и не обнаружили хоть сколько-нибудь серьезных свидетельств заговора — а значит, узнать о нем можно было только от кого-то из непосредственных участников. В беллетризированных воспоминаниях Вудворда и Бернштейна этот момент деликатно опущен; на самом деле Глубокая Глотка уже в первом телефонном разговоре должен был сказать: «Вы точно доберетесь до Никсона, вперед!» И сказать это он должен был не Вудворду, а самому Брэдли или даже Кэтрин Грэм.

Читатель. Вообще-то был человек, который прямо так и сказал! Этот ваш Калифано, он ведь буквально сразу после взлома позвонил в The Washington Post, и раз уж его там послушали, то наверное знали, с кем имеют дело.

Теоретик. Вот именно! Чтобы начать «охоту на Никсона», Брэдли и Грэм требовались вовсе не намеки Глубокой Глотки; им нужна была точная и достоверная информация о реальных раскладах внутри никсоновской администрации, полученная от заслуживающих доверия людей. И теперь самое время посмотреть, откуда такая информация могла к ним поступить; иными словами, поближе познакомиться с никсоновскими подручными и с теми способами, которыми они попадали в его окружение.

Начнем с показательной цитаты, говорящей о личных особенностях Никсона в его повседневной президентской жизни:

Никсону… казалось, не слишком нравилось быть президентом. Напротив, он постоянно был зол до такой степени, что те, кто об этом писал, вынуждены были лезть в словарь, чтобы найти еще один синоним для слова «гнев»…

[На полях News Summaries, которые помощники ежедневно клали ему на стол] было место, где он мог выразить свои настоящие чувства. Первое, что бросается в глаза в этих комментариях, — подбор слов; его глаголы почти всегда связаны с насилием. «Найдите кого-нибудь врезать ему», — писал Никсон об одном репортере; «увольте его», «зарежьте его», «сбейте его с ног», «сразитесь с ним», «выбросьте его на помойку» — о многих других….

В августе 1971 года Джон Дин направил персоналу служебную записку с предложением подумать, «как мы можем максимизировать наши возможности в отношении людей, которые активно выступают против нашей администрации»… Из этого менталитета и вырос Список врагов[653] [Ambrose, 2014].

Чтобы сделать карьеру при дворе таких руководителей[654], не требуется какой-то особой эффективности в долгосрочных проектах; достаточно один раз показать себя в решительных действиях по отношению к какому-нибудь врагу. А теперь посмотрим, каким образом попадали в число доверенных людей Никсона некоторые из уже упоминавшихся персонажей.

24 апреля 1970 года Хант предпринял очередную попытку уйти из ЦРУ. В возрасте 51 года [он] сразу же устроился в Mullen and Company, компанию по связям с общественностью, которая долгое время помогала ЦРУ…

Питер Дейл Скотт резюмировал статус Ханта в ЦРУ после отставки в апреле 1970 года, сказав: «Сегодня у нас есть… документ ЦРУ, показывающий, что в 1970-м он вовсе не ушел в отставку, а получил тайное задание под прикрытием работы в Mullen and Company» [Waldron, 2013].

Читатель. Тоже мне новость; всем известно, что бывших разведчиков не бывает!

Теоретик. Разумеется, поэтому скажем пару слов о другом бывшем разведчике, Джеймсе Маккорде. Он вышел в отставку с поста директора безопасности ЦРУ[655] в августе 1970 года, основал собственную охранную фирму, а в сентябре 1971-го устроился на работу в Белый дом. Каким образом? Через хорошего знакомого:

В сентябре 1971 года Джеку Колфилду[656] было поручено найти кого-нибудь для обеспечения технической безопасности Комитета по переизбранию президента… Он обратился за советом к Альфреду Вонгу, начальнику секретной службы отдела технических служб Белого дома. Колфилд задал для Вонга критерии для кандидата: он должен быть агентом секретной службы[657] в отставке, жителем Вашингтона и хорошим специалистом, продемонстрировавшим в прошлом лояльность Никсону. Согласно словам Колфилда в интервью автору, Вонг сообщил ему, что… не смог найти никого, кто соответствовал бы этим критериям (что кажется странным, ведь в Вашингтоне в это время жили сотни отставных агентов), и порекомендовал своего старого друга Маккорда, умолчав, что тот никогда не работал на секретную службу [Hougan, 1984, р. 57].

В результате Колфилду пришлось нанимать именно Маккорда, и с 1 октября 1971 года тот начал работу в Комитете по переизбранию президента. Маккорд чувствовал себя настолько уверенно[658], что даже не скрывал своего шпионского прошлого:

В офисе Маккорда в CRP висела фотография, подписанная директором ЦРУ Ричардом Хелмсом: «Джиму с глубокой признательностью» (подчеркнуто в оригинале) [Hougan, 1984, р. 22].

А вот путь Ханта в Белый дом был более извилист; как пишет один из самых плодовитых исследователей тайных операций ЦРУ Ламар Уолдрон, первоначальной идеей ЦРУ было сделать Ханта директором Mullen and Company и уже с этой должности вовлечь в работу на Белый дом. Для этого ЦРУ всемерно помогало Ханту:

Например, когда Хант запросил у ЦРУ «человека, имеющего навыки в области замков и тайного проникновения… для работы с организацией Говарда Хьюза в Неваде», ЦРУ незамедлительно нашло ему своего бывшего сотрудника [Waldron, 2013].

Однако в ноябре владелец фирмы Роберт Маллен решил отойти от дел и продал компанию уже упоминавшемуся нами Роберту Беннетту. Сценарий вхождения в Белый дом[659] пришлось поменять: Хант подключил своего знакомого по университету (они вместе руководили клубом выпускников) Колсона. По счастливому совпадению, купивший Mullen and Company Беннетт также оказался знакомым Колсона, и притом очень полезным:

Одной из причин, по которой Чак Колсон сделал карьеру в команде Белого дома… была его способность добывать информацию… В декабре 1970 года Колсон предоставил особенно лакомый кусочек: он сообщил, что Говард Хьюз[660] исключил Ларри О’Брайена из своей платежной ведомости (как своего пиарщика в Вашингтоне) и заменил его Бобом Беннеттом, который работает в Министерстве транспорта… Колсон закончил свою записку так: «Беннетт наш хороший друг и вызвался делать с людьми Хьюза все, что мы захотим» [Ambrose, 2014].

Как вспоминал сам Колсон: «С начала 1971 года Хант и Беннетт начали периодически навещать меня и предлагать свои услуги на добровольной основе…»; ну а поскольку услуги предлагали не совсем чужие люди, он отнесся к этим предложениям с пониманием. Не прошло и полугода, как потребность в услугах Беннетта и Ханта действительно появилась.

13 июня 1971 года The New York Times[661] начала публикацию так называемых пентагоновских бумаг — секретных документов, скопированных в начале года работавшим на Пентагон[662] Даниэлем Эллсбергом. Документы раскрывали реальные решения администраций трех президентов — Кеннеди, Джонсона и Никсона — по вьетнамской войне; как и любые секретные решения в условиях недостатка информации, они были по большей части аморальными, противозаконными и неэффективными. И хотя под главный удар попадали предшественники Никсона, сам он буквально озверел от негодования; как так, секретные документы такой важности утекают буквально у нас из-под носа, а мы ничего не можем сделать?!

Требовалось немедленно установить личность похитителя бумаг, а также выяснить, какие именно документы оказались в его распоряжении. На этот раз Никсон даже не думал обращаться за помощью к ЦРУ или к ФБР; на совещании 17 июня 1971 года он принял куда более жесткое решение:

«Вы помните план Хьюстона? Реализуйте его! — приказал президент Никсон Холдеману и Эрлихману в присутствии Киссинджера. — Я имею в виду, что я хочу, чтобы вы украли эти документы. К черту все, пойдите и раздобудьте эти папки. Взорвите сейф[663] и заберите их!» [Weiner, 2016, р. 272].

К счастью, Эллсберг признался в краже документов[664] раньше, чем приближенные Никсона успели «взорвать сейф». Авторитет Хьюстона (ошибшегося с предполагаемым виновником) в глазах Никсона несколько снизился, а масштаб стоящей перед подручными задачи, наоборот, вырос. Президент задумал уничтожить Эллсберга в прессе[665], повторив принесшее ему успех «дело Хисса» — для чего требовалось раздобыть (разумеется, незаконными способами) необходимый компромат и сделать из него шпионскую историю. Для этого Никсону нужен был «второй я», человек, способный работать 18 часов в сутки над единственной задачей. Никого из проверенных приближенных нельзя было отрывать от текущих дел, поэтому президент потребовал найти подходящего человека. 1 июля 1971 года Колсон сообщил, что такой человек имеется:

Колсон. Он тверд, как гвоздь. Он блестящий писатель, автор сорока книг…

Никсон. Как его зовут?

Колсон. Его зовут Говард Хант. Он сейчас здесь, в Вашингтоне. Он только что уволился из ЦРУ, ему пятьдесят лет. Из породы тигров. Не знаю точно, но если захотите…

Никсон. Сколько ему лет?

Колсон. Пятьдесят.

Никсон. Это нормально. Он сможет это сделать. Он мог сохранить энергию.

Колсон. Идеологически он уже убежден, что это [утечка пентагоновских бумаг] часть большого заговора [Kutler, 1998, р. 81].

В тот же день Колсон позвонил Ханту, чтобы сообщить, что для него есть работа, и уже 7 июля 1971 года тот был зачислен в штат Белого дома в качестве «консультанта». Правда, убедить президента, что Хант — «второй Никсон», который разоблачит «второго Хисса», не удалось; на эту роль рассматривались еще несколько кандидатов[666], но столь же безуспешно. В итоге «вторым Никсоном» стал целый коллектив: 24 июля 1971 года при Белом доме было сформировано Специальное следственное подразделение под формальным руководством бывшего сотрудника ФБР Эгила Крога, в которое кроме Ханта вошли коллега Крога Гордон Лидди и человек Киссинджера Дэвид Янг[667].

Заняв небольшую комнату в офисном здании администрации, Хант немедленно приступил к выполнению своего основного задания. В 1974 году сотрудник ЦРУ Рэтлифф сообщил комитету Конгресса, что регулярно передавал в ЦРУ запечатанные конверты от Говарда Ханта.

Автору «Секретного плана» он раскрыл дополнительные подробности:

В телефонном разговоре… Рэтлифф сказал, что работал связным ЦРУ с Советом национальной безопасности. Пакеты Ханта регулярно передавались в ЦРУ практически до самого Уотергейта в июне 1972 года. Рэтлифф, начавший работать в Белом доме в 1972-м, не знал точно, но предполагал, что эти передачи начались сразу же после того, как на Белый дом начал работать Хант. На вопрос о содержимом пакетов Рэтлифф ответил, что там были «сплетни» о разных людях [Hougan, 1984, р. 50].

История внедрения Ханта в никсоновскую администрацию известна во всех подробностях лишь потому, что он оказался в фокусе внимания десятков, если не сотен людей, расследовавших Уотергейтский скандал. Можно только догадываться, сколько аналогичных внедрений остались незамеченными; но на вопрос — а кто мог знать об Уотергейте «из первых рук»? — у нас уже есть один ответ.

Читатель. Один? А что, будет и другой?

Теоретик. Конечно. Или вы полагаете, что кроме ЦРУ никто не интересовался, что там поделывает президент? Вспомните «пентагоновские бумаги», скопированные Эллсбергом (работавшим на Пентагон). Не прошло и полугода, как в Белом доме разразился еще один, куда менее шумный для публики, но куда более неприятный лично для Никсона шпионский скандал.

14 декабря 1971 года The Washington Post опубликовала очередную разоблачительную заметку о «разжигателе войны» Никсоне — «Американские и советские военные корабли в Бенгальском заливе». Автором заметки был известный журналист Джек Андерсон, и второй ее абзац, содержавший перечисление военных кораблей США, привлек внимание адмирала Веландера. В числе кораблей упоминался Tartar Sam, который мог появиться в заметке только одним способом:

Адмирал Веландер, который был связным Объединенного комитета начальников штабов с Киссинджером, несколькими днями ранее продиктовал служебную записку, в которой перечислялись корабли в оперативной группе. После названий эсминцев он добавил «с зенитными ракетами Тартар» [with Tartar SAM, surface-to-air missile] — поскольку понимал, что Киссинджер может не знать, какое вооружение несут эсминцы. Превращение ракет в эсминец означало, что кто-то неверно истолковал Tartar SAM как название еще одного корабля; поскольку ни в каком другом документе ракеты не упоминались, стало ясно, что Андерсон воспользовался утечкой записки Веландера [Kissinger, 1979, р. 939].

В отличие от многих других документов, записка Веландера имела очень ограниченный круг читателей: Веландер надиктовал ее своему секретарю Чарльзу Рэдфорду, тот напечатал две копии и отнес их в соседнее здание Киссинджеру и Хейгу. В этих условиях не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы определить подозреваемого. Веландер зашел к Хейгу, рассказал о своих подозрениях и получил совет обратиться к Дэвиду Янгу, как раз и занимающемуся утечками. Янг, недолго думая, предложил Рэдфорду пройти проверку на полиграфе[668], на что тот неожиданно согласился[669].

Результаты проверки, которая состоялась 16 декабря, оказались еще более неожиданными. Рэдфорд спокойно ответил на вопросы о передаче секретных данных Андерсону, но неожиданно напрягся при формальном вопросе: «Предоставляли ли вы когда-нибудь секретные документы посторонним?» Заметив, что полиграф зафиксировал его реакцию, Рэдфорд пришел в еще большее смятение и отказался отвечать на дальнейшие вопросы без разговора со своим начальником, то есть Веландером. Веландеру Рэдфорд задал довольно странный вопрос: «Они спрашивают меня про нашу работу на Пентагон, что мне делать?» Все еще полагавший, что речь идет о сливе информации Андерсону, Веландер машинально ответил: «Чак, просто скажи правду».

Правда, которую Рэдфорд обстоятельно рассказал в этот и последующие дни, заключалась в том, что он уже больше года передавал в Пентагон — сначала через своего предыдущего начальника, адмирала Робинсона, а затем и через нынешнего, адмирала Веландера, — все секретные документы, до которых только мог дотянуться:

Рэдфорд сказал, что он был тщательно обучен и проинструктирован своим непосредственным начальством… брать все, что попадается в руки. Всего около тысячи сверхсекретных документов были украдены и переданы в офис Мурера[670] [Waldron, 2013].

Именно эту «работу на Пентагон» Рэдфорд и имел в виду, спрашивая совета у Веландера, так что можно себе представить, как он удивился, услышав ответ своего начальника. На прямой вопрос — а какова была цель этого шпионажа? — Рэдфорд ответил столь же прямо, как и на все прочие:

Знание — сила, чем больше они [начальники] знали обо всяких мелочах, тем лучше они могли маневрировать для реализации собственных целей… [каких?] — Ну, сбить Никсона. Или хотя бы избавиться от Киссинджера, ведь Киссинджер был настоящей отмычкой для всех этих вещей [Colodny, 2016].

Киссинджер, и без того не отличавшийся уравновешенным характером, пришел по этому поводу в совершеннейшую ярость и закатил Холдеману форменную истерику, требуя немедленно уволить Мурера. Однако любой человек, хоть немножко знавший Никсона — да вот хотя бы мы с вами, уважаемый Читатель! — мог сообразить, что эта истерика ни к чему не приведет. Нужно объяснять, почему?

Читатель. Наверное, нет — вы так часто повторяли, что политикой Никсона было «разделяй и властвуй», что даже я наконец запомнил. Никсону вражда Киссинджера и Мурера была только на руку…

Теоретик. Ну и замечательно, значит, вас нисколько не удивит, что скандал с Рэдфордом был попросту спущен на тормозах. Даже тот факт, что «водопроводчики» получили задание раскопать гомосексуальную связь Рэдфорда с Андерсоном, в которой Никсон был абсолютно уверен, вряд ли скажет нам что-то новое; манера не предотвращать утечки, а создавать себе врагов и грозно с ними расправляться распространена среди людей Власти достаточно широко.

Как видите, по части защиты информации окружение Никсона представляло собой протекающее во все стороны решето. Вы обратили внимание, что признание Рэдфорда в работе на Пентагон было автоматически сочтено и признанием в утечке сведений к Андерсону? А между тем как раз ее Рэдфорд категорически отрицал и согласился пройти полиграф именно с целью очистить себя от подозрений! Настоящий безопасник озаботился бы прослеживанием альтернативных вариантов этой утечки, но Никсон со своими (а своими ли?) «водопроводчиками» предпочел остановиться на самой безобидной версии.

Читатель. Погодите, но если пресловутую записку Андерсону слил не Рэдфорд…. то кто? Сам Киссинджер?!

Теоретик. Вот именно, кто? Исключив Веландера и Рэдфорда, мы остаемся с двумя кандидатами: Киссинджером и Хейгом[671]. Про Киссинджера мы уже кое-что знаем[672], а значит, теперь самое время поближе познакомиться с генералом Александром Хейгом, сначала заместителем советника по национальной безопасности, а затем — главой аппарата Белого дома в администрации Никсона.

Александр Хейг уже с юношеских лет выбрал для себя военную карьеру. Не обладая даже средними интеллектуальными способностями [673], он тем не менее упорно учился, со второй попытки поступил в Военную академию в Вест-Пойнте, окончил ее в 1947 году, познакомился с дочерью одного из штабных офицеров Макартура, женился на ней и тем обеспечил себе дальнейшую карьеру. После корейской войны Хейг получил назначение в Пентагон, а в 1964-м был замечен[674] тогдашним министром обороны Макнамарой и в течение двух лет работал его помощником. После этого он успел повоевать во Вьетнаме[675], затем перевелся в Вест-Пойнт на преподавательскую деятельность и уже оттуда был рекрутирован в помощники Киссинджеру:

Когда Киссинджер искал военного помощника[676], Джозеф Калифано и Роберт Макнамара порекомендовали ему Хейга, которого знали по его работе штабным офицером в Пентагоне [Kissinger, 1979, р. 449].

Детали штабной работы Хейга говорят о том, что Калифано и Макнамара не просто так рекомендовали его Киссинджеру:

Безупречно ухоженный и эффектно скроенный, что в военной форме, что в гражданском костюме, Хейг служил «чистильщиком» как для президентов-демократов, так и для президентов-республиканцев. Когда президент Джон Кеннеди хотел вторгнуться на Кубу в заливе Свиней[677], автором плана был Хейг. Когда Линдону Джонсону и Джозефу Калифано требовалось что-то сделать, ответственным человеком был Хейг. Когда Никсон и Киссинджер хотели, чтобы кто-то прослушивал телефонные разговоры, они звонили Хейгу [Stone, 2014].

Читатель. А Калифано и Макнамара были как-то связаны или рекомендовали Хейга независимо друг от друга?

Теоретик. Отличный вопрос! Мы уже знаем, что Макнамара был лучшим из «чудо-парней» Ловетта и входил во второе поколение «мудрецов»; если окажется, что Калифано[678] сам был ставленником или протеже Макнамары, это заметно упростит понимание всей интриги. Итак, что мы знаем про Калифано? Начнем с его собственного признания:

Слежка Пентагона за Никсоном перекликается со шпионажем наставника Хейга Джозефа Калифано и их начальника, министра армии Сайруса Вэнса[679], за президентом Кеннеди… Калифано писал[680] о себе и Вэнсе в 1963 году, что «сидя в военной комнате в Пентагоне со сложной системой коммуникационных возможностей…» они могли знать «все, что делают Белый дом и Министерство юстиции». «Сидя там, Вэнс и я могли слушать любые разговоры президента или генерального прокурора» [Waldron, 2013].

Коль скоро Калифано доверили подслушивать самого Кеннеди, можно понять, что он уже в 1963 году пользовался доверием по меньшей мере у своего непосредственного начальника, Сайруса Вэнса. Вот как сам Калифано описывает свое знакомство с Вэнсом:

По совету однокурсника[681] Джона Мак-Гилликадди (который в последующие годы стал председателем Manufactures Hanover Corporation) я написал Сайрусу Вэнсу, недавно назначенному советником Министерства обороны, и в конечном итоге стал одним из «чудо-парней» Макнамары [Califano, 2015, р. 67].

Скорее всего, совет Мак-Гилликадди был подкреплен и звонком самому Вэнсу, который (как более подробно описывает Калифано в своей автобиографии) справедливо считался «лучшим партнером» Manufactures Hanover; как бы там ни было, в 1961 году Калифано стал советником Министерства обороны, и в течение нескольких лет работал в тесном контакте с Вэнсом. А в 1964-м ему позвонил уже другой представитель второго поколения «мудрецов», Макджордж Банди: «Мы хотим поговорить насчет твоей работы в Белом доме»; так Калифано стал еще и советником президента Джонсона.

Как видите, своей административной карьерой Калифано был обязан по меньшей мере трем представителям второго поколения «мудрецов», и ответ на вопрос о рекомендации Хейга Киссинджеру может быть только один: конечно же, Калифано и Макнамара вместе продвигали своего человека. При этом непосредственным «ментором» Хейга был Калифано:

Джозеф Калифано, близкий друг и наставник Александра Хейга. В 1969 году Калифано рекомендовал Хейга на его должность в Белом доме… Они поддерживали частые контакты и были настолько близки, что когда Никсон предложил сделать Хейга руководителем аппарата Белого дома, Хейг немедленно позвонил Калифано [Waldron, 2013, р. 31].

Остается добавить, что Сайрус Вэнс в администрации следующего после Никсона избранного президента Джимми Картера занял должность государственного секретаря, а его помощник 1961 года Джеймс Калифано — должность министра образования, здравоохранения и социального обеспечения. Очередь более старшего по возрасту, но более «молодого» по времени вхождения в группировку Хейга подошла только при Рейгане — в январе 1981 года он принял должность госсекретаря из рук своего старого знакомого Сайруса Вэнса.

Читатель. Очень интересно, госсекретарь при Картере и госсекретарь при Рейгане — из одной команды…

Теоретик. Об этом мы говорили еще в «Лестнице в небо»: истеблишмент предпочитает контролировать обе партии. Другое дело, что иногда в партиях заводятся самородки Власти, не желающие, чтобы их контролировали. Так что давайте вернемся к нашему самородку и добавим еще несколько штрихов к начинающей проясняться картине.

Следующий эпизод относится к 1971 году, когда только что созданные «водопроводчики» пытались раздобыть компромат на Эллсберга, чтобы превратить его во «второго Хисса». и августа Эрлихман дал письменное разрешение на подготовленный Хантом план кражи со взломом. Предполагалось вломиться в офис психиатра Льюиса Филдинга, лечившего Эллсберга в 1968–1970 годах, и выкрасть медицинскую карту, предположительно содержавшую разнообразный компромат[682]. 25 августа Хант и Лидци вылетели в Беверли-Хиллз[683] для подготовки операции, затем к ним присоединились трое нанятых взломщиков из числа кубинских эмигрантов[684], и 3 сентября 1971 года офис Филдинга был благополучно[685] ограблен. А дальше произошло вот что:

После возвращения в Вашингтон Хант попытался получить разрешение еще и на ограбление квартиры Филдинга. Но когда Джон Эрлихман увидел полароидные фотографии[686] разгромленного офиса, он пришел в ужас — ведь операция должна была быть тайной! — и запретил Ханту дальнейшие действия [Waldron, 2013].

Поведение взломщиков, не потрудившихся замести следы, повлекло за собой создание целой энциклопедии конспирологических версий. Хант (а именно он инструктировал взломщиков) словно специально давал компромат на «водопроводчиков» и дополнительно отличился тем, что после операции отметил ее «успех», откупорив бутылку шампанского. Поскольку взлом «Уотергейта» строился по похожему сценарию, предположение о сознательном создании компромата стоит обсудить подробнее.

Мы точно знаем, что Хант был внедрен в Белый дом с целью сбора разведывательной информации («сплетен») о том, что там происходит. Столь же хорошо задокументированы и обращения Ханта в ЦРУ за разнообразной помощью[687], так что там отлично знали, чем он занимается. Но с какой целью в задании Ханта могло появиться сознательное оставление улик на местах преступления? Только с одной — сформировать «досье Никсона», чтобы взять непокорного президента под контроль, как восемью годами ранее Гувер «взял на поводок» братьев Кеннеди. Вспоминая реакцию Хелмса на одно только упоминание залива Свиней, можно сказать, что основания для подготовки такого досье у ЦРУ имелись: Никсон представлял собой реальную угрозу.

Обычно операции ЦРУ обязательно включали в себя подготовку «болвана»[688], который затем и объявлялся виновным. В операции, проводимой Хантом, такие «болваны» сами плыли ЦРУ в руки: весь состав «водопроводчиков», включая непосредственно руководивших ими Митчелла и Магрудера, а может быть, и самого Никсона, который в случае провала, очевидно, также оказался бы на скамье подсудимых. Справедливо полагая, что президент США и бывший генеральный прокурор могут при желании замять любое дело, агенты ЦРУ чувствовали себя в полной безопасности; лучшим свидетельством этому служит та же история взлома в «Уотергейте», рассказанная со стороны самих взломщиков.

Итак, в конце 1971 года Холдеману надоело, что утечки информации шли только в одном направлении — о нехороших делах республиканского президента в сторону демократической прессы — и он встретился с главным юрисконсультом Никсона Дином на предмет организации республиканской разведки. Дин, охотно хватавшийся за любые поручения, тут же вызвал перешедшего к нему в подчиненные Колфилда и предложил подготовить план создания соответствующей команды с бюджетом «ну, скажем, в миллион[689] долларов». К январю 1972-го Колфилд представил план «Сэндвич», предполагавший создание частной охранной фирмы, которая и займется шпионажем за демократами. Поскольку у Колфилда отсутствовала собственная кадровая база (он даже не знал, кого назначить руководителем фирмы), план был отвергнут.

Чтобы как-то выслужиться, Дину пришлось обратиться к уже работавшим на Никсона «водопроводчикам». Эгил Крог переадресовал Дина к Лидди, который, услышав про миллион долларов, сразу же заинтересовался проектом. Подключив к делу своего напарника Ханта[690], Лидди 27 января 1972 года представил план «Драгоценные камни», содержавший целую россыпь операций против Демократической партии, по большей части явно противозаконных[691]. Поскольку «водопроводчики» финансировались Комитетом по переизбранию президента, план пришлось докладывать не Холдеману, а Митчеллу и Магрудеру; несмотря на присутствие Дина, они не пришли в восторг от идеи потратить миллион долларов на шпионские штучки. План был направлен на доработку, и за неделю, к 4 февраля, принципиально изменился: в нем появился конкретный человек, которого планировалось прослушать.

Ближайший помощник Кеннеди Ларри О’Брайен и после его смерти остался влиятельным человеком среди демократов. В марте 1970 года он занял место председателя Национального комитета партии и должен был сыграть существенную роль в предстоящей президентской кампании. Но куда важнее для Никсона был тот факт (помните, на чем Колсон сделал карьеру?), что О’Брайен долгое время работал лоббистом миллиардера Хьюза, организации которого внесли существенные суммы в тайный избирательный фонд Никсона[692]:

Никсон волновался: знает ли Демократический национальный комитет, кто делал взносы в CREEP и сколько именно? Знает ли О’Брайен? [Weiner, 2016, р. 347]

Таким образом, та часть «Драгоценных камней», которая предусматривала прослушку О’Брайена, полностью совпадала с личными интересами Никсона. По-видимому, Дин смог донести эту идею до Лидди, поскольку на повторное совещание 4 февраля был вынесен куда более скромный план, важной частью которого являлась прослушка офиса Национального комитета в «Уотергейте». Однако и сумма в полмиллиона долларов показалась Митчеллу чрезмерной, так что к делу пришлось подключаться Ханту:

Разозленный Лидди сказал Ханту, чтобы тот организовал встречу с ближайшим советником Никсона, Колсоном… Лидди знал, что Магрудер, фактически управляющий CREEP, смертельно боится Колсона. Он также знал, что Колсон был заинтересован в более качественной информации о врагах президента. Лидди объяснил ситуацию Колсону, и тот немедленно снял трубку, позвонил Магрудеру и потребовал принять план Лидди[693] [Weiner, 2016, р. 349].

Ключевая роль Колсона в принятии решения по «Уотергейту» подтверждается и последующими обсуждениями в Овальном кабинете, например, в январе 1973 года (незадолго до начала процесса над взломщиками):

[Магрудеру] предстояло решить, продолжать ли лгать, когда его вызовут для дачи показаний в суде. Он был в ужасе… Утром 3 января у Холдемана состоялся мучительный разговор с Магрудером; в 11:00 Холдеман вошел в Овальный кабинет.

— Колсон может оказаться на сковородке, — сообщил он Никсону. — Ему и Митчеллу пришлось лжесвидетельствовать под присягой, как и Магрудеру.

— Вы хотите сказать, что Колсон знал о «Уотергейте»? — спросил Никсон.

— Он не только знал о нем, он очень упорно добивался результатов, — прямо ответил Холдеман [Weiner, 2016].

Как видите, фраза «болваны сами плыли ЦРУ в руки» не является метафорой, а описывает реальное положение дел. Энтузиаст Лидди по просьбе главного никсоновского юриста планирует и готов лично осуществлять массовые нарушения закона; Хант с помощью ЦРУ помогает Лидди подготовить презентацию плана, а продвигавший Ханта Колсон проталкивает его утверждение! Чтобы признать Уотергейт операцией ЦРУ, нам сейчас не хватает только одной составляющей: мотива. Зачем Никсону был нужен О’Брайен — понятно; но чем его прослушка могла заинтересовать Ханта?! Неужели он опять подбил «водопроводчиков» на нарушение закона, только чтобы пополнить свою коллекцию компромата?

Ответ на этот вопрос хорошо известен[694] и сводится к целому набору фактов, о которых скромно умалчивает официальная версия Уотергейта. Дело в том, что 17 июня 1971 года Маккорд и его подручные проникли в офис Демократической партии уже в третий раз. Первый оставшийся незамеченным взлом произошел еще в ночь с 26 на 27 мая; «кубинцы» сфотографировали некоторые документы, а Маккорд разместил несколько жучков на телефонных линиях. Существенно, что, хотя план предусматривал прослушку кабинета[695] О’Брайена, реально жучки были поставлены на телефон некоего Спенсера Оливера, располагавшегося в противоположной от приемной О’Брайена части помещения, и на второй телефон, также находившийся в стороне от нужного кабинета.

В ночь на 28 мая взломщики произвели вторую попытку проникнуть в офис, закончившуюся неудачей[696], а в ночь на 29-е — еще раз вернулись в офис и досняли пропущенные ранее документы. После этого в течение более чем двух недель Болдуин, разместившийся в номерах мотеля напротив, вел прослушку Спенсера Оливера — поскольку установленный в его телефоне жучок оказался единственным работающим. Результаты этой прослушки были совсем не те, которых ожидал Никсон:

Прокуроры, допрашивавшие Болдуина, описали их как «в основном сексуальные» и «чрезвычайно личные, интимные и потенциально смущающие»… некоторые разговоры были «такими острыми, что привели к появлению неподтвержденных сообщений, якобы телефон использовался для связи с некоей службой девушек по вызову, работавшей с конгрессменами и другими видными вашингтонцами…» [O'Sullivan, 2018, р. 336].

Читатель. Опять двадцать пять! Что дело Бейкера, что Уотергейт — везде сплошные бабы!

Практик. А на чем еще было ловить «видных вашингтонцев»? Пили тогда все как в последний раз, расизм еще не был тягчайшим преступлением против человечества, так что только сексуальные скандалы и оставались. Но обратите внимание, как точно Маккорд выбрал телефон, на котором оказался работающий жучок! Как раз тот, с которого можно было писать компромат на целую кучу людей, связанных с Демократической партией!

Читатель. Получается, что и Маккорд использовал «водопроводчиков», чтобы проворачивать свои делишки?

Теоретик. Как нам кажется, два разных агента ЦРУ в одной и той же команде взломщиков — слишком большая экзотика. Скорее всего, Хант и Маккорд действовали вместе, но имели разные задания. Дальнейшее развитие событий подтверждает это предположение — Маккорд раскололся и всех сдал, а Хант после отбытия срока сохранил хорошие отношения с Никсоном и даже получил от него 200 тысяч долларов в качестве компенсации за доставленные неудобства. Но продолжим следить за развитием событий: хотя Маккорд и добился всего, чего хотел, «водопроводчики» этим похвастаться не могли. Жучок в офисе О’Брайена молчал, и множество документов еще оставалось незаснятыми. 9 июня 1972 года Магрудер[697] потребовал от Лидди вернуться в штаб-квартиру демократов: «Я хочу знать, какой компромат на нас есть у О’Брайена!»

Вот так Маккорд, в значительной степени против своей воли, оказался в ночь на 17 июня в отеле «Уотергейт». Там он последовательно совершил несколько странных действий: 1) заблокировал замки у дверей не только на подземных этажах и на этаже офиса Демпартии, но и на восьмом этаже, где недавно случилась кража и поэтому дежурили два дополнительных охранника; 2) на протяжении 40 минут не давал напарникам приступить к делу, сообщая им, что якобы в офисе Демпартии еще кто-то работает; 3) обнаружив, что двери на подземных этажах снова закрыты (то есть его заглушки удалены охраной), не поднял тревогу, а повторно заблокировал их бумагой и скотчем; 4) солгал в ответ на прямой вопрос Мартинеса, убрал ли он заглушки с замков. Исследователь Уотергейта Хоган характеризует эти действия как саботаж, и с ним трудно не согласиться; Маккорд сделал все возможное (а может, и сверх того), чтобы охрана «Уотергейта» обнаружила проникновение.

Однако на естественный вопрос — а на хрена Маккорду все это понадобилось? — Хоган выдвигает довольно зыбкое предположение:

Маккорд не мог предвидеть, что аресты послужат причиной краха всей президентской администрации. Куда вероятнее было, что они станут лишь незначительным затруднением, которое, тем не менее, положит конец любым операциям в отношении DNC. Ясно, что именно эту вторую цель и преследовал Маккорд… Его действия в прошлом… имели один общий знаменатель: они сохраняли секреты демократов для исключительного использования ЦРУ [Hougan, 1984, р. 212].

Читатель. Я не совсем понял, почему Маккорд не мог просто поставить еще один жучок.

Теоретик. Заметим, что хотя уотергейтская история и освещена со всех возможных сторон, мы все равно не знаем очень многих нюансов. Например, крайне странным выглядит тот факт, что жучок, подслушивавший сексуальные переговоры демократов, работал до апреля 1973 года и был снят только после того, как начавший сотрудничать со следствием Маккорд показал, где тот расположен.

Таким образом, даже арест самого Маккорда не повлиял на выполнение его задания — если, конечно, мы правы, полагая, что оно заключалось в сборе компромата на демократов. Далее, сам Маккорд, разумеется, не собирался садиться в тюрьму — в отличие от кубинцев, чьей задачей при третьем взломе было заснять около тысячи страниц разнообразных документов, он должен был всего лишь установить один жучок, после чего покинуть место преступления. В этом случае цена саботажа оказывалась не столь уж и высока, и Маккорд мог пойти на него даже с целью исключения совсем уж незначительных проблем для основного задания. Например, он мог посчитать, что после установки второго устройства, работающего на прослушку, для первого останется меньше времени — ну или придумать себе какие-то еще возможные проблемы. Люди не всегда действуют столь же рационально, как мы, анализируя их поступки полвека спустя.

Однако если мы предположим, что целью саботажа Маккорда был именно крах никсоновской администрации, все его действия сразу же становятся легко объяснимыми. В этом случае Маккорд и должен был быть арестован вместе со своими подельниками, после чего до поры до времени держать свои показания при себе, чтобы выдать их в самый подходящий момент. Разумеется, для этого он должен был получить соответствующее задание — а значит, в какой-то момент его кураторы в ЦРУ должны были поменять план «шантажировать Никсона» на план «свалить Никсона». О пентагоновском плане «свалить Никсона или хотя бы Киссинджера» открыто сообщал Рэдфорд, так что в возможности существования такого плана сомневаться не приходится; объяснить следует лишь момент, когда вместо «плана А» был задействован «план Б»: между первыми двумя и третьим проникновением в «Уотергейт».

Читатель. Ну вы умеете заинтриговать! Сначала мы подозревали ЦРУ, потом Калифано с Хейгом, а теперь опять ЦРУ?

Теоретик. Вспомните убийство Кеннеди — там подозреваемых было еще больше, а конечным виновником оказался вообще безличный социальный институт. Поскольку в случае с Никсоном на виновника мы указали с самого начала — точно такой же социальный институт под названием «международный банкинг» — сама детективная интрига Уотергейта сводится лишь к установлению конкретных исполнителей и структуры их связей. Однако все мы люди, и нам куда интереснее знать, кто убийца — дворник или шофер, — чем вдаваться в причины, почему убийство вообще стало возможным.

Итак, ЦРУ снова на подозрении, но теперь уже в двух разных операциях, обычной «с болваном», то есть прослушкой штаб-квартиры Демократической партии, и куда более рискованной — сдачей «болванов» вместе со своим сотрудником для раскрутки громкого судебного процесса. Что же могло подвигнуть руководство ЦРУ на эту вторую операцию?

И вот тут самое время вспомнить, о чем мы вообще говорим на страницах этой книги. Вовсе не о политических интригах, как может показаться после прочтения 100 предыдущих страниц; нет, мы говорим о Власти, о тех, кто побеждает в этих интригах, и о том, почему им это удается. Ключевым фактором успеха в делах Власти является численность и сплоченность властной группировки: численность для того, чтобы использовать как можно больше ресурсов, а сплоченность для того, чтобы мотивировать людей, контролирующих эти ресурсы, действовать в интересах всей группировки. На наш взгляд, подвигнуть руководство ЦРУ к действиям против Никсона могло только одно: личное участие Ричарда Хелмса в противостоящей тому властной (но пока еще не правящей) группировке.

Поэтому давайте снова вернемся в 1971 год, чтобы в третий раз изложить те же самые события, но уже с точки зрения этой самой группировки. 14 сентября 1971 года в The Washington Post завершил свой первый рабочий день будущий герой Уотергейта, молодой репортер Роберт Вудворд. Гарри Розенфельд, один из тогдашних редакторов Post, вспоминал в 2004 году:

Боб [Вудворд] пришел к нам по очень высоким рекомендациям кого-то из Белого дома. Он был офицером разведки в ВМФ и служил в Пентагоне. Он не имел никакого газетного опыта, но мы дали ему попробовать, потому что его очень рекомендовали [Baker, 2009, р. 496].

Установить «кого-то в Белом доме» для исследователей Уотергейта не составило особого труда: хотя Вудворд и Хейг тщательно отрицали знакомство друг с другом, их периодические контакты во время работы Вудворда в Пентагоне отмечались несколькими независимыми свидетелями. Вудворд был при адмирале Мурере «брифером» — офицером, который собирает информацию из множества источников и докладывает ее в кратком и понятном виде начальству. В этом качестве Вудворда неоднократно командировали и в ведомство Киссинджера, где его и выслушивал Хейг. Понятно, что статус самого Хейга был явно недостаточен, чтобы рекомендовать кого-то главному редактору The Washington Post; но его ментор Калифано, чья фирма вела юридическое сопровождение газеты, уже мог решить этот вопрос.

Учитывая последующую роль Вудворда в публичном освещении Уотергейта[698], можно предположить, что он был внедрен в газету именно как «публичное лицо» будущей информационной кампании. Молодой принципиальный журналист, разоблачающий преступления злодейской власти, — отличный персонаж, позволяющий объяснить происхождение любой поступившей к нему информации:

Поскольку Вудворд и Бернштейн с самого начала так упорно следили за Уотергейтской историей, они стали естественными контактами для людей, имеющих важные сведения, которые можно разгласить. Статьи об «Уотергейте» Вудворда и Бернштейна в The Washington Post служили буями и флажками для альтернативных каналов связи, по которым могла поступать информация о скандале. Критическое количество осведомленных источников решило воспользоваться именно этим каналом — разгласить информацию двум репортерами Post.

В августе через ассистента-исследователя Вудворд и Бернштейн получили доступ к внутреннему телефонному справочнику CRP. В течение осени 1972 года два репортера объехали округа Колумбия, Мэриленд и Вирджиния, неоднократно посещая каждого человека, указанного в справочнике. Поначалу им не очень везло. Но по мере того, как каждое новое откровение публиковалось в Post, их подзаконные акты становились достоянием общественности. Потенциальные источники узнали, что разговор с двумя журналистами мог бы значительно повлиять на события. Вудворд и Бернштейн начали получать звонки из Министерства юстиции, ФБР, Белого дома и от недовольных сотрудников CRP [Garment, 2000, р. 120].

Практик. Обращаю внимание, что если это так, то кампания против Никсона была спланирована уже в сентябре 1971-го. Буквально сразу же после публикации «пентагоновских бумаг» и создания «водопроводчиков».

Читатель. Но не слишком ли это самоуверенно для пусть и влиятельных, но все-таки находящихся на вторых ролях Калифано и Хейга? Кто они такие были в те времена?

Теоретик. Да, для них — слишком; но кто сказал, что они действовали только вдвоем?!

The Washington Post была газетой, чьи редакторы и репортеры принадлежали к части вашингтонского истеблишмента, невосприимчивого к изменениям политического климата: президент и его кабинет могли бы, при некоторой удаче, удерживать власть в Вашингтоне целых восемь лет, а талантливый редактор мог работать в Post десятилетиями. Располагавшая обширными связями газета имела особенно хорошие контакты с Демократической партией; ее юрисконсульт Эдвард Уильямс был не просто адвокатом, а адвокатом демократов. Столп истеблишмента, Уильямс имел могущественных друзей в федеральной власти: 1) директор ЦРУ Ричард Хелмс и, например; 2) судья Джон Сирика… Десятилетиями ранее Сирика был второразрядным юристом, слонявшимся по зданию местного суда в поисках клиентов. Отчаявшись, он уже собирался отказаться от юридической практики, когда Уильямс спас его, порекомендовав в юридическую фирму своего тестя, Hogan and Hartson. Годы спустя Уильямс станет крестным отцом[699] сына Сирики, а сам Сирика говорил своему биографу: «Карьерой я обязан Эду Уильямсу». В свете того, как Сирика провел процесс, этот долг можно считать выплаченным [Hougan, 1984, р. 262].

Мы думаем, вы уже догадались, о каком процессе идет речь в этой цитате. Уильямс, начинавший свою карьеру как адвокат гангстеров, в 1960-е свел тесное знакомство с Кэтрин Грэм и даже получил право приглашать в ее дом своих знакомых. Так, в 1969 году он ввел в круг «джорджтаунцев» Джеймса Калифано — разумеется, с дальним прицелом. В 1971 году Уильямс предложил Калифано стать партнером по юридической фирме и за счет этого приобрел столь необходимую респектабельность. Значение Уильямса для The Washington Post можно оценить по следующему эпизоду:

Когда Бен Брэдли позвонил Эварду Уильямсу и спросил совета по поводу публикации «пентагоновских бумаг», Уильямс сказал, что Post следует пойти на принцип и опубликовать их [Waldron, 2013].

Читатель. Вот это новость! То есть партнер Калифано был одновременно и адвокатом Брэдли, и другом Хелмса, и благодетелем Сирики?! Ну с такими связями можно и на медведя!

Теоретик. Не торопитесь, не все так просто. Фактически из перечисленных вами лиц настоящим вассалом Уильямса можно считать только Сирику. Подобных Уильямсу знакомых по Джорджтауну у Хелмса был вагон и маленькая тележка; и если уж говорить о дружеских связях, то с редактором Post Брэдли он был знаком куда дольше и куда продуктивнее:

В Вашингтоне Брэдли продолжил работу на Newsweek и сообщил в письме автору что именно в это время [1957 год] познакомился с Хелмсом, будущим директором ЦРУ. Дед Хелмса, Гейтс Уайт МакГарра, международный финансист, входил в совет директоров Astor Foundation, которой принадлежал Newsweek. В 1961 году, когда Брэдли стал руководителем вашингтонского бюро журнала, он услышал от своего друга Хелмса, который слышал это от деда, что Newsweek будет выставлен на продажу. Брэдли связался с Филом Грэмом… у которого был один из маниакальных эпизодов, и тот дал Брэдли рукописный чек на 1 миллион долларов [для использования] в качестве задатка [Sussman, 2010, р. 299].

Воспоминания Брэдли, конечно, не совсем точны — к 1961 году дед Хелмса, Гейтс МакГарра (1865 года рождения) был мертв уже 21 год, и вряд ли мог сообщить внуку новость о продаже журнала. Хелмс раздобыл нужную информацию по другим каналам (наверняка он сохранил дружеские связи с кем-то из Асторов) — и то, как охотно он поделился ею с Брэдли, показывает уровень их тогдашних отношений. Так что для договоренностей с Хелмсом Брэдли не нуждался в услугах Уильямса и Калифано; вопрос в другом: о чем Брэдли мог договориться с Хелмсом?

Читатель. Я вдруг вспомнил, что уже об этом читал! Этапы формирования властной группировки: сначала компания друзей, потом подвернувшийся ресурс, затем совместная деятельность по его освоению — и готово, перед нами настоящая банда! Выходит, что группировка, скинувшая Никсона, как раз и образовалась по ходу Уотергейта?!

Теоретик. Даже жаль, что на самом деле все было несколько иначе — такой прекрасный пример пропадает. Но вы правы в другом смысле: победу в борьбе группировок одерживает та из них, которая быстрее привлекает новых вассалов. Не нанимает подчиненных, как Никсон, а именно привлекает вассалов — сначала дружескими отношениями, а потом совместной работой по перехвату ресурсов. Скинуть Никсона и самим стать членами правительства — разве не эту задачу решили Хейг, Калифано и Вэнс? Но было бы ошибкой считать, что они решили ее исключительно своими силами, без помощи «старших товарищей».

Итак, на август 1971 года наша «протогруппировка» в составе Калифано и Хейга располагала следующей информацией: 1) от Хейга: при Никсоне создана группа, занимающаяся шпионской и криминальной деятельностью, позднее названная «водопроводчиками»; 2) от Калифано: в случае если члены этой группы явно нарушат закон (и это произойдет в Вашингтоне), дело попадет к судье Сирика, который заставит обвиняемых дать показания. Достаточно ли было этой информации, чтобы спланировать кампанию против Никсона?

Наш ответ — нет! Дело в том, что Никсона, в отличие от всех других обвиняемых, мог осудить только Сенат — и только большинством в две трети голосов. Для успеха проекта требовалась поддержка Республиканской партии, обеспечить которую не могли ни Хейг, ни тем более адвокат Демократической партии Калифано. Именно это обстоятельство вдохновило одного из исследователей Уотергейта, Расса Бейкера, на версию о причастности к импичменту Никсона Джорджа Буша-старшего — сына крупнейшего спонсора республиканцев Прескотта Буша. Мы с вами помним, что реальные выборы Никсона состоялись в Калифорнии летом 1967 года, когда он произвел на спонсоров более благоприятное впечатление, нежели Рейган. Вот с этими спонсорами — среди которых были богатые техасские нефтяники, — и нужно было договариваться об импичменте.

Поскольку мы начали рассказ о Никсоне с ресурса, который сыграл решающую роль в его отставке, позиция спонсоров не представляет для нас особой загадки. Разумеется, нефтяники, связанные многопоколенными отношениями с крупнейшими банками США, были не в восторге от неподконтрольного Никсона. Публичное лицо республиканцев — Голдуотер — еще в меньшей степени симпатизировал человеку, которого фактически сделал президентом в 1968-м и который отплатил за это обычной валютой выскочек. Вот только ни у Калифано, ни у Хейга не было надежных контактов с кем-либо их этих людей; и раз уж, едва узнав об аресте взломщиков в «Уотергейте», Калифано сразу начал атаку на Никсона, это могло означать только одно: информацию о потенциальной поддержке со стороны республиканцев он получил от вышестоящих членов его собственной группировки. То есть — от все тех же «мудрецов», третьим поколением которых и являлись Хейг и Калифано.

Читатель. У вас что, и запись этого разговора имеется?

Теоретик. Помилуйте, наши возможности велики, но не безграничны! Быть может, где-то в архивах и хранятся бумаги или пленки с соответствующими разговорами, но учитывая их потенциальную разрушительную силу (как-никак полностью рухнет миф о «торжестве американской демократии над превысившим полномочия президентом»), вряд ли они будут опубликованы в ближайшее время. Поэтому мы сразу вас и предупредили, что на этот раз точного ответа «убийца — швейцар» не будет: личность человека, собравшего воедино все контакты, требовавшиеся для импичмента Никсона, остается для нас такой же загадкой, как и для вас. Но зато мы точно знаем сделавшую это властную группировку и примерно представляем себе способ, которым в ней вырабатывались решения.

Можно предположить, что, подобно плану Маршалла, операция по отстранению Никсона обсуждалась в узком кругу[700] заинтересованных лиц то в одной, то в соседней джорджтауновской гостиной и корректировалась по мере развития событий. Первым звоночком к планированию операции, безусловно, стал «никсоновский шок» 15 августа 1971 года, а ее общие контуры прорисовались после сообщения Хейга и Калифано о создании при Никсоне секретного подразделения «водопроводчиков». После донесения Ханта о письменном разрешении Эрлихмана на взлом офиса Филдинга план операции стал совершенно очевиден: взять никсоновских подручных с поличным и раскрутить дело до общенационального скандала. Оставалось лишь заручиться поддержкой республиканских спонсоров, выделив для этого пользующегося доверием человека[701], и провести примерно такой разговор:

Уважаемый человек (закончив излагать план действий). Как все вы понимаете, успех операции невозможен без четкой координации действий всех заинтересованных лиц. Нужно понимание с вашей стороны, мистер Хелмс, и с вашей, мистер Республиканец[702].

Хелмс. Мы с вами не первый десяток лет работаем, так что вы знаете мое отношение к подобным вещам. Как только я буду уверен, что остальные не подведут, нужные приказы будут отданы.

Республиканец. С нашей стороны все будет сделано аккуратно: сенаторы прислушаются к мнению американского народа. Как я понимаю, основная проблема заключается в том, как мы сможем убедить мистера Хелмса в серьезности наших намерений.

Уважаемый человек. Может быть, вы организуете утечку о секретных фондах Никсона, которые сами и пополняли?

Хелмс. Это было бы хорошей демонстрацией серьезности намерений.

Республиканец. Да, если за эту ниточку потянут, это станет для нас такой же проблемой, как обсуждаемые действия для мистера Хелмса. Будет справедливо, если первый шаг сделаем именно мы. Начинайте подготовку, я проконсультируюсь, как лучше организовать утечку[703]…

Разумеется, это всего лишь литературная реконструкция, не имеющая ничего общего с исторической правдой и приведенная лишь в качестве примера возможного содержания такого рода переговоров. Как все было на самом деле, мы узнаем в лучшем случае лет через десять, а может быть, и вовсе ближе к середине XXI века; но развитие Уотергейтского скандала начиная с сентября 1972-го не оставляет сомнений, что все происходило по заранее согласованному плану.

Несмотря на вал антиниксоновских публикаций в The Washington Post, тема Уотергейта интересовала лишь малую часть американского общества. К августу 1972-го опросы общественного мнения давали Никсону беспрецедентное преимущество перед Маговерном — 64:30 (да, именно так, отрыв Никсона был больше, чем процент симпатизирующих Макговерну). В этих условиях позиция Post вызывала недоумение даже у принятого[704] в джорджтаунском обществе Киссинджера:

Незадолго до ноябрьских выборов… Киссинджер поругался с Грэм на светском мероприятии по поводу репортажей об «Уотергейте»: «Что вы к нам прицепились? Вы что, не верите, что нас переизберут?» Кэй вспоминала, что Киссинджер был «очень расстроен» и жаловался, что ситуация «ужасно нечестна» [Herken, 2014].

Киссинджер чувствовал, что за действиями Грэм стоит какой-то план, но не мог понять, в чем он заключается[705]. Разумеется, Кэтрин (Кэй) Грэм не стала рассказывать Киссинджеру правду — что целью публикаций является вовсе не дискредитация Никсона, а создание информационного повода для последующих, куда более серьезных действий.

Несмотря на то что расследование взлома завершилось без предъявления обвинений кому-либо из администрации Никсона[706], его противники продолжали информационную кампанию:

Столичная газета The Washington Post усиливала давление — ее репортеры Боб Вудворд и Карл Бернштейн с помощью Джима Манна, Лоуренса Мейера, Стэнфорда Унгера, Рональда Кесслера и прочих на протяжении сентября почти ежедневно помещали статьи на первых полосах [Ambrose, 2014].

Затем последовал одиночный, но поистине снайперский выстрел. Эдвард Кеннеди, неформальный лидер всех демократов Америки, так рассказывал о начале октября 1972 года:

Я стал получать звонки и визиты от демократов, надеявшихся спасти кампанию Макговерна через официальное расследование Уотергейта. Они хотели, чтобы я созвал слушания в Конгрессе. Я тоже хотел созвать слушания, но это было не так просто, как кажется. Стюарт Олсоп описал сложности в своей колонке в Newsweek от 2 октября… Он отметил, что два органа Сената были просто созданы для таких расследований: подкомитет Эрвина по конституционным правам и комитет по операциям правительства Маккленнана. Но они оба представляли южные штаты, настроенные против Макговерна… и не собирались ничего предпринимать… Олсоп был уверен: «Или это сделает Кеннеди, или никто»… [Он] имел в виду мой подкомитет по административным практикам и процедурам… 3 октября я написал Эрвину, призвав его комитет заняться Уотергейтом, и получил ожидаемый ответ: «Мне кажется более уместным, чтобы этим занялся подкомитет по административным практикам и процедурам…» [Kennedy, 2009, р. 680].

К решению начать слушания Эрвина подталкивал не только Кеннеди:

4 октября судья Сирика… выпустил судебный запрет всем лицам, связанным с делом по взлому в «Уотергейте», на какие-либо заявления по его поводу… Запрет был настолько широким, что относился к Макговерну и другим демократам… Сенатор Сэм Эрвин пришел в ярость и заявил 7 октября, что если суд над взломщиками не начнется немедленно, он будет настаивать на парламентском расследовании Уотергейта [Ambrose, 2014].

Так к делу подключилась «тяжелая артиллерия» в лице лидера Демократической партии (контролировавшей, на минуточку, обе палаты Конгресса). Сами расследования сначала подкомитета Кеннеди, а затем и комитета Эрвина не принесли никаких реальных результатов; однако их и не требовалось — задача заключалась в том, чтобы подключить к делу все ресурсы Демократической партии. Судя по поведению участников комитета Эрвина, они прониклись азартом травли президента:

Комитет Сената не смог представить доказательств того, что Уотергейт был чем-то большим, чем «третьесортная кража со взломом». Следователи комитета признали, что единственным шансом раскрутить дело оставались сами грабители. С этой целью главный юрист комитета попытался повлиять на подход Сирики к вынесению приговора [Waldron, 2013].

К каким последствиям привела бы такая попытка с независимым судьей, можно себе представить; на счастье Эрвина и его комитета, Сирика уже прекрасно знал, каким должен быть приговор.

Приговоры были абсурдно несоразмерны преступлению. Ответчики были признаны виновными во взломе и проникновении с целью подслушивания. Целью взлома было офисное здание, а не частное жилище. У грабителей не было оружия, они не сопротивлялись аресту. Обычно эти факторы привели бы как минимум к умеренному приговору. Однако Сирика приговорил обвиняемых к большим срокам, чем получали многие убийцы. Это было экстраординарное проявление судебного произвола [Waldron, 2013].

Киссинджер прокомментировал приговор так: «Пятьдесят пять лет, чтобы заставить говорить! Где же наши правозащитники?», а Никсон предположил, что демократы пообещали Сирике место в Верховном суде. Немного подумав, президент сообразил, что одним подкупом судьи дело явно не ограничилось, и наконец сделал то, что от него требовалось еще в первые месяцы после «никсоновского шока»:

К весне 1973 года… спасение своего президентства стало для Никсона задачей номер один. Пытаясь восстановить доверие к себе, он проглотил часть своей гордости и обратился к сети истеблишмента, которой никогда не доверял. В апреле того же года он заверил Эллиота Ричардсона[707]… что если он согласится занять место генерального прокурора, то получит полномочия «докопаться до сути Уотергейта». Никсон клятвенно заверил его в своей невиновности и предложил Ричардсону подыскать человека вроде Джона Макклоя на должность специального прокурора [Isaacson, Thomas, 2013].

Однако обращение к «сети истеблишмента» запоздало. Как мы уже понимаем, Уотергейт с первых же дней был нацелен на отстранение Никсона от должности[708], и теперь речь шла лишь о том, как это отстранение будет оформлено. 17 мая 1973 года Макклою позвонил Гарриман — «истеблишмент должен что-то предпринять»; речь шла уже не о спасении Никсона, а об оформлении переходного периода; «мудрецам» предстояло выбрать оптимальный сценарий передачи власти.

Летом 1973 года, посмотрев первые месяцы сенатских слушаний, Макклой написал своему старому другу Льюису Дугласу:

Импичмент был бы очень разрушительным эпизодом, и я не знаю, как можно управлять страной во время импичмента, который может длиться от шести до восьми месяцев… Отставка — более подходящая альтернатива, которая также нанесет ущерб, но, возможно, в меньшей степени, чем импичмент [Isaacson, Thomas, 2013].

Казалось бы, досужие рассуждения стариков в отставке (Макклою было 78 лет, Дугласу 79); однако оценка судьбы Никсона с позиции «я не знаю, как управлять страной» весьма показательна — Макклой обсуждал с другом реальную задачу, выбирая варианты ее решения. По-видимому, Дуглас согласился с мнением Макклоя о предпочтительности отставки, и к исполнению был принят именно этот вариант.

Чтобы донести до упрямого Никсона понимание необходимости отставки, потребовался еще целый год непрерывного скандала — парламентских слушаний, вскрытий все новых и новых нарушений закона, громких отставок членов правительства, формирования общественного мнения, что «Уотергейт — это позор Америки», и, наконец, постепенного перехода сенаторов-республиканцев на позицию «президента пора убирать». К августу 1974 года положение Никсона стало безнадежным — лишь 12 республиканских сенаторов еще не высказались в кулуарах в пользу импичмента. Оставалось только донести мнение истеблишмента до самого мятежного президента — что и организовал уже хорошо знакомый нам Александр Хейг. Вот что вспоминал о днях, предшествовавших отставке Никсона, Барри Голдуотер:

В среду, 7 августа [1974 года], Берч пригласил меня к себе домой пообедать с Хейгом. Встреча была задумана генералом. Он хотел поговорить со мной до того, как я увижу президента поздно вечером… Хейг описал Никсона как человека, балансирующего на острие иглы; его можно было подтолкнуть в любом направлении. Было бы лучше не требовать и даже не предлагать его отставки — каждый раз, когда это происходило в прошлом, Никсон взрывался. Лучше всего было бы показать ему, что нет другого выхода… Хейг резюмировал все лаконично: «Президенту нужно знать, что больше нет альтернатив, нет вариантов» [Goldwater, 1979].

Как видите, Хейг заслужил свое место в истеблишменте долгим, упорным и результативным трудом. Умение находить таких людей, как Хейг и Калифано, выгодно отличало группировку «мудрецов» от яркой, но просуществовавшей всего одно поколение группировки «даллесовцев», и обеспечило ее ведущую роль в американской политической жизни на протяжении десятилетий.

Ну а теперь подведем итог оказавшейся необычайно длинной истории Новой экономической политики Никсона. Да, кризис открывает для предприимчивых людей Власти возможность создать не просто властную, а правящую группировку. Но чтобы воспользоваться этой возможностью, нужно обладать поистине сверхчеловеческими способностями — во-первых, умением увидеть перспективный ресурс, позволяющие вырастить новую группировку, во-вторых, привычкой подбирать людей не по принципам Управления («разделяй и властвуй»), а по принципам Власти («надобны нам верные»), а в-третьих — создавать такую группировку решительно, не обращая внимание на потери, вычищать из социальных институтов чужих людей и заменять их своими.

Практик. Создается ощущение, что тут есть какое-то противоречие. «Верные» не любят «умных» (и, часто, наоборот), так что кажется, что тот верховный сюзерен, который создает свою группировку из «верных», должен проиграть. Однако напомним, что в индивидуальном мастерстве бойцы-варвары обычно превосходили римских солдат, однако преимущество строя и организации (мы писали об этом в первой книге) практически всегда обеспечивало результат именно Риму. И потом, среди «верных» тоже есть умные, а грамотная организация позволяет им резко повысить свою эффективность. Как известно, «у двух юристов три мнения», а если в организации некоторую задачу решает один юрист с двумя помощниками, он точно окажется эффективнее, чем три независимых эксперта, даже очень высокой квалификации.

Ну и не забудем, что в США олигархическое устройство власти, а у нас — монархическое. Поэтому там на вершине может быть элитная группа, у каждого представителя которой есть своя властная группировка, которые конструктивно взаимодействуют, а у нас всегда есть руководитель. В США аналогичную России конструкцию строили Рузвельт и Никсон, но последний, идя к власти, опирался как раз на одну из властных группировок («даллесовцы»), которая на момент Уотергейта прекратила свою деятельность естественным образом, все ее старшие члены попросту умерли (последний, Джон Эдгар Гувер, умер 2 мая 1972 года).

Теоретик. Из рассмотренных нами выдающихся лидеров XX века перечисленными способностями обладали Сталин и Рузвельт и не обладали Кеннеди и Никсон. Именно поэтому ни Карибский кризис, ни Новая экономическая политика не сделали их инициаторов «вторыми Рузвельтами», а привели к политической и даже физической смерти. Кризис, как гласит популярный перевод китайского иероглифа, — это не только возможность, но и опасность; так что даже великим людям полезно иногда поучиться законам Власти.

Практик. Никсон оказался гением Управления, но справиться с политическими интригами в одиночку (без поддержки своей властной группировки) не сумел. У Рузвельта все было иначе, он был гением Власти, к Управлению возвращался лишь изредка, только в случае острой необходимости, из-за чего и упустил опасный момент появления альтернативного, не до конца контролируемого им ресурса (эмиссии под расширение сферы оборота доллара за пределы США).

Также стоит добавить, что главный ресурс, которым свалили Никсона, был как раз таки финансовым, находящимся под контролем банкиров. Они были рады отмене золотого стандарта, но их категорически не устроило, что это произошло неожиданно и в неизвестном им заранее формате (нажиться на этом не удалось). Если бы Никсон был политик, как Сталин или Рузвельт, он провел бы серию совещаний с банкирами, получил бы от них полный набор «хотелок» на предмет отмены золотого стандарта, сам бы выступил против, а потом радостно бы его отменил в понедельник утром, предварительно (в воскресенье) лично обзвонив всех крупнейших банкиров и сказав каждому, что «…исходя из вашей личной просьбы, вопреки нашему первоначальному желанию…», ну и так далее. Но тогда мы жили бы в другом мире.

Читатель. А я вот читал, что Дж. Буш-младший, став президентом США в 2001 году, впервые за много лет (и администраций) назначил министром финансов не человека с Уолл-стрит — О’Нила, а потом был вынужден его уволить (меньше, чем через два года) из-за его разногласий с финансистами, которые требовали увеличения дефицита бюджета…

Практик. Ну так после отставки Никсона никому в Вашингтоне и в голову не приходило, что можно выступать против Уолл-стрит. По итогу, сегодня все попытки альтернативного интересам финансистов описания кризисных процессов жестко блокируются, ну а эффект налицо. Мы видели, как добившиеся выдающихся результатов бойцы Власти (пусть и не всегда до конца удачливые) всегда стимулировали конкуренцию своих подчиненных и вассалов. Поскольку понимали, что монополия до добра не доведет.

Теоретик. И мы надеемся, что наши читатели воспользуются той информацией и теми советами, которые обнаружили в этой книге, и добьются выдающихся результатов. И мы, Теоретик, Практик и Читатель, желаем им в этом успехов!

ГЛАВА 10

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Теоретик. В качестве заключения хотелось бы рассказать об одном сюжете, который продолжается до сих пор. Мы говорили о том, что Рузвельт упустил в 1944 году появление нового ресурса, и упоминали, что соответствующая властная группировка оформилась только в 1980-е, хотя как минимум дважды, во времена Кеннеди и в конце эпохи Никсона, она себя уже проявляла как влиятельная элитная группа. Но принцип ее формирования отличался от всего, что было до этого.

Дело в том, что, как мы уже отмечали, в 1970-е, по мнению многих экспертов (читайте «Воспоминания о будущем» Михаила Хазина), СССР выиграл «соревнование двух систем». Никсон стабилизировал ситуацию на Западе, СССР не стал форсировать победу и дал возможность уже сформировавшейся мировой финансовой элите принять соответствующие меры. Группа финансистов под руководством уже неоднократно упоминавшегося Пола Волкера сумела в конце 1970-х разработать политику, которая позже получила название «рейганомика» и по итогу позволила преодолеть кризис 1970-х, а затем разрушить мировую систему социализма.

Но реализация этой системы требовала резкого усиления роли финансистов в управлении экономикой. В результате впервые в истории США финансовая часть элиты получила право на «кооптацию» своих членов в управляющую, а затем и властную элиту США.

Читатель. Вы хотите сказать, что принцип «Власть не берут, Власть — дают» был нарушен?

Теоретик. Не совсем. В странах с олигархическим правлением, как мы много раз писали, существуют мощнейшие механизмы, которые отсеивают неугодных кандидатов во Власть, и они работают в рамках консенсуса элит. То есть подбор кандидатов ведут властные группировки, однако элиты в целом имеют некое право вето, которое позволяет ограничить заведомо неугодных кандидатов. Мы уже объясняли на примере середины 1980-х в СССР, как разрушение этих механизмов в период застоя привело к тому, что в верхней советской элите появились заведомо неподходящие кандидаты.

Практик. Перед смертью Сталина была похожая картина, Хрущев никак не должен был стать реальным преемником (как и Горбачев).

Читатель. А в чем были их недостатки?

Практик. За Хрущевым были очень сильные троцкистские «хвосты» (что мы и увидели в его хозяйственной деятельности, усилении линии Куусинена, а затем и Андропова, общей концептуальной слабости). А Горбачев… Он был слишком под контролем своей жены, которая была крайне амбициозной, невероятно обидчивой и ограниченной дамой, поэтому очень легко попадала под внешний контроль. Сравните с Ющенко или Саакашвили в нынешние времена. В любой нормальной стране со здоровой элитой такие люди отсеиваются задолго до того, как им удается добраться до верхних позиций. Да и политиком Горбачев не был, скорее хозяйственником. Но главное — у него не было своей властной группировки и создать ее он не сумел.

Теоретик. Так вот, возвращаясь к основной теме. Механизм кооптации состоял в том, что фильтрация финансистов, назначаемых на элитные посты, была доверена самим финансовым элитам. Как следствие, их роль в формировании и контроле, в том числе управляющей элиты США, стала доминирующей. Мы это хорошо видим по роли пресловутого «глубинного государства», это как раз та часть управленческой структуры США, которая контролируется международными банкирами, элитой «Западного» глобального проекта.

И после того, как стало понятно, что ресурс этой группировки (эмиссии доллара) прекратил свое действие, выяснилось, что легко ее заменить не получается, ведь ее ресурсы по части борьбы за Власть до сих пор являются доминирующими. Именно из-за этого рухнул Трамп, именно из-за этого сегодня не получается не то что выработать альтернативную экономическую стратегию для США, но даже обсудить.

Практик. Бывший стратег Трампа Стив Бэннон в начале 2022 года анонсировал книгу «Конец империи доллара». Её название удивительно коррелирует с книгой Андрея Кобякова и Михаила Хазина «Закат империи доллара и конец “Fax Americana”», но последняя была написана 20 лет назад! И как минимум на эти 20 лет Запад отстает от России на пути анализа нынешнего кризиса! Не исключено, что именно эта книга Бэннона станет поводом для обсуждения сложившейся ситуации, хотя и не очевидно.

Читатель. Вот для нас, читателей этой книги, будет настоящий праздник — обсуждать и изучать, как сформировались новые властные элиты в США…

Теоретик. Я все-таки думаю, что детали мы узнаем лет через пятьдесят, к концу XXI века…

* * *

На этом месте закончилась та часть книги, которая была написана нами совместно. После смерти Сергея я вычистил имеющийся текст, дополнил его теми фрагментами, которые были совместно согласованы, но дописывать окончание, которое предполагало еще как минимум несколько десятков страниц, не стал. Мне кажется, что это не совсем корректно, да и особых новых идей на этих страницах не планировалось, скорее уточнение и углубление ранее сказанного. В любом случае, весь тот корпус идей, которыми мы руководствовались многие годы, работая над первой редакцией «Лестницы в небо» и ее нынешним вариантом, в последнюю версию вошел. И я искренне рассчитываю, что эта книга станет лучшим и самым долговременным памятником Сергею Щеглову, выдающемуся русскому мыслителю и писателю.

Михаил Хазин, октябрь 2021 — апрель 2022 года

Москва-Пермь, 2016–2022 гг.

ЛИТЕРАТУРА

Бенуа, Ален де — «Против либерализма. К четвертой политической теории». М.: Амфора, 2009.

Болховитинов Н.Н. — «История США. В 4-х томах. Том 3 (1918–1945)». М.: Наука, 1985.

Болховитинов Н.Н. — «История США. В 4-х томах. Том 4 (1945–1980)». М.: Наука, 1987.

Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927: Сборник документов. М.: Российская политическая энциклопедия, 1996.

Вард, Грег — «История США: справочник». М.: ACT, 2009.

Голдберг, Джона — «Либеральный фашизм». М.: Рид Групп, 2012.

Голубицкий С. М. — «Чужие уроки». Бизнес-журнал № 25, 2005. Веб-публикация: http://offline.business-magazine.ru/2005/85/246037/.

Громыко А., Кокошин А. — «Братья Кеннеди». М.: Мысль, 1985.

Гурский, Лев — «Министерство справедливости». М.: Время, 2020.

Долматов В. — «Сталин. Главные документы 1878–1953». М.: ИД Комсомольская правда, 2018.

Из сводки № 1 Экономического управления ОГПУ о хлебозаготовительной кампании 1927/28 хозяйственного года. ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 53. Л. 5-20. Копия, 1 октября 1927.

Из стенограммы апрельского (1929) объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). Из выступления И. В. Сталина. 22 апреля 1929 года. РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 2. Д. 417. Л. 12006, 128, 13006, 131, 13106, 132. Типографский экз. Опубликовано: Как ломали НЭП… Т. 4. Объединенный пленум ЦК И ЦКК ВКП(б) 16–23 апреля 1929 г. С. 453, 480, 490–494, 667.

Квигли, Кэрролл — «Англо-американский истеблишмент». М.: Наше Завтра, 2021.

Кемп, Фредерик — «Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле». М.: Центрполиграф, 2013.

Конотопов М.В., Егоров А.Ю., Сметанин С.И. — «Экономическая история мира. В 6-ти томах. Том 4». М.: Кнорус, 2015.

Костин К. К. — «О чем молчал Атос», 20 августа 2013. Веб-публикация: http:// samlib.ru/k/kostin_k_k/index_9.shtml.

Коткин, Стивен — «Сталин. Том I: Парадоксы власти 1878–1928». М.: Изд-во Института Гайдара, 2022.

Макинерни, Дэниел — «США: История страны». М: Эксмо, 2009.

Микоян А.И. — «Так было. Размышления о минувшем». М.: Центрполиграф, 2014.

Нуреев Р.М. — «Экономика развития. Модели становления рыночной экономики. Учебник». СПб.: Норма, 2018.

Перетолчин, Дмитрий — «Мировые элиты. Мировые войны». М.: Наше Завтра, 2021.

Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. 1925–1936: Сборник документов. М.: Россия молодая, 1996.

Письмо М.И. Фрумкина в Политбюро ЦК ВКП(б). 15 июня 1928 года. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 736. Л. 43–50. Заверенная копия. Машинописный текст.

Рикардc, Джеймс — «Смерть денег. Крах доллара и агония мировой финансовой системы». М.: Эксмо, 2015.

Рокфеллер, Дэвид — «Клуб банкиров». М.: Алгоритм, 2013.

Рокфеллер, Дэвид, Ротшильд Ги де, Киссинджер Генри, Бжезинский Збигнев, Сорос Джордж — «Антология мировой закулисы». М.: Алгоритм, 2017.

Ротбард, Мюррей — «Экономические депрессии: их причины и методы лечения». М.: Социум, 2002.

Сидоров А.Ю., Клейменова Н.Е. — «История международных отношений. 1918–1939 гг. Учебник». М.: Центрполиграф, 2008.

Симонов Н.С. — «Крепить оборону Страны Советов («Военная тревога» 1927 г. и ее последствия)». Отечественная история № 3, 1996.

Сорос, Джордж — «Алхимия финансов». М.: Диалектика, 2010.

Сталин И.В. — «Сочинения. Том 11». М.: Государственное издательство политической литературы, 1949.

Стиглиц, Джозеф — «Глобализация: тревожные тенденции». М.: Национальный общественно-научный фонд, 2003.

Стоун, Оливер, Кузник Питер — «Нерассказанная история США». М.: КоЛибри, 2015.

Торкунов А.В., Наринский М.М., Борисов А. Ю., Клейменова Н.Е., Сидоров А.Ю. — «История международных отношений. В 3-х томах. Том 2: Межвоенный период и Вторая мировая война». М.: Аспект Пресс, 2018.

Троцкий Л.Д. — «Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиции) к XV съезду ВКП(б): (Кризис партии и пути его преодоления)». Monda Asembleo Socia, 2019.

Уткин А.И. — «Рузвельт». М.: Культурная революция, 2012.

Фельштинский Ю.Г. — «Разговоры с Бухариным. Комментарий к воспоминаниям А.М. Лариной (Бухариной) “Незабываемое” с приложениями». М.: Издательство гуманитарной литературы, 1993.

Фененко А.В. — «История международных отношений 1648–1945. Учебное пособие». М.: Аспект Пресс, 2018.

Фолсом, Бертон — «Новый курс или кривая дорожка? Как экономическая политика Ф. Рузвельта продлила Великую депрессию». М.: Социум, 2016.

Хаггер, Николас — «Синдикат. История создания тайного мирового правительства и методы его воздействия на всемирную политику и экономику». М.: Столица-Принт, 2007.

Хазин, Михаил — «Воспоминания о будущем». М.: РИПОЛ классик, 2020.

Хазин, Михаил — Nevex, 17 мая 2011. Видеоматериал: https://rutube.ru/vide0/5ac oaof3528go487f7355aae636i55fa/.

Хазин, Михаил — Nevex, 18 мая 2011. Видеоматериал: http://khazin.ru/articles/ii-analitika-i-prognozy/29184-mirovoi-prognoz-na-2017-god.

Хейстингс, Макс — «Вьетнам. История трагедии. 1945–1975». М.: Альпина нонфикшн, 2021.

Хлевнюк О.В. — «Сталин. Жизнь одного вождя». М.: Corpus, 2022.

Цветков В.А. — «Циклы и кризисы: теоретико-методологический аспект». СПб.: Нестор-История, 2013.

Чернявский Г.И. — «Франклин Рузвельт». М.: Молодая гвардия, 2018.

Шварцер А.М. — «Спекулянт. Подлинные и занимательные истории». М.: ACT, 2021.

Шевляков М. — «Великая депрессия. Закономерность катастрофы. 1929–1942». М.: Пятый Рим, 2016.

Энгдаль, Уильям Ф. — «Боги денег. Уолл-стрит и конец Американского века». СПб.: Проект «Война и Мир», 2011.

Энгдаль, Уильям Ф. — «Столетие войны: англо-американская нефтяная политика и Новый мировой порядок». М.: Селадо, 2016.

Яковлев Н.Н. — «Неизвестный Рузвельт. Нужен новый курс!». М.: Эксмо, 2012.

XIV съезд ВКП(б). Декабрь 1925 года. Стенографический отчет. М.: Госиздат, 1926.

XV конференция ВКП(б): Стенографический отчет. М.: Госиздат, 1927.

Allen, Gary — «Kissinger. The Secret Side of the Secretary of State». 76 Press, 1976. Allen, Gary — «Richard Nixon the Man Behind the Mask». Western Islands, 1971. Ambrose, Stephen E. — «Eisenhower: Soldier and President (The Renowned One-

Volume Life)». Simon and Schuster, 1991.

Ambrose, Stephen E. — «Nixon. Volume I: The Education of a Politician 1913–1962». Simon and Schuster, 1988.

Ambrose, Stephen E. «Nixon. Volume II: The Triumph of a Politician 1962–1972». Simon and Schuster, 2014.

Baime A.J. — «Dewey Defeats Truman: The 1948 Election and the Battle for America’s Soul». Mariner Books, 2020.

Baime A.J. — «The Arsenal of Democracy FDR, Detroit, and an Epic Quest to Arm an America at War». Mariner Books, 2014.

Baker, Russ — «Family of Secrets: The Bush Dynasty, America’s Invisible Government, and the Hidden History of the Last Fifty Years». Bloomsbury Publishing, 2009.

Bastone, William, Green Daniel, Glauber Barbara — «The Smoking Gun: A Dossier of Secret, Surprising, and Salacious Documents». Little, Brown and Company, 2001.

Beattie, Alan — «False Economy. A Surprising Economic History of the World». Riverhead Books, 2009.

Bernanke, Ben S., Geithner Timothy E, Paulson Jr. Henry M. — «Firefighting: The Financial Crisis and Its Lessons». Penguin Books, 2019.

Bird, Kai — «The Color of Truth: McGeorge Bundy and William Bundy: Brothers in Arms». Simon and Schuster, 2000.

Black, Conrad — «Richard M. Nixon A Life in Full». Public Affairs, 2007.

Bonpasse, Morrison — «The Single Global Currency — Common Cents for the World». Single Global Currency Assn, 2008.

Borchgrave, Arnaud de — «Geneva Gnome’s Global Dread». The Washington Times, 2 мая гои. Веб-публикация: https://thenewamerican.com/george-soros-funded-by-the-house-of-rothschild/.

Borstelmann, Thomas — «The 1970s: A New Global History from Civil Rights to Economic Inequality». Princeton University Press, 2011.

Brands H.W. — «Reagan: The Life». Anchor, 2015.

Brands H.W. — «Traitor to His Class: The Privileged Life and Radical Presidency of Franklin Delano Roosevelt». Anchor, 2009.

Brinkley, Douglas, Nichter Luke — «The Nixon Tapes, 1971–1972». Mariner Books, 2014.

Bundy, William P. — «Tangled Web: The Making of Foreign Policy in the Nixon Presidency». Hill and Wang Pub, 1998.

Califano, Jr. Joseph A. — «Our Damaged Democracy: We the People Must Act». Atria Books, 2018.

Califano, Jr. Joseph A. — «The Triumph and Tragedy of Lyndon Johnson: The White House Years». Atria Books, 2015.

Campbell, James E. — «The American Campaign: U.S. Presidential Campaigns and the National Vote». Texas A and M University Press, 2000.

Caro, Robert A. — «Master of the Senate: The Years of Lyndon Johnson III». Vintage, 2009.

Caro, Robert A. — «The Passage of Power: The Years of Lyndon Johnson IV». Vintage, 2013.

Chaitkin, Anton — «Treason in America. From Aaron Burr to Averell Harriman». Ben Franklin Booksellers, 1984.

Chernow, Ron — «The House of Morgan: An American Banking Dynasty and the Rise of Modern Finance». Grove Press, 2010.

Clark, Gregory — «The Son Also Rises. Surnames and the History of Social Mobility». Princeton University Press, 2015.

Cohen, Stephen F. — «Bukharin and the Bolshevik Revolution: A Political Biography, 1888–1938». Oxford University Press, 1980.

Colapietro, Mike, Stone Roger — «Nixon’s Secrets: The Rise, Fall, and Untold Truth about the President, Watergate, and the Pardon». Skyhorse Publishing, 2014.

Colby, Gerard — «Du Pont Dynasty: Behind the Nylon Curtain». Lyle Stuart, 1984. Collier, Peter — «The Rockefellers: An American Dynasty». Holt, Rindhart and Winston, 1976.

Colodny, Len — «Silent Coup». Trine Day, 2016.

Dallek, Robert — «An Unfinished Life: John F. Kennedy, 1917–1963». Back Bay Books, 2004.

Dallek, Robert — «Camelot’s Court: Inside the Kennedy White House». Harper, 2013. Dallek, Robert — «Lone Star Rising: Vol. 1: Lyndon Johnson and His Times, 1908–1960». Oxford University Press, 1992.

Davis, Deborah, Graham, Katharine — «Katharine the Great: Katharine Graham and Her Washington Post Empire». Graymalkin Media, 2017.

Dean, John W., Goldwater Barry M. — «Pure Goldwater». Palgrave Macmillan, 2008. DePriest Jon P. — «American Crusades: The Rise and Fulfillment of the Protestant Establishment». Rowman and Littlefield, 2019.

Dionne Jr. E. J. — «Why the Right Went Wrong: American Conservatism — From Goldwater to the Tea Party and Beyond». Simon and Schuster, 2016.

Domhoff, William G. — «Myth of Liberal Ascendancy: Corporate Dominance from the Great Depression to the Great Recession. Routledge», 2015.

Domhoff, William G. — «The Bohemian Grove and Other Retreats: A Study in Ruling-Class Cohesiveness». Harper and Row, 1974.

Domhoff, William G. — «The Power Elite and the State. How Policy is Made in America (Social Institutions and Social Change)». Routledge, 1990.

Domhoff, William G. — «The Scientific Study of Dreams: Neural Networks, Cognitive Development, and Content Analysis». American Psychological Association, 2003.

Domhoff, William G. — «Who Rules America?». Routledge, 2021.

Donaldson, Gary A. — «Abundance and Anxiety: America, 1945–1960». Praeger, 1997. Douglass, James W. — «JFK and the Unspeakable: Why He Died and Why It Matters». Orbis, 2011.

D’Souza, Dinesh — «Hillary’s America: The Secret History of the Democratic Party». Regnery Publishing, 2016.

Dulles, Allen — «The Craft of Intelligence: America’s Legendary Spy Master on the Fundamentals of Intelligence Gathering for a Free World». Lyons Press, 2016.

Edwards. Anne — «Early Reagan: The Rise to Power». Taylor Trade Publishing, 2012.

Edwards. Mickey — «The Parties Versus the People: How to Turn Republicans and Democrats into Americans». Yale University Press, 2012.

Eichengreen, Barry — «Globalizing Capital: A History of the International Monetary System — Second Edition». Princeton University Press, 2008.

Eichengreen, Barry — «The European Economy since 1945: Coordinated Capitalism and Beyond (Princeton Economic History of the Western World)». Princeton University Press, 2008.

Eric, Crouse R. — «America’s Failing Economy and the Rise of Ronald Reagan». Palgrave Macmillan, 2018.

Farrell, John A. — «Richard Nixon: The Life». Doubleday, 2017.

Financial Times — «Brown, Sarkozy Seek “New Bretton Woods”». Веб-публикация: https://www.ft.c0m/c0ntent/7be46fee-a92c-11dd-a19a-000077b07658.

Fox News — «False Hope: Famous Quotes During the Great Depression», 14 января 2015. Веб-публикация: https://www.foxnews.com/story/false-hope-famous-quotes-during-the-great-depression.

Freeman, James, McKinley Vern — «Borrowed Time: Two Centuries of Booms, Busts, and Bailouts at Citi». Harper Business, 2018.

Galbraith, John Kenneth — «The Age of Uncertainty». Houghton Mifflin Harcourt, 1977.

Garment, Leonard — «In Search of Deep Throat: The Greatest Political Mystery of Our Time», Basic Books, 2000.

Garza, Hedda — «Watergate Investigation Index: House Judiciary Committee Hearings and Report on Impeachment». Rowman and Littlefield Publishers, 1985.

Gellman, Irwin F. — «The President and the Apprentice: Eisenhower and Nixon, 1952–1961». Yale University Press, 2015.

Gentry, Curt — «J. Edgar Hoover: The Man and the Secrets». W. W. Norton and Company, 2001.

Getty, J. Arch, Naumov Oleg V. — «The Road to Terror: Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932–1939 (Annals of Communism Series)». Yale University Press, 2010.

Getty J. Arch — «Practicing Stalinism: Bolsheviks, Boyars, and the Persistence of Tradition». Yale University Press, 2013.

Giancana, Chuck, Giancana Sam — «Double Cross: The Explosive, Inside Story of the Mobster Who Controlled America». Warner Books, 1992.

Global Research — «At G20, Kremlin to Pitch New Currency», 18 марта 2009. Вебпубликация: http://www.globalresearch.ca/at-g20-kremlin-to-pitch-new-currency/12798.

Global Research — «The Financial New World Order: Towards a Global Currency and World Government», 6 апреля 2009. Веб-публикация: https://www.globalresearch.ca/the-financial-new-world-order-towards-a-global-currency-and-world-government/13070.

Goldwater, Barry M. — «Goldwater». Doubleday, 2013.

Goldwater, Barry M. — «With No Apologies: The Personal and Political Memoirs of United States Senator Barry M. Goldwater». William Morrow and Company, 1979.

Golitsyn, Anatoliy — «New Lies for Old: The Communist Strategy of Deception and Disinformation». GSG and Associates, 1984.

Goodrick-Clarke, Nicholas — «Black Sun: Aryan Cults, Esoteric Nazism, and the Politics of Identity». NYU Press, 2003.

Grant, James L. — «Bernard M. Baruch: The Adventures of a Wall Street Legend». Wiley, 1997.

Halberstam, David — «The Best and the Brightest». Modern Library, 2001.

Hauter, Wenonah — «Frackopoly: The Battle for the Future of Energy and the Environment». The New Press, 2016.

Hayes, Chris — «Twilight of the Elites: America After Meritocracy». Crown, 2013.

Hayward, Steven F. — «The Age of Reagan: The Fall of the Old Liberal Order: 1964–1980». Crown Forum, 2009.

Helleiner, Eric — «The Status Quo Crisis: Global Financial Governance After the 2008 Meltdown». Oxford University Press, 2014.

Helms, Richard, William Hood — «А Look Over My Shoulder: A Life in the Central Intelligence Agency». Random House, 2003.

Herken, Gregg — «The Georgetown Set: Friends and Rivals in Cold War» Vintage, 2015.

Hersh, Burton — «Bobby and J. Edgar: The Historic Face-Off Between the Kennedys and J. Edgar Hoover That Transformed America». Basic Books, 2007.

Hoover, Herbert — «The Memoirs of Herbert Hoover — The Great Depression, 1929–1941». Orth Press, 2011.

Horowitz, David — «The Shadow Party: How George Soros, Hillary Clinton, and Sixties Radicals Seized Control of the Democratic Party». Thomas Nelson, 2007.

Hougan, Jim — «Secret Agenda: Watergate, Deep Throat, and the С1А». Random House Inc, 1984.

Hudson, Michael W. — «The Monster: How a Gang of Predatory Lenders and Wall Street Bankers Fleeced America — and Spawned a Global Crisis». St Martin’s Griffin, 2011.

Institutional Investor — «The Lofty Ambitions of Dominique Strauss-Kahn», 1 сентября 2010. Веб-публикация: https://www.institutionalinvestor.com/article/b150qd-in81dkzb/the-lofty-ambitions-of-dominique-strauss-kahn#.WCi3Tiegzmg.

International Monetary Fund — «ANew Bretton Woods?». Веб-публикация: https:// www.imf.0rg/external/pubs/ft/fandd/2009/03/b0ught0n.htm.

Isaacson, Walter, Thomas Evan — «The Wise Men: Six Friends and the World They Made». Simon and Schuster, 2013.

Janney, Peter, Russell Dick — «Mary’s Mosaic: The CIA Conspiracy to Murder John F. Kennedy, Mary Pinchot Meyer, and Their Vision for World Peace: Third Edition». Skyhorse, 2016.

Johnson, Paul — «Eisenhower: A Life». Penguin Books, 2015.

Johnson, Simon, Kwak James — «13 Bankers: The Wall Street Takeover and the Next Financial Meltdown». Vintage, 2011.

Jordan, David M. — «FDR, Dewey, and the Election of 1944». Indiana University Press, 2012.

Kallina, Jr. Edmund F. — «Kennedy v. Nixon. The Presidential Election of i960». University Press of Florida, 2011.

Kennedy, Edward M. — «True Compass: A Memoir». Twelve, 2009.

Kinzer, Stephen — «The Brothers: John Foster Dulles, Allen Dulles, and Their Secret World War». Times Books, 2013.

Kissinger, Henry A. — «The White House Years, 1968–1972». Weidenfeld and Nicholson, 1979-

Klein, Edward — «Ted Kennedy: The Dream That Never Died». Three Rivers Press, 2010.

Kos, Daily — «Stiglitz: From “The Myth of America’s Golden Age” to Geithner’s, Summers’ and Obama’s “Culpability”», 27 июня 2014. Веб-публикация: https://www.dai-lykos.com/stories/20i4/o6/27/i309937/-Stiglitz:-From-The-Myth-of-Americas-Golden-Age-to-Geithners, — Summers-and-Obamas-Culpability.

Kroth, Jerome A. — «Conspiracy in Camelot: The Complete History of the Assassination of John Fitzgerald Kennedy». Algora Publishing, 2003.

Kutler, Stanley — «Abuse of Power: The New Nixon Tapes». Free Press, 1998.

Laderman, Scott — «The “Silent Majority” Speech: Richard Nixon, the Vietnam War, and the Origins of the New Right (Critical Moments in American History)». Routledge, 2019.

Landes, David S. — «Dynasties: Fortunes and Misfortunes of the World’s Great Family Businesses». Penguin Books, 2007.

Liaquat, Ahamed — «Lords of Finance: 1929, The Great Depression, and the Bankers who Broke the World». Cornerstone Digital, 2011.

Library of Congress. Manuscript Division — «W. Averell Harriman: A Register of His Papers in the Library of Congress». University of Michigan Library, 1991.

Liddy, Gordon G. — «Will: The Autobiography of G. Gordon Liddy». St Martin’s Press, 1980.

Lukas, Anthony J. — «Nightmare: The Underside of the Nixon Years». Viking, 1976.

Lundberg, Ferdinand — «America’s 60 Families». Lundberg Press, 2007.

Lytle, Mark Hamilton — «America’s Uncivil Wars: The Sixties Era from Elvis to the Fall of Richard Nixon». Oxford University Press, 2006.

Madrick, Jeff — «Age of Greed: The Triumph of Finance and the Decline of America, 1970 to the Present». Vintage, 2012.

Mallaby, Sebastian — «More Money Than God: Hedge Funds and the Making of a New Elite». Penguin Books, 2011.

Markham, Jerry W. — «А Financial History of Modern U.S. Corporate Scandals: From Enron to Reform». Routledge, 2006.

Marrs, Jim — «Crossfire: The Plot That Killed Kennedy». Basic Books, 2013.

Mayer, Jane — «Dark Money: The Hidden History of the Billionaires Behind the Rise of the Radical Right». Anchor, 2017.

McCullough, David — «Truman». Simon and Schuster, 1993.

McElvaine, Robert S. — «The Great Depression: America 1929–1941». Times Books, 1993-

Medsger, Betty — «The Burglary: The Discovery of J. Edgar Hoover’s Secret FBI». Vintage, 2014.

Morgan, Ted — «FDR: A Biography». Simon and Schuster, 1985.

Morley, Jefferson — «The Ghost: The Secret Life of CIA Spymaster James Jesus Angleton». St Martin’s Press, 2017.

Myers, Gustavus — «The history of Tammany Hall». Alpha, 2020.

Nelson, Phillip F. — «LBJ: The Mastermind of the JFK Assassination». Skyhorse, 2013.

Nevins, Allan, Hill Frank Ernest — «Ford Decline and Rebirth, 1933–1962». Scribner, 1963.

Newman, John — «Oswald and the CIA: The Documented Truth About the Unknown Relationship Between the U.S. Government and the Alleged Killer of JFK». Skyhorse, 2008.

Nixon, Richard — «In the Arena: A Memoir of Victory, Defeat, and Renewal». Simon and Schuster, 1990.

Offner, Arnold A. — «Humphrey Hubert: The Conscience of the Country». Yale University Press, 2018.

O’Sullivan, Shane — «Dirty Tricks: Nixon, Watergate, and the CIA». Hot Books, 2018.

Packer, George — «The Unwinding: An Inner History of the New America». Farrar, Straus and Giroux, 2014.

Pepperdine — «Franklin D. Roosevelt Speeches: Inaugural Address», 4 марта 1933. Веб-публикация: https://publicpolicy.pepperdine.edu/academics/research/faculty-re-search/new-deal/roosevelt-speeches/fro30433.htm.

Pepperdine — «Franklin D. Roosevelt Speeches: Presidential Nomination Address», 2 июля 1932. Веб-публикация: https://publicpolicy.pepperdine.edu/academics/research/ faculty-research/new-deal/roosevelt-speeches/fro70232.htm.

Pepperdine — «Franklin D. Roosevelt Speeches: The Forgotten Man», 7 апреля 1932. Веб-публикация: https://publicpolicy.pepperdine.edu/academics/research/faculty-re-search/new-deal/roosevelt-speeches/fro40732.htm.

Perloff, James — «The Shadows of Power: The Council on Foreign Relations and the American Decline». Western Islands, 2015.

Perlstein, Rick — «Before the Storm: Barry Goldwater and the Unmaking of the American Consensus». Bold Type Books, 2009.

Perlstein, Rick — «Nixonland: The Rise of a President and the Fracturing of America». Scribner, 2009.

Perret, Geoffrey — «Eisenhower». Random House, 2000.

Perret, Geoffrey — «Jack: A Life Like No Other». Random House, 2001.

Pietrusza, David — «Calvin Coolidge: A Documentary Biography». CreateSpace Independent Publishing Platform, 2013.

Prins, Nomi — «All the Presidents’ Bankers: The Hidden Alliances that Drive American Power». Nation Books, 2014.

Project Syndicate — «А Modest Proposal for the G20», 1 апреля 2011. Веб-публикация: https://www.project-syndicate.org/commentary/a-modest-proposal-for-the-g-2o.

Prouty, L. Fletcher — «JFK: The CIA, Vietnam, and the Plot to Assassinate John F. Kennedy». Skyhorse, 2011.

Reuters — «France’s Sarkozy Wants Strauss-Kahn as IMF Head», 7 июля 2007. Вебпубликация: http://www.reuters.c0m/article/us-france-imf-idUSPAB00331220070707.

Rockefeller, David — «Memoirs». Random House Trade Paperbacks, 2003.

Rolling Stone — «The Last Confessions of E Howard Hunt», 2 апреля 2007. Вебпубликация: https://freerepublic.com/focus/news/1808231/posts.

Rosen, James — «The Strong Man: John Mitchell and the Secrets of Watergate». Doubleday, 2008.

Rostow W. W. — «The Stages of Economic Growth: A Non-Communist Manifesto». Cambridge University Press, 1991.

Rumsfeld, Donald — «Known and Unknown: A Memoir». Sentinel, 2012.

Sabato, Larry J. — «The Kennedy Half-Century: The Presidency, Assassination, and Lasting Legacy of John F. Kennedy». Bloomsbury USA, 2013.

Safire, William — «Satire’s Political Dictionary». Oxford University Press, 2008.

Sargent, Daniel J. — «А Superpower Transformed: The Remaking of American Foreign Relations in the 1970s». Oxford University Press, 2014.

Schlesinger, Jr. Arthur M. — «The Crisis of The Old Order: 1919–1933, The Age of Roosevelt, Volume I». Mariner Books, 2003.

Schwartz, Alvin — «Scary Stories to Tell in the Dark». Scholastic, 1981.

Selfa, Lance — «The Democrats: A Critical History» ro Haymarket Books, 2012.

Shepard, Geoff — «The Real Watergate Scandal: Collusion, Conspiracy, and the Plot That Brought Nixon Down». Regnery History, 2015.

Sorensen, Ted — «Kennedy: The Classic Biography (Harper Perennial Political Classics)». Harper Perennial, 2009.

Stein, Herbert — «Presidential Economics: The Making of Economic Policy From Roosevelt to Clinton». Aei Press, 1994.

Stiglitz, Joseph E. — «Making Globalization Work». W. W. Norton and Company, 2007.

Stiglitz, Joseph E. — «Reform is Needed. Reform is in the Air. We Can’t Afford to Fail». The Guardian, 27 марта 2009. Веб-публикация: https://www.theguardian.com/commentisfree/2009/mar/27/global-recession-reform.

Stiglitz, Joseph E. — «The Stiglitz Report. Reforming the International Monetary and Financial Systems in the Wake of the Global Crisis», The New Press, 2010.

Stoller, Matt — «Goliath: The 100-Year War Between Monopoly Power and Democracy». Simon and Schuster, 2019.

Stone, Jeremy — «History of the Deep State. Volume 1». Independently Published, 2018.

Strauss-Kahn, Dominique — «Toward a More Stable International Monetary System, Opening Remarks by Dominique Strauss-Kahn, Managing Director». IMF, 10 февраля 2011. Веб-публикация: https://www.imf.org/en/News/Articles/2015/09/28/04/53/sp021011.

Summers, Anthony — «The Arrogance of Power: The Secret World of Richard Nixon». Penguin Books, 2001.

Sussman, Barry — «The Great Coverup: Nixon and the Scandal of Watergate». Catapulter Books, 2010.

Sutton, Antony C. — «America’s Secret Establishment. An Introduction to the Order of Skull and Bones». Trine Day, 2004.

Szalay, Michael — «Hip Figures: A Literary History of the Democratic Party». Stanford University Press, 2012.

Talbot, David — «The Devil’s Chessboard: Allen Dulles, the CIA, and the Rise of America’s Secret Government». Harper Perennial, 2016.

Taylor, Maxwell D. — «The Uncertain Trumpet». Harper and Row, 1960.

The Guardian — «IMF Boss Calls for Global Currency». 10 февраля 2011. Вебпубликация: https://www.theguardian.com/business/2011/feb/10/imf-boss-calls-forworld-currency.

The Guardian — «Key Dates From the 1957 Treaty of Rome to the Introduction of the Single Currency», 6 июня 2003. Веб-публикация: https://www.theguardian.com/ world/2003/jun/06/euro.eu.

The Guardian — «Keynes is Innocent: The Toxic Spawn of Bretton Woods was no Plan of his», 18 ноября 2008. Веб-публикация: https://www.theguardian.com/commentis-free/20°8/nov/i8/lord-keynes-international-monetary-fund.

The Heritage Foundation — «The World Needs Less IMF, Not More», 23 октября 2007. Веб-публикация: https://www.heritage.org/monetary-policy/report/the-world-needs-less-imf-not-more.

The New York Times — «Cyrus R. Vance, a Confidant of Presidents, Is Dead at 84», 13 января 2002. Веб-публикация: https://www.nytimes.com/2002/01/13/world/cyrus-r-vance-a-confidant-of-presidents-is-dead-at-84.html.

The New York Times — «Huge C.I.A. Operation Reported in U.S. Against Antiwar Forces, Other Dissidents in Nixon Years», 22 декабря 1974. Веб-публикация: https:// www.nytimes.com/1974/12/22/archives/huge-cia-operation-reported-in-u-s-against-an-tiwar-forces-other.html.

The New York Times — «The Education of Ben Bernanke», 20 января 2008. Вебпубликация: https://www.nytimes.com/2008/01/20/magazine/20Ben-Bernanke-t.html.

The Telegraph — «Financial Crisis: Gordon Brown Calls for a “New Bretton Woods”», 13 октября 2008. Веб-публикация: http://www.telegraph.co.uk/finance/financetopics/ financialcrisis/3189517/Financial-Crisis-Gordon-Brown-calls-for-new-Bretton-Woods. html.

The Wall Street Journal — «Sarkozy: Dollar Needs Reserve Rivals», 27 августа 2009. Веб-публикация: https://www.wsj.com/articles/SB125131633754761451.

Treaster, Joseph B. — «Paul Volcker: The Making of a Financial Legend». Wiley, 2005.

Triffin, Robert — «Gold and the Dollar Crisis: The future of convertibility», 1978. Вебпубликация: https://ies.princeton.edu/pdf/E132.pdf.

Twyman, Noel — «Bloody Treason: On Solving History’s Greatest Murder Mystery: The Assassination of John F. Kennedy». Laurel Pub, 1997.

Vice — «The Devil and Jef Whitehead», и февраля 2015. Веб-публикация: https:// www.vice.com/en/article/rq4p3m/the-devil-and-jef-whitehead.

Wagner, Heather L. — «The History of the Democratic Party (U.S. Government: How It Works)». Chelsea House Publications, 2007.

Waldron, Lamar — «Ultimate Sacrifice: John and Robert Kennedy, the Plan for a Coup in Cuba, and the Murder of JFK». Paperback, 2009.

Waldron, Lamar — «Watergate: The Hidden History: Nixon, The Mafia, and The CIA». Counterpoint, 2013.

Ward, Jon — «Camelot’s End: Kennedy vs. Carter and the Fight that Broke the Democratic Party». Twelve, 2019.

Weiner, Tim — «One Man Against the World: The Tragedy of Richard Nixon». St Martin’s Griffin, 2016.

Wilford, Hugh — «The Mighty Wurlitzer: How the CIA Played America». Harvard University Press, 2009.

Witcover, Jules — «The Year the Dream Died: Revisiting 1968 in America». Grand Central Publishing, 1998.

Wood, John H. — «А History of Macroeconomic Policy in the United States». Routledge, 2009.

Woodward, Bob, Bernstein Carl — «All the President’s Men». Simon and Schuster, 2014.

Woodward, Bob, Bernstein Carl — «The Secret Man: The Story of Watergate’s Deep Throat». Simon and Schuster, 2006.

Xiaochuan, Zhou — «Reform the International Monetary System», 23 марта 2009. Вебпубликация: https://goldena.ru/static/files/Zhou-2009-SDR.pdf?ysclid=lagdu2ggsz662258013.

Yergin, Daniel, Stanislaw Joseph — «The Commanding Heights: The Battle Between Government and the Marketplace That is Remaking the Modern World». Books on Tape, 2000.

* * *

Научно-популярное издание

Хазин М. Щеглов С.

Кризис и Власть

Том II

Люди Власти

Диалоги о великих сюзеренах и властных группировках

Генеральный директор издательства С.М. Макаренков

Шеф-редактор Татьяна Соловьева

Ведущий редактор Даниил Тестов

Арт-директор Андрей Сауков

Художественное оформление Максим Костенко

Верстальщик Александра Костина

Корректор Оксана Архипова

В оформлении обложки использованы материалы по лицензии агентства Shutterstock, Inc

Подписано в печать 16.12.2022 г.

Формат 70x100/16. Гарнитура Sitka. Уcл. печ. л. 33,0

Тираж 11 000 экз.

Заказ № 9,10.

Адрес электронной почты: info@ripol.ru

Сайт в Интернете: www.ripol.ru

ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик»

109147, г. Москва, ул. Большая Андроньевская, д. 23

Отпечатано с готовых файлов заказчика

в АО «Первая Образцовая типография»,

филиал «УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ»

432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14

УДК 321

ББК 66.0

Х15

Хазин, М.

Х15 Кризис и Власть. Том II. Люди Власти. Диалоги о великих сюзеренах и властных группировках / М. Хазин, С. Щеглов. — М.: РИПОЛ классик, 2023. — 528 с.

ISBN 978-5-386-14975-8

© Фонд экономических исследований «Михаила Хазина», 2023

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2023

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2023

ISBN 978-5-386-14975-8

Примечания

1

Как и в «Лестнице в небо», и Теоретик, и Практик являются литературными персонажами, говорящими не то, что хочется отдельным авторам, а то, что нужно для максимально точного и интересного рассказа о Власти.

2

См. Костин К.К. О чём молчал Атос.

3

Подробнее см. The Guardian. Ключевые даты от Римского договора 1957 года до введения единой валюты.

4

Eric Helleiner. The Status Quo Crisis: Global Financial Governance After the 2008 Meltdown.

5

См. Квигли Кэрролл. Англо-американский истеблишмент.

6

«Финансовый кризис: Гордон Браун призывает к “новому Бреттон-Вудсу”» и «Финансовый Новый Мир: путь к глобальной валюте и мировому правительству».

7

Morrison Bonpasse. The Single Global Currency — Common Cents for the World.

8

Комиссия экспертов председателя Генеральной Ассамблеи ООН по реформам международной валютно-финансовой системы.

9

David Horowitz. The Shadow Party: How George Soros, Hillary Clinton, and Sixties Radicals Seized Control of the Democratic Party.

10

Согласно World Economic Survey 1931 года, индекс промышленности в СССР на 1926 год по сравнению с 1913-м составил 100,3 %, в Германии 90,9 %, в Великобритании 78,8 %.

11

Данные собраны автором из разных источников.

12

Для сравнения — через 90 лет, в 2017 году, в РФ было собрано 134 млн тонн зерновых и зернобобовых.

13

Подробнее см. Юзвович Л.И. Иностранный инвестиционный капитал в эпоху новой экономической политики.

14

Рапалльский договор, заключенный в апреле 1922 года во время Генуэзской конференции.

15

Расчеты авторов, основанные на данных, собранных из разных источников.

16

Как можно заметить, термин «аристократия» мы понимаем шире, чем обычно принято, — не только как власть знатных людей, передающуюся по наследству, но и как власть людей, которые знают друг друга и имеют четкий критерий разделения на «своих» и «чужих», в данном случае — революционное прошлое. В классической аристократии таким критерием является благородное происхождение. Собственно, протяни революционеры еще лет 200 — разницы не было бы.

17

Сначала выбираются депутаты на Съезд советов, на самом съезде — члены ЦИК; во всех случаях выдвижение кандидатов происходит под контролем единственной политической партии.

18

Но не является, что очевидно всем хоть немного знающим о положении дел в СССР; этим советская представительная демократия разительно отличается от западной, в которой председатель парламента многими воспринимается как действительный глава государства.

19

Мы намеренно пока не называем никаких фамилий, стремясь как можно объективнее описать реальную социально-экономическую ситуацию в стране.

20

Председатель Петроградского совета 1917 года Троцкий, председатель советского ВЦИК 1917 года Каменев и председатель Коминтерна Зиновьев, некогда прибывший в Россию вместе с Лениным в пресловутом «пломбированном вагоне».

21

На одном из которых палкой выбили глаз самому Ликургу, после чего договорились впредь ходить на собрания без палок.

22

Письмо И.В. Сталина В.М. Молотову от 23 декабря 1926 года.

23

Понять которого, к слову, не так-то просто, по крайней мере, у каждого из серьезных авторов, пишущих о Сталине, возникает своя собственная, не очень похожая на других концепция.

24

За эти пораженческие настроения Тухачевский в мае 1928 года будет понижен в должности, что, впрочем, не помешает ему затем стать одним из «первых маршалов» СССР и дослужиться до заместителя министра обороны.

25

По тогдашним меркам это было весьма представительное мероприятие — на предыдущей такой конференции началась кампания против «ленинградской» оппозиции, возглавляемой Зиновьевым, — с уже известным нам результатом.

26

Под этим лозунгом, в частности, происходил сбор средств ОСОАВИАХИМ на создание советской авиации и танкостроения.

27

Подробнее см. Стивен Коткин. Сталин: Том I: Парадоксы власти 1878–1928.

28

Крупный порт на юге Китая, на территории которого располагались иностранные «сеттльменты» — поселения, имеющие экстерриториальный статус.

29

Наказать виновных в нападении на нанкинские иностранные территории и выплатить компенсацию; но по сути это была проверка, готов ли Чан Кайши идти на дальнейшие уступки.

30

Шанхайская резня, в ходе которой было убито несколько тысяч человек.

31

Конечной целью которого была международная изоляция СССР, которую дальше можно было бы использовать как угодно — и для «дипломатии канонерок» по китайскому сценарию, и для того, чтобы выторговать какие-либо преференции.

32

Поводом для которой была выбрана фраза из троцкистской (то есть оппозиционной) декларации к июльскому Пленуму ЦК и ЦКК, призывавшая пролетариат развитых стран бороться за «поражение своего правительства», а солдат — не служить «пушечным мясом» в случае войны с СССР. Под декларацией поставил подпись Раковский, работавший в то время полпредом (фактически послом) СССР во Франции; немедленно на него обрушилась вся французская пресса — «Советский посол призывает наших солдат к дезертирству!».

33

Впрочем, численность оппозиционной колонны оказалась совершенно недостаточной даже для создания серьезных беспорядков, не говоря уже о захвате власти.

34

Слушатель Военной академии им. Фрунзе Яков Охотников, по официальной версии — за то, что часовой не пропускал его к охраняемым персонам; что там было на самом деле, разобраться сейчас практически невозможно.

35

Голоса «Долой!», «Иди к Троцкому!», «Врешь!», «Хватит болтать, рабочие уже сказали свое мнение» — так дружно приветствовали депутаты съезда редкие выступления оппозиционеров.

36

75 виднейших оппозиционеров и несколько тысяч их рядовых сторонников исключены из партии и отправлены в отдаленные районы страны.

37

Даже после принятия чрезвычайных мер весной 1928-го добиться «перелома» в хлебозаготовках не удалось: экспорт зерна в 1927/28 году упал по сравнению с 1926/27-м с 695 до 119 млн рублей (Верхотуров, с. 256), к концу 1928 года дефицит хлеба вынудил ввести карточную систему снабжения практически во всех регионах СССР.

38

К которой относится не только социалистическая, но и колониальная модель экономики, когда рабов на плантациях никто не спрашивает, сколько они хотели бы производить кукурузы или хлопка и почем их продавать.

39

В России XXI века большинство потребительских товаров производится как бы на территории страны, но на предприятиях, принадлежащих зарубежным компаниям, и из импортных комплектующих; что-то подобное можно было бы устроить и в СССР 1930-х.

40

В России это были Рюриковичи, княжеские роды, идущие от легендарного основателя Древнерусского государства.

41

«Клановому» характеру Коммунистической партии посвящена целая книга Гетти, которую можно копировать сюда целыми главами. Нашему же читателю очевидно, что «клановость» — это общее свойство любой Власти.

42

Выступление Сталина на Оргбюро 19 октября 1931 года.

43

И проиграл не в силу аппаратной слабости, а подхватив «испанку», от которой умер в марте 1919 года.

44

То есть делегаты съезда вписывали фамилию «Крестинский» в бланк голосования от руки.

45

Вместо Крестинского, Преображенского и Серебрякова секретарями ЦК были избраны Молотов, Ярославский и Михайлов.

46

Понимали ли это «товарищи», вопрос отдельный и далеко не такой простой, как кажется.

47

Один раз в советской истории такое даже случилось — октябрьский Пленум ЦК 1964 года принял решение о смещении Хрущева с поста Генерального секретаря.

48

Зиновьев, Каменев и Троцкий против Сталина, Бухарина, Рыкова и Томского.

49

Бухарин, Ворошилов, Калинин, Куйбышев, Молотов, Рыков, Рудзутак, Сталин, Томский.

50

Значение этого ресурса наглядно демонстрирует судьба Троцкого: потерпев первое поражение в политической борьбе в 1921 году (X съезд, «дискуссия о профсоюзах»), он был исключен из Политбюро только в 1926-м, а политическое влияние сохранял до 1927-го.

51

В точности то же самое происходит и в других олигархических системах правления, разве что там статус «солдата олигархии» не требует публичной декламации.

52

«Левый большевик» Бухарин становится впоследствии лидером «правого уклона», а противник «левой оппозиции» Сталин осуществляет по сути ее программу по ограблению села в пользу индустриализации.

53

Письмо Н.И. Бухарина И.В. Сталину от 2 марта 1933 года.

54

Со времен изоляции Троцкого, когда решения принимались оставшимися семью большевиками, за Политбюро закрепилось жаргонное название «семерка».

55

Запись Л.Б. Каменева о беседе с Н.И. Бухариным.

56

Сложная система выборов венецианских дожей, распределение государственных должностей по жребию, неотъемлемые наследственные права аристократов или, как сложилось в позднем СССР, пожизненный статус номенклатурного работника — все это обеспечивает хоть какую-то стабильность в положении аристократии и позволяет ей формировать временные коалиции без опасения, что они станут постоянными.

57

«Апрельские тезисы», Брестский мир, НЭП — любая из этих идей могла погубить менее гениального политика.

58

Например, Угланов, сделавший в 1925–1927 годах быструю карьеру и уже зарекомендовавший себя в качестве первого секретаря московского губкома.

59

Пример Хрущева, так и не сумевшего «зачистить» Политбюро от олигархов-оппонентов, наглядно демонстрирует, что могло бы произойти с менее талантливым генсеком: в ходе борьбы за Политбюро он не сумел бы обеспечить себе большинства и был бы отстранен от должности — в пользу другого, более талантливого игрока.

60

Политический отчет И.В. Сталина ЦК на XIV съезде ВКП(б).

61

Или, как мы уже писали, товарами легкой промышленности, произведенными на зависящих от иностранных поставок предприятиях.

62

К несчастью, дело оказалось настолько великим, что пойти пришлось действительно на все (и даже этого не хватило).

63

Речь И.В. Сталина на ноябрьском Пленуме 9 июля 1928 года.

64

На наш взгляд, публичные высказывания и работы самого Сталина в большей степени соответствуют его убеждениям, нежели домыслы разнообразных психологов и публицистов.

65

Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиции) к XV съезду ВКП(б): (Кризис партии и пути его преодоления).

66

Даже в самых радикальных требованиях «объединенной оппозиции» и намека не было на сплошную коллективизацию и форсированную индустриализацию «в четыре года».

67

Учитель и сюзерен Сталина Ленин в таких ситуациях чувствовал себя как рыба в воде и сразу же бросался в открытый бой, побеждая за счет накопленного авторитета и личной харизмы. Но авторитет Сталина среди «старых большевиков» был лишь на уровне «первый среди равных», а личной харизмы ленинского уровня у него не было.

68

Слова Сталина процитированы по фотокопии стенограммы.

69

При котором, собственно, и состоял Секретариат ЦК, возглавляемый Сталиным.

70

Запись Л.Б. Каменева о его беседе с Н.И. Бухариным и и 12 июля 1928 года.

71

В августе 1931-го Куйбышев столкнулся с многочисленными неудачами в работе, впал в депрессию, просился в отпуск и даже имел суицидальные мысли.

72

Признаками «уклона», по опыту предыдущих кампаний, были (в порядке нарастания веса): 1) публикация спорных статей с заявлениями, которые можно истолковать как расходящиеся с линией партии; 2) «вынос сора из избы», раскрытие информации о разногласиях в Политбюро с обращением за поддержкой к рядовым коммунистам; 3) совместные заявления неофициальных групп коммунистов; 4) «дело Лашевича», организация тайных собраний — это уже стопроцентный признак оппозиционности, уклона и антипартийной деятельности.

73

Полагаем, кто подготовил и запустил опрос, объяснять не нужно.

74

В собрании сочинений оно датировано январем 1928 года, без конкретизации места, но можно предположить, что основные идеи озвучивались и на заседании бюро Сибкрайкома.

75

О первых итогах заготовительной кампании и дальнейших задачах партии.

76

Судя по последовавшей реакции, не только по собственной инициативе.

77

Ничего другого «чрезвычайщина» и не могла принести; но смысл всей кампании заключался в том, что и кулаки, и середняки, и бедняки — все крестьянство должно было перейти в колхозы, и о каком-то «улучшении» индивидуальных хозяйств думать не приходилось.

78

Который, судя по тому, как развивались события, и был инициатором «письма Фрумкина».

79

Опытный в таких делах Сталин прекрасно это понимал, обещая своим сторонникам: «поставим вас, и будете работать» — а вот профан в вопросах Власти Бухарин еще только начинал прикидывать планы борьбы! Сложность борьбы за Власть в этом и заключается: когда подковерные процессы выходят на поверхность, и «борьба за Власть» становится заметна, это обычно означает, что борьба закончена и ее инициатор может позволить себе действовать в открытую.

80

Включен в реестр физлиц, выполняющих функции иностранного агента, по решению Министерства юстиции РФ.

81

16 июля 1945 года — испытание «Тринити», Нью-Мексико, 21 килотонна.

82

Вплоть до позиции по поводу сухого закона: «Если вы пьете, голосуйте за Смита, если трезвенник — за Гарднера, а если не знаете, пьете или трезвенник, — голосуйте за Рузвельта».

83

С 1920 по 1929 год реальный (с поправкой на снижение цен) ВВП США вырос на 45 %, а доход конечных потребителей — на 51 %.

84

В 1920-е на политической арене США безраздельно господствовала Республиканская партия, воротилы которой могли себе позволить назначать следующих президентов в собственном узком кругу, но об этом чуть позже.

85

Еще раз: это происходило в том самом 1928 году, когда в СССР пришлось повторно вводить хлебные карточки!

86

Как говорилось в листовке от 20 октября 1928 года.

87

В своей книге «Общая теория занятости, процента и денег» (1936).

88

В этом году харизматический лидер партии Теодор Рузвельт, в 1908-м добровольно отказавшийся баллотироваться на третий срок, бросил вызов тогдашнему республиканскому президенту Вильяму Тафту, выиграл республиканские праймериз, но, несмотря на это, не был избран претендентом на съезде партии. В ответ Рузвельт мгновенно создал собственную Прогрессивную партию, пошел от нее на выборы, расколол голоса республиканцев пополам и опередил-таки ненавистного Тафта — однако лишь затем, чтобы с треском проиграть демократическому кандидату Вудро Вильсону.

89

На выборах 1918 года демократы потеряли большинство и в Сенате, и в Палате представителей.

90

В начале XX века она была абсолютно необходима; а вот к XXI веку партии стали более централизованными (за счет общенациональных СМИ — сначала телевидения, а потом и интернета).

91

Прежде всего потому, что праймериз тогда проходили далеко не по всем штатам, значительная часть просто присылала делегатов, голосующих за того, кто больше пообещает. Поначалу так делали вообще все штаты, первые праймериз прошли только в 1912 году, и то лишь по 11 штатам у республиканцев и 12 штатам у демократов.

92

Фильтры надежно отсеивали «несистемных» кандидатов: из 8 президентов США в период с 1897 по 1945 год шестеро до этого были губернаторами или сенаторами штатов, а еще двое — высокопоставленными государственными служащими.

93

Этот пункт объясняет, почему крупные спонсоры так часто поддерживают сразу нескольких кандидатов: мало ли что выяснится по ходу дела, лучше иметь и запасные варианты!

94

Всего республиканцам понадобилось и туров, и это было еще быстро, поскольку демократы в том же году голосовали и вовсе 44 раза!

95

Данные собраны авторами из разных источников.

96

Издатель популярного в те годы журнала North American Review, о котором позже мы еще поговорим.

97

Обратите внимание на дипломатичность такого хода: кандидатом от Массачусетса был Кулидж, но Лодж первым пошел на компромисс, предложив кандидата от Огайо.

98

Не занимавший никаких политических постов, не бывший функционером Республиканской партии и даже не входивший в число делегатов съезда!

99

Подробнее см. David Pietrusza. Calvin Coolidge: A Documentary Biography (2013).

100

Основанное в Нью-Йорке еще в 1789 году, это общество объединяло влиятельных жителей города и к концу XIX века превратилось фактически в правящую партию штата Нью-Йорк, беззастенчиво пилившую бюджеты на всех уровнях. Поскольку Нью-Йорк был самым большим и самым богатым штатом в стране, влияние общества вышло на федеральный уровень, и к 1920-м Таммани-холл де-факто контролировал Демократическую партию США.

101

Включавшей, кроме самого Мерфи, Джорджа Бреннона из Иллинойса и Томаса Таггарта из Индианы; об их группировке открыто писала в те годы The New York Times.

102

Де-факто — главного издания Демократической партии.

103

Того самого, в честь которого в США журналистам до сих пор вручается Пулитцеровская премия.

104

«Управляющим отделом объявлений и агентом по рекламе Metropolitan Street Railway, в то время занятой навязыванием публике фиктивных ценных бумаг». — Ferdinand Lundberg America’s 60 Lundberg. (2007).

105

Не только Харви, но и влиятельнейшего полковника Хауса, о котором мы уже писали в первой книге и еще напишем здесь.

106

XIX век все-таки, поэтому не водителем.

107

Но не сам Мерфи, за такую наглую коррупцию даже в XIX веке не поздоровилось бы.

108

Такое ощущение, что до Мерфи никому и в голову не приходило записывать аффилированные фирмы не на себя, а на братьев.

109

Так в начале XX века в Нью-Йорке называли предводителей Таммани-холла — чтобы отличать от назначаемых ими мэров и губернаторов.

110

Принадлежность Харви к группировке Моргана стала очевидной после победы Гардинга: Харви получил должность посла в Великобритании, ключевую в вопросах регулирования международных финансов — основной сферы интересов JPMorgan Chase and Company.

111

Например, в поле нашего зрения ни разу не попал Эндрю Меллон, один из богатейших людей Америки начала XX века, назначенный Гардингом министром финансов в марте 1921 года и просидевший на этой должности до февраля 1932-го, при всех трех республиканских президентах 1920-х.

112

Партнер JPMorgan Chase and Company с 1911 года, входивший в ближний круг президента Вильсона и написавший финансовую часть его проекта Лиги Наций.

113

См. Nomi Prins. All the Presidents’ Bankers: The Hidden Alliances that Drive American Power (2014).

114

Разгромное поражение которых наглядно показало как уровень понимания реальной политики господином Ламонтом, так и ограниченность возможностей даже крупнейших представителей элиты в «решении вопросов» государственного уровня.

115

Напомним: он звучит «почему у Рузвельта получилось?».

116

Именно поэтому американская элита начала XX века хорошо известна — она была слишком молода, чтобы успешно скрывать свое существование. Далее мы убедимся, что уже через 50 лет реальные хозяева Америки благополучно ушли в тень.

117

За основу взят материал из «America’s 60 Families» Lundberg Press (2007).

118

См. Кризис и Власть. Том I. Лестница в небо.

119

В администрации которого мы находим несколько знакомых фамилий: представитель моргановской Binkers Trust Бенджамин Стронг (нью-йоркский банк ФРС), постоянный партнер Морганов и Рокфеллеров по слиянию и поглощению компаний Бернард Барух (председатель Военно-промышленного комитета) и Томас Ламонт (представитель Минфина на Парижской мирной конференции).

120

То есть широкое вмешательство правительства во все сферы жизни с целью ускорить наступление перемен к лучшему.

121

Федеральный бюджет США мирного времени составлял около 6 млрд.

122

И понятно кому принадлежавших.

123

Годовое падение ВВП, по некоторым оценкам, достигло 10 %, безработица за несколько месяцев выросла до тех же 10 % — даже хуже, чем в первый год Великой депрессии.

124

Не в смысле официального заявления по итогам заседания в «прокуренной комнате», а в смысле резкого изменения экономической политики.

125

При относительно неизменном золотом запасе США количество денег в обращении выросло в период с 1921 по 1929 год на 40 %, но все избыточные деньги ушли в инвестиционный бум (новые предприятия), обеспечив практически нулевую инфляцию.

126

9,4 млн долларов у республиканцев, 7,1 млн долларов у демократов.

127

На стороне республиканцев оставались главные тяжеловесы Америки — Морганы и Рокфеллеры.

128

В тогдашних условиях стабильных цен — почти ростовщическая ставка.

129

После безостановочного роста в 5 раз за 8 лет коррекция была неизбежна, вопрос заключался лишь в том, насколько глубокой она станет. В наши дни подобные коррекции выкупаются через массовую денежную эмиссию; но в 1929 году никто даже подумать не мог, что падение фондового рынка может повлечь за собой серьезные последствия для реального сектора.

130

Широко растиражированным еще в 1930-е «объяснением» причин Великой депрессии была «маржинальная торговля» — дескать, кредиты под ценные бумаги оказались необеспеченными, банкам нечем было расплачиваться со вкладчиками, они позакрывались, и вся Америка осталась без денег. Вот только динамика денежной массы этой версии не подтверждает: в 1930 году М2 сократилась всего на 2 % (при снижении цен на 4 %, то есть американцы в среднем в этом году стали богаче), а серьезный банковский кризис (приведший к рузвельтовским «банковским каникулам» и конфискации золота) развился только в конце 1932 года, когда фондовый рынок стал уже никому не интересен. На деле Великая депрессия была проявлением куда более серьезного мирового кризиса ПЭК. Подробнее см. Хазин М. Воспоминания о будущем (2020).

131

Нью-Йорк в жизни тогдашних США занимал то же место, что Москва в современной России.

132

Настолько серьезные, что уже в январе 1932 года Конгресс был вынужден выделить 2 млрд долларов вновь созданной Reconstruction Finance Corporation на предотвращение массовых банковских банкротств.

133

Старые кредиты худо-бедно возвращались, но возвращенные деньги оседали в банковских резервах, а не пускались в оборот. К слову, аналогичная ситуация складывается в США сейчас (2021–2022).

134

«Трагического года», по выражению американского экономиста Бенджамина Андерсона.

135

В 1932 году безработица достигла 23,6 %, цены упали еще на 11 %, реальный ВВП — на 15 %; в 1933-м спад наконец замедлился (2 % падения ВВП — по сравнению с предыдущим годами это был почти рост), но безработица достигла рекордных 24,9 %, и не было никаких признаков, что она скоро начнет снижаться.

136

К чему она могла привести, наглядно показала Германия, где в июле 1932 года гитлеровская партия получила 37 % голосов избирателей и стала крупнейшей фракцией в парламенте.

137

Прозвище Джона Пирпонта Моргана-младшего.

138

Джон Дэвисон Рокфеллер-младший (1874–1960), прозванный просто «Младшим», поскольку долгое время вел дела вместе со своим отцом, Джоном Дэвисоном Рокфеллером (1839–1937).

139

Умножаем минимум на 200, и получаем нынешние 100 млрд.

140

Родовое поместье Рокфеллеров на Гудзоне недалеко от Нью-Йорка.

141

Джон Мотт (1865–1955) — лидер Молодежной христианской ассоциации США и Международной студенческой христианской федерации, лауреат Нобелевской премии мира 1946 года, один из инициаторов создания Всемирного совета церквей… ну и один из ближайших друзей Рокфеллера-младшего.

142

Попробуйте представить себе мир, где США — не мировой гегемон. Нет, на самом деле представить, а не сделать вид. Не получается? Вот то-то и оно, это была бы совсем другая история!

143

Подробнее см. Джона Голдберг. Либеральный фашизм (2012).

144

Тот самый.

145

Гувер пишет о разговоре с Меллоном, чье мнение мы цитировали парой страниц ранее.

146

«Гувер упирал на то, что первый удар депрессии должна принять на себя прибыль, а не заработная плата, — убеждение, полностью противоположное здравой экономической политике, поскольку именно прибыль является движущей частью деловой активности». Если посмотреть на динамику основных показателей в годы депрессии, можно убедиться, что первой ее жертвой стали инвестиции — то есть та самая деловая активность, которая и зависит от прибыли, и лишь потом начала раскручиваться спираль падения цен, денежной массы и потребительского спроса. Поделившись прибылью с рабочими, крупные капиталисты сэкономили на создании новых рабочих мест и тем самым лишили потерявших работу надежд на скорое трудоустройство.

147

Директором которой был Ричард Уитни, брат Джорджа Уитни, еще одного из крупнейших партнеров JPMorgan Chase and Company.

148

Как раз в момент острого международного финансового кризиса, связанного с выходом Англии из золотого стандарта.

149

Среди 19 участников были Томас Ламонт и Джордж Уитни от JPMorgan Chase and Company, директор Chase National Bank Альберт Уиггин и директор National City Bank Чальз Митчелл.

150

Умножаем на 200 и получаем около 500 млрд — сумма, сопоставимая с «бейлаутами» времен кризиса 2008 года.

151

В общей сложности Гувер потратил на разного рода стимулирующие программы до 5 млрд. долларов федерального бюджета и примерно столько же привлеченных средств, но эти 10 млрд (2 трлн в нынешних ценах) ушли не на изменение структуры экономики, а на возврат кредитов, набранных в «ревущие двадцатые», причем денег еще и не хватило — денежная масса все равно снизилась к 1933 году на 14 млрд долларов. Чтобы справиться с кризисом, просто раздавать деньги недостаточно.

152

По мнению многих известных экономистов, депрессия стала Великой благодаря многочисленным административным мерам, ограничившим деловую активность (прежде всего — создание новых бизнесов вместо обанкротившихся) и тем самым законсервировавшим приведшую к кризису структуру экономики. Поэтому американская экономика вышла из депрессии самой последней, и то лишь благодаря Второй мировой войне, приведшей к вынужденной реструктуризации экономики в связи с переводом ее «на военные рельсы».

153

В отличие от Морганов, Рокфеллеров и других богатейших семей, Барух никогда не вкладывался надолго в какую-то одну компанию, покупая и продавая пакеты акций исходя из рыночной конъюнктуры. Ему не требовалось входить в постоянные союзы с целью совместного управления какими-то бизнесами — отсюда и прозвище «одинокий волк».

154

Например, как у самого Баруха: его пресс-секретарем был Герберт Своуп, знаменитый журналист, первый лауреат Пулицеровской премии в жанре репортажа, а советником по промышленности — Хью Джонсон, ставший в 1918 году самым молодым со времен Гражданской войны бригадным генералом.

155

В протестантской традиции раз богатый — значит избранный; впрочем, и в уголовной среде так же: раз фартило — значит фартовый.

156

Основанных уже не на пиве.

157

Уже упоминавшийся Пьер Дюпон и Иренэ Дюпон (1876–1963), президент DuPont de Nemours (1919–1925) и член совета директоров до 1958 года.

158

Если точнее, то в сентябре 1931 года — когда серьезность депрессии стала совершенно очевидной.

159

Джерард Своуп (1872–1957) — американский бизнесмен, выпускник Массачусетского технологического 1895 года, президент General Electric с 1922 по 1940 год и с 1942 по 1945 год. Старший брат упоминавшегося ранее журналиста Герберта Своупа.

160

Peace Industrial Board — по аналогии с War Industrial Board, работавшим в годы Первой мировой войны под руководством Баруха.

161

«В декабре 1931 года Торговая палата США… огромным большинством одобрила этот план… Эту акцию возглавил новый президент Торговой палаты США Генри И. Гарриман» [Ротбард, 2002].

162

И прозвище «Своуп, помощник за доллар в день» сохранилось за ним даже тогда, когда он руководил General Electric.

163

На тот момент — уже бывшего министра финансов Англии.

164

27 октября, в самый разгар биржевого краха 1929 года, из-за которого на ужин не смог прибыть еще один высокопоставленный гость — Джордж Бейкер, председатель и совладелец First National Bank.

165

Финансист, будущий председатель ФРС США в 1930–1933 годах.

166

Не имевшего никакого отношения к семье миллионеров Гарриманов, входившей в тогдашнюю правящую элиту.

167

Вспоминая аналогичную ситуацию в СССР 1928 года, нельзя не отметить, что в элите редко появляются две разные платформы — как правило, установление консенсуса происходит вокруг лидера, первым выдвинувшего программу преодоления кризиса, в то время как остальные придерживаются позиции отрицания — «живем как раньше, само как-нибудь выправится».

168

То есть уже знакомый нам план Своупа.

169

То есть до 1658 года.

170

Земельная собственность в окрестностях Нью-Йорка плюс доли в угольных и транспортных компаниях общей стоимостью в несколько миллионов тогдашних долларов; однако почти до самой смерти Рузвельта основной семейный капитал контролировала его мать Сара, так что лично Франклин Рузвельт миллионером не был.

171

Среди выпускников которой мало известных людей, но зато полно представителей богатейших нью-йоркских семей, таких как Окинклоссы и Уитни.

172

На юридический факультет которого он поступил экстерном в 1899 году, сдав довольно трудные экзамены, после чего целый год учился параллельно и в школе, и в университете.

173

Довольствуясь проходными оценками и не стремясь к высшим.

174

Не такого знаменитого, как Каппа Бета Фи, объединяющего с 1950-х крупнейших банкиров Уолл-стрит, но тоже довольного престижного.

175

Таким же анархистом-террористом, какими были многочисленные российские бомбисты и небезызвестный Таврило Принцип; в начале XX века мир был таким же тесным, как и сегодня. Что характерно, все они, как и сейчас, финансировались теми или иными элитными группами.

176

Которого он по понятной причине не держал за человека низкого происхождения.

177

Мать Франклина Сара, разумеется, не хотела отдавать сына в чужие руки, а дядюшка оставшейся еще в детстве сиротой Элеоноры, Теодор Рузвельт, был больше занят избирательной кампанией 1904 года.

178

Да-да, в День святого Патрика — истинный политик, Теодор Рузвельт совместил свадьбу с пиаром среди ирландской общины Нью-Йорка, выразившимся в посещении традиционного парада.

179

Упоминания о котором в американской истории остались только благодаря этому сюжету с Рузвельтом.

180

Подобно США в целом, штат Нью-Йорк имеет двухпалатный парламент (легислатуру) — законодательное собрание и сенат.

181

См. Кризис и Власть. Том I. Лестница в небо.

182

Надо ли объяснять, что с высоты десяти поколений Рузвельтов разница между маляром и Вандербильтом была не такой уж и большой?

183

Город на Гудзоне, являющийся столицей штата Нью-Йорк.

184

Как сейчас в России.

185

Католиков в США традиционно не любят, первого президента-католика, Кеннеди, вообще убили. Второй (Байден) тоже не очень успешен.

186

«Все, что он хочет, — попасть в заголовки газет», — шутил в тот год будущий многолетний сенатор от Нью-Йорка Роберт Вагнер. И действительно, все крупные газеты Америки так или иначе упомянули Рузвельта в связи с выборами сенатора от Нью-Йорка.

187

До 31 марта 1911 года, когда сенатором от Нью-Йорка был выбран компромиссный кандидат О’Горман.

188

И даже честно пытался ее оказать, лично агитируя за Вильсона всех 90 нью-йоркских делегатов съезда. Толку от этого, правда, не было никакого, Мерфи контролировал делегатов целиком и полностью, отчего на съезде их даже обозвали «восковыми фигурами».

189

В число которых входили уже упоминавшиеся нами Рассел Леффингуэлл, Джон Раскоб и даже сын Генри Форда — Эдсел; как видите, со связями у Рузвельта и в самые тяжелые времена все было в порядке.

190

А это было очень глубокое убеждение: при первом же появлении на публике после болезни Рузвельт не смог встать при исполнении гимна США, и республиканские газеты как с цепи сорвались по этому поводу.

191

В отличие от Рузвельта с Хоувом, Смит полагал, что 1928 год благоприятен для демократов; впрочем, его мнение никого не интересовало — если помните, вся верхушка Демократической партии в этот момент работала по плану Дюпонов об отмене сухого закона и учреждении налога на пиво, и Смит, как лучший представитель «пьющих», должен был идти в президенты.

192

Ошибка многих и многих людей Власти — получив ресурсы, даже самая мелкая марионетка часто оказывается ого-го какой фигурой.

193

Объявив Смиту 29 сентября, что желает провести зиму в Варм Спрингс, а не губернаторствовать в Нью-Йорке, Рузвельт 1 октября просто не взял трубку.

194

Учитывая, что незадолго до этого Раскоб прислал Рузвельту чек на 350 тысяч долларов на покрытие текущих убытков Варм Спрингс, это были очень весомые слова.

195

Которую Хоув выиграл практически в одиночку, заменив личные встречи с Рузвельтом директ-мейлом — рассылкой писем от имени Рузвельта буквально каждому избирателю, с вопросом, какие бы законы принять.

196

В качестве вице-губернатора к которой был приставлен партнер Смита Герберт Леман — сын одного из основателей Lehman Brothers, во всех отношениях уважаемый человек, много лет проработавший после Рузвельта губернатором Нью-Йорка.

197

Например, за наиболее известную измену жене, ставшую предметом длительного семейного разбирательства в 1918 году.

198

Взял себе в заместители малоизвестного Флинна из Бронкса, перевербовал вице-губернатора Лемана, назначил знакомую еще по 1911 году Френсис Перкинс министром промышленности, продвинул Джеймса Фарли в председатели Демократической партии штата; ну а Луис Хоув так и остался его личным советником по всем вопросам.

199

Выборы губернатора штата Нью-Йорк до 1946 года проходили раз в 2 года.

200

Мы помним, что себя Рузвельт считал исключительным человеком, не просто аристократом, а Избранным, и смотрел на остальных людей с высоты своего величия; неудивительно, что у него были вассалы, но не было настоящих друзей.

201

Даже в условиях Большого террора в СССР выжить удалось 25 % старых членов ЦК и 40 % членов Секретариата ЦК.

202

В 1931 году популярность Гувера была еще достаточно высока, и победа над ним казалась совсем не такой очевидной, как в 1932-м.

203

Деньги на это Рузвельт позаимствовал у старых знакомых — миллионеров Генри Моргентау-младшего (отца Роберта Моргентау, известного нам по «делу Стросс-Кана»), Вильяма Вудина, Джозефа Кеннеди (отца того самого Кеннеди — мир тесен) и Франка Уолкера, а также у своих же сторонников и коллег — Герберта Лемана, Бэзила О’Коннела, Эдварда Флинна и других; как видите, Рузвельту удалось создать настоящую команду, готовую участвовать в делах босса личными средствами.

204

Главным образом своим названием, а не своими результатами — хотя главный результат, пиар-сопровождение кампании Рузвельта, он все же обеспечил.

205

Дело происходило в разгар демократического съезда 1932 года, когда вся команда Рузвельта «висела на телефонах», пытаясь поймать каждую подробность происходившей на съезде интриги, а писал Розенман как раз речь — на случай, если Рузвельта выдвинут кандидатом.

206

Поручики, молчать!

207

Кандидата от Техаса.

208

11 октября 1939 года экономист Александр Сакс, входивший в ближний круг Рузвельта, передал тому письмо Эйнштейна-Сцилларда о возможности создания ядерного оружия в гитлеровской Германии; в тот же день Рузвельт отдал своему секретарю указание: «Это требует действий», — чем положил начало Манхэттенскому проекту.

209

В 1913–1914 годах Рузвельт и Мэхэн обменивались письмами, но личная встреча не состоялась из-за смерти Мэхэна в 1914-м.

210

Помните, как переживал Гопкинс, не в силах понять отношения Рузвельта с Богом? А ведь Рузвельт мог все ему объяснить буквально за пять минут, и Гопкинс был одним из самых близких к нему людей. Но президенту это даже в голову не пришло, а Гопкинс спросить не осмелился.

211

Элеонора Рузвельт вспоминала, что Луис Хоув был единственным мужчиной, который говорил ее мужу то, что думал, без оглядки на последствия; а какой смысл говорить о своих долгосрочных планах людям, боящимся поддерживать откровенный разговор?

212

Как в годы Первой мировой, когда военные расходы 1918–1919 годов составили почти 14 млрд долларов — при федеральном бюджете мирного времени (1916) в 0,7 млрд долларов!

213

Но далеко не лучшим в истории — 57 % голосов избирателей и 472 из 531 выборщиков — это соответственно 11-я и 8-я позиции в сравнительной таблице президентских результатов на 2020 год.

214

Должность вице-президента в США традиционно является формальной и дает единственное право — заменить президента в случае его смерти; все остальное время вице-президент может плевать в потолок (чем в свое время в буквальном смысле слова и занимался при Кеннеди Джонсон).

215

«Корделл Халл — единственный член кабинета министров, который дает мне политическую силу, которою я не могу раздобыть сам», — обтекаемо сформулировал это Рузвельт.

216

Как видите, начинать войну в свой первый срок Рузвельт точно не планировал.

217

Икес оказался очень толковым работником и пробыл в должности дольше самого Рузвельта, уйдя в отставку только в 1946 году. Ну а созданные им трудовые лагеря, «американский ГУЛАГ», стали образцом эффективности.

218

Впрочем, одному из представителей тогдашней элиты, Джозефу Кеннеди, Рузвельт все же выдал должность — начальника управления по ценным бумагам (SEC) — в 1934-м. После первого же года в должности Кеннеди взмолился об отставке, утверждая, что потратил на представительские расходы куда больше денег, чем получил зарплаты, и совершенно запустил собственный бизнес. Как видите, не все приходят во Власть с целью воровать, некоторые хотят просто работать.

219

В полном соответствии с первоначальным планом Дюпонов, не правда ли? Полностью сухой закон был отменен отдельной поправкой к Конституции в декабре 1933 года.

220

На фоне общемирового отказа от золотого стандарта и девальвации различных валют это было не столь уж и революционное предложение.

221

Тех самых работ, на которые Гувер уже потратил больше миллиарда долларов, с известным результатом; полагаем, вы и сами сможете ответить на вопрос: зачем же тогда Рузвельт снова прибегал к этому уже показавшему свою негодность средству?

222

Эмблемой которого стал синий орел, сжимающий в одной лапе шестеренку, а в другой — пучок молний; если вы ни разу не видели этой эмблемы, найдите в интернете, чтобы оценить интеллектуальный уровень тогдашней правящей элиты.

223

А в следующие годы его последователи не раз доказали то же самое всему миру.

224

Существует версия, что этот закон подтолкнул Гитлера к более агрессивной политике (поскольку он перестал опасаться вмешательства США), а следовательно, сыграл на руку тем, кто готовил Вторую мировую войну; но это уже совершеннейшая конспирология, в реальном мире подобные «многоходовочки» никто не планирует. Что, разумеется, не мешает получать выгоду от случайных совпадений.

225

Советник Рузвельта по «мозговому тресту», автор мемуаров.

226

По другим источникам, он еще и прибавил: «Прекрасно, Билл! Наконец-то свершилось!» [Яковлев, 2012, с. 255].

227

Разумеется, они были эмиссионными, то есть «созданными из воздуха».

228

Подробнее см. Уильям Энгдаль. Боги денег. Уолл-стрит и конец Американского века.

229

Включен в список террористов и экстремистов; учрежденный им ФБК включен Министерством юстиции в реестр организаций, выполняющих функции иностранного агента, признан террористической организацией и запрещен в РФ.

230

«Рутинные домашние дела он называл "постройкой нужников в Пеории". По какой-то причине Никсон остановился на Пеории, ничем не примечательном городе на юге штата Иллинойс и штаб-квартире компании Caterpillar Heavy Equipment Company, как на символе американской глубинки…» [Black, 2007].

231

Который (как мы уже отмечали в «Лестнице в небо») вообще был урожайным на всякого рода проблемы и беспорядки, достаточно вспомнить Чехословакию и Францию.

232

На первых демократических праймериз в Нью-Гемпшире 12 марта Джонсон получил всего 49 % голосов, лишь ненамного опередив второго кандидата (у которого было 42 %) Юджина Маккарти (не путать с другим сенатором, республиканцем Джозефом Маккарти, создателем пресловутого «маккартизма»), что совершенно недостаточно для дальнейшей кампании. Результаты Нью-Гемпшира подтолкнули Роберта Кеннеди к решению выставить свою кандидатуру (16 марта), после чего он сразу же стал лидером всех внутрипартийных опросов.

233

Нежелание должным образом расследовать это странное убийство проявилось не только у противников Кеннеди — республиканцев, но и у его «друзей» из собственной партии.

234

Уоллес был настоящим расистом и выступал за сохранение расовой сегрегации; подумать только, всего 50 лет назад такой человек был одним из лидеров Демократической партии!

235

Уоллес набрал 13 % голосов, выиграл 5 южных штатов и фактически подарил победу Никсону, как некогда Теодор Рузвельт (со своей Прогрессивной партией) — Вильсону.

236

Такие как расстрел в феврале 1968 года протестующих в Южно-Каролинском университете, когда были убиты трое активистов и еще 28 ранены.

237

Обратите внимание: не консервативной Республиканской, а «народной» Демократической — потому что именно ее американцы отождествляли с войной и нарушением гражданских прав.

238

В полной мере разразившегося только в 1970-е и едва не приведшего к краху мировой системы капитализма но об этом чуть позже.

239

Вспомните, как в ноябре 2020 года премьеру Армении Пашиняну пришлось несколько дней прятаться от возмущенных «просто законченной войной» граждан.

240

Как мы увидим позднее, Джонсон в те годы был не просто президентом США, а лидером большей части Демократической партии, являвшейся, в свою очередь, основной организацией всей правящей элиты. Его мнение в те годы значило куда больше, чем мнение вечных оппозиционеров Демпартии Кеннеди или ее либеральных популистов вроде Маккарти или Макговерна.

241

История выдвижения кандидатов 1968 года поистине анекдотична: в 1967-м малоизвестный демократический деятель Аллард Ловенстейн запустил общественное движение «утопить Джонсона» и начал обращаться к лидерам партии с просьбой выдвинуть свою кандидатуру как альтернативу действующему президенту. Ему последовательно отказали Роберт Кеннеди и Джордж Макговерн, а вот Юджин Маккарти согласился; увидев успех Маккарти в Нью-Гемпшире, Роберт Кеннеди передумал и тоже вступил в гонку. Понятно, что ни у кого из перечисленных (в отличие от Франклина Рузвельта) не было долгосрочной идеи, зачем им надо идти в президенты, и они просто «работали политиками».

242

В качестве «пряника» США преподнесли Китаю тайваньское место в ООН и обещания экономической помощи (которая сработала только в 1980-е, но зато как сработала!).

243

Пусть не пакт о ненападении, но договоры об ограничении противоракетной обороны и стратегических вооружений.

244

В остальных трех — Джонсона 1868 года, Клинтона 1999-го и Трампа 2020-го — импичменты провалились в Сенате.

245

Тем читателям, которые следили за импичментом Трампа, не нужно напоминать, насколько мощным был прессинг со стороны СМИ (непрерывные обвинения в предательстве и коррупции) и со стороны судебных органов (несколько ближайших друзей и сотрудников Трампа оказались в тюрьме). Тем не менее республиканцы не сдали своего президента — а значит, просто сильнейший прессинг еще ничего не решает. Требуется что-то еще — и это «что-то» имелось в ситуации с Никсоном, но отсутствовало в ситуации с Трампом.

246

Свой последний отпуск в 1944 году Франклин Рузвельт провел в поместье Бернарда Баруха.

247

Очередное созданное Рузвельтом «трехбуквенное» агентство, осуществлявшее координацию деятельности других (тоже трехбуквенных) агентств, имевших отношение к ведению войны.

248

Аналога Военно-промышленной комиссии, которую Барух возглавлял в годы Первой мировой войны.

249

В Центральном парке Нью-Йорка и Парке Лафайета в Вашингтоне; на многочисленных карикатурах тех времен Баруха постоянно изображали сидящим на скамейке.

250

Шварцер А. М. Спекулянт. Подлинные и занимательные истории.

251

Разумеется, досужие конспирологи не упустили возможность сделать Баруха «серым кардиналом» Америки, к скамейке которого выстраивались целые очереди государственных деятелей, а размер его состояния (на деле так и не превысившего довоенных 15 млн долларов) исчислялся бессчетными триллионами.

252

Хотя с тем же успехом он мог бы оказаться и демократическим, о чем мы расскажем чуть позже.

253

Например, Берлускони и Трамп.

254

В которую, помимо основной компании DuPont de Nemours, входили и промышленные гиганты вроде General Motors, U.S. Rubber и Ethyl Gasoline, а также десятки компаний поменьше (например, Remington Arms) с общей выручкой в несколько миллиардов долларов.

255

Следственная коллегия присяжных, созываемая в США для решения вопроса о возбуждении или невозбуждении юридического дела.

256

Город в штате Делавэр, где находился главный офис компании DuPont de Nemours.

257

Антирабочий имидж администрация Трумэна получила в 1947 году, не воспрепятствовав принятию закона Тафта-Хартли, запретившего крупные забастовки и ограничившего деятельность профсоюзов.

258

General Motors, которая в 1948 году находилась под полным контролем Дюпонов, владевших 23 % акций, назначавших совет директоров и даже заставлявших компанию размещать заказы у аффилированных с Дюпонами поставщиков (как в уже упоминавшемся примере с автомобильными шинами).

259

С формулировками вроде «нет никаких признаков контроля Дюпонов над General Motors» на фоне приобщенных к делу письменных распоряжений Раскоба (не занимавшего никаких постов в компании!) по различным вопросам.

260

Да, больше чем через 10 лет после начала процесса; к этому времени Пьер Дюпон уже умер (в 1954 году), так что основные решения в семье принимал Иренэ Дюпон, а в корпоративных делах — большей частью топ-менеджеры компаний.

261

Люциус Клэй (1898–1978) — в годы Второй мировой служил под руководством Эйзенхауэра, в 1947 году возглавлял оккупационную администрацию США в Германии, а после войны входил в советы директоров такого количества компаний и фондов, что в Википедии их пришлось перечислять в алфавитном порядке.

262

Для 23 % акций крупнейшей в мире компании это был, пожалуй, довольно сжатый срок — нужно было решить массу вопросов по налогообложению, исключить перекладывание акций из правого кармана в левый и не допустить падения рыночных цен при столь массивной распродаже.

263

По-английски — interlocking directorate, когда одни и те же люди входят в советы директоров разных компаний, обеспечивая тем самым единую политику, вырабатываемую на более высоком уровне.

264

Кроуфорд Гринуолт (1902–1993) — президент DuPont de Nemours and Company c 1948 no 1962 год, инженер-химик, руководивший разработкой нейлона и женатый на одной из представительниц обширного рода Дюпонов.

265

В 1938, 1941 и 1943 годах; «ударами» тогда назывались и инсульты, и сердечные приступы, но в любом случае при этом серьезно страдало кровоснабжение мозга, так что на умственные способности эти «удары» влияли одинаково плохо.

266

Помните, с какой горячностью он начал печатать и пропагандировать «Протоколы сионских мудрецов»? А все потому, что Генри Форд действительно верил в мировой еврейский заговор, одной из целей которого было отобрать у него любимый автомобильный бизнес. К слову, у Дюпонов же отобрали! Может быть и не евреи, но отобрали!

267

Которая, на минутку, в годы Великой депрессии выполняла роль частной армии, спокойно расстреливая протестующих безработных.

268

Сын Эдсела Форда и внук старого Генри Форда, который в конечном счете стал президентом компании и как раз является первым примером успешной передачи дел по наследству.

269

И это при условии огромных государственных заказов на бомбардировщики, джипы и другую технику!

270

Ford Motor Company выпускала помимо автомобилей еще и тяжелые бомбардировщики В-24 Liberator, изготовив примерно 8 500 штук, и это при общем числе 18 000 выпущенных единиц.

271

Вообще-то — самая младшая командная должность.

272

Судя по переписке с официальными лицами компании, которую Генри II вел с начала 1943 года.

273

Ну и, конечно же, своей фамилией.

274

С 1905 года, когда он устроился на завод Форда простым инженером-лекальщиком.

275

Командующему ВВС США в годы войны.

276

Который, по мнению многих, своим поведением в 1940-х буквально убил Эдсела — отказываясь верить в серьезность его болезней и постоянно конфликтуя по вопросам управления компанией; так вот, Генри II не стал высказывать деду в лицо все, что о нем думает.

277

Уволенных с подачи Беннетта с целью окружить Соренсена своими людьми — типичных ход в любой корпоративной интриге.

278

Никто из действующих лиц, описывавших эти события в своих мемуарах, не взял на себя роль информатора Генри; но можно предположить, что этим человеком также был Соренсен.

279

Вообще-то не только своего: до работы в службе безопасности Форда Джон Бугае был одним из лучших офицеров ФБР, лично знал Эдгара Гувера и согласовал с ним переход на новую работу: как мы увидим далее, фраза «бывших разведчиков не бывает» относится не только к разведчикам.

280

Существует семейная легенда, что решающим оказался голос Элеоноры Форд, пригрозившей продать принадлежавшую ей долю в фонде Фордов — однако, на наш взгляд, ситуация вовсе не требовала столь драматических жестов, со старым Фордом и так все было ясно.

281

Роберт Ловетт (1895–1986) — американский государственный деятель, один из архитекторов американской политики холодной войны, входивший в группу так называемых «мудрецов»; в 1945 году занимал должность военного секретаря по авиации — то есть и был тем самым «Вашингтоном», который вмешивался в дела компании Ford.

282

Того самого Роберта Макнамару (1916–2009), ставшего позднее президентом Ford Motor Company и военным министром при Кеннеди и Джонсоне, непосредственно организовавшим войну во Вьетнаме; в 1945-м он входил в состав статистической группы при ВВС, прозванной Whiz Kids — «чудо-парнями».

283

Джон Макклой (1895–1989) — американский юрист, дипломат, банкир и государственный деятель, советник пяти президентов, руководитель Chase Manhattan Bank и Ford Foundation… в общем, об этом персонаже мы еще расскажем.

284

Сидни Вайнберг (1891–1969) — американский юрист и банкир, глава Goldman Sachs в 1930–1969 годах, работавший в War Industries Board, где и познакомился со многими руководителями американской промышленности.

285

Да, IPO — то есть первоначальные размещения публичных акций — бывают не только у стартапов!

286

В которую входили операционный банк JPMorgan Chase and Company, трастовая компания Morgan Guaranty Trust и инвестиционный банк Morgan Stanley.

287

Генри Стерджис Морган (1900–1982) известен главным образом как яхтсмен и член Совета по международным отношениям.

288

Джуниус Спенсер Морган (1892–1960) известен исключительно как яхтсмен.

289

Помните, что свою операцию по компании Ford они начали в 1943 году, а по Дюпонам — в 1948-м? Десять лет для этих ребят — совершенно не срок!

290

Пресса назвала это слияние «Ионой, проглотившим кита».

291

Которая, кроме всего, осуществляла юридическую поддержку разделения JPMorgan and Company на операционный и инвестиционный банки после принятия закона Гласса-Стиголла.

292

Помимо всего прочего, основателя Совета по международным отношениям (1921), который еще не раз будет упомянут на страницах нашей книги.

293

Уитни тогда порекомендовал уволить Никсона, но это не означает, что именно Уитни и организовал Уотергейт: он умер в 1963 году.

294

С 1946 по 1953 год; до 1948-го советом руководили президенты, последним из которых с 1944 по 1946-й также был Леффингуэлл, а первым — с 1921 по 1933-й — уже знакомый нам Джон Дэвис, первый работодатель Александера.

295

Третий по значимости после самого президента и госсекретаря.

296

А можно сказать, и захватили: с 1958 по 1965 год Макклой занимал должность председателя совета директоров Ford Foundation.

297

Умножаем примерно на 500, чтобы перевести в сегодняшние цены.

298

Состояние, которое Рокфеллер-старший передал в 1921 году через систему фондов Рокфеллеру-младшему, оценивалось в 500 млн долларов; примерно такую же сумму составили совокупные доли шестерых детей Младшего при разделе имущества в 1934 году — так что никакого роста основного капитала при Рокфеллере II не было.

299

Фонд Рокфеллера, Chase Bank, Совет по международным отношениям — все это создал мало кому известный в наши дни набожный трезвенник Джон Рокфеллер II.

300

Сын которого основал в 1931 году адвокатскую фирму Debevoise and Plimpton, оборот которой сегодня приближается к 1 млрд долларов.

301

Например, Бердсли Рамл, который де-факто привел Нельсона в Белый дом, был привлечен к работе с Рокфеллерами в 1921 году (лично Раймондом Фосдиком), а помог Нельсону — в 1939–1940 годах; вот что такое долгосрочное планирование.

302

Не правда ли, похоже на ситуацию с Фордами после превращения Ford Motor Company в публичную компанию? А здесь это не «после», это исходное состояние!

303

Так что даже его «Memoirs» перевели на русский как «Банкир в XX веке».

304

Знаковая должность в американском истеблишменте, на которую простого банкира никогда бы не позвали.

305

Преемник Дэвида Рокфеллера в Совете по международным отношениям, Питер Питерсон (не правда ли, сразу приходит на ум «Принцип Питера»?), готовился к этой должности те же 15 лет — с 1969 года, когда был приглашен Джоном Рокфеллером III и Джоном Макклоем в руководство Комиссии по фондам и частной благотворительности, через работу в администрации Никсона и руководство банком Lehman Brothers к должности председателя в 1985 году. По чистой случайности в том же году Питерсон основал частный инвестиционный фонд Blackstone, который сегодня является крупнейшим в мире.

306

Знакомая формулировка? Все верно — точно таким же был и ключевой ресурс в СССР 1920-х! Но вот распределялся этот ресурс в США и в СССР очень по-разному.

307

Пожалуй, еще самого скромного из всех партнеров многочисленных финансовых операций Линдона Джонсона, сумевшего в короткие сроки обеспечить средствам всю Демократическую партию; но об этом чуть позже.

308

Вспоминаем Рузвельта, в свои первые выборы лично объездившего весь штат и выступившего перед каждым скоплением людей больше трех человек.

309

Мы намеренно пользуемся этим термином Восленского, чтобы подчеркнуть общность устройства механизмов Власти в столь разных странах, как СССР и США.

310

Это касалось и Рузвельта: все участники его кампании получили хлебные места в администрации; сколько они там продержались — это уже другой вопрос.

311

Разумеется, разных и противостоящих друг другу, что мы вскоре увидим на реальных примерах.

312

Это не шутка, перед началом политической карьеры Трумэн действительно владел магазином мужской галантереи; так что в течение 81 дня, когда он был в статусе вице-президента, об американской администрации с полным основанием можно было сказать, что «галантерейщик и президент — вместе сила».

313

Закон Власти: преемник сюзерена продвигает своих вассалов, а не вассалов предыдущего сюзерена.

314

В результате Трумэну пришлось набирать в свою администрацию знакомых из родного штата Миссури, прозванных прессой «Бандой из Миссури» и «дураками из Миссури».

315

К которым мы отнесли бы Элеонору Рузвельт, Коркорана, Гопкинса и Уоллеса.

316

Тот самый, автор «длинной телеграммы Кеннана».

317

Помимо прочего работавший личным переводчиком Рузвельта при его переговорах со Сталиным в Тегеране (1943) и Ялте (1945), а также написавший Маршаллу речь о «плане Маршалла».

318

Феликс Франкфуртер (1882–1965) — профессор права в Гарварде, личный советник Рузвельта по юридическим вопросам, с 1939 по 1962 год — член Верховного суда США.

319

Когда в 1933 году Рузвельт обратился к Франкфуртеру за помощью в формировании юридической команды по сопровождению «Нового курса», тот моментально предоставил десяток проверенных кандидатур, включавших, помимо Ачесона, таких на тот момент еще неизвестных лиц, как будущий декан Гарвардской школы права Джеймс Лэндис, личный советник Рузвельта Томас Коркоран и будущий «советский шпион» Элджер Хисс, о котором мы еще напишем.

320

Разумеется, не в одиночку, а вместе с братом Роландом и другими партнерами Гарримана-старшего, в числе которых следует упомянуть Прескотта Буша (1895–1972), отца небезызвестного президента США Джорджа Буша-старшего.

321

Сцене, когда Макклой выхватывает из кармана русского князя Нелидова ручку, стреляющую ядовитым газом, позавидовал бы и сам Ян Флеминг.

322

Агенты были известны пофамильно и давно осуждены, доказать нужно было только их причастность к конкретному взрыву.

323

Чтобы получить от Германии живые деньги, понадобилось победить во Второй мировой войне, пройти еще несколько раундов в германских судах, и — вуаля! — в 1979-м деньги и проценты были наконец заплачены. Так что жернова Истории и в самом деле мелют медленно.

324

Организованный в 1921 году «группой юристов» (то есть Полем Краватом, непосредственным начальником Макклоя, и братьями Даллес) на основе аналитического центра Inquiry, созданного полковником Хаусом в годы Первой мировой войны для работы на правительство Вильсона.

325

Скорее всего, не самостоятельно, а по договоренности с друзьями, обеспокоенными перспективами будущей войны.

326

В 1940 году Великобритания просила у США 20 тяжелых бомбардировщиков В-17 («летающая крепость»), и эти 20 штук стали проблемой; к концу войны было произведено 12000 таких самолетов; вот Ловетт и оценивал, получится ли нарастить производство почти в тысячу раз.

327

Тому самому, будущему министру обороны США, якобы выпрыгнувшему из окна с криками «советские танки».

328

Термин наряду с «Новым курсом» ставший одним из крылатых выражений Рузвельта… и придуманный в ходе одного из совещаний все тем же Макклоем.

329

Разумеется, не сам по себе, а в ходе кампании, проводившейся группой друзей Льюиса Дугласа, объединенных членством в Century Club.

330

Надо отметить, что обсуждение проходило за месяц до первого испытания атомной бомбы, поэтому Макклой, бывший по долгу службы в курсе всего «Манхэттенского проекта», понимал возможности нового оружия несколько лучше остальных.

331

Демилитаризация, раздел на несколько независимых территорий, деиндустриализация, репарации и реституции — полный набор гвоздей в крышку гроба любой нации.

332

На выборы 1948 года Трумэн шел как заведомый аутсайдер, все прогнозы прочили победу его конкуренту-республиканцу, но благодаря правильно организованной избирательной кампании (сочетавшей популизм «гражданских прав» и эскалацию панических настроений, связанных с возможной войной с СССР) сумел вырвать победу. Руководителем кампании был еще один юрист, ставший впоследствии другом Ачесона, а через 20 лет и министром обороны, — Кларк Клиффорд.

333

Всего попечителей на тот момент было 20, включая Джона Рокфеллера III, но не лидера младшего поколения Рокфеллеров Нельсона; примечательно, что Макклой вошел сразу в исполнительный комитет фонда.

334

И заодно Совет по международным отношениям; вот что значит настоящий человек Власти — должности ищут его, а не он должности.

335

Если быть точным, Макклой принимал Эйзенхауэра на работу, в начале 1942 года он по заданию Маршалла проверял Эйзенхауэра перед назначением в отдел военного планирования.

336

Вот еще одно: Кеннеди сформировал свою администрацию практически под диктовку «мудрецов», а его все равно убили. За что?!

337

Со своими 2000-долларовыми кандидатами.

338

На самом деле, конечно, это «Лестница в небо» написана на основе опыта таких людей, как Линдон Джонсон, а не наоборот, но ради красного словца…

339

Полный контроль над Демократической партией удалось установить только следующему поколению людей Власти, выдвинувшему президента Клинтона и консолидировавшему партию вокруг «клинтонитов».

340

Как видите, политические династии в США начались задолго до Бушей!

341

Senate Republican Policy Committee.

342

Это событие произошло никак не раньше 2 апреля 1951 года, когда Эйзенхауэр и был назначен Верховным главнокомандующим в Европе; статья в Life вышла в мае 1952-го, так что скорее всего визит состоялся в марте- апреле того же года — то есть к моменту назначения Эйзенхауэр лично знал Фостера меньше года.

343

Фостер до последнего работал с многочисленными германскими клиентами, игнорируя приход Гитлера к власти, и отказался от этих контрактов только под согласованным давлением остальных партнеров.

344

Это произошло в 1938 году.

345

Процесс «Марко против Даллеса», сохранившийся в опубликованных документах Минюста США.

346

Впрочем, отчасти этот масштаб можно понять из названий американских аэропортов: аэропорт имени Даллеса находится в столице США, Вашингтоне, а аэропорт имени Кеннеди — в столице штата Нью-Йорк.

347

Злые языки утверждают, что несколько тысяч долларов, потраченных на избирательную кампанию, Никсон выиграл в покер, пока нес службу на островах Тихого океана.

348

По отношению к обычным заигрываниям с избирателями обещаниями всяческих благ.

349

В этом ему помог лидер республиканского меньшинства в Конгрессе Джо Мартин, которого, в свою очередь, попросил о помощи все тот же Перри.

350

На всякий случай заметим, что другим высокопоставленным политиком, обвиненным комиссией в связях с коммунистами, стал Гарри Декстер Уайт, руководивший американской делегацией в Бреттон-Вудcе. 13 августа Уйат предстал перед комиссией, отверг все обвинения в свой адрес, а уже 16 августа скончался от обширного инфаркта. Как видите, посещение HUAC было не самым приятным занятием в тогдашней Америке.

351

Он был генеральным секретарем учредительной конференции в Сан-Франциско, и именно его кандидатуру на пост первого генерального секретаря ООН предлагал посол СССР Громыко.

352

Судя по дальнейшей судьбе Хисса, на самом деле он работал на третью группировку — ту единственную, которая не смогла его защитить.

353

По меньшей мере два известных человека покончили с собой на почве развившейся у них паранойи по поводу «слежки ФБР» — Джеймс Форрестол (1949) и Эрнест Хемингуэй (1961).

354

Не хватало только Сидни Вайнберга.

355

Разумеется, не в одиночку, а при поддержке ФБР и команды Дьюи.

356

Первый закончился оправданием Хисса — во многом потому, что в его поддержку выступили такие видные люди, как член Верховного суда Франкфуртер (из молодых юристов которого Хисс и пришел в правительство) и будущий кандидат от демократов на выборах 1952 года Эдлай Стивенсон.

357

Хисс отсидел из них 3 года и 8 месяцев, после чего до конца жизни пытался вернуть себе честное имя.

358

Как писал биограф Гувера Курт Гентри, «для Маккарти работник Госдепа и коммунист были синонимами».

359

Особое внимание к гомосексуалистам Маккарти проявлял после разоблачения «красной пятерки» в Англии, оказавшейся не только советскими агентами, но и голубыми.

360

Еще с 1920-го, когда Уолтер Смит патронировал знаменитый парижский бордель Le Sphinx, где собиралась звезды тогдашней богемы (например, Хемингуэй, Миллер, Богарт, Пикассо) и куда Фостер отправил Аллена поучиться агентурной работе.

361

«Грязная работа», которой прославилось ЦРУ по всему миру, как раз и заключалась в таких специальных операциях — политических убийствах, переворотах, интервенциях.

362

Передав его Генри Мерритту Ристону, о котором мы еще вспомним.

363

Обратите внимание, что и «мудрецы», и «даллесовцы» представляли собой олигархические группировки, сформировавшиеся через коалицию независимых игроков, а не выросшие из вассалов одного сюзерена (как в группировках Сталина и Рузвельта); у «мудрецов» вообще нельзя назвать явного лидера — как правило, им был человек, «принесший» в группировку очередную тактическую задачу; у «даллесовцев» лидером был Фостер Даллес.

364

Теперь, пожалуй, можно составить список ресурсов развитого государства: 1) госаппарат, или исполнительная власть; 2) публичная политика, куда входят законодательная власть и СМИ; 3) спецслужбы, к которым следовало бы отнести и прокурорско-судейские органы, и тесно связанную с ними организованную преступность; 4) экономика, все эти банки, инвестфонды и советы директоров; 5) «мозговые центры» и клубы, ярким (но не единственным) представителем которых служит Совет по международным отношениям.

365

Через восемь лет на то же самое будут полагаться уже «даллесовцы» в лице Никсона и Аллена Даллеса, надеявшихся, что Кеннеди не справится без их мудрых советов.

366

Стал бы Трумэн отказываться от третьего срока, будь у него хотя бы 40 % поддержки? Но даже их не было.

367

Тут можно строить конспирологические предположения, что Макклой уже в то время предвидел закат «военно-промышленного комплекса» и перспективы приходящего ему на смену «бюджетно-финансового комплекса»; если так, то он, без сомнения, является умнейшим человеком XX века, поскольку в полной мере эти тенденции стали понятными только через 30 лет!

368

Точно такой же империализм исповедовали и Рузвельт, и «мудрецы», и лишь в 1970-е, когда военные расходы перестали быть единственным «лакомым кусочком» в бюджете, ситуация стала потихоньку меняться.

369

Мы пользуемся американской историей XX века по двум причинам: во-первых, она лучше других задокументирована в силу англосаксонской любви к биографиям всех хоть сколько-нибудь известных людей, а во-вторых, из-за молодости самого американского общества она чрезвычайно динамична, и за какой-то век прошла сразу несколько этапов эволюции систем Власти.

370

Кто читал «День Шакала» Форсайта, тому не нужно объяснять, почему убийца-одиночка может справиться там, где провалится заговор, состоящий из сотен людей.

371

Фотографию которого обнаружили даже на письменном столе самого Освальда.

372

На пике недоверия, в 1999 году, 81 % американцев полагал, что Кеннеди был убит в результате заговора, к 2017 году таких осталось лишь 61 %, но тем не менее это большинство.

373

В убийстве которого тоже подозревали ЦРУ и ФБР.

374

А что касается мелких — составленные конспирологами списки людей, связанных с убийством Кеннеди и умерших при подозрительных обстоятельствах, насчитывают от 50 до 84 фамилий.

375

«Мы — Кеннеди; мы едим Рокфеллеров на завтрак» — один из самых знамениты афоризмов Роберта Кеннеди.

376

В принципе достаточно крупные — в 1940-е Джозеф Кеннеди был одним из четырех самых богатых людей Америки и обладал обширными связями среди приближенных Рузвельта.

377

При нормальном развитии событий пилоты должны были выпрыгнуть с парашютами, а самолет — взорваться только после этого; но на войне нормальное развитие событий случается довольно редко.

378

В книге «Предатель своего класса» Генри Уильяма Брэндса-младшего случай, когда чистильщик ботинок поинтересовался у Моргана, какие акции лучше покупать, приписан Джозефу Кеннеди: ему чистильщик ботинок, наоборот, посоветовал купить нефтянку и железные дороги, после чего Кеннеди якобы и ликвидировал свои позиции; понятно, что такие анекдоты лишь демонстрируют полную закрытость реальной информации от биографов.

379

Главным образом сами мафиози; дровишек в этот огонь подбросили инвестиции Кеннеди после отмены сухого закона, в импорт крепких напитков; впрочем, и другое направление его инвестиций — производство фильмов в Голливуде — тоже традиционно считалось мафиозным делом (пока в Голливуде не появилась своя мафия, покруче чикагской).

380

В те годы SEC еще не была грозой финансовых рынков, способной посадить любого зазевавшегося инвестора.

381

Сделал, разумеется, со своей точки зрения — дал денег и помог со связями; мы-то понимаем, что «сделал» Рузвельта сам Рузвельт, о чем уже написана соответствующая глава.

382

Напомним, что Джек — это краткая форма имени Джон, и на фоне могущественного отца Джона Кеннеди так и звали Джеком до конца его короткой, но яркой жизни.

383

Нетрудно предположить, с чьей помощью.

384

Ту самую, где председательствовал Элджер Хисс.

385

У него был диабет и куча неоплаченных медицинских счетов.

386

Одновременно с уже упоминавшимся Ричардом Никсоном.

387

Лозунг кампании Кеннеди: «Новое поколение предлагает Лидера».

388

Сначала арендовав небольшой домик, а в 1948 году переехав в полученный от отца особняк времен Гражданской войны в Джорджтауне, о котором мы еще скажем.

389

Им был уже знакомый нам Генри Кэбот Лодж-младший, принадлежавший к семье, правившей штатом еще с XIX века.

390

Джек ограничился тем, что объехал 351 населенный пункт штата, выступив в каждом на митинге.

391

Штаб Кеннеди занимался главным образом евреями и «неграми», поскольку итальянцы и ирландцы были католиками и в любом случае голосовали бы за «своего».

392

Например, заказной статьи в Reader’s Digest, прославляющей подвиги Джона Кеннеди в годы Второй мировой войны.

393

Популярность среди избирателей — едва ли не главное качество публичного политика (иными словами, «выборной номенклатуры»), вспомним, как Эйзенхауэр стал президентом исключительно за счет своего образа «героя войны».

394

Семья Бювье отсчитывала свою родословную с начала XIX века и была связана родством с семьей Очинклоссов — настоящих американских аристократов, друживших в начале XX века с Рузвельтом, а в начале XXI судившихся с Цукербергом из-за «Фейсбука».

395

По наиболее правдоподобной версии — следствие полученного на войне ранения.

396

С помощью ортопедической обуви и корсета, который Джеку пришлось носить до конца жизни; по легенде, именно этот корсет помешал ему согнуться после первого выстрела, вынуждая подставить голову под следующий, смертельный.

397

«Я написал черновики многих глав и помогал с выбором слов», — как рассказывал сам Соренсен в мемуарах; на деле, конечно, он и написал всю книгу.

398

Книга не только заслужила Пулитцеровскую премию 1957 года в разделе «Биографии» (Джек даже кокетничал: «Я мечтал о Пулитцеровской премии сильнее, чем о президентстве»), но и стала поводом для скандала — Джека обвинили в том, что он присвоил себе текст Соренсена, ответом стал иск по клевете, который вел не кто иной, как уже известный нам по выборам Трумэна 1948 года Кларк Клиффорд.

399

Голоса в партии по выбору вице-президентов в 1956 году разделились так: Кефауэр — 466, Кеннеди — 294, Гор — 178 (отец более известного Альберта Гора), Вагнер — 162, Хамфри — 134. То есть Кеннеди уже тогда был в «первой тройке» партии.

400

Поскольку его фамилия менее известна, чем остальные, напомним: именно он был специальным прокурором на Уотергейтском процессе — что, как говорится, «многое объясняет».

401

Клиффорд, как и Трумэн, поддерживал Симингтона, но отличался куда большей политической гибкостью, что и позволило ему в дальнейшем сделать неплохую карьеру.

402

Который по-прежнему возглавлял Роберт Кеннеди, а вели два ирландца — О’Брайен и О’Доннел, работавшие с Джеком еще с сенатских выборов; О’Брайен позднее сделал неплохую карьеру в Демократической партии.

403

Правило двух третей, создававшее идеальные условия для закулисных интриг на съездах, было отменено в 1936 году.

404

Любой кандидат «со стороны» расколол бы демократический электорат и привел бы к поражению на основных выборах.

405

Так оно и было, как раз накануне съезда сторонники Джонсона разгласили медицинский диагноз Джона Кеннеди — болезнь Аддисона, представив ее как смертельную.

406

Версия, возможная для поклонника поп-звезды, стесняющегося попросить автограф, но не для кандидата в президенты США, который 14 лет провел в Конгрессе; как мы уже знаем, когда Джек действительно чего-то хотел, он добивался этого, не стесняясь в выражениях.

407

Где с 11 по 15 июля 1960 года проходил съезд Демократической партии.

408

Наше описание событий основано на книге Грегга Херкена «Джорджтаунская декорация» («Georgetown Set»).

409

Того самого, предшественника ЦРУ.

410

Жившего, кстати сказать, в четырех квартала к западу от Олсопа.

411

После замужества — Кэтрин Грэм, «женщина, которая свалила президента Никсона», поскольку именно публикации в The Washington Post и запустили Уотергейт.

412

Вторым был уже известный нам Макклой.

413

Среди которых, несомненно, был живущий по соседству Франкфуртер.

414

Нанимал Визнера не кто иной, как сам Дин Ачесон.

415

И прекрасно засекреченную — до сих пор о «Пересмешнике» известно лишь со слов отдельных участников, официальные документы либо не существуют, либо еще не раскрыты.

416

Помните, где была опубликована знаменитая статья Фостера Даллеса, которую он обсуждал с будущим президентом Эйзенхауэром?

417

Вплоть до того, что Грэм и Визнер одинаково закончили свой жизненный путь — самоубийством на фоне нарастающей депрессии, в 1963 и 1965 годах соответственно.

418

Читатели, осилившие «Лестницу в небо», легко узнают «метод Талейрана».

419

В конечном счете Кеннеди победил Никсона со счетом 303:219, так что даже проигрыш Иллинойса не оставил бы его без президентского кресла; слова Джозефа были всего лишь метафорой, означающей общий контроль над ходом выборов.

420

Помните, что Маккарти считал всех сотрудников Госдепа коммунистическими агентами? Гувер распространил это убеждение и на порожденное Госдепом ЦРУ, справедливо полагая, что плох тот шпион, который работает только на одну разведку.

421

Дело было в 1941–1942 годах, когда Арвад работала в США и в силу своего европейского происхождения, а также контактов с Герингом и Гитлером в предвоенные годы была заподозрена в работе на германскую разведку; Джона Кеннеди на всякий случай хотели уволить из флота, но после подключения Джозефа Кеннеди вопрос был закрыт.

422

Том самом заливе Свиней, о котором мы еще долго будем вспоминать.

423

Напомним, осенью 1960 года он был не только кандидатом в президенты, но и действующим вице-президентом США, причем, в отличие от многих вице-президентов, непосредственно участвовал во всех внешнеполитических делах.

424

Тут мы сталкиваемся с очередным примером «продвижения слабого кандидата»: Никсон в случае победы мог претендовать на лидерство во всей группировке (что, кстати, и сделал, победив в 1968 году и сразу же начав разговаривать с Гувером в командном тоне), а Кеннеди казался слабым и несамостоятельным человеком; неудивительно, что Гувер и Даллес остановились на Джеке.

425

Помните начальника «операций прикрытия» Визнера? К 1960-му он завербовал в рамках операции Mockinbird более десятка ведущих журналистов и редакторов США; вот только и сам Визнер, и его шеф Даллес были «джорджтаунцами», считавшими Кеннеди своим.

426

С которым работал в 1949_1950 годах в Госдепе и который в 1960-м был президентом Фонда Рокфеллера, где заправляли уже знакомые нам Макклой и Ловетт — то есть своего для «мудрецов» человека.

427

Да и то с такой формулировкой: «Если вы хотите, чтобы Ловетт работал, заставьте его реорганизовать Министерство обороны, а когда он обидит всех в Вашингтоне — отпустите его домой», — она хорошо отражает амбиции и способности Ловетта.

428

В 1952 году Харви Банди стал преемником Фостера Даллеса в качестве председателя Фонда Карнеги, так что отношения между «мудрецами» и «даллесовцами» выглядят скорее партией в гольф, нежели соперничеством конкурирующих банд.

429

Благодаря такой заботе о здоровье Ловетт дожил до 90 лет.

430

Скорее всего, даже не сговариваясь с Ачесоном — ведь Диллон и Раск были «вторым поколением» «мудрецов»; что же касается Макнамары, то его Ловетт знал еще со времен WizKids и вполне мог порекомендовать самостоятельно.

431

Человека, имеющего право беспокоить президента в любое время, а следовательно, бывшего куда влиятельнее, чем официально более высокопоставленные лица.

432

Собственно, само название «мудрецы» ввел в практику Макджордж Банди, причем только в 1964 году, в своих меморандумах президенту Джонсону о сотрудничестве со все теми же Ачесоном, Макклоем и Ловеттом по вопросам международной политики.

433

Что означает начало подготовки к такому уничтожению по меньшей мере за несколько месяцев до ликвидации, то есть уже через пару лет правления!

434

Озвученная весьма «авторитетным» источником — братом чикагского гангстера Сэма Джианканы, Чаком, в его книге «Double Cross: The Explosive, Inside Story of the Mobster Who Controlled America» 1992 года.

435

Банди был помощником по национальной безопасности, а Ростоу — его заместителем.

436

Как, например, у Эйзенхаура, игравшего в гольф, пока Фостер Даллес и Ричард Никсон решали возникающие проблемы.

437

Куба и Гватемала — очень похожие страны, примерно одинаковая территория, около 100 тысяч квадратных километров, примерно одинаковое население (15 и 11 млн в XXI веке), примерно одинаковые формы правления (военные перевороты, лидерские режимы правого или левого уклона).

438

Стоит заметить, что план операции составил Фрэнк Визнер, руководил ею Трейси Барнс (оба — «джорджтаунцы»), а с непосредственными исполнителями — «повстанцами» — работал не кто иной, как будущий подсудимый по делу «Уотергейта» Говард Хант.

439

Действующее правительство Гватемалы, как нетрудно догадаться, было «социалистической ориентации».

440

Иначе моральный дух и дисциплина наемников окончательно испарятся.

441

Численность наемников ЦРУ и сил Кастро, которыми он располагал на начало 1961 года; после залива Свиней Кастро быстро нарастил численность вооруженных сил до 400 тысяч человек (4 % населения).

442

Разумеется, без опознавательных знаков; однако Куба была куда лучше готова к обороне, чем Гватемала, и располагала 40 собственными самолетами, так что для успешного проведения операции требовались десятки «повстанческих» самолетов; на деле их было выделено только восемь.

443

После чего можно было утверждать — «это самолеты повстанцев, мы тут ни при чем».

444

На которое, как мы знаем, и рассчитывали организаторы операции.

445

Пять бомбардировщиков, участвовавших в операции, были атакованы тремя кубинскими истребителями, два бомбардировщика были сбиты, остальные три покинули поле боя; как видите, даже несколько единиц техники могли бы изменить исход воздушного боя, а с ним — и наземной операции.

446

Мы полагаем, что из контекста совершенно ясно, что под своей «тупостью» Даллес имел в виду расчет на управляемость Кеннеди, а не плохую подготовку собственно операции.

447

Как мы помним еще по «делу Хисса», Ачесон всегда говорил то, что думает, даже если это угрожало ему серьезными неприятностями.

448

К этому времени уже утвержденный в должности генерального прокурора США.

449

13 августа 1961 года ГДР начала строительство Берлинской стены, перекрыв возможность восточным немцам беспрепятственно эмигрировать в Западный Берлин (а оттуда — в Западную Германию); тем самым основная проблема «четырех секторов» Берлина — поток эмигрантов — была решена, и ситуация вокруг Германии стабилизировалась на 28 лет.

450

Возможно, генералы и не знали о секретных письмах Хрущева, передававшихся через Большакова личному секретарю Кеннеди Сэлинджеру, но факт следования Кеннеди в русле пожеланий советского лидера был очевиден.

451

Вспомним Никсона, успешно выигрывавшего выборы путем обвинения противников в «коммунизме», и победу Кеннеди, занявшего еще более антисоветскую позицию, чем сам Никсон!

452

Занимавшему должность специального помощника президента, но фактически вместе с Робертом Кеннеди входившему в число самых доверенных людей президента.

453

Свои взгляды Тейлор изложил в нашумевшей в те годы книге «The Uncertain Trumpet», где «фанфарами» как раз и было названо «американское ядерное превосходство».

454

Всего в истории США были убиты четыре президента (Линкольн, Гарфилд, Мак-Кинли, Кеннеди), и каждый из них, на первый взгляд, стал жертвой такого вот неуравновешенного одиночки. Правда, поскольку делалось это всегда в чьих-то интересах, возникает масса версий.

455

Вспомните, как в 1923-м в США скоропостижно скончался президент Гардинг — власть перешла другому республиканцу (и ставленнику банкиров) Кулиджу; смерть Рузвельта в 1945 году также не сильно поменяла расклады — приближенные Рузвельта, вроде Коркорана, остались «при дворе» на долгие годы.

456

Как мы увидим дальше, никак нельзя считать всех людей, недовольных Кеннеди, единой группировкой, да еще и находившейся под командованием одного сюзерена; поэтому мы называем их собирательным термином «противники».

457

По сравнению с вечеринками с наркотиками и проститутками, которые устраивал в Белом доме старший брат Роберта, это было совершенно невинное развлечения; но как раз на них и имело смысл проверить готовность публики критически отнестись к команде президента.

458

Комитет — ЕХСОММ — не имел постоянного состава; в его заседаниях регулярно принимали участие основные члены администрации Кеннеди (Раск, Диллон, Макнамара, Банди), представители Пентагона (Тейлор и главнокомандующий ВВС Ле Мэй), представители ЦРУ (Маккоун и его заместитель Картер), вице-президент Джонсон и приглашенные эксперты, включая уже хорошо известного нам Ачесона. Никаких официальных полномочий комитет не имел, решать вопросы голосованием не мог и, по-видимому, был нужен Кеннеди только для ознакомления с позициями разных ветвей американского истеблишмента, мнение которого он не мог не учитывать.

459

Имевшихся уже тогда у СССР межконтинентальных ракет было вполне достаточно для уничтожения не только Вашингтона, но и всех крупных американских городов.

460

Этот момент хорошо раскрывает приоритеты братьев Кеннеди: для них на первом месте стоял вопрос сохранения Власти и лишь на втором — «спасение мира от ядерной чумы», неприятие Кеннеди жестких мер в адрес СССР было вызвано не страхом перед атомными бомбами, а идеологическими соображениями и нежеланием плясать под дудку «ястребов».

461

Среди причин, приведших к отстранению Хрущева от власти в 1964 году, была и его слишком мягкая, по мнению советских «ястребов», позиция в ходе Карибского кризиса.

462

Операция, как и многие другие, была чрезвычайно секретной — ее курировал лично Роберт Кеннеди, а в ЦРУ о ней должны были знать только Ричард Хелмс и собственно Харви.

463

Что естественно привело только к провалу агентов — кубинская контрразведка, располагавшая, по-видимому, достаточным числом информаторов среди эмигрантов, работала куда лучше ЦРУ.

464

Например, на одной из встреч Роберт поинтересовался, не помочь ли Харви с подготовкой агентов, на что тот ответил: «И чему вы будете их учить? Сидению с детьми?» — намекая на семерых (на тот момент) детей генерального прокурора.

465

Девид Санчес Моралес (1925–1978) — сотрудник ЦРУ, участвовавший в операциях на Кубе и в Чили, ненавидевший Кеннеди за гибель обучавшихся им наемников в заливе Свиней и лично заявивший в 1973 году своему адвокату Уолтону: «Мы позаботились об этом сукином сыне» [Talbot, 2016].

466

Фрэнк Стерджис (1924–1993) — сотрудник ЦРУ, знакомый с Кастро еще со времен его партизанского отряда в 400 человек, но затем почему-то перешедший в оппозицию и участвовавший во многих неудачных антикубинских операциях (по нашему мнению, первый подозреваемый в утечке информации к Кастро); в 1972 году Стерджис вместе с Хантом работал в команде никсоновских «водопроводчиков», вломившихся в отель «Уотергейт» с хорошо известными последствиями.

467

И, как и Даллес, обладавший изрядным количеством свободного времени — руководить резидентурой в Риме, не зная итальянского языка, особого смысла не имело, так что всю работу и так выполняли подчиненные.

468

Заместитель Даллеса, уволенный вместе с ним за залив Свиней.

469

Исключая, разумеется, самые примитивные, уже состоящие из убийц — там такой проблемы не возникает, там возникает другая проблема — уровень доверия к убийцам очень низкий, поэтому за пределы семьи или друзей детства такие группировки не растут.

470

До того времени бывших совершенно безоблачными, так, 29 октября 1962 года статья о завершении Карибского кризиса в The Washington Post была озаглавлена: «Победа!»

471

И Мэри, и Корд входили в число постоянных гостей Олсопа-Грэма времен «воскресных ужинов», так что Фил знал, о чем говорил.

472

Ах, этот XX век! — когда репортер, пусть даже и непростой, мог вот так просто взять и позвонить президенту.

473

Откуда он вышел только в августе 1963-го, да и то лишь для того, чтобы покончить с собой выстрелом из ружья в голову.

474

По этим коротким фразам, восстановленным биографом Джонсона со слов очевидцев, можно догадаться, что участники ужина уже изрядно выпили.

475

Джонсон имел в виду эпизод предвыборной кампании 1960 года, в ходе которой он обвинил Джозефа Кеннеди в пронацистских взглядах (которых тот, к слову, действительно придерживался, поссорившись с Рузвельтом по поводу отношений с Германией).

476

Человека настолько известного, что его роли в биографических фильмах снялись Джек Николсон и Аль Пачино.

477

Может показаться, что Роберт Кеннеди систематически «подставлял» брата, ссорясь с различными опасными людьми; но, на наш взгляд, братья просто разыгрывали «доброго и злого следователей», и Роберт действовал с полного одобрения Джона.

478

Электронная слежка, в отличие от FISUR — физической, требующей личного участия агентов.

479

Тот самый, брат которого написал залихватскую книжку про убийство Кеннеди — якобы на основе реальных событий.

480

Генри Люс, владевший журналами Time, Life и Fortune, вполне заслуживал такого звания.

481

Впервые этот план был рассекречен только в 1998 году, так что у целого поколения исследователей убийства Кеннеди не было оснований в чем-то подозревать военных; а между тем несомненный успех операции по Кеннеди на фоне столь же несомненных провалов других операций ЦРУ мог бы навести на определенные соображения.

482

Созданная в 1960 году прокубинская организация, выступавшая за нормализацию отношений с Кубой.

483

Где у FPCC еще не было отделения.

484

До этого момента Вьетнам формально числился французской колонией, а по факту представлял собой территорию войны за независимость между силами Вьетминя — национального движения, созданного Хо Ши Мином в 1941 году и даже занявшего Ханой в 1945-м, — и французскими оккупационными войсками. Раздел Вьетнама был вызван военным поражением французов и закреплен Женевским договором 21 июля 1954 года, заключенным под прямым давлением (вплоть до угрозы военных действий) США.

485

В которых привыкшая к карательным операциям против безоружных «коммунистов» армия Южного Вьетнама также регулярно терпела поражения.

486

Впоследствии так и оказалось: стоило войскам США покинуть Южный Вьетнам, как уже через два года он оказался захвачен Северным.

487

На которую, как мы уже поняли, постоянно рассчитывали пентагоновские стратеги.

488

Того самого, соратника «даллесовцев» еще со времен Эйзенхауэра, имевшего репутацию откровенного «ястреба».

489

Мы ведь помним, за что ему платили деньги американцы?

490

Который возглавлял не кто иной, как Гарриман, в очередной раз приглашенный на государственную службу.

491

Нго Динь Нху — брат Зьема, командовавший внутренними войсками и непосредственно руководивший всеми репрессиями.

492

Сын покончившего жизнь самоубийством Форрестола, которого Гарриман взял на воспитание и продвинул до помощника Банди, советника по национальной безопасности.

493

Летом 1963 года Кеннеди видел в качестве возможных преемников только трех человек — своего брата Роберта, министра финансов Диллона и министра обороны Макнамару.

494

Можно, конечно, было утешать себя предположениями, что «генералы-диссиденты» сами, без согласования с американцами (которым еще в августе жаловались, что Зьем их вот-вот убьет), расправились со своим президентом, но мы полагаем, что Кеннеди при всех своих недостатках не был настолько наивным.

495

Помните, что именно ему Роберт Кеннеди кричал в лицо о своей ненависти к Джонсону?

496

Dirksen Senate Office Building.

497

Военный министр Джон Профьюмо был обвинен в связи с 19-летней элитной проституткой, общавшейся также с Евгением Ивановым, атташе советского посольства и, как водится, агентом ГРУ. Профьюмо все отрицал, врал под присягой и вынужден был уйти в отставку, после чего дело дошло и до отставки премьер-министра Великобритании Макмиллана.

498

Благо их в Белом доме побывало чуть ли не больше, чем официальных лиц.

499

Главная газета столицы штата Айова, города Де-Мойн.

500

Ближайший — на 6 млн долларов с «Боингом» — мог бы показаться достаточно крупным; но в сравнении со 168 млрд долларов, потраченными США в последующие годы на войну во Вьетнаме, это были еще копейки!

501

200 тысяч долларов Марина Освальд получила от некоего Джексона,

работавшего в OSS вместе с Визнером, как аванс под будущие мемуары; тот же Джексон выкупил от имени Life фильм Запрудера об убийстве Кеннеди, в котором позже якобы нашлись следы вырезанных кадров.

502

US Secret Service — созданная в 1865 году при Министерстве финансов служба, к которой постепенно перешли функции охраны высокопоставленных персон, включая и президентов США.

503

Все, что осталось в архивах и в воспоминаниях участников об этих лицах, — латиноамериканские фамилии Родригес и Гонсалес.

504

Третий по величине город в штате Флорида.

505

Другим человеком, находившимся под наблюдением, был коллега Лопеса по FPCC по фамилии Родригес.

506

Джеком Руби, 24 ноября 1963 года.

507

Которым был, напомним, брат убитого президента, Роберт Кеннеди.

508

На наш взгляд, поведение Джонсона перед созданием комиссии Уоррена подтверждает версию, что он знал о готовящемся устранении Кеннеди, но никоим образом его не организовывал, а потому и не имел плана на случай конкретного убийства конкретным Освальдом.

509

Брат уже упоминавшегося советника Кеннеди Уолта Ростоу и будущий заместитель госсекретаря в кабинете Джонсона, сменивший на этом посту… все того же уже надоевшего нам Гарримана.

510

После болезни и смерти Филипа Грэма Олсоп стал самым близким к Джонсону представителем «джорджтаунской клики», то есть всего американского истеблишмента.

511

Олсоп четыре раза повторил фамилию Ачесона в разных контекстах, что говорит о значимости этой фигуры в тогдашней политической жизни США.

512

Но он точно советовался с представителем второго поколения «мудрецов» Дином Раском, благо тот стал теперь его подчиненным в качестве госсекретаря США.

513

Эрл Уоррен (1891–1974) — 14-й председатель Верховного суда США (с 1953 по 1969 год), в 1963-м ему было 72 года.

514

Телефонные переговоры Джонсона тех дней записывались и позднее были опубликованы; Даллес в них появляется только один раз — когда сам Джонсон приглашает его в комиссию Уоррена. Любопытно, что именно эта запись сохранилась в очень плохом качестве, практически исключающем возможность что-то понять.

515

Основные: 1) «волшебная пуля», по поводу которой пришлось выдумывать специальную теорию; 2) случайно снятый любительской камерой фильм Запрудера, на который попал момент убийства с четко видимым попаданием в голову Кеннеди спереди, — фильм пришлось выкупать и обрабатывать; 3) обширные связи убийцы Освальда Руби (его знали в лицо все полицейские Далласа), которые пришлось полностью замалчивать.

516

Вроде упоминавшихся Рассела, Форда и им подобных.

517

Сталину пришлось поменять всех «старых большевиков», но американские чиновники все же не прошли школу революции и гражданской войны, так что оказались бы более покладистыми.

518

Джонсоновская программа «Великого общества», собственно, и заключалась в постепенном переходе к социальному государству.

519

Тот факт, что после отставки Даллеса сотрудники ЦРУ продолжали советоваться с ним, а не с официальным руководством, является лакмусовой бумажкой властной группировки.

520

Ранее опубликовавшего материалы о массовом убийстве безоружных вьетнамцев в Сонгми, лишившие войну во Вьетнаме последних остатков популярности, а значительно позже — ознакомившего весь мир с порядками в тюрьме Абу-Грейб.

521

Удивляться тут нечему: статья была результатом уже принятых решений, а не их причиной.

522

Большая часть этих документов засекречена до сих пор.

523

В настоящее время военный бюджет США еле дотягивает до 25 % совокупных социальных расходов, так что о какой-либо значимой роли «военно-промышленного комплекса» в американской политике можно говорить только в шутку.

524

Как мы писали раньше, «Рокфеллерами» в те годы были скорее Олдрич и Дуглас, нежели пожилой Джон Рокфеллер II.

525

Да-да, именно так: активы банков — это розданные кредиты, пассивы — привлеченные депозиты; кредиты приносят процентный доход, депозиты его уносят.

526

В 1960 году, когда Никсон в первый раз участвовал в президентских выборах, этого ресурса практически не существовало — 3,5 млрд активов.

527

Дело происходило в начале 1960-х, когда миллион долларов еще был деньгами.

528

Малоизвестный, но входящий в Лигу плюща университет в не менее малоизвестном штате Род-Айленд.

529

Вторая по значимости должность после председателя.

530

Он позволял себе спорить с начальством относительно фасона галстуков и читать газету на рабочем месте!

531

Формально Мур занял пост президента только в 1959-м, но учитывая, что предыдущим президентом с 1952 года числился Джеймс Стиллман Рокфеллер (главным образом Стиллман, но немножко и Рокфеллер), вошедший в историю исключительно как олимпийский чемпион по гребле 1924 года, в реальном лидерстве Мура можно не сомневаться.

532

Или, что более вероятно, сотрудника, который нашел такое решение.

533

Экономический бум в США 1960-х во многом был связан с начавшимся после тридцатилетнего перерыва ростом денежной массы, вызванный активизацией банковских операций. Впрочем, этот же рост обернулся в 1970-е невиданным всплеском инфляции.

534

По рекомендации «мудрецов», разумеется.

535

Роберт Руза (1918–1993) — американский экономист и банковский аналитик, известный, главным образом, своим членством в различных организациях, таких как «Группа тридцати» по обсуждению мировой финансовой системы и Трехсторонняя комиссия; в начале 1960-х считался одним из подающих надежды экономистов, однако, невзирая на все свои регалии, так и не получил Нобелевской премии по экономике.

536

Пол Волкер (1927–2019) — американский экономист и государственный деятель, запомнившийся руководством ФРС США в годы «рейганомики», однако назначенный на эту должность еще Картером и входивший в экономический совет при Обаме. Собственно, он-то и был главным разработчиком политики, которая позже стала называться «рейганомикой».

537

На время занятия государственной должности Диллону пришлось выйти из состава попечителей, но уже в 1965 году он вернулся обратно.

538

Как мы уже увидели, после фактического развала группировки «даллесовцев» Диллон вошел в группировку «мудрецов» и успешно занял там одно из ведущих мест.

539

Милтон Фридман (1912–2006) — видный американский экономист, лауреат Нобелевской премии, создатель монетаристской экономической теории, наряду с Хайеком считающийся «духовным отцом» «рейганомики».

540

Джордж Шульц (1920–2021) — американский государственный деятель, руководитель Чикагской бизнес-школы в 1962–1968 годах, продолживший карьеру в качестве министра труда и министра финансов в администрации Никсона, а позже дослужившийся до госсекретаря в администрации Рейгана.

541

Принадлежавшую, разумеется, американским «инвесторам».

542

Тогда из этой затеи ничего не получилось — влияние Рокфеллера, да и всех остальных, на Никсона было ничтожным, а Насер умер в следующем году; добиться изменения курса США удалось только к концу 1970-х, результатом чего стали Кэмп-Дэвидские соглашения.

543

По нынешним временам, когда Amazon обеспечивает работой 2 млн человек, это не так уж и много, но не будем забывать, что речь идет о событиях 50-летней давности!

544

Разбитый примерно на равные доли между всеми крупнейшими банками США, включая, разумеется, City и Chase.

545

Дэвид Кеннеди (1906–1996), выходец из системы ФРС и однофамилец, а не родственник знаменитой семейки.

546

Достоверно неизвестно, с кем именно разговаривал Ристон, но учитывая его социальный статус (американский банкир № 1), можно предположить, что с той стороны провода находился сам Артур Бернс, тогдашний директор ФРС, назначенный на эту должность 1 февраля 1970 года. Артур Бернс, как Дэвид Кеннеди, долгие годы работал на ФРС (в Национальном бюро экономических исследований) и с 1940-х годов сотрудничал с Милтоном Фридманом, который скорее всего и познакомил Ристона с Бернсом.

547

Заседание ФРС по вопросу работы в выходные состоялось в пятницу, 19 июня 1970 года, еще до официального банкротства Penn Central, но после отказа в государственных гарантиях.

548

Не только язык монетарной теории Фридмана, но и язык эмиссии денег в пользу банков под предлогом спасения экономики!

549

В течение месяца ФРС предоставила банкам кредиты на 2 млрд тогдашних долларов — если пересчитывать по активам крупнейших банков, это примерно 100 млрд нынешних.

550

Времена, когда содержать партию могла себе позволить единственная семья миллиардеров, скажем, Дюпоны, давно прошли; после «Нового курса» крупных частных капиталов в США больше не было, и финансирование партии «крупного» капитала обеспечивали десятки средних и даже мелких предпринимателей.

551

Как мы уже писали раньше, «одинокого волка» среди настоящих Рокфеллеров, до последнего дня гнувшего свою линию и мечтавшего стать президентом не ради каких-то стратегических целей, а просто потому, что очень этого хотел.

552

«Выявить проблемы людей и пообещать решить их с помощью государственных программ», — по словам советника Нельсона Рокфеллера Джадсона Морхауза.

553

Разошедшуюся тиражом 500 тысяч экземпляров — в те годы, когда и 10 тысяч считались бестселлером.

554

Всего два конгрессмена на 21 участника.

555

Которая так и осталась в американской политический истории под названием The Speech — просто «Речь». В ней Рейган вполне в духе времени отождествил правительственное вмешательство в экономику с тоталитаризмом и предложил избирателям выбирать между ним и свободой. По воспоминаниям сына Таттла: «Когда отец услышал эту речь Рейгана по телевизору, он повернулся к Сальватори и сказал: “Мы не того двигаем в президенты!”» [Brands, 2015].

556

Голдуотер имел неплохие шансы против Кеннеди за счет южных штатов, однако, когда на выборы пошел техасец Джонсон, эти шансы испарились. В общем же раскладе радикальный политик не имел шансов против центриста; когда аналогичную комбинацию разыграли демократы, выдвинув в 1972 году радикального либерала Макговерна, их поражение оказалось столь же разгромным.

557

Альберт Рубель — руководитель Union Oil of California, еще один приятель Таттла и спонсор Рейгана.

558

Никсон остался политиком и бойцом даже после Уотергейта, вернувшись в публичную сферу в 1978 году с публикацией своих мемуаров и на протяжении 1980-х разъезжая по всему миру с различными «миссиями доброй воли» в интересах тогдашней республиканской администрации.

559

Как видите, выражение «мы с тобой Гималаи» вовсе не является проявлением личного коварства товарища Сталина, это скорее стандартная форма предложения временного союза.

560

Пригодилась поддержка соратников-«даллесовцев» — Эйзенхауэра и Дьюи.

561

Прекрасно зная как то, что кампания обречена на поражение, так и то, что это поражение лично для него, Никсона, станет настоящей победой.

562

Еще более своим Никсон стал в 1966 году, поучаствовав в избирательной кампании Рейгана в Калифорнии в качестве сборщика средств; ему удалось собрать 300 тысяч долларов.

563

Как и любой другой закрытый клуб, часто упоминающийся конспирологами в качестве «мирового правительства».

564

В первом делегаты традиционно голосовали по выбору партийного руководства штата (или результатам праймериз, в те годы проводившихся далеко не везде), а вот дальше у них появлялась свобода выбора.

565

Отколовшийся южанин-расист Уоллес отбирал в свою пользу несколько штатов, Джонсон фактически дезертировал, Роберт Кеннеди был убит, претендентом стал крайне левый либерал Хамфри, не сравнимый по харизме ни с Никсоном, ни тем более с Рейганом.

566

Для понимающих людей это был звоночек — для Никсона на первом месте была задача стать президентом, а не решать проблемы страны в целом.

567

Напомним, перед выборами он восемь лет был частным лицом — даже не конгрессменом! — и параллельно с политическими заявлениями занимался реальной юридической практикой, включая два дела, дошедших до Верховного суда.

568

Работавших с Никсоном с некоторыми перерывами с 1956 года.

569

Который консультировал Никсона еще в 1952 году.

570

В оригинале «mediator», то есть авторитетный человек, к которому обращаются за посредническими услугами в конфликтных ситуациях.

571

В оригинале «self-made», сам себя сделавший — а значит, никому не обязанный, то есть независимый.

572

Не случайно в культовом комиксе Watchmen, вышедшем в 1986 году, президентом альтернативных США 1985 года является именно Никсон, только что выбранный на пятый срок.

573

Встреча состоялась 9 декабря 1969 года.

574

Чуть выше мы цитировали по этому поводу Рокфеллера, приписавшего переговоры с Насером исключительно собственным заслугам; на деле, конечно, вес Макклоя в те годы был куда больше, не случайно именно он позвал Рокфеллера к Никсону, а не наоборот.

575

Который, как мы уже видели, являлся публичным лицом группировки, но не ее вассалом и обладал определенной свободой в высказываниях.

576

Речь шла о прекращении войны во Вьетнаме на любых условиях.

577

А точнее, осознали куда более выгодные перспективы от заключения мира.

578

Фактически давно уже ставшей территорией Северного Вьетнама, поскольку вооруженных вьетконговцев вдоль «тропы Хо Ши Мина» было куда больше, чем камбоджийских солдат.

579

То есть Эйзенхауэру; напомним, что сам Эйзенхауэр при Фостере Даллесе практически не вмешивался в текущие вопросы, а вместо этого предпочитал играть в гольф, чаще всего с Прескоттом Бушем.

580

Таких как личный авторитет и поддержка крупной властной группировки; к моменту прихода Никсона к власти группировка «даллесовцев» уже 9 лет как распалась.

581

Правилам Управления блестяще следовал Рузвельт, мягко отодвигавший от себя людей с неправильными взглядами; в результате в команде оставались только искренние «рузвельтовцы», поддерживавшие не только президента, но и друг друга.

582

Который по своей психологии был, пожалуй, самым близким к Никсону человеком в администрации — что, разумеется, не означало лояльности; тем не менее из дальнейших событий можно понять, что Киссинджер входил в число самых приближенных лиц Никсона — нельзя сказать «доверенных», поскольку Никсон не доверял вообще никому.

583

И даже немедленно позвонил Лэйрду, начав разговор с обычного американского «you son of a bitch»; можно догадаться, что отношения между другими сотрудниками Никсона были не лучше.

584

Александр Хейг (1924–2010) — американский военный и государственный деятель, начинавший свою карьеру в аппарате советника по национальной безопасности Киссинджера в 1969 году. Первоначально Хейг работал на Киссинджера советником по военным вопросам, но летом 1970 года Киссинджер сделал его своим заместителем и главным доверенным лицом в Белом доме.

585

Разумеется, массовая поддержка была организована — буквально накануне принятым на работу в качестве советника Никсона Чарльзом Колсоном и его сотрудником Джебом Магрудером; работа Колсона так понравилась Никсону, что начиная с 1970-го он добавил к своим обычным пометкам на бумагах — «Н» (поручить Холдеману), «Е» (поручить Эрлихману) и «К» (поручить Киссинджеру) — еще и букву «С» (поручить Колсону) [Ambrose, 2014].

586

Два месяца тюрьмы условно.

587

Как организуются такие сообщения, мы подробно рассмотрим чуть позже, когда дойдем собственно до Уотергейта.

588

Пожизненное заключение по приговору 1971 года; помилован и освобожден в 1974-м.

589

Да-да, прямо вот так и застрелены Национальной гвардией; 50 лет спустя такого не позволяют себе даже весьма авторитарные режимы второго мира (Иран, Турция, Россия, Китай).

590

Судя по последующим событиям, так оно и было, уж слишком рьяно после этого Никсон озаботился проблемой утечек.

591

Мы пользуемся языком XXI века, но сама эта идея известна еще с древнегреческих времен (см. «Лестницу в небо»).

592

На момент презентации плана его автор именовался как «Агент Х-5» — у секретного плана должен быть секретный автор; тем не менее в дальнейшем Хьюстон дал несколько интервью, и биографические сведения о нем просочились в печать.

593

По странному совпадению, в такой же разведке, только на флоте, служил более известный герой Уотергейта Боб Вудворд.

594

Как и полагалось политику, не доверявшему даже своим ближайшим помощникам.

595

С этого момента о «дружбе» между Никсоном и Гувером можно было говорить только в смысле «давно знакомы», но никак не в смысле «доверяют друг другу».

596

Впервые такой экономический феномен наблюдался в Англии в 1965 году и уже тогда получил название «стагфляция»; однако популярным это слово стало только в 1970-е, когда кризис добрался до США.

597

В выступлении 24 октября, буквально за неделю до выборов, Никсон несколько минут клеймил порнографию последними словами, как будто бы она была причиной экономического кризиса.

598

Напомним, президентские выборы 1968 года закончились со счетом 31,7 против 31,2 в пользу республиканцев; промежуточный финиш в 24,4 против 28,9 ставил под вопрос и президентские выборы 1972 года.

599

Разумеется, не за красивые глаза, а с целью вернуть себе расположение отца Джорджа Буша — Прескотта Буша (того самого, с которым играл в гольф Эйзенхауэр), бывшего сенатора от Коннектикута, партнера Гарримана по Brown Brothers Harriman and Company, одного из крупнейших спонсоров и закулисных деятелей Республиканской партии.

600

Опрос начала 1971-го впервые за все время президентства Никсона вывел вперед его конкурента, сенатора Маски.

601

Уже упоминавшийся Колфилд, перешедший к этому времени в штат Колсона.

602

Как ни странно, два столь заметных политика — губернатор Техаса и бывший вице-президент — до этого момента ни разу не встречались.

603

Предполагая, что Конналли приведет в Минфин своих людей.

604

За 1960-е золотой запас США уменьшился более чем вдвое, и с конца 1960-х таял все быстрее за счет вынужденных продаж для поддержания фиксированной цены на золото.

605

Другой бы, получив пулю рядом с Кеннеди, успокоился, а Конналли успел после этого побывать министром финансов, создать движение «Демократы за Никсона», попасть под суд, поддержать на выборах 1980 года Рейгана и обанкротиться в 1986-м.

606

Шульц, имя которого Никсон даже не удосужился выяснить в 1969 году, хоть и стал впоследствии доверенным лицом Никсона, однако не обладал лидерскими качествами Конналли и вряд ли решился бы предложить собственную экономическую программу.

607

Которого так или иначе ожидали все правящие группировки; собственно, выборные президенты для того и нужны, чтобы брать на себя ответственность за непопулярные решения и уступать место следующим выборным президентам.

608

Президент Совета экономических советников при Никсоне.

609

В субботу, 14 августа 1971 года, когда решение об отмене золотого стандарта было уже принято, Волкер сказал Шульцу: «Какой там у вас сейчас дефицит бюджета? — Двадцать три миллиарда долларов, а что? — Дайте мне один миллиард и свободу действий на понедельник, и я закрою его за счет спекуляций» [Safire, 2008, р. 518].

610

Основные торги по золоту проводились (и проводятся) в Лондоне, так что именно туда и утекал золотой запас США; напомним, что к этому моменту он составлял всего и млрд, и три из них — более четверти! — надо было отдать англичанам в ближайшее время.

611

Вплоть до запрета телефонных звонков на все три дня (13–15 августа).

612

В совещании участвовали советники Никсона — Холдеман и Эрлихман, его спичрайтеры — Сафир и Штейн, экономисты — Конналли, Шульц, Бернс, Мак-Кракен, Волкер, Петерсон, но не было ни Киссинджера, ни Колсона.

613

После чего дальнейшим регулированием цен должен был заняться специально созданный Совет по стоимости жизни.

614

Директор ФРС, с довольно консервативными взглядами.

615

Бернс оценивал ситуацию весьма оптимистично; на деле в ходе инфляции начала 1970-х цена на золото выросла в четыре раза, а к началу 1980-х достигла 700 долларов за унцию — вместо 35 в начале десятилетия.

616

Поскольку Никсон не только отменил золотой стандарт, но еще и объявил заморозку цен, событие 15 августа вошло в историю как «Nixon shock», а не как «Nixon gold window closing».

617

Рузвельт на триумфальных выборах 1936 года получил 60,8 % голосов, Никсон на выборах 1972 года — 60,7 %.

618

Слова самого Никсона: «Все, у кого есть доступ к секретам, пусть подпишут согласие на полиграф — вселите страх в этих людей!» — с записи совещания в Белом доме от 24 июля 1971 года по поводу «пентагоновских бумаг». Реальный список «врагов Никсона» был составлен Колсоном 9 сентября 1971 года и, разумеется, не включал в себя столь известных людей, как Грэм, Гувер и Хелмс.

619

В которой весомую роль играло уже второе поколение этих «мудрецов» — Диллон, Раск, Макнамара, Макджордж и Уильям Банди, Вэнс и, собственно, сам Дэвид Рокфеллер.

620

То есть согласованное правящей группировкой мнение крупнейших корпораций, принадлежащих одним и тем же семействам.

621

Который в октябре 1971-го возглавил не кто иной, как Дональд Рамсфельд, с 1974 года продолживший карьеру по военной части и ставший министром обороны в правительствах Форда и Буша.

622

Фиксированные валютные курсы были отменены несколько раньше, 14 февраля 1973 года, когда Япония и страны OECD вышли из Смитсоновского соглашения, зафиксировавшего курсы после «никсоновского шока», и начали «парад девальваций», подхлестнувший мировую инфляцию.

623

Сразу же вспоминается английский Круглый стол, не правда ли?

624

Которые и осуществил готовившийся для этого с 1964 года Рональд Рейган.

625

Анекдот времен Гражданской войны: кто должен лежать в земле — мы или они.

626

Если вы сразу не вспомнили, то назовем одну фамилию: Киссинджер.

627

Помимо номеров для постояльцев, комплекс включал в себя офисное здание с постоянно арендуемыми помещениями; на 6-м этаже этого здания и находился офис Демократической партии США.

628

«В вашей команде есть люди, одетые как хиппи? — спросил по рации наблюдавший за отелем участник взлома Болдуин. — Нет, — ответил руководитель взлома Лидди. — Тогда у нас проблемы, — констатировал Болдуин, — они на шестом этаже, и у них пистолеты» [Hougan, 1984, р. 202].

629

Джозеф Калифано (1931) — американский юрист и ученый, замминистра обороны в администрации Джонсона и будущий министр здравоохранения, образования и социального обеспечения в администрации Картера.

630

В книге Вудворда и Бернштейна «Аll the President’s Men» этот эпизод подан так, как если бы этот арестант (а им был Маккорд) заявил, что все еще работает на ЦРУ.

631

В качестве «звезд» Уотергейта для последующей раскрутки были выбраны Вудворд и Бернштейн, но это вовсе не означает, что расследование вели только они; на деле в Уотергейте участвовала и вся репортерская машина The Washington Post, и большое число журналистов других изданий.

632

Хелмс уже рано утром 17-го числа знал, что Хант замешан в ограблении, хотя полиция узнала об этом только после обеда; как мы увидим далее, это не случайная описка, а реальное положение дел с информированностью спецслужб о делах в никсоновском окружении.

633

Именно запись этого совещания, на котором обсуждались меры по противодействию правосудию, стала после расшифровки основной уликой персонально против Никсона — «дымящийся ствол», в формулировках тогдашней американской прессы.

634

Как друг Даллеса, Никсон прекрасно знал всю подноготную операции в заливе Свиней и вполне резонно предполагал, что и Хелмс знает ее не хуже, а поэтому использовал кодовое слово, известное только своим. В переводе на общепринятый это означало: «я знаю достаточно, чтобы похоронить лично вас и все ваше ЦРУ в придачу». Когда Холдеман озвучил Хелмсу ультиматум Никсона, тот отреагировал следующим образом: побагровел, вцепился в кресло и заорал: «Меня нисколько не беспокоит залив Свиней!» — после чего сразу же на все согласился. Оно и понятно: Никсон действительно знал очень много, а его друг Аллен Даллес, ради которого еще имело смысл держать язык за зубами, был мертв уже несколько лет.

635

Выглядит так, как будто Вудворд уже был назначен главным по Уотергейту, и вся информация по этому делу стекалась именно к нему; это искажение связано с тем, что о большинстве событий мы знаем по книге Вудворда и Бернштейна «All the President’s Men», в которой, по понятным причинам, они и находятся в центре внимания.

636

Он и сейчас такой же, только дозвониться стало несколько сложнее.

637

В мае 2005 года анонимность Глубокой Глотки была раскрыта — бывший сотрудник ФБР Марк Фелт (1913–2008) признался, что это он контактировал с Вудвордом и сливал информацию по «Уотергейту», а Роберт Вудворд подтвердил, что так все и было, и уже в октябре 2005-го опубликовал книгу «The Secret Man: The Story of Watergate’s Deep Throat» с подробным рассказом о Фелте как Глубокой Глотке; однако, как мы увидим дальше, Фелт был далеко не единственным человеком, располагавшим подробными сведениями о тайных операциях Белого дома.

638

Бен Брэдли (1921–2014) — американский журналист, главный редактор The Washington Post с 1968 по 1991 год, сосед по Джорджтауну и близкий друг всей тамошней тусовки — Олсопов, Грэмов, Визнера и Хелмса.

639

Да еще какому — прожженному интригану с 20-летним стажем, неспроста прозванному Tricky Dick (хитрый, скользкий, изворотливый).

640

К этому времени Митчелл уже не был генеральным прокурором США, но, как видите, сохранил соответствующую манеру общения.

641

Тот самый, который видел, как полицейские идут арестовывать взломщиков; он вел наблюдение за «Уотергейтом» из номера 713 в соседнем мотеле, который был арендован на имя Маккорда. В результате ФБР не составило особого труда выйти на этот номер, а затем идентифицировать его обитателя — к несчастью для Болдуина, взлом 17 июня стал третьим по счету, в ходе двух предыдущих в офисе Демпартии были установлены жучки, и Болдуин несколько недель сидел в номере, осуществляя прослушку. За это время он сделал много телефонных звонков из номера от своего имени, которые в свою очередь были записаны ФБР.

642

Эдвард Уильямс (1920–1988) — знаменитый американский адвокат, защищавший Джимми Хоффу, Фрэнка Синатру, издателя «Плейбоя» Хью Хефнера, бывшего губернатора Техаса Конналли, личный друг владелицы The Washington Post Кэтрин Грэм и директора ЦРУ Ричарда Хелмса.

643

Которое уже к концу июня имело и сотрудничающего свидетеля, и гору вещественных доказательств, и лишь в силу указаний руководства воздержалось от предъявления обвинений совсем уж высокопоставленным членам Комитета по переизбранию президента.

644

А вовсе не Глубокая Глотка, который, будучи Фелтом, должен был быть в курсе этой истории.

645

На сумму в 25 тысяч долларов, слишком большую, чтобы обналичить сразу, почему чек и ходил долгое время от владельца к владельцу.

646

К концу августа Никсон по опросам опережал Макговерна на 34 % (64 % за Никсона, 30 % за Макговерна).

647

В итоге Лидди провел в тюрьме четыре с половиной года и был помилован уже при президенте Картере.

648

В день ограбления Магрудер был заместителем директора Комитета по переизбранию президента (CRP).

649

К 1972 году дослужившегося до личного советника Никсона по юридическим вопросам и курировавшего работу CRP.

650

И опять же — не The Washington Post, с их «всезнающей» Глубокой Глоткой!

651

Окончательное вынесение приговоров всей «президентской рати» состоялось только 1 января 1975 года.

652

Наше изложение истории Уотергейта занимает всего несколько страниц, в то время как объем архивных документов этого периода, часть из которых до сих пор не рассекречена, приближается к полутора миллионам страниц, не считая многочисленных книг и статей.

653

Всплывший в ходе расследования Уотергейта меморандум, составленный Колсоном 9 сентября 1971 года и включавший в себя главным образом медийных оппонентов Никсона, например, актера Пола Ньюмана.

654

Поскольку таких бывает примерно 99 %, рекомендация проявить себя один раз, но максимально эффектно — это лучший совет по карьере из всех, которые можно дать начинающему.

655

Неплохой уровень квалификации? Однако уже через полтора года этот человек повторно заклеит скотчем замки на подземных уровнях «Уотергейта», несмотря на то что предыдущая попытка была кем-то обнаружена!

656

Тому самому бывшему частному детективу, который собрал объемное досье на Эдварда Кеннеди; к 1971 году он несколько подрос по службе.

657

US Secret Service, специализировавшейся на охране президента и высших должностных лиц.

658

И совершенно обоснованно, как показали дальнейшие события: сдав всех подельников по «Уотергейту», Маккорд отсидел всего 2 месяца, написал книгу воспоминаний, снова создал охранную компанию и благополучно дожил до 93 лет.

659

Наша уверенность в том, что задание Ханта именно в том и заключалось, станет понятной буквально на следующей странице.

660

Эксцентричный миллиардер, один из богатейших людей США того времени.

661

Обратите внимание, не The Washington Post!

662

В числе еще 30 человек из RAND Corporation — они анализировали историю войны во Вьетнаме, для чего и получили доступ к секретным документам.

663

На тот момент Никсон еще не знал, что документы скопировал Эллсберг, и по предположению Хьюстона подозревал в краже руководителя группы, готовившей документы, некоего Гелба, который предположительно сохранил копии в своем сейфе в Брукингском институте («мозговом центре», созданном филантропом Брукингсом еще в 1916 году).

664

Разумеется, ему тут же были предъявлены обвинения в шпионаже, но судебный процесс закончился оправданием, поскольку оказалось, что документы были засекречены только от американцев, а иностранным дипломатам предоставлялись по первому требованию.

665

Еще один пример плохого понимания даже президентами того, как устроен реальный мир; пресса на тот момент могла работать только против Никсона, но никак не против его врагов.

666

Наиболее талантливым из которых был Ричард Аллен (один из заместителей Киссинджера, в дальнейшем сменивший Бжезинского на должности советника по национальной безопасности у Рейгана), благоразумно отклонивший столь «выгодное» предложение.

667

Именно жена Янга в ноябре 1971-го придумала назвать это подразделение «водопроводчиками», поскольку одна из его задач была сформулирована как «борьба с утечками».

668

Обычная практика как в никсоновской администрации, так и во многих современных корпорациях.

669

Как пишет один из исследователей Уотергейта Лен Холодны, потому что действительно не передавал Андерсону никаких документов.

670

Адмирал Томас Мурер (1912–2004) — председатель Объединенного комитета начальников штабов в 1970–1974 годах.

671

Самого Веландера из числа подозреваемых можно исключить: вряд ли он стал бы поднимать шум, да еще с таким результатом, будучи сам замешан в утечке к Андерсону.

672

Интересно, у уважаемого Читателя еще остались сомнения, что Киссинджер с удовольствием передал бы куда угодно какие угодно секретные бумаги, будь это выгодно ему лично?

673

Вест-Пойнт он окончил на 214-м месте из 310 по среднему баллу.

674

Разумеется, по рекомендации правильных людей, о которых мы скажем чуть позже.

675

В реальной боевой обстановке, например, командуя двумя ротами против двух батальонов противника.

676

В свой Совет по национальной безопасности, которым руководил у Никсона с 1969 года.

677

Автор «Nixon’s Secrets: The Rise, Fail, and Untold Truth about the President, Watergate, and the Pardon» приводит слова некоего Иохима Бертрана, что большая часть уотергейтских «взломщиков» были знакомы с Хейгом еще со времен залива Свиней, которым Хант занимался со стороны ЦРУ, а Хейг со стороны Пентагона.

678

Чья роль в Уотергейте становится все весомее и весомее с каждым изученным нами эпизодом!

679

Как видите, Вэнс, принадлежавший ко второму поколению «мудрецов», и сам поступал довольно мудро (не отсидел за подслушивание, в отличие от незадачливых персонажей Уотергейта), и научил этому сына (о котором мы уже рассказывали в главе про Стросс-Кана).

680

Уолдрон цитирует автобиографию Калифано, вышедшую в 2004 году.

681

По все той же Гарвардской школе права, постоянно упоминаемой в нашей книге; что поделать, раз уж Америкой правят юристы, а учатся они в Гарварде!

682

Это не журналистские домыслы, а реальная операция, придуманная одним из лучших агентов ЦРУ и утвержденная одним из лучших людей Никсона; можете себе представить, что придумывают средние, не говоря уже о худших…

683

Как видите, Филдинг был далеко не самым бедным психиатром.

684

Двое из них — Баркер и Мартинес — позднее будут арестованы в «Уотергейте».

685

Некоторые участники взлома утверждали, что им не удалось найти нужных бумаг, однако и третий взломщик, Де Диего, и сам доктор Филдинг, обнаруживший медицинскую карту Эллсберга валявшейся на полу, подтверждают успешность операции — записи были найдены и сфотографированы. Другой вопрос, кому в итоге Хант их передал — в материалах Уотергейтских процессов пленки не фигурировали. Возможно, они были уничтожены вместе с остальным содержимым личного сейфа Ханта, а по другой версии, были переданы Хантом в очередном запечатанном конверте прямиком в ЦРУ. В любом случае, психологическое досье на Эллсберга было составлено, но, видимо, оказалось недостаточно компрометирующим, и эта тема не получила продолжения.

686

Взломщики засняли результаты своего «труда» для отчетности, хотя вообще-то фотографии должны были зафиксировать состояние офиса до взлома, чтобы потом вернуть его в первоначальный вид, что почему-то не было сделано.

687

Например, под операцию в Калифорнии Хант получил в ЦРУ шпионскую камеру, на которую снимал офис и автомобиль Филдинга (разумеется, это можно было делать и обычной камерой, но, видимо, автору 8о шпионских романов нравилось самому работать шпионом).

688

Что интересно, в случае ограбления офиса Филдинга такой «болван» тоже нашелся — некий наркоман Элмер Дэвис, в октябре 1972 года признавшийся в ограблении в рамках сделки со следствием.

689

Как видите, эту круглую сумму любил не только пародийный Доктор Зло.

690

К этому времени Лидди и Хант успели подружиться и вместе «сходить на дело» в офис Филдинга; Хант не только обсуждал с Лидди детали его шпионского плана, но и подключил полиграфические мощности ЦРУ, чтобы напечатать шесть цветных схем будущих операций размером 3 на 4 фута.

691

Наиболее впечатляющей из них был «Сапфир» — подогнать к берегу в Майами-Бич, где должен был проходить съезд демократов, целый корабль с проститутками и оптом заснять компромат на делегатов.

692

Из которого финансировался Комитет по переизбранию президента, а вместе с ним — и все «водопроводчики».

693

Магрудер подчинился, но все же урезал бюджет проекта еще вдвое, до 250 тысяч долларов.

694

И содержится в книге «Secret Agenda: Watergate, Deep Throat, and the CIA» Хогана: «Уотергейт» действительно был спецоперацией ЦРУ, немного вышедшей из-под контроля.

695

Жучки для прослушки всего, что говорится в помещении, и для прослушки только телефонных разговоров — разные устройства (как по стоимости, так и по монтажу); в офисе Демпартии были установлены только телефонные жучки.

696

У штатного взломщика команды, Гонсалеса, не получилось аккуратно открыть замок.

697

О чем известно из мемуаров Лидди, сам же Магрудер этот факт отрицал.

698

Как мы уже писали, «журналистские расследования» Вудворда не привели к каким-либо громким разоблачениям, но зато сформировали официальную версию Уотергейта — торжество американской демократии над узурпировавшим власть президентом, — которая отлично замаскировала реальное содержание интриги.

699

Наверное, стоит добавить, что Джон Сирика происходил из семьи итальянских иммигрантов.

700

Вот пример такого узкого круга: в июне 1967 года Джо Олсоп собрал ужин по случаю проводов в армию сына Кэтрин Грэм Дональда, на котором присутствовали помимо самой Кэтрин Роберт Макнамара, Макджордж Банди и Ричард Хелмс.

701

Первая приходящая на ум версия: Нельсон Рокфеллер — «вечно второй» республиканец, наконец ставший при Форде вице-президентом, — едва ли мог стать правильным выбором, поскольку всегда был индивидуальным игроком и вряд ли воздержался бы от угроз раскрыть детали всей операции; тут нужен был менее заметный, но более надежный человек, например, его брат, Дэвид Рокфеллер, друживший, как и многие, с Хелмсом и обладавший изрядными дипломатическими способностями.

702

На эту роль серьезнее других претендует Джордж Буш, вошедший впоследствии в «обойму» самых высокопоставленных чиновников рейгановской эпохи и в какой-то степени унаследовавший связи и влияние своего отца, могущественного Прескотта Буша; однако на этом же месте мог быть кто-то из техасских спонсоров Рейгана-Никсона.

703

Мы позволили себе немного пофантазировать, использовав публикацию февраля 1972-го в The Washington Star (не путать с Post) «Неизвестный юрист собирает миллионы для Никсона», разоблачавшую юриста Калмбаха, действительно собиравшего миллионы для Никсона; публикация, в отличие от чека Дальберга на 25 тысяч, не вызвала никакого общественного резонанса.

704

В отличие от Никсона, которого «джорджтаунцы» вслед за Гарриманом на дух не переносили.

705

Кстати, этот момент говорит о том, что Киссинджер не был задействован в операции по отстранению Никсона — иначе бы он так не расстраивался.

706

Сам Никсон был уверен, что проблема решена — 15 сентября он спросил Дина: «Ну что, сегодня у тебя хороший день?»

707

Эллиот Ричардсон (1920–1999) — американский юрист, занимавший несколько постов в кабинете Никсона, после отставки вернувшийся к частной практике и ставший партнером в компании Макклоя — Milbank, Tweed; конечно же, на должность специального прокурора по Уотергейту он назначил не «кого-то вроде Макклоя», а Арчибальда Кокса — проверенного еще с кеннедевских времен демократа, имевшего все основания довести дело до конца.

708

Не столько даже для того, чтобы поставить на его место более сговорчивого кандидата — с Картером этого не получилось, — сколько для того, чтобы преподнести урок всем будущим несговорчивым президентам. Как и в случае со Стросс-Каном, здесь мы имеем дело с «показательной поркой», а не с перераспределением административных полномочий.

Content

Михаил Хазин, Сергей Щеглов
Кризис и Власть
Том II. Люди Власти
Диалоги о великих сюзеренах и властных группировках

БЛАГОДАРНОСТИ

ПРЕДИСЛОВИЕ УЧИТЬСЯ ВЛАСТИ!

ЧАСТЬ III ДЛЯ ЧЕГО НУЖНА ВЛАСТЬ

ГЛАВА 1 МИРОВАЯ ВАЛЮТА. ПРОИГРАННОЕ СРАЖЕНИЕ. «ДЕЛО СТРОСС-КАНА»

ГЛАВА 2 «ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ» ТОВАРИЩА СТАЛИНА

ГЛАВА 3 ОБ АРИСТОКРАТИИ

ГЛАВА 4 «НОВЫЙ КУРС» ГОСПОДИНА РУЗВЕЛЬТА

ГЛАВА 5 ЕЩЕ НЕМНОГО ТЕОРИИ: ЧТО ВАЖНЕЕ — СОЦИАЛЬНЫЙ СТАТУС ИЛИ МАТЕРИАЛЬНЫЙ ДОСТАТОК

ГЛАВА 6 АМЕРИКА ПОСЛЕ РУЗВЕЛЬТА

ГЛАВА 7 ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ВЛАСТНЫХ ГРУППИРОВОК

ГЛАВА 8 РИЧАРД НИКСОН. ПУТЬ НА ОЛИМП

ГЛАВА 9 РИЧАРД НИКСОН. ПАДЕНИЕ

ГЛАВА 10 ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

ЛИТЕРАТУРА

Примечания