Ивонн Адхиамбо Овуор

Голос моря

Yvonne Adhiambo Owuor

Original title: THE DRAGONFLY SEA

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

THE DRAGONFLY SEA

© 2019, Yvonne Adhiambo Owuor. All rights reserved

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Посвящаю тебе, одиночество.

И как всегда, главе нашей семьи Мари Серо Овуор.

Отцу, по которому скучаем.

Моим братьям и сестрам, а также самым радужным огням: Гере, Гави, Гвет, Сингу, Диджу, Детте и Серо

От автора

В 2005 году отмечалось шестисотлетие со дня первого морского путешествия по Индийскому океану великого флотоводца и адмирала династии Мин – Чжэн Хэ, также известного как Ма Хэ и Хаджи Махмуд Шамсуддин (1371–1435). В этом же году молодая женщина с острова Пате, Кения, получила стипендию на обучение в Китае. Основанием для нее послужило подтвержденное тестами ДНК заявление о родстве семьи девушки с моряками экспедиции, организованной империей Мин, которые выжили в кораблекрушении и обрели пристанище на острове Пате, как и многие другие. «Голос моря» черпает вдохновение в этом реальном событии, однако ни в коей мере не является подлинной историей той молодой женщины и не должен считаться таковой. Хотя в произведении содержатся многие произошедшие в действительности случаи и описываются реальные события, в первую очередь это художественный вымысел, а хронологическая последовательность нескольких эпизодов изменена. Имена, персонажи, места и сюжетные повороты следует расценивать как предмет авторского воображения и художественный вымысел. Любое совпадение или сходство с реальными событиями или людьми, как умершими, так и живыми, является случайным.

Дочка, возьми этот амулет, носи его с честью.

Сделаю я тебе ожерелье из переливающихся жемчугов и кораллов

И надену на шею, надежно скрепив застежкой, изысканной, без изъянов.

Чаще купайся, умащивая себя благовониями, и заплетай косы;

Собирай жасмин и рассыпай его по одеялу.

Облачайся всегда изящно, подобно невесте, с браслетами на руках и ногах…

Обрызгивай себя водой из лепестков роз, а ладони всегда расписывай хной…

Мвана Купона бинти Мшуам[1]

Голос моря

1

Roho ni mgeni.

Душа наша – всего лишь странница

Чтобы пересечь бескрайний океан и добраться до южных земель, предки африканских стрекоз родом из Северной Индии когда-то оседлали спокойный между сезонами утренний бриз, один из предвестников муссонных ветров, который называют матлаи. Одним предгрозовым днем, четыре поколения спустя, под темно-фиолетовыми облаками эти перелетные существа обосновались в заросшей мангровыми деревьями бухте на юго-западном побережье острова, где жила маленькая девочка. Матлаи, вступив в сговор с полной луной, обрушился на этот клочок суши, на его рыбаков, пророков, торговцев, моряков и морячек, лекарей, кораблестроителей, мечтателей, портных, безумцев, учителей, отцов и матерей с бушующей раздражительностью, сравнимой лишь с волнующимся бирюзовым морем.

Мгла накрыла самый крупный и самый отдаленный остров архипелага Ламу. Она медленно наползала с северного побережья рядом с фортом Сию, нагнав рыболовецкий флот Кизингитини, пока не нависла, мрачно и обреченно, над юго-западным городком Пате, который и без того подтачивали безответные чувства и неудовлетворенность судьбой. Потрепанное бесконечными проявлениями вероломства, осадным положением, военными действиями и соблазнами, поселение переживало нелегкие времена, как и весь остров с тем же именем. Свинцовые небеса изливали тускло-красное свечение на толпу вечно недовольных призраков прошлого, на затаенную вражду, на давно позабытые победы, на едва заметные пути и на клубок интриг вековой давности. Совсем уже слабый свет просачивался в древние гробницы, развалины и пещеры, предупреждая о своем присутствии тех, кто готов был обитать бок о бок с трагедией. Эти люди верили, что время способно превратить даже худшую из катастроф в далекое эхо.

В самом сердце острова закукарекал петух, вторя громогласному призыву к молитве, азану. Морской бриз сдернул с головы девочки лимонно-желтый шарф, открывая густые черные кудри, которые немедленно упали ей на лицо. Семилетняя худышка в слишком большом платье с цветочным узором, которое должно было когда-нибудь стать впору, наблюдала из зарослей мангровых деревьев за низкими грозовыми облаками, которые надвигались на остров. Она сочла их похожими на следы чудовища. Чудовища, чья решительная поступь оставляла на небе отпечатки в виде розоватых всполохов. Морские волны плескались на уровне колен девочки, а ее босые ноги глубоко зарывались в черный песок, пока она цеплялась за еще одно истощенное создание – мурлыкающего котенка с грязно-белым мехом – и гадала, доберется ли до суши первым шторм – ее чудовище – или же набитое пассажирами судно дау, которое медленно прокладывало путь к потрескавшемуся причалу справа от наблюдательницы. Она задержала дыхание, рассматривая возвращавшихся домой. Ваджио. Особенно забавно было следить за дергаными, точно у марионеток, движениями пассажиров при малейшем намеке на дождь. Девочка с предвкушением захихикала, когда средних размеров лодка с осыпающейся желтой надписью «Би Кидуде» вплыла в бухту.

По палубе застучали редкие, неуверенные капли дождя.

Оглушительные раскаты грома заставили всех пассажиров запрокинуть голову к небу и закудахтать, точно напуганные птицы-носороги. Маленькая наблюдательница прыснула от смеха и случайно дернула котенка за шерстку, отчего он недовольно мяукнул.

– Тсс, – прошипела девочка питомцу, осторожно выглядывая из листвы мангровых деревьев, чтобы лучше рассмотреть за пеленой дождя лица прибывших на остров, желая сохранить на одной из полок в глубине души их разговоры, внешность, настроения, цвета и образы, которые сможет позднее вспоминать и обдумывать.

Каждый день, тайком ото всех, юная обитательница острова, владелица моря, являлась к этому порталу в другой мир и ждала чего-то. Ждала кого-то.

Котенок перебрался с правого плеча хозяйки на левое и огромными голубыми глазами принялся следить за танцем восьми золотистых стрекоз, которые парили в воздухе совсем близко. Раскат грома. Дау теперь скользило параллельно берегу, и взгляд девочки привлек незнакомец в кремовом костюме. Мужчина перегнулся через борт судна, и она уже собиралась высмеять неловкого пассажира, когда вдруг услышала резкий тревожный окрик:

– Аяа-а-а-а-на!

Наблюдению за незнакомцем помешала молния, расколовшая небо надвое.

– Аяа-а-а-ана! – повторился зов матери. – Аяа-а-а-ана!

Сначала девочка замерла, а потом низко согнулась, едва не садясь на колени в воде, и принялась гладить котенка, шепча ему на ухо:

– Haidhuru – «не обращай внимания». Она нас не заметит. Аяана честно пыталась снова заснуть и почти в этом преуспела, когда завывание морского ветра ворвалось через окно и окончательно сдуло ее дрему. Девочка слышала далекие раскаты грома, но лежала в постели, пока сопротивляться настойчивому зову шторма не стало совсем невозможно, и только тогда встала, сложила под простынями подушки так, чтобы они напоминали тело, протиснулась через высоко расположенное окно и соскользнула по сточной трубе, которая крепилась к крошащейся стене из коралла. Уже внизу Аяана подобрала на ступенях дома котенка, несколькими днями ранее спасенного ею из грязевого потока, поместила его на правое плечо и помчалась в сторону моря, нырнув в мангровые заросли, откуда так удобно было следить за всем миром, оставаясь при этом незамеченной.

– Аяа-а-а-ана!

Ветер охлаждал лицо. Котенок громко мурлыкал. Девочка наблюдала за дау. Пожилой мужчина в кремовом костюме повернулся, и их глаза встретились.

Аяана тут же отшатнулась, прячась в тенях мангровых деревьев. Ее сердце быстро колотилось. Как такое могло произойти?

– Аяа-а-а-ана! – голос матери раздавался уже гораздо ближе. – Где носит эту несносную девчонку? Неужели мне придется призвать на помощь Бога?

Упомянутая несносная девчонка смерила тоскливым взглядом приближавшееся к причалу судно, затем подняла голову к почерневшему небу. Похоже, ей так и не доведется узнать, что доберется до суши первым: лодка или шторм? Аяана вспомнила выражение лица заметившего ее пассажира. Расскажет ли тот кому-то о ней? Она посмотрела на палубу в поисках тех глаз, с которыми встретилась лишь на секунду. Котенок на плече прижался мордочкой к шее хозяйки.

– Аяа-а-а-ана! Haki ya Mungu… aieee! – низкий грудной голос, который теперь источал угрозу, доносился уже из кустов, росших слева от мангровых деревьев. – Aii, mwanangu, mbona wanitesa?

Слишком близко. Девочка покинула свое убежище, прошлепала по приливной волне в сторону открытого пляжа и принялась перебегать от камня к камню, прячась за ними и прижимая к себе котенка, пока не оказалась вне поля зрения матери.

Незнакомец, пожилой мужчина из Нанкина, увидел, как малышка высоко взмыла в воздух, на секунду воспарила на фоне черного неба, а затем упала, словно сломанная ветвь, и издал сдавленный смешок. Остальные пассажиры, испытывавшие сочувствие к страдавшему морской болезнью попутчику, настороженно покосились на него. Нередко случалось, что длительное недомогание сводило людей с ума. Сам же старик не отрывал пристального взгляда от земли, хотя лицо оставалось спокойным, а лысая голова на морщинистой шее даже не повернулась. Катаракта на правом глазу придавала зрелищу колорита. Услышав резкий окрик «Аяа-а-а-ана!», путешественник вздрогнул, ощутил очередной кульбит желудка и с тоской смерил взглядом расстояние между лодкой и причалом, желая поскорее вновь оказаться на суше.

Спустя пятнадцать минут приезжий в плохо сидящем кремовом костюме, трепетавшем на сильном ветру, сошел с судна и побрел по мелководью, чтобы добраться до полосы черного песка, но едва не упал по пути, несмотря на помощь неизвестного доброжелателя. Наконец старик оказался на суше. Он повалился на пляж и с жадностью наполнил грудь воздухом, в котором чувствовалось присутствие беспокойных призраков, слышалось бормотание тех, кто умер вдали от родной земли позабытыми и потерянными. Внезапно перед лицом возникла чужая коричневая рука. Приезжий принял ее. Один из моряков помог подняться на ноги, вручил пассажиру немудреный багаж, состоявший из серой сумки, и тоном, каким обычно рассказывают анекдот, понятный лишь самому шутнику, произнес: Itifaki imezingatiwa, после чего насмешливо фыркнул.

Путешественник заморгал от недоумения и опьяняющих ароматов, среди которых различил горьковатые нотки цитрусовых, сладкие бальзамические тона и соленые слезы моря, растворенные в густом, как суп, воздухе, жар которого проникал до самых костей. Старик сдался и наполнил этой смесью легкие, а потом обернулся, заслышав гул людских голосов. Им вторила музыка прибоя. Над горизонтом нависали черные тучи, которые грозили вот-вот исторгнуть шторм. «Что это за место?» – подумал приезжий и медленно зашагал по песку. Ноги проваливались и разъезжались, словно обладали собственной волей и хотели сами взглянуть на окружающий мир. С одиноко стоящего куста диких роз слетел лепесток, поймав отсветы молнии. Старик помедлил, ожидая, пока тот опустится на землю, и только затем подобрал его и поднес к губам, сжав в правой руке, левой же поправил на плече сумку, где хранил всю свою жизнь.

2

Mwenda Pate harudi, Kijacho ni kilio.

Тому, кто отправляется на Пате,

уже не суждено вернуться;

в воздухе останется лишь скорбный крик

В то утро, когда пожилой мужчина из Китая сошел на берег Кении, в просторной спальне с известковой побелкой внутри двухэтажного дома из дерева и блоков коралла, который располагался в лабиринте города Пате, высеченном пассатными ветрами – куси, матлаи, малези и каскази, – немолодому уже моряку Мухиддину Баадави Млинготи снова снилось, что он плавает вокруг огромной горы сапфиров на дне океана. В этом сновидении к сокровищу привела карта из темно-коричневого фолианта, где содержались слова заклинаний, горевшие огнем. Реальный двойник книги, завернутый в отрез зеленой ткани, лежал сейчас под кроватью в резном сундучке из красного дерева.

Пять лет назад Мухиддин, загоревший дочерна, обветренный и иссеченный морскими ветрами и водами, мускулистый потомок рыбаков и кораблестроителей острова Пате, тайком унес заветный фолиант, стоявший среди тысячи других книг, из частной библиотеки дубайского коллекционера. Тот собирал редкие вещи, выкупая у тех, кто вел войну в пустыне или на море, включая самого Мухиддина, который иногда продавал предметы искусства, провезенные контрабандой. Среди страниц похищенного фолианта обнаружился притягательный для любого ценителя пергамент, покрытый загадочными надписями на неизвестном языке и напоминавшими карту рисунками с изображением древнего компаса, который указывал на восток в качестве отправной точки поиска. Когда Мухиддин впервые взглянул на находку, то решил, что в качестве букв использованы нотные знаки, но позднее заметил, что при закатном свете пергамент источает благовония. В эфирном масле явно содержались нотки сандала. Что это означало? Было ли это картой, на которую торговец нанес портовые города, ветра и пункты торговли, отметив нужные? Или просто ароматизированной страницей из глупой сказки вроде нескончаемых историй «Тысячи и одной ночи»? «Этот пергамент – всего лишь старый кусок бумаги, который наверняка не имеет особого значения», – увещевал сам себя Мухиддин, желая утихомирить страсть к неизведанному. Однако всякий раз, когда он уставал погружаться в населенные призраками глубины своего сердца, рука невольно тянулась к фолианту, чтобы дотронуться до пергамента и убедиться в его сохранности.

Давным-давно, когда Мухиддин был еще совсем мальчишкой, его душу обожгла энергичная песня, которая преследовала его повсюду, будто привидение. Позднее она стала являться во снах, а после пробуждения заставляла желать неизведанного, превратив необразованного бедняка с островов в искателя приключений, путешественника, исследователя и жадного добытчика крупиц истины. Мухиддин Камис Млинготи ва Баадави осиротел, когда родители и пятеро братьев утонули на пароме, который шел к южному побережью Ликони. После этой трагедии бездетные родственники – дядя Хамид, музыкант, играющий на зумари, главный моряк, и его жена Зейнаб – приобрели мальчика для битья и подневольного слугу. Именно во время пятидневного рыболовного рейда с дядей, в самый разгар напряженного поединка с огромным черным марлином, который бился, вырывался и всеми силами старался освободиться, до смерти напуганный четырнадцатилетний парнишка, подстегиваемый злобными угрозами нелюбимого дяди («Только попробуй мне упустить рыбину, вот только попробуй!»), и погрузился в состояние наивысшего сосредоточения, когда услышал шепот, будто исходивший из самого источника жизни. В этих звуках Мухиддин различил песню моря, которая затянула юную душу в самую глубину времен, обволокла мокрой мелодией из нот самых важных истин, проникла в естество мальчишки, заставив его разбиться и разметаться по холодным мирам брызгами солнечных лучей. В тот момента Мухиддин заразился непреодолимой ностальгией по тем местам, где никогда не бывал.

А огромный марлин внезапно успокоился и сдался на волю молодого рыбака.

После этого воцарилась оглушительная тишина. Когда обессиленный парень метался по лодке, едва не рыдая и одаривая горестными жалобами морщинистого Хамида, тот мерил племянника тяжелым, безрадостным, усталым взглядом и приговаривал: «Это был всего лишь вой ветра. Не обращай внимания». Однако с тех пор ни дядя, ни его жена никогда больше не поднимали руку на Мухиддина.

Событие так сильно повлияло на него, что определило дальнейшую судьбу, побудило связать жизнь с морем, заставило работать без перерыва, точно зачарованного. Когда же судьба приводила Мухиддина на сушу, он гонялся за мечтами, как за светлячками. В прибрежных и портовых городах он обшаривал дно, покупал, торговался, воровал и выпрашивал карты, выспрашивал о неизвестных легендах, выискивал тайные знаки, надеясь обнаружить четкое указание на пути к главной цели: уверенности. В своих исследованиях Мухиддину приходилось вести дела с людьми и менее возвышенными материями, и именно они, а вовсе не океан в конце концов стали причиной, по которой ткань его бытия порвалась.

Много лет и морей спустя потрепанный жизнью и утомленный бесконечным одиночеством Мухиддин снова услышал отголоски той далекой песни, отзвуки той волшебной мелодии. Когда это произошло, он стоял на палубе торгового судна в бурных, непредсказуемых, холодных водах вычерненного ночью Атлантического океана, как обычно неся вахту во время шторма. Именно тогда среди вздымавшихся волн на секунду мелькнули голубоватые сферические огни, чтобы тут же рассыпаться на осколки памятной мелодии, стоило только Мухиддину моргнуть. Он перегнулся через поручни, умоляюще бросив вслед вопрос: «Кто ты?» Огромная волна величиной с двухэтажный дом обрушилась на палубу, окатив бывшего рыбака водой и внезапным желанием вернуться домой, на остров, и только затем отступила. Все, что удалось до этого момента обнаружить, намекало лишь на то, чем загадочная морская песня не являлась. С надеждой обрести тихую гавань, пристанище Мухиддин тоже уже давно распрощался, оставив на базаре в Александрии, где торговец с кожей цвета алебастра и с нависающим орлиным носом старался всеми способами, по возможности незаметно, избежать соприкосновения со смуглым обветренным моряком.

Тот рынок навеял и другие воспоминания.

В сознании вновь всплыл призыв к молитве. Сладкоголосое приглашение к объединению для всех верующих вступило в непримиримое противоречие с хаосом, порожденным мелочными и порочными привычками окружающих. С оскорблением, которое позволил себе обронить продавец, когда Мухиддин отверг товары: абд – «презренный раб». Внутри него вскипел гнев, взорвалась ярость, заставив заскрежетать зубами и воскликнуть:

– Ты сам кровожадный джинн! Палач! Извратитель веры!

– Абд… Друг мой… – тут же залепетал торговец, выдавив улыбку, – брат, пойми, я вовсе не хотел тебя оскорбить. Это слово… оно означает… оно означает – покорный воле судьбы.

– Довольно, вор! – взревел Мухиддин. – Покайся! Прикрыв вонь морального разложения белыми одеждами, ты становишься ходячим кладбищем. Mtu mwovu… Кровопийца… Покайся, негодяй! Значит, ты не желаешь ко мне прикасаться? Опасаешься, что твоя кожа тоже почернеет? Покайся, вор земель и душ!

– Смотри, смотри! – зашептал торговец, пятясь назад и облизывая пересохшие губы. На его лице был написан страх. – Все они такие же, – он указал на других продавцов, на посетителей рынка, но те отводили глаза и притворялись, что ничего не замечают, избегая встречаться с пылавшим праведным гневом взглядом Мухиддина.

Тот устремился прочь, сжимая в руке халуа и трясясь от ярости. Эта дрожь смахнула последние крупицы веры, за которую бывший рыбак, бывший мальчишка для битья еще цеплялся.

Абд.

Именно так его называл дядя до того поединка с марлином. Имена становились на острове, где вырос Мухиддин, обещанием и обязательством. Обычно Хамид добавлял слово «куффар» – неуч, избивая племянника, пока тетя Зейнаб просто смотрела на истекающего кровью мальчишку и потягивала переслащенный кофе с имбирем. Ее лицо стало для сироты воплощением одиночества, а теперь послужило одной из причин его нежелания молча проглатывать оскорбления. Перед глазами до сих пор стоял образ коленопреклоненного дяди Хамида, рыбака с музыкальными наклонностями, который с помощью забиба – молитвенной отметины – пытался скрыть истину о жестокой душе.

Абд.

Мухиддин молнией пронесся по тому базару, ощущая на языке сладость халуа и горечь клятвы: «Между религией и цветом моей кожи проляжет непреодолимая пропасть вплоть до того дня, когда наступит день покаяния». Это обещание самому себе несло безмятежность. И беспокойство. Он принялся метаться по сторонам, словно загнанная в клетку черная пантера, которую Мухиддину однажды довелось видеть в зоопарке нефтяного магната из Катара, не от радости, но и не от грусти. Словно со стороны мужчина наблюдал за собой, пока принимал товары или тянул швартовы, недоумевая, почему поступил так, как поступил. Загружая, расставляя, складывая, разгружая, Мухиддин отгонял эти мысли и отказывался обдумывать их значение. Освободившись от товаров, он принялся топить эмоции в неограниченных наслаждениях: вине, женщинах, словах, различных психотропных препаратах и безостановочных дискуссиях о политике, высказывая свое мнение по любому поводу. Таким образом удавалось заглушать беспокойство вплоть до того душного июньского утра 1992 года, когда спустя двадцать восемь лет, три месяца, девять дней и семь часов верного служения морю корабль Мухиддина, зарегистрированный в Панаме, достиг берегов Занзибара.

Утреннее солнце на острове Унгуджа было золотым и горячим. Обжигающие лучи заставили Мухиддина прикрыть глаза, а когда он снова прозрел, уставился на Занзибар так, словно видел его впервые. Возле причалов собралась целая свора минимум из двадцати шести тощих облезлых кошек, которые мяукали и водили в воздухе когтистыми лапами, сдирая завесу между мирами и вновь возвращая Мухиддина в те времена, когда он был рыбаком. Стаи ворон, переменчивые ветра, жара и людские голоса… Сейчас он вобрал в себя сотни других личностей: портовый грузчик, матрос первого класса, младший инженер, помощник кока, а также возлюбленный, муж – ненадолго – и мужчина без руля и ветрил. На лицо упали соленые брызги, а легкие втянули родной воздух Восточной Африки. Перед глазами пронеслись два полупрозрачных насекомых в погоне за пятном света. Неизвестный торговец, на теле которого сетка глубоких морщин рассказывала истории об увиденных странах, заметил Мухиддина и помахал ему. Тот почувствовал, как по щеке катится слеза, пробирается через заросшую бородой линию челюсти и капает в маслянистую воду занзибарского порта, и крепче вцепился в поручни, сопротивляясь приступу противоестественной скорби. Секундой позднее раздался гудок огромного механизма. Старпом разразился потоком ругательств. Товарищи по плаванию окликали Мухиддина, по-приятельски сопровождая его имя поддразниваниями. Он отвернулся, схватил ближайшую полупустую канистру с водой, вскинул ее на плечо, чтобы скрыть лицо, и зашагал прочь.

Однако позднее, под покровом чернильной темноты, Мухиддин ускользнул из цепких объятий моря, сбросив оковы служения. Он подкупил двух портовых «крыс» – мальчишек неопределенного возраста, шнырявших возле пристани в надежде поживиться, подобно джиннам, навечно привязанным к одному месту, – чтобы те помогли дотащить пять брезентовых мешков, нагруженных накопленными за время добровольной ссылки сокровищами: книгами, картами, склянками с благовониями, бутылками чернил и кистями для каллиграфии, эфирными маслами, сушеными травами, ароматизированными отдушками, древесными смолами, включая фимиам. Отдельно имелась и сумка с вещами: двумя рубашками, шортами, шляпой и большим плащом. Деньги в кожаном мешочке Мухиддин держал на теле. Они с «крысами» прокрались вдоль теней и разрухи нового порта, пролезли сквозь дыру в ограждении и оказались в лабиринте коралловых стен каменного города, который существовал будто между мирами. По мере продвижения стали слышны звуки алжирской музыки раи. Вокруг скользили женщины в черных накидках буи-буи, из-под которых виднелись лишь огромные глаза и позвякивающие от браслетов запястья – остро отточенные инструменты соблазнения. В воздухе витали запахи еды: бирьяни, плова, кокосовой стружки, солений, специй, йогуртов, перцев, мбаази и махамри, кремовых яблок и сока авокадо, которые продавала лоточница с совсем детским лицом. Девочка с собранными в два хвостика волосами пробормотала «shikamoo» и присела в почтительном реверансе перед пожилым пухлым мужчиной в белых одеяниях канзу. Чуть поодаль слышались африканские ритмы и вездесущие пересуды, сдобренные регги Боба Марли и Питера Тоша.

Мухиддин заметил проход, ведущий прочь из лабиринта, и добавил собственный лающий смешок к какофонии окружающих звуков, после чего поспешил за провожатыми в сторону старой гавани, где остановился возле древнего каменного парапета, который неровной линией тянулся вдоль кромки океана.

Освещенная фонарем, на волнах качалась средних размеров лодка – жалкий тяжеловес с выпирающими в самых странных местах деталями обшивки – с оптимистичным названием «Умм Кульсум»[2]. Мухиддин подумал, что следовало сжечь это чудовище еще век назад в качестве акта милосердия. Капитан, или, как их именовали в здешних местах, находха, стоял на палубе, будто являлся частью судна.

– Masalkheri, – пожелал доброго вечера Мухиддин хриплым от редкого использования голосом.

Находха, настоящий гигант, отделился от лодки, спрыгнул в воду, которая доходила ему до бедра, направился к берегу и спросил:

– Nani mwenzangu? Кто составит мне сегодня компанию?

– Мухиддин Камис Млинготи ва Баадави.

– Du! Ну и имечко! Что тебе нужно?

– Предаться размышлениям о поэзии вместе с тобой. Ты-то сам как думаешь? Уплыть.

– Что, проблемы? И куда надо?

«На Пате», – подумал Мухиддин, едва осмеливаясь даже про себя произнести это слово, вызывающее к жизни призраков прошлого, которые поползли по всему телу, подобно паукам из давно забытых гробниц.

– На Пате, – наконец ответил он и вздрогнул: набежавшая волна из политого каплями света темного океана окропила брызгами застарелую тишину.

– Только глупцы и преступники пересекают море в этот сезон, – недовольно проворчал капитан.

– Считай меня глупцом, – в тон ему огрызнулся Мухиддин.

– Вот уж точно, – фыркнул лодочник. – Сколько заплатишь?

– Сколько скажешь.

– Паспорт есть?

– А тебе он нужен? – парировал Мухиддин.

– Нет.

– Вот и мне нет.

– Что везешь?

– Всякое барахло.

– Мне не нужны неприятности.

– Я их не доставлю.

– Выходим с рассветом, – буркнул капитан и повернулся, чтобы направиться обратно к лодке, которая покачивалась на волнах.

– Подожди меня, – окликнул его Мухиддин. – Я хочу взойти на борт сейчас.

– Настоящий псих.

– Может быть.

Мухиддин и его подручные закинули вещи в дау. Перед рассветом явились еще шестеро путешественников и трое членов экипажа. С утренним приливом «Умм Кульсум» отчалила.

Некоторые из пассажиров сошли в небольших полузаброшенных портовых городках по пути – Тумбату, Пемба, Килифи и Шимони, – но, находясь на борту, все мужчины помогали морякам: удерживать на плаву судно, штопать обшивку, вычерпывать воду. Шестидневное плавание по изменчивым течениям и штормовым волнам требовало тяжелого труда и веры в благосклонность богов и ветров. В конце концов «Умм Кульсум» оказалась в водах Северной Кении. Примерно в два часа после полудня находха повернул лодку, заметив на выступавшей из океана скале знак с надписью «Пате». Раньше этим проходом при отливе также пользовались слоны, чтобы попасть на остров. Капитан предпочел пролив Мканда более рискованному пути по открытому морю.

Когда судно проплывало мимо зарослей мангровых деревьев, Мухиддин почувствовал, как болезненно сжалось сердце. Белые верхушки песчаных отмелей. Фаза, пострадавший от пожара. Затем остров Ндау. А вскоре показалось и черное побережье Рас Мтангаванды. Спустя совсем короткий отрезок времени Мухиддин уже спускался по сходням на Пате среди других пассажиров. Что он увидит при возвращении? Колени ослабели, когда блудный сын пересек невидимую границу, отделявшую его от прошлого и родных земель. Послышался смех, связующий элемент всех времен. Мухиддин зашагал прочь от пристани, вглядываясь в окраины города: осыпавшиеся могилы, часовни, развалины судостроительной верфи, гробницы святых как синкретичные знаки когда-то главенствовавших в этих местах богов, надежные мечети, которые делили пространство с другими религиями. Вглядываясь в лица людей, его народа. Одно показалось знакомым. Секунду спустя сердце Мухиддина замерло, и он издал невольный возглас. Игравшие поблизости дети остановились, а три самых смелых мальчика подбежали к упавшему на колени мужчине, чтобы узнать причину его поведения. А причиной стало то, что он только что осознал: длинный и запутанный путь по морям и странам привел его обратно к дому.

Это было тогда.

Сейчас же, сжимая в руке пожелтевший лист пергамента, Мухиддин испытывал уверенность всего в двух вещах: пока древняя рукопись представляла собой ценность только из-за возможного потенциала, а еще она, как и все, чего касался искатель неизведанного, искрошится и улетит пылью до того, как ему удастся расшифровать надписи.

– Аллах акбар…

Еще один день и еще одна ночь. Провозвестник лучшего будущего будил угрюмое население древнего острова.

– Аллах акбар… – Затем последовал речитатив: – Al-salaatu khayrun min al-nawm.

Тонко завывавший ветер с моря вторил молитве и осыпал песком все живое. Кудахтали куры. Эта утренняя мелодия ворвалась во сны Мухиддина о возвращении на Пате и привела к вопросу, который всплывал снова и снова, к вопросу, который он должен был задать, но никак не мог этого сделать: почему он с таким наслаждением отвечал на призывы к жизни, если отказался от веры?

– Аллах акбар…

С балкона на верхнем этаже своего дома Мухиддин наблюдал за флотилией нгарава. Каждое утро рыбаки сгибались и выпрямлялись, сгибались и выпрямлялись, погружая длинные весла из мангрового дерева в океан, направляясь в самое сердце зари, которая проливалась на воду, подобно расплавленному серебру. Мужчина поправил на голове вышитую баргашию и лениво задумался, следует ли открыть расположенный на нижнем этаже магазинчик Vitabu na Kadhalika – «Книги и другие товары». Лучи утреннего солнца нежно касались рук Мухиддина на вытертых перилах. Он вслушивался в раскатистое эхо утренней молитвы муэдзина. Соленый ветер с океана доносил запах водорослей, пряностей и неизвестных трав.

– Аллах акбар…

Призыв к молитве на острове рождался усилиями мужчины, вернее, двоих мужчин: Омара Абдулрауфа и Абази Рашида. Будучи соперниками, каждый из них восхвалял собственные выдающиеся вокальные данные, не желая признавать талантов другого. Пате пока сопротивлялся укороченной и вылинявшей версии азана, придуманной в суровых краях Саудовской Аравии и повсеместно заменившей тот богатый и благозвучный напев, на который способен голос.

– Ash-hadu an-la ilaha illa llah…

Мухиддин спустился по широким ступеням, пока в ушах звенели отрывистые призывы Омара Абдулрауфа:

– As-salatu Khayrun Minan-nawm…

Обдумывая, не стоит ли предложить состав из меда, гвоздики и имбиря муэдзину, чей тоскливый фальцет напоминал песни китов во время брачных игр, Мухиддин торопливо пересек внутренний дворик, приставил ладонь козырьком ко лбу, чтобы заслониться от яркого солнца, и принялся ждать.

Три минуты.

Вот оно.

За смотрящим на север домом послышались шаги, а спустя несколько минут детский голосок начал нараспев произносить:

– Kereng’ende… mavuvu na kereng’ende…

Kereng’ende? Сезон стрекоз? Мухиддин задумчиво пригладил бороду и перевел взгляд на небо. Приближались ливни. В воздухе стояла влажность, облака висели высоко, а огромные косяки рыбы плыли от нерестилищ. Появились новые течения.

Мухиддин повернулся в сторону океана.

Плеск!

Ребенок залился смехом.

Мужчина еще какое-то время постоял, прислушиваясь, затем пригладил усы, побрел к кухне на нижнем этаже, поставил на огонь чайник и выложил мед балуа и печенье махамри на ржавый круглый поднос, на котором когда-то были изображены котята. После этого налил в большую кружку горячее молоко, добавил чайную ложку масалы и представил, как было бы чудесно, если бы на вечернем дау с Ламу привезли долгожданный хлеб – мката ва мофа. Откуда-то с моря снова донесся смех ребенка, девочки. Радость в ее голосе заставила улыбнуться и Мухиддина. Этот смех предназначался ему и был их общим секретом. Секретом, который можно было разделить с помощью взгляда, брошенного с балкона. Секретом, который родился в тот момент, когда немолодой мужчина стал свидетелем танца, сокрытого от глаз всего остального мира. Секретом, который отражался в самой легкой улыбке Мухиддина или в сиянии глаз незаконнорожденного ребенка. До того как девочка заметила его, она имела обыкновение резвиться на мелководье и громко напевать детскую песенку:

Ukuti, Ukuti

Wa mnazi, wa mnazi

Ukipata Upepo

Watete… watete… watetemeka…

Незамеченный, Мухиддин слушал. Иногда он видел, как девочка просто бродила по пляжу, приближаясь к выброшенным веткам, к мертвым угрям, птицам или рыбам, к пластиковым пакетам, к хоккейной клюшке, к голове куклы, к голубой игрушечной черепахе. Однажды она обнаружила наблюдателя, стоявшего на балконе сразу после рассвета, и принялась напевать уже тише, однако утренний бриз все равно доносил слова:

Sisimizi mwaenda wapi?

Twaenda msibani

Aliyekufa ni nani?..

Мухиддин видел девочку и раньше, до того как ее рассветные приключения стали частью его жизни. Первая встреча состоялась тогда, когда Юсуф Юма, рыбак, приволок на пристань огромное – размером с небольшого человека – рассеченное, истекающее жиром чешуйчатое существо с четырьмя плавниками, похожими на рудиментарные конечности. Тут же набежали зеваки, а бывалые моряки принялись обсуждать находку, припоминая, что однажды подобное чудовище уже обнаруживали в здешних водах. Девочка тоже явилась посмотреть. Она пробралась между взрослыми и наклонилась к существу, когда пришел Мухиддин. Он совершал вечерний променад, вначале оповестив всех о своем прибытии стуком стальных набоек на башмаках, а потом и заявлением:

– Ni kisukuku. Alieishi tangu enzi za dinasaria, – он повторил надпись с плаката, где сообщалось о латимерии, и добавил: – Когда я ходил на рыболовецком судне, в наши сети попадалось похожее создание. Его нельзя употреблять в пищу, а нужно вернуть в воду. На радость акулам.

Когда Мухиддин посмотрел на пойманное существо, то поймал пристальный взгляд широко распахнутых глаз и заметил удивленное выражение лица девочки в потрепанной одежде, которая была ей велика, после чего вернулся к прерванной прогулке.

Сейчас Мухиддин расслышал за свистом закипевшего чайника голос малышки:

Sisimizi mwaenda wapi?

Twaenda msibani…

Недовольно шлепнув по крышке, будто по непослушному питомцу, Мухиддин налил черный горький кофе в кружку, глотнул ароматный напиток с добавлением кардамона, гвоздики и корицы, после чего поднял поднос и понес в комнату наверх, где расположился на балконе, рассматривая беспокойную синеву океана и обведенные красной каймой облака. Все предвещало надвигавшийся шторм. Девочка играла в воде, среди белых пенистых клочьев, и в один момент нырнула, заставив Мухиддина беспокоиться. Течения могли сыграть с малышкой злую шутку. Он принялся отсчитывать секунды, высматривая темные оттенки и зыбь, которые выдавали бы наличие глубинной стремнины. Затем голова ребенка показалась над поверхностью. Предыдущий рекорд погружения девочки составлял две минуты, сейчас же к нему добавилось еще семнадцать секунд. Мухиддин утер нос рукавом и удивился, с какой стати вообще волновался о том, что его не касалось. Затем невольно улыбнулся. Целых две минуты и семнадцать секунд!

Вспомнилось еще одно раннее пробуждение более года назад. Поскрипывания и характерные утренние шумы потревожили сон Мухиддина, и он потянулся к часам, которые собрал из деталей всех предыдущих будильников, подарив звонок, больше похожий на стрекот сверчка, и обыкновение издавать сигнал каждые три часа. Обеспокоенный, хотя причина волнения сейчас уже позабылась, Мухиддин отправился на балкон дожидаться рассвета и заметил, как пурпурная вспышка мелькнула на небе и на секунду высветила в океане создание, которое прыгало и резвилось, подобно детенышу дельфина, помбу. Оно нырнуло под воду и появилось на поверхности несколькими метрами дальше. Конечно, Мухиддин не верил в существование джиннов, но такая идея на секунду возникла в сознании при виде бесплотного создания. Он поспешил вниз по лестнице, пересек внутренний дворик и пробежал по помещению, которое использовал как магазин и кабину для взвешивания, затем спустился с крыльца на улицу и торопливо обогнул здание, выглянув за угол на море. А когда опознал в неизвестном существе худую девчонку-беспризорницу, то удивился собственному разочарованию и укорил себя: «А чего ты ждал, привидения?»

Kweli avumaye baharini papa kumbe wengi wapo – «В океане плавает разная рыба».

Мухиддин нахмурился, раздираемый противоречивыми мыслями. Следует ли ему вытащить ребенка на берег? На острове существовали негласные правила о том, кому можно плавать в море. Детям – только под присмотром взрослых. Девочкам – никогда. И все же… Бывшему рыбаку, служителю океана, была слишком хорошо известна притягательность самого древнего бога – воды – для некоторых людей. Он сам не сумел воспротивиться зову. Однако в случае с Мухиддином обстоятельства немного отличались. Его отец и отец отца являлись хранителями океана. Они умели читать волны в любой сезон, оберегали традиции и чтили принятый уклад. И хотя умерли родные раньше, чем успели передать знания потомку, он унаследовал призвание и с юности обладал редким даром, доступным кроме него всего семерым людям: без фонаря нырять ночью на самую глубину за рыбой, устрицами и крабами, когда лишь огни на лодках указывали обратный путь. Мухиддина жалили медузы и били током электрические угри, но он выжил и теперь мог распознать приближение морского вала, приливы и течения по одному взгляду на них или даже по ощущению, а когда однажды быстрина утянула молодого рыбака на глубину, он ничуть не испугался, только заинтересовался. После возвращения на Пате он уже трижды просыпался ночью в воде, не представляя, когда и как успел выбраться из постели, выйти из дома и оказаться в море.

3

Котенок с грязным белым мехом лежал на худеньких плечиках хозяйки, пока та наблюдала за причаливавшей пассажирской лодкой в надежде обнаружить среди прибывших отца. Девочка никогда его не видела и не знала, как он выглядит, но нарисовала в воображении четкий образ. Вот и сейчас она усилием воли пыталась заставить объявиться придуманного папу именно сегодня. Как делала вчера.

И позавчера.

Как делала тогда, когда свистом старалась призвать ветер, а песней – успокоить волны.

Сегодня отца среди пассажиров утренней лодки не обнаружилось. И среди тех, кто выбрался на берег из вечернего дау, пошатываясь и спотыкаясь, тоже. Не оказалось его и в мини-автобусах мататус, которые дважды в день прибывали на остров Пате. Аяана ждала до самых сумерек, до стрекота вечерних сверчков, до той внезапной тишины, которая будто просила девочку заговорить. Тогда она прошептала котенку, что даст отцу еще один шанс объявиться. Всего один, последний шанс найти дочь. Завтра. Питомец боднул щеку хозяйки и замурлыкал.

4

Под водой время исчезало. Одиночество, безмолвие и все остальное уступало место неясному зову. Стремилось к нему. Парило в глубине. Под водой не требовалось давать имена вещам, чтобы загнать их в привычные рамки. Интуиция, вера, опыт, ощущение – всего этого было достаточно для понимания. Море смотрело множеством глаз, в том числе взглядом девочки, плавающей как рыба. Она уставилась на Мухиддина, который улыбнулся в ответ, и продолжила дрейфовать вместе с течением и обитателями моря, пока не пришло время вынырнуть на поверхность. И рассмеялась.

Мухиддин облокотился на перила и подался вперед, чтобы лучше слышать ребенка и океан, ребенка в океане. Поняла ли уже малышка, что воды и течения могут оказаться непредсказуемыми, как и мир вокруг? Но нет, это не его дело. В тот первый день бывший рыбак вернулся в спальню, но с тех пор на рассвете высматривал девочку. Иногда она не объявлялась вовсе, а иногда прибегала еще до восхода солнца, на цыпочках заходила в воду, огибая отмели, если был отлив, или ныряя в волны, если море стояло высоко. Постепенно, месяцы спустя, ребенок-рыба начала бросать взгляды на балкон, проходя мимо дома Мухиддина, будто знала, что он стоит там. Еще через некоторое время она стала замедлять шаг и опускать голову. И наконец однажды остановилась, глубоко вздохнула и подняла голову, а когда их глаза встретились, то потянула себя за мочки и высунула язык. А затем унеслась прочь, оставив на песке следы, будто от копыт антилопы-дукер.

Когда девочка вернулась на следующей неделе, Мухиддин в точности повторил ее приветствие. Малышка изумленно вытаращилась, но уже спустя мгновение согнулась пополам и расхохоталась, подвывая. Веселье требовало выхода, и она сделала колесо, потом еще одно, после чего плюхнулась на песок, ошарашенная слишком непривычными ощущениями. Эта неприкрытая демонстрация счастья заставила рассмеяться и Мухиддина, да так, что пришлось вцепиться в перила. А затем девочка исчезла. Пуф! И остались лишь крошечные следы на темно-коричневом пляже.

Аяана.

Имя ребенка звучало чужеродно для Пате. Оно означало «божий дар». Конечно же, Мухиддин слышал печальную историю девочки. Как и все местные жители. Она появилась на острове семь лет назад во время высокого прилива. Прибыла на руках скандально известной матери, худой, подавленной, узкоглазой, бледнокожей Муниры. Ее ранее диковатая, надменная, резкая красота померкла и превратилась в хрупкость раненой птицы за те два с половиной года, которые женщина провела вне острова. Домой она вернулась уже сломленной, разбитой и заржавевшей, как приставший к причалу оторванный якорь. Единственными словами о краснокожем младенце стали ее слова: «Это Аяана». Малышка заливалась громким плачем, пока ее мать спускалась по трапу с протекающей рыбачьей лодки нгарава, проезд на которой купила в обмен на последние два золотых браслета, чтобы добраться от Ламу до дома. Когда Мунира сошла на берег Пате, имя дочери, Аяана, стало мольбой о милосердии. Те, кто наблюдал за возвращением, больше похожим на похоронную процессию, не стали отшатываться от «божьего дара», от лепечущего свидетельства разбитых надежд очередной женщины.

– Кто отец?

– …

– Так кто отец ребенка, Мунира?

– Ветер, – выкрикнула та, опустошенная, разбитая. – Тень ветра.

Этот ответ, пульсирующий намеком на ужас, побудил семью несчастной взяться за дело, чтобы стереть следы постыдной ситуации. Они поспешили найти подходящего жениха для Муниры: аскетичного ученого, чья редкая борода доставала до впалого живота и чьи неоднократные попытки повторно жениться потерпели неудачу, потому что все невесты разбегались и никогда больше не показывались на глаза. Первая и единственная супруга тоже сбежала, но иначе, избрав обет молчания. Ученый решительно настроился на родство с аристократической семьей Муниры, на вступление в древние, запутанные и широко распространенные щупальца бизнеса, которые тянулись почти ко всем портовым городам мира, и уже начал процесс смены фамилии на более известную, что являлось частью сделки.

Однако вместо благодарности Мунира прижала к себе младенца, забралась на высокий выступ берега и приготовилась прыгнуть в пучины моря. Ее угроза самоубийства спровоцировала скандал и укрепила всех обитателей острова в уверенности, что молодая мать – совершенно невменяемая особа. И проклята богами, судя по всему. Много, много лет спустя, в один из моментов просветления, Мунира поведала Мухиддину несколько деталей из того времени: как она отдала свое сердце, не получив ничего в ответ, резюмировав рассказ словами «я больше не верю мужчинам»; как каждый месяц она выблевывала надежду в волны самого высокого прилива; как она оценивала качество некоторых дней, основываясь на количестве полученных оскорблений – чем меньше, тем успешнее.

– Нельзя убежать от собственной тени, – заключила Мунира тогда.

– Однако можно не обращать на нее внимания, – последовал ответ Мухиддина.

– Хватит, – фыркнула она. – Мы-то сами знаем правду. Даже когда лжем. – А потом добавила: – Большинство предпочтут заговорить о смерти, но не осмелятся признаться в одиночестве. Dua la kuku halimpati mwewe. Однако я все еще жива. Разве это не прекрасно? – А потом рассмеялась одной ей понятной шутке.

Когда Мунира пригрозила покончить с собой, ее уважаемый отец предал дочь анафеме, объявив ее махариму, проклятой. Сообщил во всеуслышание, что она умерла. И добавил:

– Ты, мой первенец, которому я дал все, растоптала мечты родителей. Ты выбросила на ветер право называться моим ребенком.

При этих словах отец Муниры заплакал от горя. А затем перенес свой бизнес, который давал работу множеству людей, и свой дом за пятьсот километров от острова Пате, приведя в ужас его обитателей, и обосновался на Занзибаре. Отвергнутый жених и его семья переехали следом. Последним напутствием мачехи Муниры стало пожелание падчерице:

– Сдохни. Но только после того, как мы покинем это проклятое место.

Родные бросили сломленную женщину с ребенком на острове Пате.

Она оплакивала их. И осталась в живых, хотя превратилась с тех пор в предупреждение для смелых и непокорных девушек, в напоминание о причинах упадка экономики архипелага. Теперь Муниру называли кидонда – «ходячая рана».

Несмотря на причиненные дочерью страдания, отец оставил ей ключ от одного из небольших семейных поместий, хотя, вполне возможно, это произошло по ошибке. Очень, очень осторожно Мунира въехала туда и принялась ждать выселения. Однако этого так и не случилось. Тогда она вздохнула спокойнее и зажила вместе с ребенком в новом убежище, вставая с первым утренним светом и отправляясь с дочерью в переноске убирать дома, готовить, мыть и заплетать волосы за скромную плату, лишь бы прокормиться. Затем разбила собственный садик с травами, цветами и приправами, ухаживая за растениями по очереди, копаясь в глинистой почве и сдабривая ее навозом, чтобы сделать вновь плодородной. Это занятие вылилось в открытие своего салона красоты и в торговлю притираниями и благовониями.

Мунира стала изгнанницей на острове, но дважды в месяц – только по ночам – она отправлялась на берег, отыскивала уединенную пещеру или большой утес и смотрела оттуда на темный горизонт, который служил воплощением тайных чаяний, в безопасности от острых зубов неукротимого мира. Там, укрытый пологом темноты, Мухиддин трижды замечал женщину во время своих прогулок после возвращения на Пате. В первый раз, почти два года назад, он отправился бродить вдоль кромки океана, увидел скользящую под серебряным светом луны тень и обмер от ужаса, но с облегчением выдохнул, когда понял, что она крепится к человеку, вернее, к женщине, словно высеченной из беломорита. В другой месяц другого года, в столь же темный час, омытые соленой водой тени Мухиддина и Муниры пересеклись, слились и разошлись вновь: два одиночества продолжили свой путь вдоль берега, прислушиваясь к внутренним переживаниям и испытывая непреодолимую тягу к призракам неизвестности и обещаниям прошлого, которые манили их посулами покоя. В третий раз Мухиддин заметил женщину в непроглядной тени одной из пещер возле моря. Они не подали вида, что увидели друг друга, однако в прошлый Новый год бывший хранитель океана, старавшийся сбросить оковы призвания, вновь проснулся в воде и по непонятной даже ему самому причине пришел к дому Муниры. Но не постучался, а лишь оперся о колонну возле двери и с тех пор старался отогнать любые мысли о неприкаянной женщине.

5

В некоторые из вечеров на острове Пате мужчины собирались на городской площади, чтобы предаться беседе. Это называли мабараза. В отсутствии телевизионного сигнала таким образом распространялись новости. Жители, в основном отставные госслужащие со свернутыми в трубочку газетами двухдневной свежести, обсуждали каждое напечатанное в статьях слово вместе с торговцами, рабочими разных специальностей и учеными людьми. Дети носились рядом и играли, женщины сбивались отдельными стайками и перешептывались. Над площадью разносились голоса, рассуждающие об извращенной политике Кении, о чрезмерно открытом, подобно дверям в борделе, подходе к любому вопросу правительства и о счете команд английской футбольной премьер-лиги. Мужчины острова разделились на три неравные группы: одни поддерживали «Арсенал», вторые – «Манчестер юнайтед», а последние – «Челси». Обсуждения часто затрагивали Кению, будто бы Пате имел хоть малейшее значение для страны, будто бы о существовании их отдаленного клочка суши знал хоть кто-то в мире.

Мухиддин поглощал сладости в компании этих мужчин, потягивал горячий горький кофе, играл в домино и высмеивал самовлюбленных жителей ближайшего острова Ламу. Когда-то Пате являлся самым важным местом побережья, главным мореходным узлом. Здесь производились и продавались военные корабли и суда сразу для нескольких наций. Мужчины старались перещеголять друг друга, рассказывая легенды о монстрах и русалках, а также перемывая косточки приезжим иностранцам. Одной из любимых тем для обсуждения в последнее время стал старик из Китая, который поселился в рыбацкой хижине и выращивал овощи в разбитом рядом огородике. Доставалось и обитателям материка, watu wa bara, и здешним nyang’au – политикам Кении. Шепотом велись разговоры о тайных месторождениях нефти, газа и золота на острове. Очень часто речь шла о воспоминаниях, об осколках былой славы родного острова, обломках великого прошлого.

Обмениваясь сплетнями о событиях в порту, собравшиеся вдыхали опьяняющие ароматы белых цветов – лилий, жасмина, апельсина, леди ночи – под взглядами мириадов звезд-шпионов. В такие вечера хор тысячи и одного сожаления в глубинах души Мухиддина чуть утихал, позволяя почти благодушно отвечать на вопросы о причинах его заигрывания с верой и неслыханного отказа посещать публичные молитвы и священные обряды. Ему даже дали прозвище Еретик, однако относились с осторожным любопытством. Как-никак он не только являлся мудрецом, который помогал заглушить тайные страхи загадочными эликсирами, но и повидал мир, осуществив мечты здешних мужчин, одним глазом всегда косящих на неизведанные и часто воображаемые блага других стран.

На собраниях мабараза после разноса в пух и прах политиков, которые, по всеобщему согласию, отправлялись в Найроби, полные обещаний, а возвращались, как оборотни-джинны, – злобными, лживыми и ненасытными, обсуждения мужчин почти всегда сворачивали на местного уроженца, чтобы прожарить его и обглодать косточки. К растущему неудовольствию Мухиддина, пищей для сплетен очень часто становилась Мунира, мать маленькой девочки-рыбы. Кидонду обвиняли чуть ли не во всех грехах, делая упор на прелюбодеяние, гордыню, лень. И отсутствие уважения, конечно.

– Kambare mzuri kwa mwili, ndani machafu – «внешность ее пленительна, однако внутри все прогнило», – так провозгласил один из торговцев, мужчина средних лет, который любил арбузы и непристойности. – Вы замечали, как эта особа держит голову?

– И как же? – резко осведомился Мухиддин, вспыхнув оттого, что испытывает раздражение, и тут же укорил себя за попытку влезть не в свое дело.

– Нос задирает. Эта безбожная дочь огня даже говорит, жестикулируя, – отводя взгляд, заявил торговец, затем понизил голос и добавил: – Видели щель между ее зубов? Эта ведьма заманивает в сети мужчин с помощью зелий. – И он дернул подбородком, указывая на проход в северном направлении.

В той стороне видели Муниру. А еще там жил Фунди Алмаси Мехди – почти немой кораблестроитель, который когда-то давно был заклинателем ветра, одним из тех, кто мог призвать морские ветра с помощью напевов. Его дедушка переехал в Сию с Кивайю. Внук же теперь ремонтировал сломанные лодки. Мехди жил с женой, сыновьями и дочерями где-то на Среднем Востоке, но потом вернулся на Пате один. Поговаривали, что он иногда высвистывал старую мелодию для призыва ветра. Радио корабела всегда было настроено на метеорологический канал, а от погоды, как известно, зависят и приливы с течениями.

– Фунди Мехди? – переспросил Мухиддин, стараясь не выдавать заинтересованности.

– Да защитит нас Господь, – вздохнул торговец.

– Как по мне, ты кажешься разочарованным. Надеялся тоже попасться в сети колдунье? – усмехнулся Мухиддин, а когда другие мужчины тоже заулыбались, добавил: – Du! Я же считаю самым манящим сад этой женщины. Какие там цветы! А травы! А специи! Она явно умеет ухаживать за землей.

– Но не задавался ли ты вопросом, какой человек станет выращивать все это рядом с кладбищем, а? – возразил мужчина, который обеспечивал на острове телефонную связь. – Клянусь, тут дело не обошлось без помощи джиннов, а?

– Разлагающаяся плоть также служит отличным удобрением, брат, – отозвался Мухиддин, отметив про себя эту оговорку про джиннов.

Собеседник фыркнул.

Неделю спустя Мухиддин почувствовал стремление покинуть вечернее собрание. Это произошло, когда он планировал вмешаться в спор о сравнении «Арсенала» с «Манчестер юнайтед», объявив лучшим футбольным клубом «Челси», но лишь промолчал, ощущая себя сторонним наблюдателем. То же самое случилось тремя вечерами позднее. Пока самый старый портной острова хвастливо расписывал достоинства своей жены, «красивейшего из здешних цветков», Мухиддин с отсутствующим видом разминал руки. Затем изобразил на лице беспечность и, насвистывая, отошел в сторону, будто в поисках ближайших кустов, чтобы отлить. Но как только оказался вне поля зрения собеседников, направился домой, где устало побрел наверх, в спальню.

Мухиддин принял душ, лег в постель и внезапно ощутил странный электрический разряд. «Что я делаю?» Беспокойно вертясь с боку на бок на отсыревших простынях, мужчина не переставал обдумывать недавнее обсуждение, на котором его спросили: «Где твоя жена?» Пришлось солгать, лукаво заявив, что ему пригодилась традиция мисьяра – так называемого брака путешественников, когда заключалось временное законное соглашение.

– Бесчисленные жены, – объявил Мухиддин, а когда заметил удивление собеседников, усугубил ситуацию еще одной ложью, чтобы вызвать сострадание: – Та, которую я любил сильнее всех… заболела. И оставила меня, дабы смягчить боль. – Он склонил голову и, задыхаясь, выдавил: – Боль после ее смерти.

Мужчины сочувственно закивали.

Один высказался:

– Хорошо, что ты решил вернуться домой. Здесь самые привлекательные женщины.

Теперь, лежа в постели, Мухиддин вспоминал тех, с кем на самом деле был близок. После первой жены он еще трижды вступал в брак с настоящими красавицами, но бросил их всех. Одна жила в Пондишерри, другая – в Моче, а последняя в… Бейре? Слишком много черных дыр, провалов в памяти. Он уже потерял счет лживым заявлениям, которые делал, чтобы получить доступ к мягким, умащенным благовониями, страстным телам, а также перестал следить за самообманом, призванным оправдать собственные поступки. С приступом раскаяния Мухиддин подумал о своих детях – о тех, кого знал, о тех, кого бросил. Что с ними стало? Сердце, вместилище всех невысказанных страхов, болезненно сжалось, и он прошептал в темноту ночи: «Неужели мне суждено умереть в одиночестве?» Он сам выбрал этот путь, жил на полную катушку, ничем не обремененный, и предпочитал его жажде обладания, необоснованной ревности и постоянным требованиям, которые выдавали за любовь и уступки для поддержания отношений. Мухиддин никогда не умел подолгу оставаться на одном месте, а семейную жизнь считал удушающей удавкой и уделом полнейших безумцев. К счастью, впереди всегда оставались новые горизонты, и он чувствовал себя почти собой, когда исследовал очередную загадку. Однако время обернулось против Мухиддина. Оно бросило его на растерзание призракам прошлого, из которых состояла непрожитая жизнь.

И что теперь?

«Чего я жду?» – гадал он. Затем эта мысль трансформировалась в нечто иное: «Кого я жду?»

Мухиддин ворочался в постели, словно старался отгородиться от воспоминаний, но безуспешно.

Перед глазами как живая стояла Разия, его первая жена. Они развелись, когда ей было восемнадцать, а ему самому – девятнадцать. Милая, доверчивая, выросшая в любящей семье девушка стала легкой добычей для неприкрытой лести – мдани, которую Мухиддин использовал в полной мере. Они сбежали и поженились на Малинди, а вернулись уже супругами. Спустя семь месяцев Разия родила мальчиков-близнецов, Тофика и Зирьяба.

Тремя днями позднее Кения вновь стала отдельной страной, опустив «Юнион Джек», государственный флаг Великобритании, и подняв собственный – красно-зелено-черный. Отец Разии, Харун, образованный мужчина, едва не поступивший в Оксфордский университет, попытался продемонстрировать терпимость и принять с раскрытыми объятиями новоявленного зятя-рыбака и даже подарил один из своих домов молодой паре в надежде, что культурная обстановка окажет облагораживающий и просветительский эффект на юношу, с которым тесть разговаривал исключительно по-английски. Поместье даже имело собственный зал для молитвенных омовений. Харун назвал подарок «выкупом за невесту».

Изящный дом с огромными пространствами, заставленными рядами книжных полок и старыми, хрупкими китайскими изделиями, пугал Мухиддина. Не успел он переступить порог, как умудрился разбить двухсотлетнюю персидскую вазу, и с тех пор предпочитал проводить в море дни и ночи, лишь бы находиться подальше от собственного жилища. А также избегал изо всех сил тестя, который всячески старался облагородить неотесанного зятя.

– Мы теперь являемся частью Кении, – однажды сказал Харун, глядя на новый флаг, развевавшийся над перекрашенным сараем администрации.

– И что? – отозвался Мухиддин на диалекте кибаджуни. – Это как-то повлияет на количество рыбы в море?

При этом он не грубил, а искренне хотел знать, что же подразумевает тесть под словом «Кения».

Спустя два года попыток воспитать невежественного рыбака Харун наконец сдался и подыскал своей дочери более подходящую партию – вдовца, двоюродного брата уважаемого торговца из Йемена, а затем ухитрился присоединиться к зятю на утренней рыбной ловле, с ночи разбив лагерь возле его лодки. Когда же они вышли в море, тесть предложил Мухиддину конверт с восемью тысячами шиллингов и рекомендацией к капитану корабля в Момбасе, а взамен попросил развестись с Разией.

– Во имя Бога, прояви к ней милосердие. Ты же и сам понимаешь, что недостоин моей дочери и ее детей, – таково было воззвание Харуна.

Это плавание стало причиной, по которой Мухиддин надолго исчез с восточного побережья Африки. Сначала он хотел умолять тестя, хотел сообщить, что месяцами штудировал словарь английского языка и учил слова, что слушал в море британское радио, но вместо этого наступил на горло этому желанию, просто вздохнул и сдался. Какие бы усилия ни предпринимал безродный рыбак, он никогда не будет достоин стать частью семьи Разии. Поэтому Мухиддин сказал Харуну, что и сам уже устал от жизни на Пате, устал от всеобщих попыток улучшить, изменить его. Затем взял деньги и покинул остров, прокляв и его, и его обитателей. Тощему лодочнику, с которым парень греб на Ламу, он сказал, что скорее превратится в осьминога, чем вернется домой.

Однако много лет спустя Мухиддина вновь прибило течением к родному Пате. Все вокруг выглядело куда меньше и казалось потрепанным, обветшалым, заброшенным. А еще погрязшим в мелочных раздорах и обыденности. Забытье на половину столетия высосало душу из этой части Кении, а на море дело довершили рыболовецкие траулеры разных стран, выловив все незарегистрированные мигрирующие косяки тунцов и марлинов, оставив население Пате подбирать остатки и выискивать поредевшую добычу. Теперь большинство разговоров на острове велось о переезде, о котором мечтали, на который надеялись, который планировали. Или который кто-то осуществил. Единственные, кто чувствовали себя привольно, – это многочисленные призраки, которые соревновались с живыми за право покинуть сию юдоль скорби. Единственное, что до сих пор процветало, – это наполовину выдуманные, наполовину забытые страны и миры, их история и рассказы тех, кто вернулся на Пате с разбитыми мечтами.

Единственное, что не проходило, – это нервозность Мухиддина.

Но той ночью, ворочаясь в постели, он перебирал в сознании непредвиденные факты, по-новому освещенные в сиянии былой славы дома, который он когда-то бросил, обдумывал все свои скитания, метания, поиски, лживые заявления, побеги, исследования, путешествия. Все знания и впечатления: что было увидено, услышано, прочувствовано. Ничто из этого не несло в себе даже отдаленного намека на ощущение дома, принадлежности к чему-то, пока Мухиддин не увидел существо, танцующее в прибрежных водах Пате.

6

Много недель спустя Мухиддин очнулся ото сна в самые таинственные минуты перед рассветом, когда на небе загораются фиолетово-оранжевые зарницы, от скрежещущего голоса другого муэдзина, Абази, который кричал: «Аяана!»

Абази сам по себе стоил целого штата полиции нравов и руководствовался сводом правил из Саудовской Аравии. Если бы не беззаветная приверженность здешним святым, он мог бы вступить в ряды бородатых ваххабитов. Сегодня, похоже, этот блюститель морали выбрал в качестве жертвы маленькую напарницу Мухиддина по любованию зарей. Тот решил вмешаться, обернул вокруг талии старый платок кикои и поспешил вниз по лестнице, спотыкаясь на неровных ступенях, пока снаружи доносились выкрики Абази.

– Eiii! Mtoooto wa nyoka ni… ni nyokaaa! – «Детеныш змеи и сам является змеей!» – Слова сочились ядом. Муэдзин же не успокаивался, каркая, как разъяренный ворон: – Nazi mbovu haribu ya nzima, weeee mwanaharamu!

Мухиддин услышал на крыльце легкий шорох и распахнул дверь. На пороге с ноги на ногу переминалась девочка-рыба. Невысокая, худая, напряженная, дрожащая, она уставилась на хозяина дома огромными, широко распахнутыми глазами. С розовой футболки и выцветших голубых легинсов стекала вода. Влажные, неровно остриженные волосы наполовину закрывали лицо со вздернутым носом. Во взгляде плескались настороженность, страх и озорство. Ребенок открыл и закрыл рот, еще больше напомнив выброшенную на берег рыбу.

Заслышав приближающиеся шаги и вопль Mwanaharamuuu!, девочка съежилась.

Мухиддин жестом велел ей заходить и отступил в сторону, затем указал на громадный резной шкаф из твердых пород дерева, который изготовили в Бомбее еще до того, как город переименовали в Мумбаи. Заказ, чьим основным назначением являлся провоз контрабанды, доставили через Оман. Внутри имелась глубокая секция, где Мухиддин хранил свои лучшие книги, эфирные масла, сушеные растения, благовония и пробные смеси. Склянки выстроились рядами на нескольких полках. Еще четыре потайных отделения прятали другие секреты владельца. В самой глубине также находился отсек со скамьей под красным бархатом, где с комфортом могли укрыться два человека.

Аяана проскользнула в шкаф и исчезла в его недрах. Мухиддин затворил дверь, прошел в комнату, запер деревянную створку тайника на ключ и спрятал его под баргашией на голове.

– Сегодня тебе от меня не убежать! – послышалось снаружи недовольное ворчание муэдзина, после чего раздались шаги и в дверь дома нетерпеливо постучали.

Мухиддин не торопясь отодвинул засов, стараясь не обращать внимания на учащенное сердцебиение, и открыл гостю.

– Эта маленькая негодница точно была здесь, – прокомментировал Абази. Он сидел на корточках и, сощурив глаза, вглядывался в пол. Затем расплылся в зловещей улыбке, продемонстрировав большие зубы, и указал на что-то своей кривой тростью. – Вот, посмотрите.

Мухиддин наклонился и заметил на крыльце крошечные тающие следы, ведущие внутрь.

– Муаллим Абази! Ас-саляму алейкум, mzee! Да осветит солнце ваш день! Кто был здесь? – уточнил он, отступая в сторону и незаметно проводя рукой по полке, чтобы смахнуть на пол книги, а когда они с грохотом образовали невысокую гору прямо перед входом, лишь вздохнул: – Проклятые пылесборники! – Затем нагнулся поднять один из увесистых томиков и болезненно охнул, потерев поясницу: – Моя спина! Хорошо, что вы здесь. Прошу внутрь. Поможете собрать беглецов, пока разговариваем…

– Э-э, – протянул Абази, пытаясь заглянуть через плечо хозяина дома, – мне показалось… А вы никого не заметили? Простите меня, уважаемый, хотелось бы вам помочь… А вы точно не видели этого проклятого ребенка, вот такого роста? – Муэдзин занес ладонь над полом, обозначая размер Аяаны. – А книги… Поверьте, если бы не… Вы, наверное, знакомы с Фаруком, поставщиком товаров для земледелия… Так вот, ему совсем плохо. Опухоль распространилась на весь мозг. – Теперь, разговаривая на более понятную тему, собеседник обрел уверенность и закончил уже твердо: – Мне нужно его навестить.

Мухиддин поднял еще одну книгу и сдул с нее пыль прямо в лицо Абази и уже умоляюще спросил:

– Может, хоть немного поможете?

– Вы должны войти в мое положение, – отрезал гость, после чего чихнул, потер глаза, развернулся и поспешил прочь по извилистой улочке.

Вновь воцарилась утренняя тишина.

В воздухе стоял запах моря – дуновение светлой стороны жизни. Пичуга подчеркивала безмолвие пронзительным стаккато: тонг-тонг-фи! Мухиддин отпер дверцу бомбейского шкафа и сказал:

– Можешь выходить, Абира. Ленивый верблюд испарился при одном намеке, что придется потрудиться.

Четыре минуты ничего не происходило, а затем из шкафа выпрыгнула малышка и врезалась в стоявшего неподвижно Мухиддина. Она упала на колени, обхватила его ноги руками и выдохнула:

– Я Аяана.

– Я знаю, Абира.

Пять секунд тишины.

– Nitakupenda – «я буду любить тебя», – выпалила девочка-рыба, после чего перепрыгнула через гору книг, выбежала наружу, стремглав понеслась по узкой улочке и вскоре исчезла среди теней.

7

Она засунула лепестки дамасской розы в рот и принялась их жевать, пока Мунира, всегда чем-то занятая, отвлеклась на таинственные размышления. Аяана тем временем провела пальцем по стеблю, отмечая отсутствие шипов, потом облизала пальцы, будто аромат можно было попробовать, и вспомнила, как Мунира иногда роняла двенадцать идеальных капель в чай, молоко или тесто халуа при приготовлении. Затем мысли девочки перескочили на другое воспоминание, более мрачное. Очень часто ночами мать, сражаясь с оплетающей ее паутиной неясных страхов, подзывала Аяану, вытаскивала пробку голубого металлического флакона мраши с длинным узким горлышком, который держала под подушкой, и обрызгивала их обеих розовой водой, будто ароматные капли отгоняли духов.

До того как девочка оказалась здесь, она долгое время прорыдала, желая, чтобы ее существование не было таким ужасным. Сегодняшний день обрушился на Аяану всем весом. Утром в медресе[3] один из отрывков текста, который они заучивали, внезапно поразил ее в самое сердце. Погруженная в переживания, она пропустила, как комнату постепенно окутывал кокон тишины, и не заметила, что обычно неподвижный, монотонно бубнящий Мвалиму Хамид поднялся и навис, словно огненный феникс. Не услышала его шипение:

– Субхан Аллах!

И уж совсем Аяану застал врасплох тычок учителя кончиком палки в татуировку на виске, чтобы вывести из транса.

Мвалиму Хамид склонил голову набок, изучая нерадивую ученицу, затем поправил на носу очки с круглыми стеклами, из-за которых глаза мужчины казались огромными, и спросил ее:

– Ты джинн? – Не получив ответа от застывшей, непонимающей Аяаны, учитель снова ткнул ее палкой в лоб. – Только неупокоенные мертвецы так завывают. Только проклятые души смеют принижать святые слова недостойным произнесением, которое больше напоминает кошачьи вопли. – Наконец он огласил вердикт: – Покинь мой класс и не возвращайся до тех пор, пока я не объявлю, что оправился от нанесенного оскорбления.

Аяана выбежала из помещения, сопровождаемая хихиканьем, но подавила рыдания, решив, что не доставит окружающим удовольствия и не будет плакать.

Взрослые!

Остаток дня она провела, особенно усердно пытаясь делать все так же, как другие дети: ходить как Хадия, перекатывать слова на языке, перед тем как выплюнуть их, как Атия, приподнимать краешки губ вместо улыбки, как Маймуна, и охотиться за крабами в мангровых зарослях, чтобы потом вручить отборные экземпляры мальчишкам, как Сулейман. Однако около полудня на остров вернулся отец Атии, живущий на материке, и обнаружил, что дети играют на ближайшей площадке. Фара, Мванаюма, Рейма и Рукия считали семена, а Аяана прыгала через скакалку, которая принадлежала Атии. Та ворчала в ожидании своей очереди. Подойдя к дочери, мужчина прикрикнул на Аяану, словно на бездомного пса:

– Wee! Mwana kidonda! – «Кыш, дитя раненой!» – И отломил прут от куста неподалеку, чтобы пригрозить девочке.

Сначала одноклассники Аяаны только хихикали и перешептывались, но затем две девочки залились слезами, не понимая, что именно произошло, но уверенные, что что-то плохое. И дочь Муниры, кидонды, побежала домой по узким улочкам и проскользнула в полуоткрытую дверь, дрожа от невидимого ужаса, который так пугал и возмущал других, но неспособная ничего с ним поделать.

Вечером вернулась Мунира, неся две рыбины, новый набор платков лесо и ароматическое растение. Она шагнула за порог и позвала дочь:

– Аяана!

Не получив ответа, Мунира хмыкнула и уже направилась к гостиной, когда заметила скорченную фигурку на выцветшем голубом кресле, отложила покупки и приблизилась к девочке. Та прижималась лбом к потрепанному зелено-золотому фотоальбому и кусала губы, время от времени утирая слезы с лица. Мунира не сразу сумела отвести взгляд от осколка прошлого, с привычным болезненным уколом вспомнив, что застывшие на снимках люди уже не являются частью ее настоящего и вряд ли будут присутствовать в будущем. Она не рассказывала о них дочери. Позднее, намного позднее Мунира вновь спрятала альбом в самом дальнем, самом темном углу шкафа, по-прежнему не в состоянии избавиться от этого осколка прошлого, и взмолилась, чтобы время или термиты сделали это вместо нее. Сейчас же она опустилась на колени перед Аяаной и осторожно вытащила альбом из рук спящей дочери. Она подняла голову и уставилась на мать такими пустыми и несчастными глазами, что та едва сумела сдержать крик от вида безутешного горя на маленьком личике. Мунира слишком хорошо знала эту переданную предками скорбь, это наследие прошлых ошибок, это невосполнимое отсутствие любимых, а потому на секунду задохнулась, не находя нужных слов.

– Ма, а у меня есть отец? – в конце вопроса голос Аяаны надломился.

Мунира не произнесла ни звука.

– Ма, mababu wetu walienda wapi? – «Мама, где наша семья?» – снова попыталась дочь.

Мунира лишь высоко подняла подбородок.

– Ма, а какая у нас… у нашей семьи фамилия? – прошептала Аяана.

Мунира закрыла глаза и будто наяву услышала голос убитого горем отца, говоривший: «Ты выбросила на ветер право называться моим ребенком». Из почтения к его разбитому сердцу она приняла этот болезненный разрыв, это отпочкование от разветвленного семейного древа, отстранение от древней родословной, которая веками открывала все двери и давала доступ к тайным местам по всему свету. Отрезанная. Теперь они с дочерью обречены плыть по течению в бездну неизвестности.

– Они… – Аяана махнула рукой в сторону выхода, в сторону внешнего мира. – Они прогнали меня.

– Кто? – спросила Мунира, уже зная ответ.

– Взрослые.

– Как?

Эта игра, эта чехарда преследовала Аяану всю жизнь. Прыжок – остановка. Идем ловить головастиков, убирайся прочь. Давай бросать мраморные шарики, проваливай. Бежим собирать ракушки, ступай домой. Айда копать червей, исчезни с наших глаз. Спрятаться в мангровых зарослях… Взрослые никогда не искали ее там.

Аяана повернулась к матери и осмелилась спросить то, чего больше всего боялась:

– Я плохая? – Лицо девочки напряглось в попытке сдержать слезы, но они все равно вырвались на волю. Тогда ребенок продолжил рассказывать, отстраненно, будто сообщал о преступлении: – Би Амина… Она говорит мне: «Аяана, кидонда! Аяана, кидонда! Кидонда».

Мунира вздрогнула, как от удара.

Кидонда – рана. Так часто повторяемое прозвище стало реальностью. Привычные уже щупальца всеобщего осуждения теперь тянутся и к ее дочери, охотятся за ней. Видя, как свет гаснет в глазах Аяаны, Мунира почувствовала закипающий гнев, обжигающий нутро. В этот момент она продала бы душу первому попавшемуся джинну, если бы тот научил, как избавить невинного ребенка от страданий, унаследованных по праву рождения. Отверженная, изгнанная обществом женщина проглотила ярость, разжала стиснутые кулаки и защитным жестом высоко вскинула подбородок. Решила тоже воспользоваться силой слов и вызвать к жизни иное имя, невозможное и всеобъемлющее, произнесла решительно:

– У нас есть фамилия. – Мунира помедлила. – Луна… – Она запнулась, колеблясь, но продолжила: – Луна дала ее нам. – Понизив голос до шепота, добавила: – Это имя принадлежит небесам, поэтому нельзя называть его вслух днем, чтобы они, – она махнула в сторону внешнего мира, – не украли его.

– Имя, принадлежащее небесам? – едва слышно переспросила Аяана, широко распахнув глаза, в которых вновь засветилась вера. – Какое? Какое?

– Ва Яуза, – Мунира проглотила соленый ком, вставший поперек горла – невысказанные проклятия жестокому миру, – и солгала, глядя в лучистые глаза дочери: – Ва Яуза. Орион. Название целого созвездия. Это наша фамилия. Наша тайна.

Аяана сжала вместе ладони, пытаясь осмыслить величественность этого знания. Это ощущение росло и росло, пока не заполнило сердце, пока не согрело душу, пока не заставило запрокинуть лицо вверх. С тех пор девочка никогда не переставала вглядываться в небеса.

Мунира схватила правую руку дочери, помогла ей встать и с притворной веселостью в голосе произнесла:

– Идем, лулу. Поможешь мне искать розы.

Аяана прерывисто, благоговейно выдохнула.

Срывая с кустов бутоны, источавшие сладкий запах, Мунира позволяла просочиться в сердце красоте, которой жаждала, как иссушенный жарой путник жаждет воды. В стремлении к прекрасному женщина рассматривала растения, пока не обнаруживала зеленые стебли, какими они были задуманы создателем. Она доверяла ароматам: незамутненные, неразбавленные, они несли в себе истину. Мунира ухаживала за цветами и травами, холила и лелеяла их, пока те не раскрывали свой дар – пробуждать новый взгляд на мир.

Аяане тоже нравилось проводить время в саду наряду с другими занятиями: считать волны в океане, предугадывать появление штормов, наблюдать на рассвете за превращением валунов в тени и заводить дружбу с остроухими кошками острова, в чьих больших глазах светилось древнее пророческое знание. Свойство этих животных исчезать вместе с приближением прилива в новолунье заставляло Аяану то обожать их, то ненавидеть, то снова обожать.

Мунира с дочерью отправились к древним гробницам и принялись собирать лепестки роз с диких кустов. Они цвели по-разному: иногда вырастали светлые цветки, дарящие сладость и утешение, а иногда – темные, которые призывали к раскаянию. Позднее собранная добыча превратится в розовую воду. Она поможет очиститься от стыда и чувства вины, наполнит оставленную печалью пустоту, укротит страхи и тоску.

Мунира с дочерью вернулись в свой прохладный дом с коралловыми стенами, неся найденные цветки. Мать поставила на огонь кастрюлю с водой, чтобы сразу же переработать половину розовых лепестков, и посмотрела на Аяану, дитя несдержанности, плод обманутых надежд и горьких потерь. Та округлила глаза, поглощенная процессом. Радость пришла на смену печали. Девочка перехватила взгляд матери и подняла голову. Мунира же опустила свою, прижимаясь лбом ко лбу дочери. Их ресницы переплелись, как и едва-едва соприкасающиеся души. Выключив закипевшую воду, женщина поставила ее остывать и со вздохом велела Аяане:

– Лулу, брось половину лепестков в кастрюлю. По одному.

Та выполнила указание. А заметив задумчивый, прикованный к горизонту взгляд матери, быстро сунула самый крупный из лепестков в рот, обжигая пальцы. Украдкой посмотрела на Муниру, какое-то время еще понаблюдала за розовевшей водой и снова вытащила блестящую сладость. В стоявшей рядом миске остальные цветки дожидались своей очереди поделиться ароматом. Они пойдут в разогретое кокосовое масло, которое после перегонки превратится в дорогостоящий эликсир. Мунира использовала их, чтобы сделать женщин красивыми. Даже тех, кто называл ее за глаза «благовонной шлюхой».

8

В воскресный полдень Мухиддин неторопливо шагал с побережья, насвистывая и помахивая четырьмя только что купленными рыбинами из недавнего улова, когда заметил Аяану. Она присела под старым изогнутым деревом иланг-иланга и сжимала в пальцах выщербленный голубоватый шарик из мрамора. Перед ней виднелась неглубокая выемка в пыли. Мухиддин улыбнулся и намеревался уже пройти мимо, когда услышал, как девочка всхлипывает и успокаивает сама себя:

– Нет, Аяана, нельзя плакать, что бы ни случилось.

Окруженный отголосками веселых криков играющих вдали детей, Мухиддин аккуратно отложил рыбу, встал на колени, осмотрелся по сторонам, притворяясь, что не видит девочку, потом заметил овальный черный камешек и выкопал его из песка.

Поймал ее взгляд.

Ясный. Немигающий.

Наконец Аяана очень медленно достала из кармана блестящий красный мраморный шарик и протянула Мухиддину, забрав из его руки гальку и спрятав. Затем вытерла пыльной ладошкой щеки, оставив на них грязные разводы. Мужчина выставил палец, прищурился, сосредоточенно прикусил язык и бросил шарик. Тот не долетел до цели всего метр. Улыбка медленно расцветала на лице Аяаны, пока не стала ослепительной, словно солнце вышло из-за туч, и под жаркими лучами испарился даже намек на печаль.

Они играли в шарики больше часа, смеясь над всем и ни над чем. С помощью наводящих вопросов Мухиддин выяснил, что дети изгнали девочку с площадки. Дюра сказала, что игроков и так слишком много, так что кому-то придется уйти. Маймуна предложила Аяану. Фатима поначалу запротестовала, что это будет нечестно и что можно участвовать всем по очереди, однако Сулейман толкнул дочь отверженной Муниры на землю так, что та упала, а платье задралось. Дети начали смеяться при виде поношенного и рваного нижнего белья Аяаны, поэтому она подобрала свои шарики и сбежала, спасаясь от унижения.

Стояла глубокая ночь, когда навязчивый стук ворвался в сон Мухиддина. Ему потребовалось несколько минут, чтобы сообразить: шум доносился от входной двери, а не пригрезился. Бах-бах-бах. Бах-бах-бах. Пытаясь сбросить оковы дремы, мужчина зло выругался, обернул кикои вокруг талии и, ворча, спустился по лестнице, ушибив об одну из ступеней большой палец.

– Makende! – вырвался крик.

К тому времени, как проклинавший все на свете Мухиддин отодвинул засовы, случайно прищемив руку и еще раз застонав, и открыл дверь, он уже был готов убить незваного гостя.

На пороге снова стояла Аяана. Она переминалась с ноги на ногу, с нетерпением поглядывая на вход ясными глазами, ничуть не смущенная, что на дворе царила ночь, пусть и освещенная убывающей луной, а когда Мухиддин открыл, схватила его за руку и потянула наружу.

– Kuja uone – «идем посмотреть».

– Посмотреть на что? – удивленно уточнил он, тем не менее следуя за Аяаной.

– Быстрее, – поторапливала она.

Решив, что что-то случилось, Мухиддин поспешил за маленькой провожатой. Она обогнала его и нетерпеливо оглядывалась, периодически давая знак ускорить шаг. «Наверное, неприятности у ее матери», – подумал мужчина и засомневался, не вернуться ли за бинтами и аптечкой.

Вскоре они оказались на мысе. Под ногами бились приливные волны. Прохладный бриз добавлял басовитое гудение к шорохам ночных созданий. Невидимая лягушка вплетала в мелодию монотонное кваканье. Жасмин наполнял опьяняющим ароматом ночной воздух. Небо над головой светилось мерцанием звезд, пронесенным сквозь вечность. Белые, голубые, желтые и красные искры отражались в черном зеркале воды. Аяана дернула за руку Мухиддина, указала вверх и взволнованным шепотом спросила:

– Кто сломал луну?

Девочка посмотрела на спутника так, словно он должен был знать ответ, словно он мог каким-то образом исправить этот вандализм мирового масштаба. Мухиддин обвел взглядом землю, море и поднял глаза на небо, точно видел его впервые.

– Кто это сделал? – умоляюще повторила вопрос Аяана и уставилась на собеседника с таким напряженным вниманием, будто его ответ был самым важным на свете.

Не желая выглядеть невеждой в этих огромных, ищущих знания глазах, Мухиддин солгал. Он солгал, потому что сам не верил. И поэтому сказал:

– Вечный поэт. Он всемогущий, – добавил он тихо, словно открывал секрет и знал сломавшее луну существо лично, – и разрушает только для того, чтобы заново построить. Всемогущий.

Заметив на лице Аяаны восхищение, Мухиддин постарался зачерпнуть ее веру в чудо и сохранить для себя.

Какое-то время они стояли и молча наблюдали за небом, за случайными облаками, за осколком луны и за подмигивавшими звездами. Потом девочка велела:

– Прочти знаки, – и обеими руками указала вверх. – Прочти что-нибудь еще, – настойчиво повторила она, не получив ответа.

Но Мухиддин забыл, как это делается. Несмотря на умение находить путь под любыми звездами, он потерялся. Поэтому они продолжили молча наблюдать за небом. Наконец Аяана опустила голову, зажмурилась, снова открыла глаза и спросила:

– А океан что сейчас говорит?

Мухиддин прислушался и перевел девочке:

– Он хочет знать, кто ты. Кто ты? Кто ты? Так он шепчет.

– Я Аяана! – крикнула она, выглядывая за край мыса и наклоняясь к волнам, плещущим у подножия. – Теперь твоя очередь.

– Я Мухиддин, – пробормотал он.

– Громче! – приказала Аяана.

– Я Мухиддин! – взревел он, обращаясь к воде и ветру.

Первой захихикала малышка. Затем расхохотался и сам мужчина. Вскоре они оба смеялись. А затем вернулись к прежнему занятию: смотрели в небо, слушали шепот любопытного океана. Сломанная луна же наблюдала за ними в ответ.

Аяана обернулась и уставилась на спутника, будто собиралась еще что-то сказать, но забыла, что именно, заметив нечто интересное в его лице.

– У тебя в глазах светится осколок звезды! Можно потрогать?

Не дожидаясь согласия или отказа, она протянула руку и коснулась слезы, того самого осколка звезды. Затем маленькая девочка и немолодой мужчина сидели на краю мыса, шпионили за небесами и следили за волнами. Когда Аяана показала, куда смотреть, Мухиддин различил тишину между приливом и отливом волн, разглядел страны между созвездиями. Они сидели и слушали ветер, девочка и мужчина, пока этот поток жизни не задел веточку на дереве и не оставил отметку на времени резким скрипом. На самом горизонте прошел лайнер, огромная тень, подсвеченная огнями.

– Куда он плывет? – прошептала Аяана.

– Домой, – отозвался Мухиддин, неосознанным жестом прижимая ее к себе.

– А где его дом? – тихо уточнила девочка.

– Mahali fulani – «где-то», – ответил мужчина.

Привалившись к спутнику, Аяана задремала, закрыв ладонью лицо. Мухиддин прислушивался к ее дыханию и наблюдал за звездами. Прислушивался к океану, пока не зачирикала птица, и только тогда спохватился, что ребенку давным-давно следует лежать в постели. После секундного колебания, что в его руках девочка и ее сны могут рассыпаться, Мухиддин все же наклонился, подхватил ее и понес домой, стараясь ступать медленно и осторожно. А когда оказался перед дверью небольшого поместья, то застыл в нерешительности. Если он постучит, то Аяане наверняка попадет от матери. Поэтому прошептал:

– Mwanangu – «дитя мое», – и сам удивился этой неожиданной фразе, но тут же отмел мысль в сторону и позвал чуть громче: – Абира.

Девочка заворочалась, затем зевнула и посмотрела на Мухиддина, а когда заметила окружающий пейзаж, спросила:

– Ты принес Аяану домой?

– Да, Абира.

– Пусти, дальше я пойду сама, – велела она.

– Не бойся, – он поставил ее на землю.

– Дождись, пока я не окажусь внутри.

Мухиддин смотрел, как Аяана отошла на пять метров в сторону от двери, после чего закинула одну ногу на подоконник, вторую поставила на совсем узкую рейку, подпрыгнула и зацепилась за сточную трубу, по которой вскарабкалась вверх до высоко расположенного узкого окна и протиснулась внутрь. Через секунду наружу высунулась крошечная ладошка и помахала на прощание. Где-то вдалеке закукарекал петух, и снова воцарилась тишина, если не считать тихого, ошарашенного дыхания Мухиддина и неумолчного шума прибоя.

9

Она была толщиной со средний палец Аяаны и выглядела почти такой же тонкой, как большая швейная игла матери. Головка блестела желто-золотым, а в глазах танцевали красные искры. Маленькая грудка отливала оливковым и коричневым, а сквозь тонкие полупрозрачные крылья, будто сотканные из бледно-оранжевого света, просматривался стол.

Мухиддин велел Аяане сказать название волшебного существа, kereng’ende, на четырех других языках.

– Matapiojos. Libélula. Naaldekoker. Стрекоза.

– Matapiojos-Libélula-Naaldekoker-Стрекоза, – протараторила Аяана и сложила ладони вместе, сцепив их в замок. – Но зачем?

– Чтобы распробовать ее суть, – прошептал Мухиддин. – А для этого следует ощутить на языке как минимум три наречия, – его лицо стало суровым.

Аяана скопировала серьезное выражение собеседника.

Ранее, лежа на животе в мангровых зарослях, она прождала почти весь день, пока не появилась нужная стрекоза. И даже не ходила на самодельную пристань, чтобы наблюдать за возвращавшимися домой. Когда насекомое опустилось на ветку, Аяана очень медленно подползла и схватила его, а затем засунула в одну из закрывавшихся склянок матери, несмотря на попытки стрекозы укусить обидчицу за палец, и понесла Мухиддину, стараясь идти медленно и каждую секунду заглядывая во флакон. Владелец магазина сидел за прилавком и читал книгу, когда за час до заката на пороге объявилась девочка и позвала:

– Shikamoo, бабу.

– Marahaba, – отозвался Мухиддин, чувствуя неловкость.

Аяана вошла в его жизнь без приглашения, нежданно-негаданно, и преподнесла свое хрупкое сердце, хотя он об этом не просил.

– Я нашла ее и захотела отдать тебе, – сказала девочка и улыбнулась, отчего в ее больших глазах вспыхнули предвкушение и радость.

– Да, и что же это? – вздохнул Мухиддин, откладывая книгу.

– Посмотри сам.

Он неохотно принял склянку, открыл и обнаружил внутри полуживую стрекозу, затем, пока та не пришла в себя, разложил насекомое на плоской поверхности низкого столика и опустился на колени, чтобы внимательнее разглядеть существо с радужными крыльями. Аяана склонилась над плечом Мухиддина, наступив ему на левую голень правой ногой в залатанном красном шлепанце, и спросила:

– Тебе нравится?

– Это прекрасное воздушное создание? Конечно. Спасибо.

– Я сама поймала ее! – подпрыгивая, сообщила Аяана. – Сама! – Она посмотрела на стрекозу, потом на Мухиддина и вспомнила кое-что еще. – Она меня укусила. – И показала палец.

– Бедняжка очень испугалась, – поджав губы, заверил он.

– Но почему?

– Она такая маленькая, а Абира такая большая. Понимаешь?

– Я только хотела подарить что-то красивое, – прошептала девочка. Ее глаза наполнились слезами. И спустя мгновение добавила: – Аяана не плохая. Никого не хотела обидеть. – Она затрясла головой.

Мухиддин почувствовал, как в сердце разливается тепло, и от неловкости, не зная, что еще предпринять, он велел малышке повторить название стрекозы, kereng’ende, еще на четырех языках. После выполнения задания Аяана хотела поделиться еще одним секретом, но засомневалась. Она вздохнула. Закусила губу. Обхватила руками живот. Снова вздохнула. Взрослые никогда не желали слушать дочь Муниры, лишь качали головами и говорили: Debe shinda haliachi kusukasuka – «Полупустая жестянка никак не перестанет дребезжать».

Мухиддин следил за сменой настроений на личике девочки, видел, как приподнимались ее худые плечики, будто за спиной вот-вот распахнутся крылья, а потом опускались. Аяана проглотила невысказанные вопросы, которые крутились на языке, и прижалась щекой к столу так, что глаза оказались на одном уровне с медленно шевелившейся стрекозой. Затем посмотрела на Мухиддина. «Ничего не говори, – взмолился он про себя. – Уходи. – Но какая-то часть его существа кричала: – Что, Абира?»

Аяана сдерживалась еще пятнадцать секунд, после чего резко встала и расправила плечи, приняв решение. Посмотрела на Мухиддина и уверенно заявила:

– Теперь ты мой отец.

А потом разразилась слезами. Хрупкое тело содрогалось от смятения, оттого что заветные слова наконец прозвучали вслух.

– Ох, – выдохнул Мухиддин, будто получив удар в живот и не зная, как реагировать на подобное заявление, затем отшатнулся и застыл без движения.

В ушах звенело. Мысли обгоняли друг друга, в душе царило смятение. Столько времени бывший рыбак путешествовал в одиночестве, ни к кому и ни к чему не привязываясь. Он привык оставлять все позади. И никогда никто не заявлял на него права. Теперь же маленькая девочка рыдала, спрятав голову в плечи. Мухиддин наклонился, чтобы понять ее суть, понять природу слов, которые сумели пробиться в загрубевшее сердце немолодого мужчины. Стрекоза. Аяана. Ее заявление. Она плакала навзрыд, безутешно, точно потеряла последнюю надежду. Поэтому Мухиддин потянулся и взял ладошку малышки. По его телу прошел разряд, как предупреждающий сигнал колокола, бьющего тревогу. Стрекоза. Аяана. Их соединенные руки. Руки мужчины были большими и морщинистыми. Огрубевшими, волосатыми, с узловатыми фалангами пальцев, с ладонями, затвердевшими от тяжелого труда и от памяти обо всех оскверненных и непотребных вещах, которых они касались. Мухиддин убрал эти руки от невинной девочки. Но она плакала. По щекам текли слезы. Он осторожно дотронулся до ее волос и прошептал:

– Абира, haya basi, haya.

Аяана всхлипнула и попробовала успокоиться, глубоко вдохнув. Потом посмотрела на Мухиддина.

Он наклонил голову.

Тогда девочка бросилась в его объятия, цепляясь за шею, протягивая руки к его лицу.

Внутренне Мухиддин ожидал и гадал.

Аяана же счастливо щебетала, хихикала, и теплое дыхание согревало заросшую бородой щеку мужчины. Он почувствовал, как мозги размягчились, как сердце замерло, как стало трудно сделать новый вдох. Почувствовал, как меняется. Это девочка-рыба меняла его. Она что-то сказала. Кажется, это был вопрос, потому что фраза закончилась на высокой ноте и наступила тишина.

Аяана. Это дитя.

В его объятиях.

Она вздохнула и обмякла, засыпая.

Мухиддин тоже вздохнул и повернул голову как раз вовремя, чтобы заметить, как красноглазая стрекоза встряхнулась, подползла к краю стола, расправила прозрачные крылья и вылетела в открытое в окно, сливаясь с красными закатными лучами, которые падали в помещение.

Позднее он приучился к тому, чтобы всегда нагибаться и смотреть Аяане в глаза. Она ждала бесед на равных. Она желала заглянуть в зеркала души и увидеть все, что там отражалось. Она сдержала свое обещание и всегда любила Мухиддина таким, каким он был. И говорила всем окружающим – кроме матери, – что он теперь стал ее отцом.

10

На следующее утро Аяана явилась на порог Мухиддина в школьной форме, с портфелем, и сообщила:

– Теперь ты будешь меня учить.

– Ступай в школу, – ответил мужчина и закрыл дверь.

Когда он вышел на крыльцо двумя часами позднее, Аяана все еще сидела там.

– Чего ты хочешь? – прорычал Мухиддин.

– Чтобы ты меня учил, – подняв на него ясный взгляд, заявила девочка.

– Отправляйся в школу.

– Нет! Там плохо!

– Я уезжаю на Ламу.

– Я с тобой.

– Ни в коем случае.

– Учи меня.

– Нет. Послушай, я сейчас опоздаю на лодку, – вздохнул Мухиддин, пятясь в сторону остановки матату, и крикнул пассажирам подождать его. Аяана шла следом. – Dereva! Я уже опаздываю.

Когда Мухиддин вернулся домой тем вечером, то обнаружил линии, фигуры и цифры, нарисованные углем на ступенях крыльца. На следующий день явившуюся с котенком на плече девочку уже ждали тряпки и ведро мыльной воды. Аяана взглянула на хмурого мужчину и спросила дрожащим голосом:

– Я сделала плохо?

– Просто поступила умеренно неправильно, – выражение лица Мухиддина смягчилось.

– Что такое «умеренно»? – Она сняла котенка с плеча и посадила на землю.

– Я расскажу, когда мое крыльцо вновь станет чистым.

После того как девочка закончила отмывать каменные ступени, Мухиддин принес из своей комнаты потрепанный набор для каллиграфии, который сам использовал, когда пытался выяснить разницу между курсивным начертанием шрифтов Насх и Тулут[4]. Затем дал Аяане книги и несколько больших листов писчей бумаги. Она тут же их схватила, прижала к себе и воскликнула:

– Это все мне?

– Теперь ты можешь потешить душу написанием любимых слов, сделать их красивыми, – ответил Мухиддин на островном диалекте и нахмурился.

– Kujiingiza – «потешить» – таким было первое записанное слово.

Так, неохотно и почти по недоразумению, Мухиддин и начал учить Аяану, заполняя ее бездонную пропасть вопросов, состоящую из «как?», «когда?» и «кто?». А выяснять «почему?» он отправлял девочку с помощью книг, доставая то одну, то другую из беспорядочного нагромождения. И читал много отрывков из стихов Хафиза.

– Что это значит? – уточняла Аяана. – На трех языках?

Мухиддин велел ей искать ответы своими словами, что было лучше, чем говорить на трех языках.

– Книги – это проводники знаний из других миров.

– Atoka wapi?

– Когда пересечешь эту грань, – произнес наставник, постепенно начиная получать удовольствие от новой роли.

– Грань, – повторила Аяана на английском слово, стараясь его запомнить. Это означало kizingiti. И спросила: – Но почему?

– Правила обучения, – вздохнул Мухиддин, а когда девочка кивнула, продолжил: – В мире лучше всего слышат английский язык.

– Но я слышу всё, – недоуменно нахмурилась Аяана.

Затем Мухиддин поведал ей, что в его магазине собраны книги со всего света и эта коллекция претендует на мировую мудрость, на понимание смысла жизни. Авторы ищут самое главное слово на планете.

– И оно сущет? Его нашли? – безоговорочно поверив наставнику, спросила девочка.

– Существует, – поправил ее Мухиддин.

– Правда?

– Нет, я имел в виду: скажи правильно – существует.

– Существует, – послушно повторила ученица и направилась к помещению, заставленному книжными стеллажами.

Мухиддин склонил голову набок, прислушиваясь, потом вздохнул.

– Lini? – «Когда?» – прошептала Аяана.

Но наставник велел найти ответы на все вопросы в тишине.

Ученица вернулась и на следующий день, и на следующий. Спустя два месяца она уже торопилась в дом Мухиддина с утра, чтобы поделиться впечатлениями о прочитанной накануне истории, персонажей которой воспринимала как друзей и хвасталась ими, как живыми.

Аяана жадно проглатывала любую предложенную книгу.

– Где мы находимся? – однажды спросил Мухиддин девочку, показывая на потрепанную карту.

– Не знаю.

Он ткнул пальцем в их местоположение, и Аяана завороженно уставилась на изображение, где остров со всеми людьми – целый мир для нее – мог уменьшиться до размеров одной точки.

– Пате, а на нем расположены поселения: Пате, Фаза, Сию, Кизингитини и Шанга, – отчетливо произнес Мухиддин.

Жажда знаний ученицы подстегивала и его самого, заставляла заранее готовиться к урокам и открывать многие вещи заново: основы классической математики, географии, истории, литературы, астрономии, а также вспоминать языки и наречия: суахили, английский, разговорный португальский, усвоенный на одном корабле, арабский, староперсидский и гуджарати. Аяана без конца выспрашивала о море, желая знать всё, в особенности как читать настроение океана. Однажды в пятницу она взяла атлас, чтобы вновь отыскать свое место в мире, но не обнаружила на карте точки с названием «Пате». Даже коричневый или зеленый оттенок не намекали на то, что среди синих вод существует суша. Девочка тут же заинтересовалась, каким образом что-то может стать невидимым.

Мухиддин рассказал, что крупнейшие горы на планете прячутся под океанской толщей, незаметные глазу. Аяана удивленно расширила глаза и ненадолго задумалась, после чего спросила:

– А где была я до того, как родиться? Тоже на дне моря?

– Где-то, – ответил Мухиддин, стараясь не рассмеяться.

– А где это «где-то»? – уточнила она, а когда наставник приложил палец к губам, прошептала: – В тишине?

Мужчина едва не расхохотался, но она настаивала:

– Так где же?

– Тсс, – призвал он к молчанию.

И только позднее рассказал, что «где» – очень странная вещь. Ее лучше познавать на собственном опыте. И никогда, ни за что нельзя объяснить словами.

Музыка подчеркивала, усиливала то, что нельзя было найти в книгах. Мухиддин устраивал уроки по экуменическим[5] мотивам. Он ставил алжирское раи, бангла, кора, симфонии Голам-Реза Минбашиана и Мехди Хоссейни, а также доступные записи кенийских мелодий таараб. Никаких современных взрывов нот и неблагозвучных завываний, которые, как сообщил наставник ученице, являются эхом иблисских[6] воплей. Так они и плыли по волнам музыки. Иногда, услышав очередную песню, Аяана прижимала к груди стиснутые в кулаки руки, стараясь унять вызванную мелодией тоску, и просила объяснить, о чем там говорится.

В один из вторников Мухиддин прочитал девочке отрывок из Хафиза сначала на ломаном фарси, а затем перевел на суахили:

– О сердце, если б ты хоть раз изведало свет чистоты, подобный огоньку свечи, то навсегда отринуло бы жизнь, что в голове лишь длится…

– О чем это стихотворение? – спросила ученица.

– Однажды сама поймешь, пока же просто слушай.

Аяана часто беседовала с книгами, которые читала. Некоторые из них жили под подушкой у девочки.

– Прячьтесь, мама идет! И никуда не исчезайте.

В большинство ночей она пряталась под покрывалом и при свете фонарика проглатывала одну историю за другой еще долго после того, как Мунира укладывала дочь в постель.

Проводя почти все дни в доме Мухиддина, который также служил магазином, Аяана наблюдала, как наставник продавал под прилавком снадобья для тайных желаний. Их нашептывали за закрытыми окнами, умоляя уважаемого мудреца о помощи в самых разных делах: в привлечении удачи и богатства, в разжигании надежды и любви, в обретении покоя и здоровья, в усилении плодородия.

Аяана попросила:

– Научи меня.

– Нет.

– Да. Да. Да.

– Ну тогда наблюдай за мной.

И Аяана следила, как Мухиддин добывает жизненные соки из семян, фруктов, кореньев, коры, ягод, листьев и лепестков, которые он толок и измельчал. Следила, как он смешивал анис, базилик, ромашку, а также местные растения: кисибити, калпаси, курунду, пилипи манга, пилипи хохо, тангавази, кафарани, нанаа, иланг-иланг, лавани, килува, карафуу.

Позднее Аяана сообщила наставнику, что ее мать работает с цветами, благовониями и маслами и что у них на крыше растет жасмин, с которого они собирают лепестки – непременно ночью – и замачивают их в дистиллированной воде, чтобы цветки лучше отдавали собранный за день аромат. А еще девочка как-то спросила, пробовал ли Мухиддин розы, а получив отрицательный ответ, принесла и положила мужчине в рот несколько лепестков. Он же рассказал, что это растение считается пророком в мире цветов. Рассказал, что когда Бог их создал, то поручил именно розе склонить человеческое сердце к нему. Затем наставник показал ученице, как восполнить силы увядшего растения с помощью капли розового масла.

Мухиддин решил на скорую руку починить полуразобранный старый телевизор, который едва позволял различить цвета, а также подсоединить древний кассетный проигрыватель, чтобы подготовиться к очередному уроку с Аяаной, а потом перерыл целую груду книг, на которых скопилось столько пыли, что можно было бы разбить собственный сад для выращивания трав, но обнаружил записи с любимыми фильмами. Во время этих новых уроков ученица, как сам Мухиддин двадцать три года назад, открыла для себя мир Болливуда.

«Слоны – мои друзья».

Она посмотрела фильм дважды. Затем еще три раза. Мухиддин устал перематывать кассету. Они с Аяаной подпевали Кишору Кумару и каждый день выкрикивали: «Чал-чал-чал!» Детский голосок звенел колокольчиком, а мужской гудел как расстроенная труба, но это их не останавливало. Они танцевали и пели: «Хаи-хаи, охо-хо!»

Несколько недель спустя измотанный неисчерпаемой жаждой знаний ученицы Мухиддин согласился рассказать ей немного о том, как читать знаки моря. На рассвете они отправлялись испытать на собственном опыте, каким образом можно ощутить всеми чувствами настроение этой жидкой бесконечности, этого волнующегося безвременья, каким образом предсказать некоторые из его намерений, каким образом смотреть на него внутренним взглядом. В этом водном мире Аяана беседовала с течениями, пробовала соль на вкус, трогала волны, познавая законы приливов и отливов и начиная понимать скрытые маршруты океана. Пыталась вообразить конечный пункт назначения, где окажутся птицы, исходя из направления их полета. Ощущала на коже капризные ветра, слушала повторяющееся эхо их голосов, чтобы осознать нечто, что использовал Алмаси Мехди, призывая их своим свистом.

Однажды утром Мухиддин пропел морю:

– Если я сам океан, то не могу утонуть.

Аяана подпевала. А следующим вечером ощутила на коже лунные лучи, почувствовала притяжение ночного светила и тут же побежала поведать об этом наставнику.

Тот сидел на ступенях крыльца и смотрел на звездное небо. Выслушав рассказ девочки, Мухиддин объяснил:

– В твоей крови растворено железо, а луна иногда действует как огромный магнит.

Отлив – это исчезновение, воссоединение с морем. Прилив – это возвращение к земле, перекат по песку. Аяана видела, что небо отражается в воде, знала, что есть места, которых можно достичь, правильно читая звезды, где было написано предсказание наступающего дня. Kilimia kikizama kwa jua huzuka kwa mvua, kikizama kwa mvua huzuka kwa jua – «Когда Плеяды становятся заметны днем, грядет сезон дождей, когда Плеяды становятся заметны в сезон дождей – грядет солнечная погода».

Наблюдая, как корабли направляются в различные порты, Мухиддин сказал Аяане:

– Морские суда – это связующие мир мосты.

Она долго размышляла над этим несколько дней.

Но как бы ученица ни настаивала, Мухиддин отказался брать ее на охоту за глубоководными рыбами с помощью фонарей.

– Если твоя мать об этом узнает…

– Не узнает.

– И все равно тебе еще слишком рано участвовать в этом опасном деле, Абира.

Она надулась.

Он пожал плечами.

– Тогда я попрошу Фунди Мехди взять меня, – пригрозила Аяана.

– Он тоже откажет, – возразил Мухиддин.

– Ты умеешь делать лодки? – зная, что он прав, сменила тему девочка.

– Нет.

– А Фунди Мехди умеет.

– Ну и ступай к нему, проси учить вместо меня.

– Нет! – заскулила она.

Однако позднее они вдвоем отправились в ту часть острова, где до сих пор оставались напоминания о кораблестроительных верфях. Котенок бежал следом. Среди ветхости и запустения, причинами которых стали время и судьба, скрывалась пещера Фунди Алмаси Мехди. В воздухе стоял запах дерева, исходивший от лодок построенных и лодок, которые только предстояло построить, опираясь на рассказы стариков. Доносился стук молотка. Мангровые доски валялись на земле в ожидании своего часа. Диктор на радио сообщал информацию о приливах и отливах. Вскоре Аяана заметила одинокую фигуру корабела и побежала к Фунди Мехди, который трудился над выдолбленным носом судна мтунгви, по очереди то поливая его кокосовым маслом, то обжигая.

Мухиддин догнал подопечную, но, до того как успел поприветствовать мастера, она объявила:

– Морские суда – это связующие мир мосты. – Затем увидела, как огонь лижет промасленный нос судна, с интересом наклонилась ближе и спросила: – А зачем жечь?

Мехди попытался отмахнуться от девочки.

Мухиддин поднял ее и опустил на обломки стоявшего рядом на песке, покрытого ракушками каркаса когда-то давно выходившей в море лодки. Котенок взобрался следом за хозяйкой. Но и с нового места Аяана попыталась докричаться до Мехди:

– Зачем жечь? Зачем поливать маслом?

Корабел лишь вздохнул.

– Зачем жечь? Зачем поливать маслом? – нараспев произнесла малышка.

– Приветствую, брат, – вмешался Мухиддин, усаживаясь на чурбак возле Мехди. – Прости нас за вторжение. Теперь тебе придется на своей шкуре испытать выпавшие на мою долю пытки. Эта девочка будет тебя преследовать, допрашивать. А если ты располагаешь ответами, предоставь их ей, иначе в конце концов капитулируешь и выболтаешь и самые страшные тайны ремесла.

Мехди недовольно уставился на собеседника, но тот только пожал плечами. Тогда корабел повернулся, чтобы взглянуть на Аяану, которая распласталась на животе и свешивалась за край заброшенного судна. Заметив, что на нее смотрят, она замахала руками, будто собиралась взлететь, и внятно повторила:

– Зачем жечь? Зачем поливать маслом?

Алмаси Мехди вернулся к своему занятию с легкой улыбкой на лице и уступил:

– Тогда слушай. Когда… эта лодка закалена огнем… на воде… однажды… она будет знать… что делать.

Безмолвие.

Затем голос Аяаны, звонкий от удивления и восторга:

– Я видела, как ты топил лодки. Много, много, много раз. – Она подглядывала за Мехди, когда он выдерживал лодки в соленой воде, оставляя их там на несколько недель. – Значит… – продолжила девочка, от волнения проглатывая и коверкая слова, – значит, потом, когда океан плеск – и попадает внутрь, – они, эти лодки, не тонут, так?

Мехди раздраженно выдохнул через волосатые ноздри, громко фыркнув, и взбешенно уставился на Мухиддина. Тот отвернулся к морю, закрыл глаза и поджал губы, чтобы не рассмеяться.

– Ты строил яхази? – спросила Аяана, раскачиваясь всем телом на своей заброшенной лодке.

– Нет, – спустя минуту прорычал Мехди.

Карканье ворон. Запах пропитанного маслом дерева. Стружки на песке.

Девочка протянула руку и схватила прутик, которым стала тыкать в землю, преграждая путь веренице муравьев. И после паузы задала еще один вопрос:

– А мтунгви ты строил?

– Вот она, – пробормотал Мехди и положил морщинистую руку на судно, которое ремонтировал с помощью огня.

Котенок вспрыгнул на голову маленькой хозяйке. Та погладила любимца, придерживая его, встала и неуклюже выбралась из остова брошенной лодки. Мухиддин по-прежнему сидел, глядя на море.

– А машуа ты строил?

– Хм, – последовал ответ.

– А нгарава слишком маленькая, чтобы ее строить?

– Хм.

– А сколько утумби ты сделал?

– Три, – выждав полминуты, все же отозвался Мехди.

– А дау?

– Много, – проворчал корабел, скрипнув зубами, а затем отошел и схватил коричнево-белый парус, чтобы заштопать его.

– А мтепе?

Пауза. Мехди почувствовал ностальгию. Мтепе служили эмблемой народа баджуни. Предки семьи Фунди сколотили целое состояние на постройке этих вертких суденышек.

– Kila chombo kwa wimblile – «Каждая лодка создает волны по-своему». Очень много. Ведь мтепе – в нашей крови, – ремесленник постучал себя по голове.

– Даже в моей? – удивилась Аяана, потыкала пальцем кожу, а потом повторила жест собеседника, похлопав себя по макушке.

– Абира, хватит топить Фунди Мехди в потоке вопросов, – вмешался Мухиддин. – Чтобы родиться, лодкам нужна тишина. Достаточно, дитя!

Котенок мурлыкнул и мяукнул, а когда Аяана поставила его на землю, подошел к корабелу и сел рядом, обернув хвостом лапки. Мехди прекратил работу и наклонился, чтобы погладить маленького гостя, после чего тихо спросил:

– Как его зовут?

– Яакути, – прошептала девочка.

– Хорошее имя, – кивнул Мехди и отрывисто пообещал: – Когда-нибудь я построю машуа и для тебя.

– Для меня? – Аяана повернулась к ремесленнику с горящими, словно две луны, глазами, но попыталась не нарушить тишину, прошептав: – Я и ты? Мы вместе сделаем лодку?

– Да, – кивнул Мехди, сведя брови к переносице и почесав подбородок.

– А потом мы поплывем далеко-далеко. Я, ты, бабу и Яакути и… и я. Я буду управлять. Бабу, ты слышал, что сказал Мехди? Мы вместе сделаем лодку. И поплывем на ней, а я буду управлять. И ты можешь поехать с нами… и Яакути тоже.

Корабел снова улыбнулся.

Когда Аяана с Мухиддином собрались уходить, дав возможность Фунди Мехди вернуться к своему уединению, он нырнул в рабочий сарай, вынес оттуда какой-то предмет, после чего направился к девочке, бормоча что-то себе под нос, и положил в ее подставленные ладони медный компас, покрытый зеленоватой патиной и явно сменивший не один корабль.

– Dira! – воскликнула Аяана.

– Верно, – согласился Мехди. – Когда будешь искать путь, посмотри сюда, – он ткнул пальцем в стекло, – потом туда, – обвел рукой окружавший их пейзаж. – Эта линия – север, – мужчина заставил девочку выпрямить ладонь, чтобы компас лежал на плоской поверхности. – Спроси себя, куда ты хочешь попасть. И когда поймешь, иди.

Аяана не сводила восторженного взгляда с подарка. Выражение на ее личике заставило Мухиддина рассмеяться.

По пути обратно девочка нарезала круги, металась то влево, то вправо, стараясь идти туда, куда указывала стрелка. Затем остановилась и спросила спутника:

– А лодки, на которых ты работал, никогда не тонули?

– Лодки, на которых я работал, не опрокидывались, – фыркнул Мухиддин, погладив котенка, ехавшего у него на плече.

– А что значит «опрокидывались»?

– Переворачивались, тонули.

Слово пополнило копилку Аяаны.

Они медленно шли в сторону дома. Оранжевый вечер бросал тени и свет на их лица, на воду.

– Это Мехди построил твою лодку? – поинтересовалась неугомонная девочка.

– Нет.

– Кто-то другой построил твою лодку?

– Да.

– Даже я могу построить лодку?

– Если захочешь.

Откуда-то издалека донесся женский голос, пролетев на вечернем ветру над волнами:

– Аяа-а-а-ана!

До того как Мухиддин успел хоть что-то сказать, его маленькая спутница унеслась, подобно зебре, на которую охотился лев, в направлении, откуда раздавался материнский зов.

Обеспокоенная мать заговорила сразу, как заслышала торопливые шаги:

– Ты опоздала. И в каком ты виде? Что случилось с твоей школьной формой? Кто будет ее стирать? Как будто деньги для покупки мыла растут на деревьях. Сейчас же отправляйся умываться! – Мунира вздохнула. – У меня тоже сегодня выдался нелегкий день. Одна клиентка – ну что за капризная особа. Подавай ей, видите ли, синго, словно она вечная невеста, представляешь? Аяана, ты меня слышала? Бегом переодеваться! Рыба уже на огне. И смешай мне хну. Да поменьше лайма в этот раз! Сколько еще можно повторять? Жасминовая вода оказалась замутненной, коричневой. Наверняка та женщина добавила туда что-то, когда я вышла. – Она снова вздохнула. – Быстрее, лулу, приводи себя в порядок, нам нужно еще успеть собрать иланг-иланг до захода солнца. Аяана, ты меня слушаешь или я к стене обращаюсь?

11

Абира. Поток негаданного озарения, пролившийся в беспросветное существование. Сам о том не подозревая, Мухиддин стал ожидать ежеутреннего появления на пороге девочки. Иногда ее опережал почти белый котенок, который непрерывно мурлыкал. Он уже знал: если поскрестись в дверь, то его впустят. Однажды ночью хозяина дома одолел приступ смеха, похожий на грохот старого грузовика. Голос набирал силу от собственного звучания. Мухиддин хохотал так, как никогда в жизни, запрокинув голову назад и положив руку на занывшую диафрагму. Причиной же веселья послужили слова ученицы, причем он даже не мог вспомнить, что именно она сказала, осталось лишь ощущение. Он смеялся до тех пор, пока по щекам не потекли слезы, намочив подушку. И в ту бессонную, радостную ночь Мухиддин осознал, насколько недооценивал силу любви, ее неминуемость и настойчивость, так напоминавшие другую эмоцию – страх.

12

За многие годы Мунира до совершенства отточила мастерство, с каким игнорировала перешептывания и оскорбления, а потому не обращала внимания на обсуждения природы отношений между Аяаной и Мухиддином больше трех месяцев, пока в одну пятницу после вознесения молитвы и утомительной перепалки с двумя неблагодарными клиентами, которые торговались до хрипоты, не наткнулась на учителя дочери, Мвалиму Джума Хамида. Приближался конец семестра, поэтому Мунира решила спросить, не готов ли уже табель с отметками Аяаны, но когда приблизилась к представителю школы, тот как раз интересовался у торговца тканями и увлеченного читателя Худхаифа Ширази, не знает ли тот, куда перевели невоспитанную девчонку, дочь кидонды.

Мунира застыла как вкопанная, почувствовав, как от страха сжалось сердце.

Она переводила взгляд с одного мужчины на другого, прислушиваясь к их разговору.

– Одна! – продолжил Мвалиму. – На прошлой неделе это никчемное создание слонялось без дела по судостроительной верфи. Одна, повторюсь. Вопиющее безобразие! А этим утром я видел, как девчонка ползала по пляжу, подобно слизняку, пока этот еретик Млинготи, как обычно небритый и полуодетый, нависал над ней. Как по мне, сцена выглядела вульгарно. Непристойно. Вот мое мнение.

Худхаифа покачал головой, отчего солнце отразилось от его идеально черной кожи, и неодобрительно фыркнул. Мвалиму Джума пригладил седеющие волосы и продолжил:

– Деньги ведут к страданиям, так я всегда говорил. Быть бедной – не грех, но торговать собственным ребенком… – Он выразительно приподнял брови и закатил глаза, изображая печаль.

Худхаифа обожал пикантные истории вне зависимости от того, были они правдивы или нет. Он заметил Муниру и помахал ей.

– А вот и мама Аяаны. Мвалиму как раз спрашивал, с какой целью ты забрала дочь из школы… – Торговец замолчал, потому что собеседницы уже и след простыл, затем смерил взглядом свои слегка смоченные в хне края ногтей на толстых пальцах, сжимавших перевод «Венецианского купца», который читал, и сказал: – Кого-то ждут большие проблемы.

Они переглянулись с Мвалиму Джума и злорадно усмехнулись.

Представьте огненный шквал. Представьте песчаную бурю. Представьте надвигающийся шторм и его грозные раскаты. Но первым донесся разъяренный крик матери:

– Аяа-а-а-ана!

В магазине Мухиддина воцарилась тишина на том месте, где ученица прилежно старалась скопировать каллиграфический знак, пока наставник изучал карту древних океанов, обернув вокруг талии выцветший розовый отрез ткани в попытке воплотить Хусейна Фахми из египетского фильма «Берегись Зузу», который они с Аяаной смотрели накануне. Ей требовался партнер для исполнения танца живота, подражая Суад Хосни.

Когда окрик повторился уже ближе, девочка спрыгнула со стула, проскользнула мимо Мухиддина, открыла створку бомбейского шкафа, исчезла внутри и уже оттуда предупредила наставника:

– Она выбьет любую дверь, так что лучше не запираться. – И после краткого колебания добавила: – А еще, наверное, будет таскать тебя за уши, но если потом потереть их, то боль сразу пройдет.

Мухиддин, еще не пришедший в себя от молниеносной реакции Аяаны, лишь спросил:

– Кто?

– Mamangu – «мать», – последовал ответ. – А тебе нужно звать ее Би Мунира.

– Так и поступлю, – согласился Мухиддин, а спустя секунду нерешительно добавил: – Абира?

– Что? – откликнулась девочка из шкафа.

– Почему Би Мунира будет таскать меня за уши?

– Э-э… Наверное, потому, что она не знает, что ты мой отец. Э-э… Или потому, что я бросила школу: там меня не любили, а я не любила их. Или потому, что я не рассказала, что живу здесь. Но это только днем, поэтому не считается. Наверное.

– Или из-за чего-то еще, – вздохнул Мухиддин.

В ответ дверца шкафа захлопнулась.

Хозяин дома сел и принялся обреченно ждать нового нашествия.

Представьте вспышку молнии. Вот так же внезапно Мунира материализовалась на крыльце и вошла в вестибюль, который также служил магазином. Она убрала с лица никаб[7] и осмотрела помещение, пылая первобытным гневом, как силы природы. Мухиддин попытался нанести превентивный удар:

– Hujavuka mto, simtukane mamba – «пересекая реку, опасайся встречи с крокодилом».

На лице Муниры тревога тут же сменилась неприкрытой ненавистью. В глазах блестел холод, голос источал мороз.

– Ты? – Женщина приблизилась. – Сравниваешь себя с крокодилом?

Снаружи доносилось эхо волн. Внутри же Мухиддин испытал на собственной шкуре все заклинания и оскорбления, что знала гостья. Он склонил голову и представил себя скалой в бушующем море. Спустя десять минут поношения закончились, и Мунира прорычала:

– Где моя дочь, шелудивый пес?

Ссоры и споры. Мухиддин вздохнул. Он жаждал покоя и заслуживал его в связи с преклонным возрастом, а потому подошел к шкафу, отворил дверцы и сурово приказал Аяане вылезать. Та забилась в угол и закрыла лицо руками, но мужчина был непреклонен:

– Вылезай и встречай своего сквернословящего противника, – проревел он.

Девочка выбралась из шкафа, дрожа всем телом. Наставник никогда раньше не повышал на нее голос.

– Моя малышка! – воскликнула Мунира.

– Не-е-ет! – завопила Аяана.

– Дочка! – уже тише воззвала мать.

Однако девочка не обратила на нее внимания, а бросилась к Мухиддину и схватила его за руку. Он высвободился и отошел. Тогда Аяана вцепилась в его конечность изо всех сил, повисла на ней и крикнула Мунире:

– Он мой отец. Мой. Отец.

Мухиддин по одному отцепил пальцы девочки и подтолкнул ее в сторону двери:

– Уходи!

Когда малышка застыла, ошеломленно глядя на него, он поднял руку.

– Не смей даже думать… – Мунира поспешила защитить дочь.

– Убирайся прочь, ведьма! – велел Мухиддин, поворачиваясь к возмутительнице спокойствия. – Обе ступайте вон. Исчезните из моей жизни навеки!

Мунира схватила Аяану и потащила ее к выходу. Дочь не сопротивлялась, ошеломленная и обмякшая, как птичка в пасти у кота, но, пересекая порог, она вцепилась в косяк, обернулась, посмотрела на Мухиддина расширенными от ужаса глазами и выпалила:

– Ты вышвырнул меня. Ты… меня вышвырнул.

Мухиддин слышал детский пронзительный голосок, читающий литанию после миновавшего шторма. Слышал озадаченные вопросы матери.

Мунира: «Почему?»

– Я. Никуда. Не. Пойду.

Мунира: «Кто?»

– Он мой отец.

Мунира: «Что?»

– Он меня учит.

Мунира: «Как?»

– Я его люблю.

Мунира: «Почему?»

– Я останусь с ним.

Мунира: «Что?»

– Уходи. Ты плохая. Плохая!

Мунира: «Почему?»

Детский плач.

Мунира: «Аяана, прекрати немедленно. Сейчас же»

– Не-е-е-ет!

Звук удара.

Мухиддин вздрогнул.

Еще один шлепок. И еще.

Он зажмурился.

Новый удар.

Вздрогнул.

Тишина.

Конец переполоха.

В доме царило безмолвие. Чтобы его отогнать, Мухиддин прошептал:

– Абира…

Но вокруг все равно было слишком тихо, слишком спокойно. При виде недописанного слова на странице сердце сжалось, а внутренности словно пронзило холодным лезвием. Неожиданный укол печали заставил Мухиддина схватиться за грудь и снова прошептать:

– Абира.

Три дня стояла непогода, а ужасный восточный ветер воевал с океаном, издавая угрожающие завывания. В конце концов водная стихия уступила под немигающим взглядом Мухиддина, который наблюдал с высокого балкона.

В самый глухой час ночи во входную дверь кто-то решительно постучал. Мухиддин, безуспешно пытавшийся заснуть, выбрался из постели, закутался в бледно-голубой платок кикои и спустился по лестнице. Пересек внутренний дворик, вошел в вестибюль и направился к двери, в которую уже не просто стучали, а колотили изо всех сил, после чего отодвинул засов, выглянул наружу и отворил деревянную створку.

От Муниры исходили волны усталости и страха. Опухшие глаза Аяаны впились в лицо Мухиддина, пытаясь что-то отыскать. Он вздрогнул от неприкрытого горя в этом открытом детском взгляде, в котором отражалась чистая душа, и понял его значение. Опустился на колени, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой, и тихо произнес:

– Нет, Абира. Никогда. – Губы Аяаны задрожали, по щеке поползла слеза. Тогда Мухиддин погладил по волосам малышку и добавил: – Чтобы отец вышвырнул дочь? Нет, никогда.

Слезы тут же прекратили течь. Девочка всхлипнула напоследок, наклонилась вперед, прикасаясь лбом ко лбу Мухиддина, и серьезно спросила:

– Никогда-никогда?

– Никогда.

– Точно?

– Точно.

– Обещаешь? – Аяана привстала на цыпочки, напоминая птичку, готовую сорваться в полет. Мухиддин несколько секунд колебался, но все же кивнул. Тогда малышка закусила губу, пристально посмотрела в глаза собеседника. – Ты теперь мой?

Он заморгал. К горлу подкатил ком, не позволяя вдохнуть, отчего закружилась голова. Взгляд Аяаны требовал ответа. Мухиддин ощутил панику, а затем искру восторга от понимания, что кто-то наконец видит тебя, по-настоящему видит. Решив сосредоточиться именно на этом мгновении, а не на возможных последствиях будущего, он молча кивнул, утратив дар речи. Девочка провела ладошкой по лицу мужчины, нахмуренная, глаза в глаза, и дотронулась пальцами до его горла, чтобы ощутить вибрации в словах в подтверждение их правдивости.

– Да, – сказал Мухиддин, подкрепив обещание еще одним кивком.

Аяана повторила жест, а потом скользнула за стол, чтобы завершить незаконченную каллиграфию.

Мунира переминалась с ноги на ногу, не зная, с чего начать. Она махнула в сторону дочери и пояснила:

– Она отказывалась есть. – Не получив ответа, женщина добавила с дрожью в голосе: – И скучала по тебе. – Мухиддин снова промолчал. Тогда собеседница склонила голову и тихо призналась: – И со мной не разговаривала. – После паузы Мунира спросила, подходя ближе: – Что теперь делать?

Он расслышал в хриплом голосе нерешительность. Увидел в прямом взгляде матери девочки мольбу. Почувствовал запах духов. Но, не доверяя этой новообретенной кротости, подозрительно сощурился.

– Прости меня. Я была неправа, – вздохнула Мунира. Мухиддин молча рассматривал ее. Тогда она спросила: – Как это произошло? – Он не ответил, не сводя с собеседницы взгляда. Она уточнила: – Ты… Она? – Тишина. И потом взмолилась: – Исправь это.

Мухиддин засмеялся.

Он смеялся над собой. Над Мунирой. Смеялся так, что слезы потекли из глаз.

Тогда взволнованная мать нерешительно поинтересовалась:

– Что будет делать дочка, когда ты ее покинешь? – Когда Мухиддин снова не ответил, лишь хмыкнул, она отвела взгляд и спросила: – Можно мне сесть?

И рухнула на стул, над которым нависала заставленная книгами полка. Мунира уставилась на готовые вот-вот свалиться тяжелые тома, на ее лице читались недоумение и усталость. Мухиддин сел напротив на старое кресло с торчавшей наружу обивкой и принялся наблюдать за гостьей, воплощавшей сокрушенную гордость – остатки привилегированной юности. Вид отчасти согрел душу бывшему рыбаку, когда-то презиравшему напыщенных богатеев. Тени, подчеркивавшие заостренные черты женщины, напоминали изрезанные пейзажи острова, а исходившее от нее чувство застарелого одиночества смешивалось с ароматом ночного жасмина. Мунира сидела, обхватив себя за плечи, в этой комнате, наполненной безделушками со всего мира, сваленным бессистемно, подобно ненужным воспоминаниям. Взгляд Мухиддина не пропускал ничего, отмечая и запечатлевая, как фотокамера, мельчайшие детали поведения гостьи. Вот он наклонился вперед, чтобы увидеть ее с другого ракурса, под другим углом. Стала заметна щель между передними зубами, и хозяина дома накрыло внезапной лавиной, будто обрушив на него обломки чужой жизни.

– Ты выбрал нас, – сказала Мунира, делая упор на слове «нас». – Выбрал нас и теперь можешь потерять свое честное имя и положение в обществе. – Она с сарказмом выделила «общество», а заметив, как скривились губы собеседника в попытке сдержать смех, вызывающе спросила: – Тебе на это наплевать?

Мухиддин наконец расплылся в улыбке. Раньше ему и в голову не приходило волноваться насчет мнения «общества».

– Ты считаешь нас с дочерью забавными? – ощетинилась Мунира, неверно истолковав веселье мужчины.

– Послушай, женщина, – наконец заговорил он, – поступай так, как считаешь правильным. А девочка, раз уж мы с ней выбрали друг друга, – он помедлил, изучая выражение лица матери Аяаны и внутренне получая удовольствие от ее недовольной гримасы, – раз уж мы выбрали друг друга и я никуда не денусь, будет присутствовать в моей жизни. Будем делить ее время между собой. Смирись с этим, как пришлось сделать мне.

Они оба обернулись на смех Аяаны. Она стояла на цыпочках и размахивала листком, на котором изобразила красным фломастером птицу.

Мухиддин в тот момент не обратил внимания, что Мунира ничего не ответила на предложение: ни отказом, ни согласием, а вместо этого спросила:

– Как вы познакомились с дочкой?

– С помощью моря, – с улыбкой отозвался Мухиддин, вспомнив первые впечатления от рассветных заплывов девочки-рыбы.

Мунира задумалась, не замечая того, что осталось невысказанным, и того, что Аяана прислушивалась к разговору за спиной матери. Из-за невеселых размышлений о тайной жизни дочери разболелось сердце, а из-за понимания, что незнакомец подсмотрел непредназначенное для его глаз зрелище, в глубине души разгорелась ярость. Но Мунира знала, что следует сохранять спокойствие и действовать осторожно. Аяана умудрилась проплакать семь часов кряду. Такого больше не должно повториться. Поэтому женщина сказала, не выдавая своих эмоций:

– Дочка при всех называет тебя своим отцом. Ты в курсе?

– Так и есть, – пожал плечами Мухиддин, отмечая, что Аяана застыла и обхватила себя руками.

– Ты не понимаешь, – нахмурилась Мунира.

– Так объясни.

– Люди на острове считают меня сладострастной колдуньей, которая готова завлечь в свои сети даже… – Она замялась, смерила взглядом собеседника с головы до ног и сморщила нос. – Даже таких стариков, как ты.

Мухиддин расхохотался. Аяана тоже радостно захихикала, не понимая, что ее мать испытывала ужас и отвращение от мысли о низкородном, морщинистом, неряшливом, немолодом мужчине, который посмел свысока взирать на Муниру. Та вытянула ноги, сев поудобнее, и дождалась, пока смех стихнет, после чего язвительно заявила:

– Я бы ни за что не вышла за тебя замуж. Даже ради дочери.

– А я бы и не попросил, – парировал Мухиддин.

– Так как тогда мне тебя называть? Бабу, уважаемый? – немедленно нанесла ответный удар Мунира. – Ты, конечно, стар, но годишься ли мне в деды, чтобы заслужить подобное обращение?

– Может, mpenzi? – лукаво предложил Мухиддин и многозначительно поиграл бровями в надежде вызвать возмущение собеседницы дерзостью: как же, называть его «любимым».

Однако Мунира сохранила ледяное спокойствие и высказала свой вариант:

– Зачем довольствоваться словом mpenzi, когда я могу обращаться к тебе nyumbu?

Мухиддин недовольно нахмурился, но и сам был вынужден согласиться, что козлиная бородка и крепкое узловатое тело действительно делали его похожим на антилопу гну. Такой удачный эпитет будет сложно превзойти. Что ж, настало время предложить перемирие.

– Еще идеи есть?

– Я подумаю, – с достоинством ответила Мунира и улыбнулась – впервые за все то время, что видел ее Мухиддин.

Это зрелище неожиданно заставило его сердце подпрыгнуть. Он тут же отвернулся и наткнулся на пристальный взгляд Аяаны. Та широко и беззубо ухмыльнулась. Мужчина показал ей язык, заставив рассмеяться. Затем девочка вернулась к разукрашиванию, выбрав зеленый фломастер для крыльев птицы.

– Чему ты ее учишь? – поинтересовалась Мунира.

– Жизни.

– И для этого забрал ее из школы?

– Она сама оттуда ушла.

Мунира кивнула. Объяснение звучало правдоподобно. Первоначальное желание дочери посещать медресе и заводить новых друзей очень быстро испарилось. Она часто возвращалась домой в слезах или расстроенная, не хотела разговаривать и замыкалась в себе. От нервного напряжения астма тоже обострилась, и Аяана постоянно заходилась в кашле. Мунира боялась расспрашивать, опасаясь услышать ответы, и знала, что все станет только хуже. Однако поблизости не было других школ, которые дочь могла бы посещать бесплатно. А на частные денег не водилось. Теперь же Мунира обвела взглядом заставленные книгами стеллажи в доме Мухиддина, задумчиво погрызла ноготь на пальце и спросила:

– Ты много знаешь?

– Достаточно, – пожал плечами собеседник.

– Правда?

– Угу.

– Конечно же, я заплачу за занятия, – сообщила Мунира.

– Ну хватит! – резко оборвал ее Мухиддин.

– Прошу, прояви ко мне терпение, – взмолилась мать Аяаны, прижав руки к груди. – На меня слишком многое свалилось, и я… я просто не знаю, что делать со всем этим.

– С этим – это с чем? – раздраженно уточнил Мухиддин.

– С этой ситуацией… с тобой, – пролепетала Мунира, а когда он промолчал, нерешительно спросила: – Ты молишься?

– Нет.

– Нет?

– Может, изредка и возношу благодарности Творцу штормов, – пожал плечами Мухиддин.

– Это Бог?

– Кто знает.

– А ты нет?

– А ты?

– Говорят, что ты еретик, – тихо произнесла Мунира, опуская рассеянный взгляд на свои разрисованные хной ноги.

– Верно, так и говорят.

– Моя дочь верит. – Мунира протянула руку и дотронулась до правого колена Мухиддина, подняла на него глаза, в которых стояли слезы. – Я не могу дать ей все, чего хотела бы, но могу предложить мечту о всемогущем всеблагом существе.

Между ним и гостьей повис запах жасмина. Мухиддин коротко кивнул.

– Спасибо, – выдохнула Мунира и снова устроилась на стуле.

Время шло. Аяана рисовала. Ее мать разглядывала полки с книгами. Хозяин дома наблюдал за женщиной. Наконец она нарушила молчание:

– Я слышала, что ты объехал весь мир.

– Не весь. Просто основную его часть.

– Когда я была маленькой, то тоже мечтала путешествовать. Хотела останавливаться по неделе в каждой стране. – Мунира покраснела и смущенно спросила, подаваясь вперед: – Каково это?

– Люди везде люди, – ответил Мухиддин, пораженный странностью этой ночи и жадным любопытством в глазах отверженной, проклятой всеми женщины.

– Уже поздно. – Она отвела взгляд и принялась поправлять головной убор. – Прости нас. Я просто не могла больше позволить дочери горевать. – Мухиддин подавил усмешку. Хорошо. Неуверенная улыбка смягчила черты Муниры. – Раз Аяана одержима желанием видеть в тебе святого, точно упрямый верблюд, а ты решил связать свою судьбу с нашей, – она вновь подчеркнула это слово и выгнула бровь, – то не следует ли отмыть эту пыльную холостяцкую берлогу?

Мухиддин осмотрелся по сторонам со взыгравшим чувством собственника. Это была его пыль! Затем кинул на Муниру ледяной взгляд, разом охладив ее рвение. Существовали границы, которые не стоило переходить. Астме Аяаны придется потерпеть. Что ж, пусть с этим разбирается хозяин дома.

13

Однако через двенадцать дней все мыслимые границы были нарушены. На рассвете раздался душераздирающий рев, какой испокон веков издавали несчастные существа. Двери по всему острову захлопали, открываясь настежь, а обитатели домов выскакивали наружу и спешили в сторону источника шума, где и застывали без движения. Мать в развевающемся кремовом халате, с растрепанными волосами и босыми ногами, прилетела к месту преступления и склонилась над хрупкой фигуркой дочери, которая прижимала к себе маленький трупик с разбитым черепом и обвисшим хвостом – грязно-белого котенка. Девочка безутешно рыдала, размазывая по щекам грязь и кровь. На глаза Муниры тоже навернулись слезы. Она прижала руку к лицу, шепча:

– Кто мог обидеть этого малыша? Кому он мог навредить?

Толпившиеся рядом мужчины и женщины молча смотрели или отворачивались. Некоторые усмехались. Другие, которые знали, что их дети замешаны в происшествии, пытались незаметно уйти. Хотя они, может, и планировали надрать уши сорванцам, но в остальном ничего предпринимать не собирались.

Появился Мухиддин. Он внимательно обозрел сцену и увидел в глазах Аяаны горе слишком древнее и слишком «взрослое» для ребенка, поэтому обнял ее вместе с мертвым тельцем котенка, стараясь забрать себе часть страданий. Оба существа казались под его прикосновениями неподвижными, холодными.

– Почему? – всхлипнула девочка, ожидая, что наставник знает все в мире ответы. – Яакути никому не сделал ничего плохого. Так почему? – Мухиддин ничего не сказал, бросив взгляд на заплаканное лицо Муниры. Аяана же продолжила, уверенная во власти мужчины над жизнью и смертью: – Излечи его.

– Кто-нибудь что-нибудь видел? – вместо этого мужчина обратился к зевакам, которые уже начали расходиться по домам. Никто не ответил. Тогда он сжал кулаки и проревел во весь голос: – Кто несет ответственность за это? Говорите!

Но никто не смотрел на разъяренного Мухиддина. В течение минуты толпа исчезла. Остались только трио горюющих и крошечный трупик.

Тем вечером Мунира обмыла котенка, завернула его в полоски розового шелка и положила в большую коробку из-под благовоний. Втроем они отнесли импровизированный гробик к садику возле гробниц, где мать девочки выращивала травы и цветы. Мухиддин выкопал могилу рядом с кустом белых роз, после чего достал книгу стихов Хафиза, принесенную с собой, и принялся листать страницы, чтобы спрятать собственную беспомощность за чужими словами. Затем нашел подходящее случаю произведение и протянул следившей за наставником Аяане.

– Прочитай это. – Но она лишь закрыла глаза. Тогда Мухиддин добавил: – Котенок должен слышать твой голос, когда отправится в путешествие к звездам.

– Нет! – выкрикнула малышка.

– Почему нет? – мягко спросил мужчина, наклоняясь к ней.

– Он не шевелится, – девочка указала на маленький трупик. – Видишь?

Мухиддин посмотрел на яму в земле. И солгал. Сказал, что котенок уже превратился в волну, которая устремилась к звездам, в биение сердца, но для этого пришлось оставить смертное тело. А еще добавил, что бывший питомец отдал душу дереву, которое вырастет высоким-превысоким. Решают же, кто войдет в дерево, приливы и ветра.

– Даже я могу им стать? – прошептала Аяана на ухо наставнику.

– Не сейчас, Абира, – едва не плача, отозвался тот, обнимая девочку.

– Это и значит быть мертвым? – наконец уточнила она, выбрав один из вопросов, на которые не существовало ответов.

Мухиддин уставился на гробницы, но вынужденно сказал «да». Его лицо исказила гримаса боли. За многие годы он никогда не был так близок к тому, чтобы завыть от горя и бессилия.

– Быть мертвым – значит не шевелиться? – продолжала допытываться Аяана.

– Да, – выдавил Мухиддин после того, как откашлялся, проглатывая ком в горле.

Призрак древней человеческой тоски, объединенный с совсем недавним чувством одиночества, вполз в душу девочки и взирал теперь на окружающих ее глазами. Этот взгляд теперь навсегда останется таким. Она опустила голову и прошептала:

– Лучше ты прочитай.

Мухиддин продекламировал отрывок стиха Хафиза над небольшой ямой, которая позднее станет могилой, искренне скорбя по котенку, хотя не думал, что способен на это.

Поприветствуй себя

В одной из тысяч новых форм,

На гребень волны взбираясь,

Дабы вернуться домой…

Мухиддин осекся, не в состоянии продолжать, и ощутил прикосновение к руке маленьких пальчиков Аяаны. Они стояли молча, ожидая неизвестно чего. Мунира наблюдала со стороны и боролась со странным чувством оттого, что поняла: в этой войне ей не придется сражаться одной. Зрелище, как страхи дочери успокаиваются, как малышка обретает покой, несло ранее не изведанные эмоции. Мунира склонила голову, по-прежнему подспудно опасаясь получить неизбежный удар. Занятые похоронами и размышлениями, никто из трио скорбящих не заметил постороннего наблюдателя, который по вечерам часто навещал древние гробницы, чтобы побеседовать с их обитателями. Теперь же он с удивлением увидел девочку, чьи глаза имели ту же самую форму, что и его собственные.

Позднее Мухиддин вернулся, чтобы засыпать землей могилу и посадить сеянец папайи. Аяана же, поутру навестив похороненного котенка, с изумлением уставилась на небольшой зеленый побег, которым стал ее питомец. Это открытие согрело ей душу, отогнав страшное существо, поселившееся там прошлой ночью.

Снятая напрокат лодка. Мужчина и ребенок. Мухиддин обратился за помощью к морю. Теперь, с воды, остров превратился в неразличимые формы и образы, которым Аяана могла дать новые имена и навеки выжечь их в памяти: мангровые заросли, голова наставника, танцующая птица, ступня Муниры. Последние наблюдения девочки за поведением ветров и волн по мере приближения к острову: жадные прыжки с поворотом вправо, скрытное приближение, неожиданный наскок, падение. Она впитывала всё, наблюдала за движением жизни. Ученица и наставник вернулись с вечерним приливом. Пока мужчина греб, Аяана дремала, и слезы, омывающие ее душу, высохли.

Несколько недель спустя Мухиддин отправился на Ламу, чтобы забрать посылку, и оставил девочку дома, отдав ключи Мунире, а когда вернулся на следующий день с коробкой разнообразных покупок и новыми учебниками, то обнаружил, что его обитель теперь сверкает яркими красками: розовой, оранжевой, фиолетовой, красной, желтой и зеленой. В воздухе носились запахи недавно приобретенных тканей: льна, шелка, сатина, кружева. В дверном проеме теперь висели нанизанные на золотистые нити бусины. Стулья оказались почищенными и отремонтированными. Одежды сияли свежестью и испускали аромат благовоний. Мунира навела порядок там, где раньше был хаос.

Мухиддин наткнулся на нее, открыв дверь. Мать Аяаны отвела взгляд и попыталась проскользнуть мимо хозяина дома, но он остановил ее, придержав за руку, и сказал:

– Спасибо.

– Это тебе спасибо, – покачала Мунира головой со слезами на глазах.

Мухиддин убрал руку.

Женщина зашагала прочь.

После этого мужчина завел новую традицию поддерживать в доме порядок и даже расставил книги по алфавиту, как всегда планировал сделать. Когда через два дня Мунира вернулась и принялась помогать прибираться, Мухиддин напрягся. Она тут же поняла почему, смахнув с полки несколько томиков в бумажных переплетах и обнаружив за ними примерно три десятка пустых и полных бутылок разного размера с прозрачным, светло-зеленым, бесцветным и янтарным содержимым. Алкоголь хранился среди завалов документов и карт. Мунира ничего не стала спрашивать. Мухиддин ничего не стал объяснять.

Остров Пате, тихое и сонное место, вскоре устал обсуждать сплетни, будто шлюха Мунира окрутила еретика Мухиддина, и принял текущее положение вещей. Однако несколько дней спустя анонимный посланник оставил под дверью женщины пурпурный лесо с белой окантовкой. Она обнаружила платок на пороге во вторник утром. Узор на ткани говорил сам за себя: вышитый афоризм, сообщение для кидонды. Huyo kibuzi mwarika mtizame anavyojitingisha – «Глупая коза, только посмотрите, как она скачет».

Мунира показала платок с посланием Мухиддину и спросила:

– Не жалеешь, что с нами связался?

– Если бы я был женщиной, то демонстративно прошелся бы в лесо со своим ответом, – прочитав вышитую надпись, он выразительно покачал бедрами.

Мунира еще сильнее сощурила и без того подозрительные глаза, но потом кивнула и поспешила к двери и направилась прямиком к торговцу тканями Худхаифе Ширази, где принялась перерывать полки в поисках конкретных лесо, а когда обнаружила их, то взяла сразу два комплекта. Продавец, заворачивая экстравагантное приобретение, понял, что стал частью необычной истории, а потому сделал покупательнице пятидесятипроцентную скидку и стал с любопытством ждать развития событий.

Три дня Мунира кроила и шила. На четвертый день весь остров наблюдал, как она дефилировала в сторону поселка Сию, облаченная в развевавшийся синий с белым наряд, который демонстрировал послание, подчеркнутое покачиванием бедер: Fitina yako faida yangu – «Вашу злобу оберну в свою пользу». На следующий день она медленно прогуливалась вдоль торговых рядов с овощами, откуда расползались все сплетни, в коричнево-белом одеянии. Среди кремовых узоров вилась надпись: Mie langu jicho – «Не суйте нос в чужие дела». Любимая фраза Муниры.

Мухиддин тоже добавил к своим вечерним прогулкам аксессуар – блестящую трость бакора из эбенового дерева с начищенной рукояткой, при повороте которой на свет появлялся узкий клинок. Они бродили вдоль берега под руку с Аяаной. Она выставляла напоказ своего новообретенного отца и гордо поглядывала на прежних недоброжелателей из школы, особенно на мальчишек. В самой глубине души девочка до сих пор надеялась, что теперь объявится настоящий родитель, узнав, что его место занял Мухиддин.

– Аяана!

Она обернулась на оклик, увидела Сулеймана, главного задиру, и демонстративно его проигнорировала, громко рассказав наставнику о том, как мальчишка однажды подвинул скамью, когда Аяана собиралась сесть, тем самым спровоцировав ее падение. Мухиддин остановился и показал, как отвечать в следующий раз на подобное обращение: медленно изобразил пинок ногой, а затем добивающий удар кулаком в нос по невидимому противнику. Хрясь! Бац! Сломанная кость. После чего наставил черную трость на Сулеймана и сопроводил жест недобрым взглядом. Мальчишка бросился наутек.

Они возобновили путь и вскоре добрались до небольшой пристани, чтобы понаблюдать за возвращением рыбацкой флотилии, прислушиваясь к репликам мужчин о пойманном улове. Потом отправились дальше, сели на пляже и стали смотреть на волны. Спустя некоторое время Аяана спросила:

– Что есть хорошего в море?

– Шторма.

Она с сомнением посмотрела на наставника, не уверенная, что он говорит серьезно, и продолжила выпытывать:

– А что есть плохого в море?

– Шторма.

Тишина.

Они пошли дальше.

По пути Мухиддин с Аяаной встретили туриста-китайца, который вертел в руках небольшую сеть. Под африканским солнцем он загорел до грязно-коричневого оттенка. Старик стоял вполоборота к гуляющей паре, держа во рту тонкую сигарету. Поначалу на острове его прозвали Мчина нихао, потому что при знакомстве чужак широко улыбался, взмахивал руками и лепетал: Ni hao. По крайней мере, он не пренебрегал приветствием. Но затем местные заметили, что он выходит на пробежку каждое утро, и дали новое прозвище: Мзи Китвана Кипифит. Оно прижилось, и турист теперь на него откликался.

Мухиддин с Аяаной продолжили путь по извилистой тропе, которая вела к пляжу с черным песком, откуда они могли понаблюдать за прибывающими судами и лодками. Золотые закатные лучи падали на воду, отчего она напоминала оранжевое стекло. Окруженный светом, мужчина повернулся, внимательно посмотрел на маленькую спутницу и подумал: «Чувство принадлежности требует отдельной карты, потому что его невозможно обнаружить, только набрести случайно». Ему хотелось назвать Аяану дочерью, но вместо этого он сказал:

– Абира.

– Да-а-а-а? – пропела она.

Наслаждаясь прикосновением прохладного соленого ветерка к коже, Мухиддин наблюдал, как встает красный диск луны, отражаясь в воде.

– Как это называется? – спросила Аяана.

– Что именно?

– Луна на воде?

Мухиддин задумался, перебирая воспоминания. Луна на воде. Луна на воде. Он и забыл это ощущение, а потому предложил две версии на выбор:

– Mahtabi. Или Akmar.

– Mahtabi. Akmar, – попыталась скопировать интонации наставника девочка.

Но эта красная луна на воде также являлась обещанием. Незамеченный Мухиддином, поблизости возился с сетями старик Мзи Китвана. Он хотел понаблюдать за восходом ночного светила, но отвлекся при виде Аяаны. Она привстала на цыпочки и требовала, чтобы наставник приказал ветрам поднять их в воздух. Присутствие ребенка напомнило приезжему из Китая о жизни, которую он предпочел бы забыть. И когда девочка поворачивала голову, или жестикулировала, или застывала неподвижно, то казалась ему дочерью другого выходца из Китая.

14

Penye shwari na pepo upo.

В самом сердце спокойствия всегда скрывается буря

Предвестники – птицы, мигрирующие с ветрами матлаи, золотые стрекозы, выпрыгивающие при свете луны меченосцы, хватающие песок рыбы-попугаи – давали знать о грядущей смене сезонов, об угасании звезд и об истекающем времени. Иногда муссоны приносили с собой самый необычный улов людей, судеб, вещей, трагедий и историй. Иногда вместе с новым сезоном на острове появлялись и новые приезжие, которые оседали на пляжах с черным песком. Предвестники, как приуроченные к лунному календарю праздники вроде Маулида, приводили к порогу Пате из-за края моря затерянные души, которые сталкивались на этом маленьком клочке суши друг с другом. По меньшей мере трое из тех, кто изведал здешнее гостеприимство, остались в этих местах навсегда. Встречались и такие, кто принадлежал острову, даже не подозревая об этом, такие, чья судьба была связана с ним. Немало попадалось и тех, кто пытался уехать, но так и не сумел. И еще больше, чем кто-либо ожидал, находилось таких, кто покинул родные пенаты лишь для того, чтобы вернуться годы спустя. Некоторые – разоренными, другие – одинокими, часть – разоренными и одинокими. Иногда даже мертвыми. Таким на острове давали новые имена. Часть приезжих изначально называли «чужие», но на Пате никому до того не было дела. Ведь слова – всего лишь обозначение чего-то. Здесь оценивали людей по характеру и определяли, суждено ли им задержаться. Иные прибывали сюда, чтобы изменить заведенные исстари обычаи. Такие реформаторы появлялись, осматривались по сторонам, обижались, приходили в ярость и в конце концов решали, что остров сам должен заниматься преобразованиями. Таких рано или поздно уносило ветрами, дувшими в верном направлении.

А еще были мужчины – всегда мужчины – с затравленными лицами тех, кто в спешке бежал от прошлого. Они переезжали на остров, чтобы исчезнуть. Местное гостеприимство принимало и таких, чтобы за разделенной трапезой выведать секреты. За подобными чужаками наблюдали, смотрели, будут ли они смеяться над продуманными шутками. Эти шутки служили проверкой. Расслабившийся человек приоткрывает душу, а уж в ее глубинах прячется сама суть, правдивая и прямая. Прошедших испытание затем могли исподволь подтолкнуть в верном направлении с помощью новых друзей. Следом шло насаждение веры, и вскоре гость обнаруживал себя в роли неофита, которого следовало завлечь в тенета островной жизни. В определенный момент такие мужчины, связанные новообретенными родными и принятые в лоно семьи, во всеуслышание провозглашали шахаду[8]: Ash hadu anlla ilaha ilallah… Затем ставший островитянином обещал посвятить жизнь Пате, принимал очищающую ванну, чтобы сбросить старую кожу, облачиться в белые одежды и почувствовать себя наконец дома. Предложение местной невесты часто завершало ритуал. Если помолвка заключалась, то чужак приносил клятву содержать жену, приобретал дом и обнаруживал, что стал частью яркого палимпсеста, который представлял собой остров.

Ближе к концу 1995 года на Пате объявился новый приезжий: помешанный на чистоте, бледный, никогда не улыбавшийся мужчина. Он сообщил, что родом с Комора, хотя выговор его сильно отличался от тамошнего. Во время путешествия он непрерывно возносил молитвы и неодобрительно кривил губы каждый раз, завидев красные нитки, свисавшие с мачты дау, а когда товарищи по плаванию торопливо проговаривали слова Священного Писания, то упрекал их в небрежении. Однажды мужчина на арабском языке вежливо попросил прикрыться трех женщин, также путешествовавших на лодке, сказав, что такая красота должна сохраняться для Бога и мужей. Это не понравилось попутчицам.

– Huendapo waishipo vyura huishi kama vyura waishivyo – «отправляясь в болото, учись квакать», – прошипела одна.

Подруги согласно закивали и захихикали.

Собравшиеся в сторонке мужчины ждали реакции чужака.

Ничего.

Пока ничего.

Женщины вернулись к обсуждению одной развратницы, которая не только вступила во внебрачную связь и родила ребенка без отца, но и пригрозила покончить с собой, когда родные попытались наставить неблагодарную на путь истинный. Она продолжила вести распутный образ жизни, а сейчас докатилась до того, что чарами завлекла в постель еретика и склонила его к грехопадению.

Подслушивавший их мужчина остро прочувствовал всю глубину своей жертвы: приходилось терпеть бесстыдных развратников, неверных и еретиков ради установления нового порядка. Оставалось только неодобрительно смотреть на одну из неподобающе одетых женщин, когда та затянула богопротивную песню, строя глазки капитану лодки. Если бы не требовалось спрятаться и затаиться, то и ноги его близко бы здесь не было.

Беглец Фазул уверенно шагал по острову Пате, словно молния, готовая в любую секунду поразить старые деревья, пустившие глубокие корни, и воспринял гостеприимство местных жителей как нечто принадлежащее ему по праву. Но через год чужак, как и многие до него, увидел и влюбился в здешнюю девушку – скромную, послушную, привлекательную, очарованную суровым незнакомцем – и женился на ней. Через некоторое время приезжий собрал молодых парней и создал футбольную команду, которую назвал «Кабул», не сообщив никому, что жил и сражался в том месте. Каждая тренировка под руководством нового капитана превращалась в религиозное наставление, а к игрокам он обращался: «Мои моджахеды». Ворота же освятил и объявил «раем». Нечего и говорить, что молитва завершала любое собрание.

Медоточивый голос чужака звучал с легким египетским акцентом, «п» превращалось в «б» и наоборот, «з» зачастую становилось «с». За глаза мужчину звали Фазулом ва Мисри – Фазулом из Египта. Он молился по любому поводу. Безупречное знание священных текстов заставляло недоумевать многих местных. В беседах, однако, этот фанатик всегда старался говорить разумно, даже когда упрекал островитян за ведение неправедной жизни. Он предложил снести гробницы, видя в них идолопоклонничество. Большинство жителей Пате не обращали внимания на Фазула, как не обращали внимания на всех полубезумных людей, потому что часто видели в здешних местах истинно верующих, объявивших себя новыми пророками. Они приезжали на остров, чтобы искоренить ересь и наслать Божью кару на эту погрязшую в колдовстве и сибаритстве землю. Гостеприимная земля слушала посулы и угрозы краем уха, дожидаясь, пока очередной фанатик либо примет местный уклад, либо уедет.

Фазул из Египта жил на Пате три года, а затем, одной ночью, в самый разгар сезона дождей, исчез. Однако спустя два с половиной месяца, седьмого августа 1998 года, в пол одиннадцатого утра в Найроби и Дар-Эс-Саламе прогремели взрывы, унеся более двухсот жизней. Один малоизвестный экстремист прокомментировал происшествие так: «Было бы о чем жаловаться. Погибли-то лишь негры».

После этого события на Пате, словно чума, обрушилась иностранная армия. Две сотни солдатских сапог промаршировали по черным пескам здешнего пляжа. Вооруженные незнакомцы явились в поисках Фазула, которого давно и след простыл. Несмотря на это, местных долго допрашивали, выкрикивая вопрос за вопросом: «Что вы знаете? Кого еще вы знаете? Где они?» Крикуны ломились в двери, ломились в жизни, разбивали вещи, разбивали сердца людей, с которыми даже не удосужились познакомиться. Именно так и именно тогда обитатели острова поняли, что страна, присоединившая Пате к себе, сейчас передала его в руки захватчиков, толкнула своих жителей во тьму.

Солдаты обвиняли, судили и избивали всех, кто пришелся им не по нраву. Даже Алмаси Мехди, когда он не сумел достаточно быстро ответить на вопросы, заданные на английском. Они порвали его одежду и бросили с окровавленным лицом. Эти существа с пустыми душами, с развитой мускулатурой, но недоразвитым интеллектом обыскивали продуктовые рынки, пытаясь отыскать в корзинах с овощами оружие массового поражения, запуская руки рыбам в глотки в надежде обнаружить там секретные коды. А еще днями и ночами вопили, точно безумные ибисы, доставая пистолеты при каждом резком звуке. На острове же, чье существование было тесно переплетено с призраками прошлого, таких звуков имелось в избытке. Эти мародеры в конце концов забрали себе два утешительных приза: брата жены Фазула и ее престарелого отца, рыбаков. Их сковали, бросили в лодку и увезли, чтобы запереть в одиночных камерах тюрьмы Момбасы. Затем последовали пытки. Несчастные не понимали, чего от них хотят, и с ужасом выслушали обвинение в том, что они являются «террористами». Обоих мужчин приговорили к двум с половиной годам тюремного заключения только потому, что мучители не могли принять простую истину: Фазул просто полюбил сестру и дочь рыбаков. Эти нашествия стали не первыми попытками высокомерных вурдалаков подчинить себе остров, но, как и многие до того, захватчики удалились ни с чем. Maji yakija hupwa – «Когда прилив заканчивается, наступает отлив».

Как бы там ни было.

До сих пор на острове ходят слухи о необъяснимых исчезновениях людей. Например: быстро растущая, почти девятилетняя девочка, худая и высокая, как богомол, охотилась на крабов во время отлива и не заметила чужака в белом канзу и с суровым лицом, который наблюдал за ней, а когда обернулась и увидела мужчину, то неправильно истолковала его намерения. Воспитанная в традициях гостеприимства, она склонила голову в приветствии:

– Shikamoo.

– Marahaba, – ответил чужак.

Девочка взглянула в его глаза из манящей, твердой пустоты и отвернулась, возвращаясь к охоте, едва не схватив одного, средних размеров, оранжево-красного, но отпрянула от щелкнувших клешней.

– Крабы? – поинтересовался чужак.

– Да, и крупные, – шепотом ответила Аяана.

– Святая простота, – пробормотал мужчина, взял ее за руку и повернул ладонью вверх, после чего мягко произнес: – Значит, вот и она. Маленькая мученица во имя Божьей веры. Избранная. Такая теплая, такая красивая. Хорошая, умная девочка, угодная высшим силам.

Подбородок Аяаны задрожал, из глаз потекли слезы. Она и сама не знала, почему вдруг стало так грустно. Не получалось даже шевельнуться. Затем порыв ветра бросил соленые брызги в лицо, и она высвободила руку из чужой хватки, внезапно ощутив тревогу. Но чужак уже исчез.

Однако с тех пор он каким-то непостижимым образом всегда знал, где найти девочку, когда она оставалась одна, и подходил заговорить, с улыбкой приветствуя ее:

– Маленькая мученица. Мне тебя жаль.

– Почему? – спросила Аяана.

– Потому что ты настоящая драгоценность среди еретиков, прелюбодеев и неверных. – Она завороженно слушала, не зная, что делать дальше. – Но твоя жизнь застрахована от их тлетворного влияния, избранная.

Эти слова порождали неоформленные вопросы, которые вторгались во сны Аяаны, гнали прочь дрему. В голове метались обрывки фраз, словно незавершенные песни на бесконечном повторе. Никак не удавалось избавиться от воспоминаний о мужчине с низким голосом, в чьих глазах ни разу не мелькнула доброта.

Он нашел девочку следующим вечером.

– Ты знаешь, что нужно поступить правильно.

Молчание.

– Маленькая мученица, ты же чувствуешь зов небес?

Молчание.

– Ты настоящий воин вечности, верный и хороший. Смелый.

Молчание.

– Ты очистишь мир от скверны, и тогда твоя мать будет прощена и свободна. Представь, как она обрадуется. Обретет свободу благодаря отваге дочери. А еретик изменится, станет на путь истинный, иначе путь истинный сам изменит его. – На лице чужака появилась легкая улыбка. – Ты же этого хочешь?

– Да, – кивнула Аяана.

– Я тебе помогу, – пообещал мужчина голосом, который взлетал и опадал, обволакивал ее, парализуя волю и заставляя слушать, сосредоточив взгляд на темной отметине на лбу, какие бывают от усердных молитв. – Ты чувствуешь себя одинокой. – Девочка задрожала. – Никто не ищет тебя, когда ты прячешься. Нежеланная. Брошенная. Бедняжка. – Большая слеза прокатилась по щеке Аяаны и капнула на платье. – Ну-ну, не надо расстраиваться. Ты еще познаешь вкус победы, маленький воин. Ты одолеешь тех, кто тебя ненавидит, и окажешься в раю как мученица. Там все будут тебя почитать и восхвалять. – Она вздохнула. Глаза чужака заблестели от навернувшихся слез. – Милое дитя. – Он наклонился, вытер мокрые щеки девочки платком и добавил: – Ты избранная, маленький райский цветок.

Под кожу Аяаны вползло тепло, проникло через паузы в ее мыслях. Холодные слова камнями падали в душу, становясь заклинаниями, которые лишали воли, слог за слогом. Очарованная ими, девочка начала повторять их вслед за чужаком, будто во сне. Она сама не помнила, как и когда вернулась домой, а на следующий день взяла материнскую накидку буи-буи, хотя еще не достигла возраста покрывания тела, да на острове этого и не требовали. Затем принялась истово молиться, касаясь лбом земли, камней, пола, – и начинала заново всякий раз, когда опасалась, что смотрела не строго на восток. Спустя некоторое время Аяана начала уклоняться от занятий с Мухиддином и перестала разговаривать с матерью, хотя и сама не понимала, почему так поступает: просто чувствовала, что жизнь утекает, а сердце утомлено внутренней борьбой.

– Таков удел святых, даже Всемогущего, – одиночество, – голос мужчины при следующей встрече сочился грустью.

– Мухиддин… Он знает Всемогущего, – сказала Аяана.

– Я теперь твой наставник, – вперив в нее взгляд, тихо заявил загадочный собеседник. – Не смей заговаривать до тех пор, пока я не разрешу. – Он улыбнулся и вздохнул. – Всемогущему нужен отважный воин, чтобы обрушить кары на головы неверных. – Он издал резкий смешок.

– Что такое «кара»?

– Наша победа, – расхохотался мужчина и схватил девочку за руку. Несмотря на то что голос его по-прежнему звучал мягко, Аяана еще никогда не слышала ничего более чужеродного и отстраненного. Слова плыли по воздуху и уносили за собой. Затем чужак наклонился к ней, заслоняя своим лицом все остальное и притягивая внимание взглядом, в котором можно было утонуть, раствориться… Но совершил ошибку, прошептав: – Ты должна отречься от неверного, еретика, Мухиддина теперь, когда стала слугой Господа и достойна попасть в рай…

Аяана вздрогнула, ощутив, как сердце пронзило разрядом, одновременно возвращая ей возможность думать. Казалось, ее глаза теперь метали молнии. Она оттолкнула руку чужака и выкрикнула:

– Нет! Нет! – И полетела прочь, к темноте убежища, едва касаясь ногами земли и повторяя: – Он мой отец. – Но в голове продолжали звучать тихий смех и шипящие, точно змеи, слова: – Священная тайна. – Этот голос не стихал даже тогда, когда истощенная девочка погрузилась в сон.

Мухиддин с тревогой наблюдал, как увядает Аяана. Она стала нервной, раздраженной, апатичной и неразговорчивой, а иногда внезапно принималась молиться, строго следя за положенным временем, однако делала это вяло, опустив плечи, точно кто-то ее отчитывал. Когда обеспокоенный наставник уже собирался обсудить поведение девочки с Мунирой, произошло событие, изменившее все. Через три месяца после того, как появились первые тревожные симптомы, Аяана влетела в магазин, сбросила накидку, запрыгнула в бомбейский шкаф и закрыла за собой дверцу. Выждав пятьдесят минут, в течение которых царила полнейшая тишина, Мухиддин решился заглянуть внутрь и увидел, что ученица свернулась клубочком и крепко спит. Он нахмурился. На часах было два пополудни. Примерно в полпятого раздался осторожный скрип. Аяана выбралась из шкафа и смиренно попросила:

– Можно мне получить домашнее задание по математике?

Когда донесся следующий призыв к молитве, она напряглась и зажала уши руками и проинформировала наставника:

– Ты не должен это слушать.

Через пару дней к Мухиддину заявилась Мунира. Она принялась беспокойно мерить шагами комнату, грызя ногти, и наконец сказала:

– Что-то случилось, старик. – Он вздрогнул. Ему не нравилось обращение «старик». Женщина схватила его за руку и с отчаянием добавила: – Когда дочка думает, что я сплю, она забирается ко мне в кровать и прижимается всем телом.

Мухиддин задумчиво хмыкнул.

Мунира с надеждой взглянула на него и спросила:

– Аяана с тобой разговаривает? Потому что со мной – нет. Так разговаривает?

– Нет, – уныло признался Мухиддин. Когда мать девочки разрыдалась, он смягчился и пообещал: – Я выясню, в чем дело. Не плачь.

Мунира кивнула.

Мухиддин кивнул в ответ.

Во время следующего дневного азана, заслышав слова «Аллах акбар», Аяана поспешила к бомбейскому шкафу, но Мухиддин ее окликнул, испытав прилив раздражения:

– Подойди ко мне.

– Нет, – не отпуская дверцу в убежище, с диким ужасом каркнула девочка, а когда наставник направился в ее сторону с явным намерением оттащить от шкафа, обрушила целый поток слов: – Ты не можешь меня касаться. Я г-грязная, но и-и-избранная и буду о-очищена вместе с п-п-прелюбодеями и е-е-еретиками. Только сначала д-должна пойти с ним, чтобы с-с-суметь распространить с-с-с-вященное пламя. Д-д-должна научиться быть о-о-о-отважной и подчиниться в-в-в-высшим силам. – Аяана разрыдалась и закрыла лицо руками. – Но я не могу-у-у-у. Поэтому сбежала. А если начну молиться, Всемогущий меня найдет. Поэтому нельзя-а-а-а-а.

Челюсть Мухиддина отвисла так низко, что едва не вывихнулась.

Его первое «почему?» вырвалось слишком визгливо, и пришлось глубоко вдохнуть, чтобы обрести способность говорить. Он попробовал еще раз:

– Что случилось? – Но последовавшая за этим вопросом вспышка эмоций заставила Мухиддина использовать такое крепкое словцо, какие он не использовал со времен службы моряком. – Во имя всего святого, что случилось?

– В-в-всемогущий, – выдавила Аяана, икая.

– Что?

– Он ищет меня, – прошептала она.

– Что?

Она повесила голову, всем видом выражая стыд. Он читался в покрасневших щеках, в каплях пота на лбу, в заикании.

Мухиддин взял ученицу за подбородок и приподнял его, заставляя посмотреть на него, чтобы увидеть: в его глазах не было обвинения. Никогда не было.

Аяана пообещала, что разделит свой секрет с названым отцом: одну половину отдаст ему, другую – оставит себе. Мухиддин вытер с лица девочки слезы и пробормотал:

– Значит, ты пряталась, – сделал он вывод, а когда увидел ее утвердительный кивок, продолжил допытываться: – Кто-то тебя ищет? – Снова энергичный кивок. Аяана прикусила губу, стараясь не расплакаться, но промолчала. Мухиддин выпустил подбородок и беспомощно уронил руки. – В чем дело, Абира?

Но по щекам перепуганного ребенка снова потекли слезы, капая на оранжевое платье.

Аяана подняла взгляд и испытала прилив надежды при виде, как Мухиддин злится, отчего даже казался больше, чернее. Его глаза выкатились, плечи напряглись, руки сжались в кулаки. И тогда решилась:

– Всемогущий никогда меня не поймает.

– Давай начнем заново, Абира, – чеканя каждое слово, произнес Мухиддин. – Расскажи мне все медленно-медленно. Почему Всемогущий тебя ищет?

– Он мне велел ничего не говорить.

– Кто? – сквозь зубы процедил Мухиддин.

– Всемогущий, – созналась Аяана слабым, загнанным голосом. – Он отправил за мной мужчину.

– Мужчину, – эхом повторил Мухиддин, понимая, насколько это глупо звучит.

– Он сказал, – тихо начала она, затем набрала воздуха в грудь и протараторила: – Всемогущему нужен моджахед, но я подумала, что пусть он сам об этом попросит. – Девочка заломила руки и посмотрела на Мухиддина взглядом, в котором полыхало возмущение. – А мужчина велел мне отказаться от тебя, и я ответила: «Нет!» – Она сделала паузу, а не дождавшись реакции наставника, добавила: – И тогда сбежала.

Потеряв дар речи, Мухиддин почувствовал, как по спине пробежал холодок, а зубы застучали. Аяана начала придвигаться к нему маленькими шажками, остановилась лицом к лицу, положила ладонь на щеку и попросила:

– Скажи Всемогущему, что убивать людей плохо.

– Обязательно, – с трудом выдавил Мухиддин, затем откашлялся и очень мягко поинтересовался: – Что это был за мужчина, Абира?

– Ну этот, – Аяана взмахнула руками в воздухе. – Чужак. Фазул ва Мисри. – Заметив, как вздрогнул Мухиддин, она потупилась: – Всемогущий на меня сердится?

– На тебя – никогда, – заверил он, роясь на полках среди книг. Потом полез в шкаф и достал оттуда дубинку, взял трость со скрытым клинком. – Его гнев направлен только на Фазула. – Поставив черную бакора рядом с дубинкой, пробормотал: – Дегенераты. Считают людей запчастями в своем механизме. – Потом обернулся к девочке и велел: – Оставайся здесь. Иди в мою комнату и поспи. Открывай дверь только мне. Дождись моего возвращения.

Аяана нерешительно подняла глаза от пола и приоткрыла рот, будто собираясь что-то сказать, но промолчала.

– Что? – спросил Мухиддин.

– Всемогущий – твой друг? – дрожащим голосом решилась убедиться она.

– Да.

– А Фазул?

– Нет! – прорычал Мухиддин.

Аяана кивнула, облегченно выдохнула и наконец улыбнулась, по-настоящему улыбнулась.

Поздним вечером в мае 1998 года один из портных острова Пате возвращался домой из мастерской со швейной машинкой «Зингер» на плече, когда ему встретилась группа из семерых местных рыбаков, которые спешили куда-то с решительными выражениями на лицах, сохраняя полное молчание. Хотя это показалось странным, он не придал происшествию особого значения. Однако через два дня по острову пронеслась новость: Фазул из Египта исчез в неизвестном направлении, ни с кем не попрощавшись, даже с любимой женой и игроками ненаглядной футбольной команды. Во время последовавших спустя пару месяцев допросов бедная женщина рассказала, что муж однажды просто ушел вечером, чтобы с кем-то встретиться, но так и не вернулся.

Мухиддин пытался отогнать сомнения. Костяшки на его правой руке болели, кожа на них и на скуле была содрана в кровь. Он находился в плохом настроении из-за ссоры с Мунирой, в которой проиграл задолго до начала. Сейчас он периодически ворчал, шагая по комнате из угла в угол, пока Аяана, одетая в красное платье, усердно переписывала таблицу умножения на семь.

В то памятное утро Мухиддин отнес девочку домой, уложил в ее постель, а сам вернулся в гостиную, сгорбился за столом и поведал обо всем Мунире, которая села напротив.

– Прости, что не заметил признаков раньше. Иначе обязательно вмешался бы.

С лица матери Аяаны соскользнула маска деланого спокойствия, открыв взгляду неприкрытую и обжигающую ярость львицы, которая готова была в любой момент зарычать. Однако женщина быстро взяла себя в руки и принялась молча слушать рассказ Мухиддина, неестественно высоко держа голову и лишь изредка сжимая край похожего на кимоно халата – единственное, что выдавало истинные эмоции. Но вскоре сдержанность опять сменилась гневным всплеском, а с губ сорвался животный рык, когда Мухиддин повторил слова Аяаны. Завершив повествование, он ссутулился. Горло болело. Голос звучал хрипло.

– Неужели Господь Всемогущий превратился в мясника, только и желающего привести весь мир на бойню? – загнанно воскликнула Мунира, обхватила ладонями руки Мухиддина и посмотрела на него печальными глазами. Он не мог отвести взгляд. – Спасибо. Снова, – уже тише произнесла она и закашлялась, а затем решительно вытерла слезы белым платком и занялась ранами мужчины.

Мунира потянулась одной рукой за емкостью с розовой водой, пока другой развернула к себе сбитые в кровь костяшки, потом полила их ароматной жидкостью и нанесла бальзам из семян тмина.

– У тебя синяк под глазом, – тихо заметила Мунира.

– Противнику досталось сильнее, – пробормотал Мухиддин.

Пока целительница наносила бальзамы, неловкое молчание нарушало только легкое похрапывание Аяаны. Вскоре Мунира сделала чай из розовых бутонов с корицей и подала маленькие булочки с кокосом. Ее выпечка сильно отличалась от того, что пробовал Мухиддин.

– Что мне теперь делать? – спросила его несчастная мать. Они оба уставились на море, которое сверкало в лучах утреннего солнца, и наслаждались едой в тишине, избегая ответов. – Неужели мир всегда теперь будет таким? – На глазах Муниры блеснули слезы.

После продолжительного молчания Мухиддин рассказал ей о том, что повидал раньше. Взгляд его устремился внутрь, в прошлое.

В 1985 году, за две недели до Рамадана, неугомонного странника занесло в Мисурату, в Ливии. Он шел по улице Триполи в сторону морского побережья, туда, где стоял его корабль, пока не услышал из бокового тупика голос, звучавший грубо и несший в себе бесчестие: «Эй ты, черный ублюдок! Вы, уродливые негры, навсегда останетесь рабами».

Мунира внимательно слушала.

– Это был голос самого дьявола, который винил своих жертв в том, что они осмеливались существовать. Человечность – редкий дар, который не всем достается поровну. – Мухиддин потянул мокрую от пота голубую рубаху, отлепляя ее от тела, и хрипло откликнулся на невысказанный вопрос: – Но разве мы также не являемся мужчинами? Разве не должны заботиться о чести?

Он принялся сжимать и разжимать кулаки.

Какое-то время они сидели в тишине, прислушиваясь к простым и привычным звукам: пению птиц, шуму океана, далекому пению, смеху играющих детей.

– Я заметил, что муравьи начали переносить еду к муравейнику, – наконец сказал Мухиддин.

– Шторм надвигается? – предположила Мунира.

– Похоже на то.

– Пусть приходит, – заявила она. – Пусть очистит остров от зла. – Затем добавила: – Мне нравится твой голос. Даже в моменты ярости в нем слышна доброта.

Мухиддин удивленно поднял на женщину глаза и замер, заметив ее улыбку. Удушающий зной и влажность вызывали апатию, сводили на нет бесплодные попытки собеседников отыскать решение проблемы, каким образом можно исцелить неуверенность в завтрашнем дне. Жара сказывалась и на запахах, которые доносил ветер: переспелых манго и гниения.

Мунира поднялась и со стоном натянула на себя головную накидку.

– Нужно отнести ароматизаторы клиентам, чтоб они все сдохли, сидя на своих вонючих толчках.

Мухиддин хотел заверить женщину, что скоро все наладится, и уже протянул руку, но опустил ее до того, как коснулся собеседницы. Затем почесал бороду, побарабанил пальцами по столу, неловко откашлялся и сказал:

– Мы спасем Аяану.

– Каким образом?

– Избавим ее от бремени, наложенного Богом.

– Мухиддин Млинготи, – наставив на мужчину палец, холодно и решительно заявила Мунира, – ты должен открыть перед дочкой безграничные возможности. Она рождена не для того, чтобы страдать всю жизнь в жестких рамках.

– Но риск… – воскликнул Мухиддин, планируя возразить.

– Твой долг – все исправить, – оборвала его Мунира, ее ноздри гневно раздувались. – Именно так поступают отцы.

– Я попытаюсь, – покорно ответил он, смущенный, раздраженный и обрадованный словом «отец» из уст матери Аяаны. Затем тоже поднялся из-за стола, глотнул обжигающий кофе, потянулся, чтобы размять затекшие плечи, и вздохнул: – Пожалуй, мне тоже пора отдохнуть.

Мунира проводила гостя до двери, но, когда он уже ступил за порог, придержала за руку и беспомощно спросила, позволив на время маске спокойствия вновь соскользнуть:

– А что, если не останется ничего, за что можно держаться?

Мухиддин удивил их обоих тем, что заправил выбившийся локон Мунире под накидку, дотронулся до ее бровей и промолчал, не желая давать обещаний, которые могли оказаться ложью. Гарантий не существовало.

15

Позднее, в тусклых тенях хмурого полдня, Мухиддин сел за стол напротив Аяаны, сжимая в руках книгу в темно-зеленой обложке, на которой виднелись оставленные соленой водой разводы, и из-под нахмуренных бровей внимательно посмотрел на девочку. Она тоже наблюдала, подперев голову рукой, как наставник открывает и закрывает рот, впервые за долгое время их знакомства не в состоянии сказать ни слова.

– Ты похож на большую рыбу, – объявила Аяана, и ее смех колокольчиком прозвенел по комнате.

– Абира, – наконец решился Мухиддин.

– Что?

– Некоторые проклятые змеи из малодушных земель мечтают выпить нашу кровь. – Он побарабанил пальцами по столешнице. – Конечно, они одержимы. – Он указал на свою голову. Девочка положила ладонь на лоб. В воздухе тонко зудели москиты. Мухиддин наклонился вперед и продолжил: – Они идолопоклонники. Бессердечные неверные.

– Ертоки, – добавила Аяана.

– Еретики, – согласился Мухиддин. – Верно.

– И ты тоже? – вспомнив его прозвище, шепотом спросила она.

– Если только совсем чуть-чуть.

– И я, – заявила Аяана. – Я тоже такая, как ты.

– Э-э, – замялся Мухиддин. Некоторые вещи, как оказалось, нельзя превращать в шутку. Пока Мунира не услышала об этом, следовало исправлять положение. – Только неприкаянные мужчины могут ими быть.

Не сводя глаз с наставника, Аяана тоже решила стать неприкаянной, что бы это ни значило.

– Существуют малярийные москиты, которые должны жалить, – попытался зайти с другого конца Мухиддин. – Они разносят заразу, распространяют болезни. Точно так же поступают и некоторые люди.

– Но зачем? – удивилась Аяана, не понимая смысла слов наставника.

Снаружи закаркала ворона. В комнату проникли солнечные лучи, подсветив предметы обстановки, окутав их мерцающим ореолом.

Разум Мухиддина метался в поисках ответов. Он подпер голову рукой и вздохнул:

– Кто знает, что движет людьми… – Он резко оборвал себя, внезапно сообразив, что не в состоянии помешать непредсказуемым ужасам лишить Аяану радости, неминуемым трагедиям украсть ее беззаботную жизнь, и стиснул кулаки от бессилия.

Девочка же водила по столу пальцами, рисуя круги, и ждала, пока наставник снова сделает ее мир безопасным.

– Atarudi? – «Он вернется?» – прошептала она.

– Нет, – ответил Мухиддин, ничего не подозревая о том, что чужая армия уже находится на пути к Пате, не представляя, как действия Фазула повлияют и исказят их судьбы. Затем помолчал и добавил: – А если к тебе подойдет еще кто-то похожий на него, то сразу убегай. – В душе снова вскипела ярость на подонков и на собственную беспомощность. – Обещаешь? – его голос сорвался.

Слезы на глазах наставника поразили Аяану в самое сердце. Она наклонилась, чтобы стереть влагу с лица Мухиддина и заявила:

– Плохой человек больше не придет. Я счастлива.

– Почему ты так любишь море? – напряженным голосом спросил он, кладя ладонь на щеку девочки, а когда она недоуменно нахмурилась, подсказал: – Ощущение приливов и отливов отзывается в твоей душе, так?

– Да, – кивнула она.

– Это ощущение – истина. Именно так Всемогущий с тобой общается. – Мухиддин запнулся, не зная, что еще можно добавить. Немного красоты? Он схватил обе руки Аяаны и воскликнул: – Басмала![9]

– Бисмилляхи-р-рахмани-р-рахим… – подхватила она, затараторив.

– Помедленнее, – взмолился Мухиддин.

Аяана повторила.

– Вот оно! – улыбнулся он, погладил ее по волосам и перевязал бант на одной косе.

Девочке необязательно было знать о том, что существовали и другие виды уродливых торговцев душами, выжженных изнутри мерзавцев, которые не раз еще покусятся на ее тело, разум, сердце, воспоминания, кровь, волю и мечты. Пока необязательно. Поэтому Мухиддин прижался щекой к макушке названой дочери, изо всех сил желая ей бесконечной безопасности и сожалея, что не в состоянии очистить этот мир от Фазула и ему подобных, не в состоянии переломать им шеи. Затем вздохнул и надломленным голосом произнес:

– Абира, перенеси басмалу на бумагу с помощью голубой, зеленой, желтой, красной, розовой и оранжевой красок.

– И фиолетовой, – предложила Аяана.

– И фиолетовой, – согласился Мухиддин, потом указал на неровную книгу. – Она твоя. «Поэзия Рабиа аль-Адавии». Я подчеркнул для тебя некоторые строки. Держись заветов этой великой женщины. Она позаботится о тебе.

Он молился об этом.

За последующие дни, недели, месяцы и далее за многие годы на деревянном письменном столе, который Мухиддин перенес из своего дома в комнату Ааяны, она довела до совершенства начертание строк басмалы, а стол превратила в некое подобие неопрятного алтаря, где собирала сокровища, включая ручки для каллиграфии и книги. Еще за сменявшие друг друга сезоны она привыкла каждый вечер перед сном обращаться к сборнику стихов в зеленой, заплесневелой обложке, чтобы отыскать слово, или фразу, или строку наставлений великой поэтессы.

Почти сразу Аяана вновь стала молиться, но уже от души, прося о простых вещах: о защите матери, Мухиддина – отца обретенного, и отца родного, по-прежнему не найденного. Однажды девочка достала старую фотографию Муниры, чтобы добавить к драгоценной коллекции на письменном столе. А потом отправилась к наставнику и потребовала дать ей и его снимок. Мухиддин вручил изображение, на котором стоял на палубе корабля и смотрел на море. Аяана поместила обе фотографии под стекло, покрывавшее стол, в качестве сторожей, охранявших ее покой и наблюдавших в течение дня.

Однако в некоторые из ночей Фазул по-прежнему появлялся во снах жертвы, чтобы снова вдохнуть в них безумие, пламя и смерть. Иногда Аяана с криком пробуждалась от этих кошмаров, спрыгивала с постели и пряталась под ней. А иногда вспоминала, что Мухиддин, который сильнее Фазула, защищает ее, и опять погружалась в сон.

После случая с Фазулом Мунира старалась не выпускать дочь из поля зрения и держать ее как можно ближе. Когда на остров высадились солдаты, нарушившие течение жизни и раскидавшие все имущество бедной женщины – чтоб им пусто было! – она и вовсе перестала отпускать Аяану далеко, брала с собой на работу, где та помогала, с завистью прислушиваясь к крикам игравших снаружи детей. За несколько последующих недель жары, красок, запахов и голосов клиенток, которых требовалось помыть, помассировать, украсить рисунками из хны, намазать маслами, надушить благовониями и преобразить под чутким присмотром матери, Аяана так заскучала, что стала прислушиваться к обсуждениям посетительниц салона, к сплетням, пересудам, воспоминаниям.

Она помогала Мунире смешивать хну с лаймом, патокой и черным чаем, а потом наблюдала, как мать перекладывает полученную пасту в небольшие тюбики разных размеров и наносит затейливый узор на очищенную и отмытую кожу очередной клиентки. Вскоре Аяане позволили составлять травяные настои из разных ингредиентов, включая лаванду и гвоздику, и разливать их по склянкам, чтобы использовать позднее. Конечно же, Мунира присматривала за дочерью, когда та в первый раз смешивала притирание для невесты по имени Аша: иланг-иланг, жасмин, килуа и много розовых лепестков, гвоздичного масла и сандалового дерева, а также секретное оружие матери – розовую воду, которая была настолько необычная и яркая, что женщины приезжали за ней издалека, даже с портового города Танга, из самой Танзании.

Ранее в салоне собрались подруги и родня невесты, чтобы помочь той совершить омовение, нашептывая Аше о многих, многих способах стать хорошей женой. Другие клиентки отправляли Аяану прочь по мелким поручениям, чтобы она не подслушала раньше времени древние и колдовские слова, принадлежавшие женщинам испокон веков. Девочка все равно ловила обрывки фраз, но не понимала, что означают эти двусмысленные выражения и почему после них все собравшиеся разражаются смехом – от морщинистых старух до недавно вышедших замуж.

Мунира поймала дочь за подслушиванием в комнате для приготовлений.

– Лулу, ступай и наполни ведра водой. Но если увидишь кого-то из иностранных чужаков, то сразу возвращайся, бегом, поняла? Потом займись поливом жасмина на крыше. И не вздумай дуться! Хватит испытывать мое терпение. Ты сможешь остаться и послушать всё, как только у тебя самой появится грудь приличного размера. А теперь иди! Не теряй время попусту. Только попробуй дать испариться на солнце моему эликсиру и сразу узнаешь, какова я в гневе!

Аяана отправилась выполнять поручение, мечтая о том дне, когда настанет ее черед наносить на кожу красивые узоры, душиться благовониями и слушать секреты, сопровождаемые диким смехом. Когда наступит ее черед войти в сообщество женщин. Она потерла грудь, чтобы проверить, не начала ли та уже расти. Но нет, пока ничего.

16

Земля ушла под воду. Вновь появилась белая луна. Лодка скользила по каналу. На ней плыл мужчина, один из оставшихся в живых братьев-близнецов, которых увезли с острова в возрасте шести лет. Как все дети родителей, связавших судьбу с морем, мальчики привыкли часами смотреть на волны в ожидании возвращения отца, Мухиддина. Однако в феврале 1969 года братья оказались на причале в компании тети, с которой они никогда раньше не встречались. Она должна была отвезти их к матери в Йемен. Но по прибытии туда Тофик и Зирьяб обнаружили отчима, новую сестру и репетитора, чьей целью являлось наполнить нужными знаниями юные умы.

В теплый ноябрьский денек года, когда слепая ярость стала причиной обрушения башен-близнецов в далекой стране, лодка, мачты которой украшали красные нити, везла изнуренного тридцати восьмилетнего мужчину в очках к родным берегам Пате. Одежда Зирьяба Раамиса пахла застарелым пожарищем, а растрепанные мягкие волосы явно нуждались в стрижке. Глаза же и вовсе напоминали две разверстые могилы. «Океан – это самое древнее из государств», – пробормотал себе под нос возвращающийся домой. В новой жизни для них с братом все должно было закончиться хорошо. Однако судьба распорядилась иначе.

Зирьяб поправил на переносице очки. На пальце блеснуло кольцо с рубином. Следом появились неотступные воспоминания о пожаре. О пепелище. И о темноте. Но хуже всего оказалась темнота. И пустота. Океан – это самое древнее из государств. Когда удалось выбраться из-под земли, которая пыталась похоронить заживо, окровавленный и едва стоящий на ногах Зирьяб двигался исключительно на адреналине и хотел лишь одного – спрятаться, скрыться. Океан – это самое древнее из государств. Как и большинство беглецов, сначала он крался в тенях, расщелинах, кустах, находя убежище в тоннелях канализации. Затем украл бурку, накинул поверх своей одежды и слился с толпой ищущих способы выбраться из разрушенного города. Инстинкты привели Зирьяба к малоизвестным причалам вдоль побережья, где швартовались местные суда, и он доплыл на одном из кораблей, идущем в Мочу, до порта Ходейды, где принялся бродить от лодки к лодке до тех пор, пока не нашел согласного взять его на борт рыбака, который нелегально перевозил по ночам грузы в южном направлении. В Кисмайо Зирьяб сошел. К счастью, здесь он уже был среди своих и мог плыть к месту назначения, как только перестали кружить акулы. Океан – это самое древнее из государств.

Донесся разговор попутчиков с моряками. Те ругали каких-то солдафонов, которые наводнили остров, выкрикивая один приказ за другим, чем вызвали всеобщее недовольство. «Терроризирующие», как прозвали их жители Пате, прибыли на вертолете, сдув при приземлении крышу с мечети, и принялись хватать мужчин, основываясь на звучании имени и наличии бороды, обыскивать дома с упорством ищеек, сметая с полок все вещи в погоне за тенью.

Зирьяб внимательно прислушивался к разговору. Похоже, «терроризирующие» наконец сообразили, что их фанатичное рвение в расследовании настроило местных обитателей против них, и теперь пытались сменить тактику. «Вараны изображают из себя соблазнительных русалок», – прокомментировал навигатор, заставив всех рассмеяться. Солдафоны поставили себе целью смягчить отношение населения, завоевав их души и поддержку, объявив, что на самом деле прибыли на Пате помочь самим островитянам. И взялись выкопать колодец.

После этого сообщения собравшиеся вокруг навигатора вновь рассмеялись, видимо зная соль шутки. Однако Зирьяб не понимал, в чем дело, а потому наклонился к ближайшему моряку и прошептал:

– А что в этом забавного?

– Ты не местный?

– Ага. Я из… из… э-э… Турции, – сымпровизировал мужчина, плотнее запахивая на себе куртку.

– Этурции? – подмигнул собеседник и ухмыльнулся. – Ну слушай…

Периодически разражаясь смехом, он поведал Зирьябу, как солдафоны начали копать колодец, хотя никто их об этом не просил, и никого не спросив. Процесс занял полгода, хотя в других местах куда более сложные сооружения делали за неделю. На время работ строительную площадку окружили железным забором и поставили часовыми четырех громил с оружием наперевес. Когда колодец был готов – это происходило восемь месяцев назад, – его открыли, исполнив при этом песню нестройными голосами с разными акцентами на английском языке перед делегацией представителей со всего мира. Болтливый военный, форма которого состояла не столько из ткани, сколько из металла, повел посла перерезать тупыми ножницами красную ленточку на воротах ограды, а затем вытянул из колодца полное ведро и предложил стакан воды несчастному главе делегации. Когда тот отпил глоток, то кисло улыбнулся, а на лице отразилось понимание того, о чем местные жители знали веками: грунтовые воды острова содержали концентрацию солей. После этого происшествия о колодце больше никто не упоминал. Однако солдафоны придумали новую идею, которая помогла бы завоевать сердца и поддержку обитателей Пате: начали сооружать такое отхожее место, какого никто никогда еще не видел, хотя вокруг имелись руины водоотводов и канализации семисотлетней давности.

Капитан лодки презрительно фыркнул, вокруг раздались недоверчивые смешки. Никто не ожидал нашествия на остров варваров, совершенно незнакомых с законами гостеприимства и нормами человеческой морали. Такого не случалось уже много поколений. На палубе воцарилось смущенное молчание. Затем кто-то пробормотал:

– Скоро они и сети вместо нас начнут плести.

Лодка покачнулась от нового взрыва смеха.

– И шить нам халаты.

Новый шквал хохота.

– Так солдаты до сих пор находятся на острове? – слабым голосом уточнил Зирьяб.

– Неверные из Найроби отдали им на растерзание новый город.

– Не здесь, – прорычал кто-то.

Повисла тишина. На этот раз от осознания предательства. Первую рану нанес Фазул из Египта, но вторая казалась гораздо серьезнее: общность и принадлежность к одному народу не остановили правительство Кении от выдачи жаждущим крови чужестранцам острова Пате на блюдечке с голубой каемочкой.

Однако Зирьяб немедленно ощутил облегчение. «Не здесь». Это все, что ему требовалось знать. Теперь он мог поддаться усталости, голоду, жажде, горю и страху.

Лодка нырнула в тоннель из мангровых деревьев, и длинные тени легли на разбитое сердце Зирьяба. Буруны на воде показывали, что под поверхностью находятся скалы, о которые уже много столетий разбивались неосторожные суда. Вспомнились истории о кораблях-призраках, появлявшихся во время штормов, пытаясь завершить прерванные путешествия.

На глаза Зирьябу попались дети, ловившие крабов в мангровых зарослях, и он вздрогнул. Это место было самым краем мира, любой беглец мог считать себя здесь невидимкой.

Мухиддин Млинготи мог делать вновь обретенному сыну отвары, мог кормить его лучшей едой, мог ежедневно приносить извинения и цитировать строки из книг, в основном принадлежащие Хафизу. Мог даже уступить свою кровать. Но мужчина, в которого превратился маленький мальчик, будто не слышал и не видел ничего, пребывая в далеком, невидимом мире, полном боли. И не разговаривал с отцом, глядя на него пустыми глазами, а когда засыпал, то с криком пробуждался от кошмаров.

Мухиддин дежурил у постели Зирьяба, окружая заботой, как устрица жемчужину: втирая ароматические масла и надавливая на нервные окончания, чтобы открыть порталы души, гладя его по волосам, уговаривая и утешая, обращаясь к сыну, словно к маленькому. Lala, mwanangu, lala. В любой жизненной ситуации найдется подходящее лекарство. Проблема Мухиддина заключалось лишь в том, чтобы распознать его.

Аяана и Мунира держались в стороне после первого потрясения от нежданного воссоединения отца и сына. Зирьяб упал в обморок, когда выбрался из лодки на причале, где Мухиддин встречал других людей. Он оказался среди тех, кто помог достать незнакомца из воды, и одним из первых заглянул в намокший паспорт. Узнав же имя мужчины, Млинготи понял, что нашел давно потерянного сына, поэтому поднял его и отнес к себе домой, отмахиваясь от предложений помочь и вопя: «Дайте мне позаботиться о сыне, о моем мальчике!» Чуть позднее Мухиддин отправил записку Мунире и Аяане: «Ему нужно время. Мне нужно время. Мы вас разыщем, когда будем готовы».

Девочка ждала день, неделю, подкрадываясь к дому наставника и заглядывая туда со всех возможных направлений. Скользила под окнами и пыталась разгадать значение доносящихся изнутри звуков. Мунира делала вид, что ей нет до этого дела. Но в конце концов она сдалась и спросила у дочери:

– Ты что-нибудь видела? Он ничего не говорил?

Как-то вечером на третьей неделе ожидания Аяана притащила мать к дверям дома Мухиддина, хотя та не особенно и сопротивлялась. Мунира захватила с собой эфирное масло собственного приготовления, знаменитый халвариди, в помощь отцу и его сыну.

– Ты прогонишь даже меня, свою дочь? – закричала Аяана, как только Мухиддин открыл двери.

Он подхватил ее на руки и уткнулся лицом в плечо, вспоминая все самые прекрасные вещи на свете, например песню моря, пока Мунира разглядывала его с неприкрытым облегчением. А когда она протянула склянку с эфирным маслом, едва не расплакался, с благодарностью принимая подношение, и улыбнулся:

– Долго же вы выжидали. Проходите.

Оказавшись внутри, Мунира сразу принялась за уборку, вытирая пыль, переставляя мебель, поправляя предметы на полках, периодически приказывая дочери принести еще воды.

Мухиддин пытался протестовать:

– Давайте лучше присядем и побеседуем. Интересно же узнать, как внешний мир справляется в мое отсутствие.

– Лучше, чем обычно, – прокомментировала Мунира и хихикнула, вытирая уже чистую полку. – Столько пыли накопилось! – Таким образом можно было не обращать внимания на сердце, которое билось в груди слишком сильно, и на предательские эмоции, говорившие, что этот нескладный, волосатый мужчина стал важной частью их с дочерью жизни.

– Почитай, – попросила Аяана, снимая с полки и вручая Мухиддину книгу со стихами Хафиза.

– Скажи «пожалуйста», – усмехнулся тот, постучав девочку пальцем по лбу.

– Не-а.

– Не-а? – повторил Мухиддин, вскидывая брови. Она недовольно нахмурилась. Тогда он взял книгу и пролистнул несколько страниц. – Так, посмотрим, что тут есть про… манеры.

– Не-а, – отозвалась Аяана, – лучше что-нибудь про долгое отсутствие. Или про забывчивость, – добавила она с вызовом, хотя голос на последнем слове дрогнул.

– Сейчас я здесь, – мягко произнес Мухиддин, наклоняясь к девочке и гладя ее по щеке. Затем выпрямился, выбрал отрывок из книги и зачитал:

Вино налей ты осторожно

В бокал, как розовую воду.

Покамест ароматный запах длится, можно…

Внезапно снаружи закукарекал петух. Затем донесся призыв муэдзина к молитве. Ослы заревели, дети пронеслись мимо, громко смеясь. Закапали первые капли дождя. С моря ворвался свежий ветер, обещавший грозу.

Мухиддин закрыл окно, отрезая их от внешнего мира и помещая во внутренний, наполненный любовью, наполненный словами Хафиза.

– Как он? – прошептала Мунира.

– Его жизнь сгорела в диком пламени. Я собираю душу из пепла собственными руками, – с отчаянием признался Мухиддин. – Мой мальчик умирает. – Аяана поспешила обнять его, и он провел рукой по ее волосам. – Давайте просто посидим. Расскажите мне что-нибудь хорошее. Как поживают мои любимые девочки? – Он попытался изобразить улыбку, но взгляд выдавал печаль.

Этажом выше Зирьяб очнулся, заслышав тихие голоса. Он не нашел в себе силы открыть глаза, но мог почувствовать соленый запах моря и сладкий – жасмина и роз. Затем попытался разобрать долетавшие звуки.

– Океан возвернул… вернул его тебе? – с восторгом произнес высокий детский голосок на английском языке.

– Мой сын, – ответил глубокий, знакомый баритон.

– Он намного симпатичнее тебя, – донесся женский голос.

– Мой сын, – повторил отец.

Зирьяб цеплялся за звучание этого глубокого баритона, пока старался медленно, очень медленно выкарабкаться из тяжелых, вязких, темных сновидений.

Пятью днями позже на остров обрушился шторм. Теплый дождь лил как из ведра, затопляя землю и превращая водную гладь во взбитую пену. Мунира, Аяана и Мухиддин сидели на плетеной циновке в коридоре с выходившим на море балконом, попивали кофе с имбирем, заедая сдобой, и рассказывали друг другу истории об океанских монстрах, способных плавать в любую погоду. Мухиддин сообщил, что как-то встретил такое существо. Оно наслало огромную волну, которая бы смыла за борт всех моряков на его корабле, но в последнюю минуту отозвало ее. Дальше он стал хвастаться, что знаком с джиннами. Те влюбились в него и обещали исполнить любые его желания, взамен лишь умоляя открыть свое лицо.

В этих историях Мухиддин ни разу даже не дрогнул. В упомянутых сражениях ни разу не проиграл. Во время всех столкновений с отважными и сильными противниками оказывался отважнее и сильнее. А для женщин – всегда красивых – был главным призом. Пока за стенами дома бушевал шторм, Мухиддин поднялся наверх и вернулся с пожелтевшей картой на пергаменте, вложенном в старинный фолиант.

На листе красовалось стихотворение, написанное куфическим стилем[10].

Звезда. Карта. Дорога. Путешествие. Пункт назначения. Что-то. Мухиддин рассказал – наполовину словами, наполовину нараспев, – каким образом обнаружил пергамент в потайном отделении спрятанного сундука в черном шкафу внутри полуразрушенного дома, пройдя по скрытому в подвале лабиринту. Троица уставилась на загадочную страницу, желая, чтобы она поведала свои секреты. Мунира прошептала, что всегда боялась навеки остаться ржаветь в одном месте без возможности путешествовать и видеть другие страны, а затем прикоснулась к карте.

Снаружи завывал ветер. Ему отвечал океан. Когда начала подкрадываться ночь, мужчина, женщина и ребенок поняли, что не готовы пока распроститься друг с другом.

– Не сейчас! – выкрикнула Аяана.

Поэтому Мухиддин поднялся, вытащил из шкафа мягкий голубой платок и обернул вокруг талии, после чего закатил глаза, сделал попытку покрутить бедрами и издал низкий рев, который с некоторым усилием компаньонки опознали как песню Амр Диаба «Хабиби», в его исполнении звучавшую намного мелодичнее.

Habibi ya nour el-ain

Ya sakin khayali

A’ashek bakali sneen wala ghayrak bibali…

В этот вечер все трое были счастливы. Мунира чувствовала себя ребенком, как девятнадцать лет назад. Она изгибалась и подпевала Мухиддину, добавив к оригинальной мелодии мотивы Занзибара, где часто тянули гласные, чтобы добиться плавности звучания:

Ua langu silioni nani alolichukuwa?

Ua langu lileteni moyo upate kupowa

Ua langu la zamani ua lililo muruwa…

Даже если песня была подражанием, контральто Муниры настежь распахнуло тайные порталы, раскрыло засоленные и убранные на полку трагедии, сотрясло до основания стабильность основ. Мелодия раскалилась и взорвалась, окатив осколками жизни всех присутствовавших. Мухиддин прекратил завывать, а Аяана хихикать. Они просто слушали, пока души их взмывали в небо через балконные двери, проскальзывали сквозь завесу тумана и летели над сине-серебряными волнами океана в поисках чего-то неизведанного.

Лежа под балдахином кровати, Зирьяб прислушивался к царившему внизу веселью. Книга с поэзией Тагора покоилась рядом со вспотевшим лбом больного. Тело его сотрясалось от лихорадки, в душе же полыхала ярость. Только позднее, разобравшись в чувствах, он сумел признаться себе: злость породил тот факт, что его бросили страдать одного в пустоте, пока жизнь продолжалась. Зирьяб ощущал запахи кофе, слышал их безудержный смех и пение. Голос женщины проникал в самое сердце, и мужчина ненавидел ее за это. Он метался на кровати и стонал, пытаясь зажать уши, испытывая приступ дурноты. Гнев поднял его с постели.

Зирьяб, казалось, возник из ниоткуда посреди помещения. Он выглядел похожим на привидение: запавшие щеки, длинное лицо желтоватого оттенка, длинные ресницы над ореховыми глазами, сейчас налитыми кровью, худые руки. Внезапное появление сына Мухиддина заставило Муниру замолчать. Она подумала: «Если этот мужчина немного поправится, то станет настоящим красавчиком».

Лицо Зирьяба исказилось, будто под кожей двигалось другое существо. Снаружи донесся оглушительный раскат грома. Глаза больного по очереди обвели всех трех оппонентов и остановились на Мунире.

– Развратные вымогательницы. Блудницы!

Вспышка молнии.

Мунира тут же скрылась за привычной маской, как краб-отшельник. Как она могла забыться и позволить себе расслабиться, посметь хоть ненадолго испытать счастье? Как могла не почувствовать приближение беды? Как могла забыть: задиры всегда преследовали ее, чтобы лишить даже малейшего проблеска радости. Перед отверженной стоял один из худших представителей касты гонителей.

– Устроили тут бордель, – процедил Зирьяб, махнув рукой на немую сцену. – После того как закончишь с ними, – он кивнул на Мухиддина, – обрати внимание на меня. Сколько стоят твои услуги? – Выудив из кармана рубахи иностранную банкноту, больной бросил ее на пол и ощупал взглядом тело Муниры с головы до ног. – Или нужно еще?

Мать Аяаны подняла чашку с кофе и швырнула в обидчика, попав ему в лоб. Коричневая жидкость растеклась по халату. Оскорбленная женщина этим не удовольствовалась. Она подскочила к Зирьябу, схватила его за шею, укусила руку, которую он поднял в защитном жесте, и прошипела голосом, в котором звенели слезы:

– Я уже умерла, терять мне нечего! – Затем вцепилась в его волосы. – Только посмей еще раз меня оскорбить перед ребенком, mie langu jicho, и познаешь мой гнев, больное насекомое.

Они начали бороться.

– Мунира! – воскликнул Мухиддин, пытаясь оттащить ее от сына.

– Мама! – подскочила Аяана.

Только вдвоем они сумели заставить разъяренную женщину выпустить противника. Шторм теперь бушевал и внутри помещения. Глаза Зирьяба пылали, на подбородке уже наливался синяк. Мунира тяжело дышала, ее волосы растрепались. Мухиддин крепко держал ее за плечи одной рукой, а другой притянул к себе Аяану и гневно воззрился на сына, очевидно сделав свой выбор.

– Mtupie Mungu kilio, sio binadamu mwenzi – «взывай к Богу, человеческое существо здесь бессильно», – прорычал он.

Все присутствующие замерли, тяжело дыша и наблюдая друг за другом.

Мунира вытерла пот со лба и дрожащим голосом заявила:

– Бабу, мы уходим. С твоего разрешения возьмем зонтик. Приходи к нам, когда пожелаешь. Лулу, идем.

Аяана ссутулилась, настороженно глядя на Зирьяба.

Снаружи снова сверкнула молния.

– Я пойду с вами, – сказал Мухиддин.

Никто не пошевелился. Гром. Молния. Гром. Шторм снаружи переместился внутрь и неожиданно поразил сразу два сердца.

Искрящие эмоции. Резервы души, открытые принятым решением. В Мухиддине новизна блестела и переливалась, словно освещенные россыпи бриллиантов. Теперь он смотрел на мир иначе и видел Зирьяба насквозь, с изумлением, ужасом и пониманием. Затем хозяин дома отвернулся от сына и повернулся к Мунире, удивленный собственной реакцией: затрудненное дыхание, бешеное сердцебиение. Он потянулся к ней, но вовремя остановил себя, скорректировав намерение. На лбу выступил пот, во рту пересохло, в висках стучала кровь. Гром. Молния. Гром.

Мухиддин обхватил Муниру за плечи одной рукой, другой снова обнял Аяану и повел их прочь.

И всё же…

Его ноги будто парили над землей, а сам он излучал свет.

Мунира, Мунира, Мунира.

Сердцебиение. Мунира.

Оставшийся в доме Зирьяб почувствовал головокружение, оперся на одну из колонн и расхохотался надтреснутым, неестественно высоким голосом. Затем нахмурился. Руки и ноги тряслись, а сердце выбивало ритм. Мысли же метались в сознании и умещались лишь в одно слово. Эта. Женщина. Эта. Женщина. Ничто не могло его задеть, даже испытанное горе. Эйфория выбралась на поверхность и мурашками проползла по телу.

– Спасибо, – бессвязно пробормотал Зирьяб, благодаря Эту Женщину за песню, за запах, за характер, за кожу и за глаза.

Войдя в помещение, больной первым делом увидел Муниру, которая завершала взмах руками и начала оборачиваться к новому зрителю. Свет за ее головой высветил пятьдесят три веснушки на лице. Хотя Зирьяб сразу обрушился на женщину с оскорблениями, в глубине души он ощущал смущение, так как даже за собственным гневом и за упреками отца не мог не различить желание. Снова заигравший яркими красками мир теперь состоял из смеси ароматов и эмоций: розы, ванили, жасмина, земли, воды, соли, обиды, ярости и одиночества. В глазах Муниры читалась такая же печаль, которая царила в сердце Зирьяба. Он хотел выкрикнуть: «Давай начнем всё заново», будто обращаясь к себе прежнему. Теперь оставалось молить о прощении до тех пор, пока она не поймет: больной, горюющий идиот отчаянно нуждается во втором шансе. Она была этим вторым шансом. Когда в помещении воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием и поскрипыванием дома, Зирьяб опустился на колени, чтобы подобрать разбросанные деньги. Затем подковылял к балкону, открыл его и швырнул банкноты в воздух. Их тут же подхватил сильный ветер. Мужчина вздохнул, зашел в дом и отправился отчищать кофе с халата.

На лестнице послышались тяжелые шаги.

Зирьяб ждал.

Мухиддин вошел в коридор, огляделся и уже открыл рот, чтобы отчитать сына, но до того, как успел произнести хоть что-то, тот упал ниц, умоляюще воздел руки над головой и принялся сбивчиво извиняться. Слова вырывались одно за другим, прерывались, возвращались к началу, повторялись, а когда спустя несколько минут все же сложились в связную речь, Зирьяб зарыдал:

– Прости, что унизил тебя… И оскорбил близких тебе людей… Умоляю… Извини меня. Пожалуйста, позволь мне остаться. Я изменю свое поведение, обещаю. Прости меня.

Ярость Мухиддина тут же испарилась.

После паузы он кивнул сыну и помог ему подняться, а посмотрев в осунувшееся лицо со светящимися глазами, все понял и на кратчайшее мгновение испытал боль утраты. По вспыхнувшей во взгляде Зирьяба жажде жизни Мухиддин все понял, потому что недавно испытал нечто похожее.

Мало-помалу грозившая поглотить сына тень исчезла, сменилась мягкими просьбами рассказать о Мунире, от которых глаза его вспыхивали.

– Прошлой ночью мне снилось, что мы с ней танцевали, – признался Зирьяб отцу, с жадностью глотая молоко, смешанное с соком и травяными настоями. – Расскажи, что на ней сегодня было надето.

Мухиддин изо всех сил пытался забыть поведение Муниры, ее манеру говорить, ее садик, ее шелковистый смех. Каждая деталь, сообщенная сыну, становилась прощальной речью, словесной ампутацией несостоявшейся любви, которая неожиданно ворвалась в сердце бывшего моряка, изменив его так, как не сумело даже море. Ампутацией, послужившей донором для другой нежданной любви. Мухиддин медленно умирал, даря новую жизнь Зирьябу.

17

Как только Зирьяб поправился в достаточной мере, чтобы совершать прогулки, он облачился в лучшее канзу, побрился и направился к дому Муниры, неся в качестве примирительного дара корзину с хозяйственными товарами и продуктами, однако застыл на крыльце, не решаясь постучать. Когда сама хозяйка открыла дверь и увидела нежданного гостя, то тут же захлопнула створку.

Зирьяб остался снаружи.

Когда спустя час Аяана вышла за порог, она внимательно посмотрела на мужчину и серьезно спросила:

– Ты плохой человек?

– Да.

– А что принес?

– Продукты и извинения.

– Можно посмотреть?

– Это для твоей прекрасной матери, королевы парфюмерии, владычицы моего сердца. Я стал пленником ее песни и готов броситься под ноги в ожидании прощения или гибели.

Аяана хихикнула.

Мунира вновь появилась на крыльце, схватила дочь за руку, втащила в дом и захлопнула дверь.

Когда закат пролил оранжевые лучи на землю, Зирьяб все еще ждал приговора, сидя возле заветного входа терпеливо, словно Будда, не отрывая взгляда от закрытой деревянной створки. Корзинка с дарами стояла рядом. Время от времени Аяана выглядывала наружу через окно и показывала отвергнутому мужчине язык.

– Хватит унижаться, дурак, – прошипела Зирьябу Би Амина Махмуд, мать Сулеймана, которая шла мимо на рынок за продуктами и тканями, а не получив ответа, презрительно добавила: – Зачем вымаливать то, что предлагается задаром? Повзрослей уже!

Сын Мухиддина продолжал прислушиваться к умиротворяющему плеску волн, к той волшебной тишине, что составляла основу острова Пате, и к шелесту листьев, а также всей грудью вдыхать упоительные ароматы розмарина, мяты, укропа и шалфея. Ближе к полуночи Мунира вышла на крыльцо и вынесла недавнему больному стакан кокосовой воды с легким запахом роз.

Зирьяб принял напиток, обхватив обеими ладонями руку женщины, и начал было:

– Извини меня. Я позавидовал…

Но она высвободилась и резко бросила:

– Я принимаю твои извинения. А теперь уходи.

– Пожалуйста, возьми эту корзину. – Вскочив, Зирьяб поморщился от боли в затекших ногах. – Здесь… – Мунира отвернулась. Тогда он крикнул: – Тогда стань моей женой!

Она поспешно скрылась в доме и снова хлопнула дверью.

Потягивая напиток, мужчина думал: «Прекраснейшая из прекрасных, моя парящая в вышине Хума[11]».

Несколько недель спустя Мунира самым любезным тоном заявила Зирьябу, который следовал за ней по пятам в торговых рядах, где она выбирала рыбу:

– Ты самый настоящий упрямый осел. – А потом добавила: – Твои уши напоминают мне жабры акулы, а еще ты грубый, худой, невежественный, к тому же кусаешь ногти и жуешь жвачку, как корова.

Зирьяб с готовностью согласился и сообщил другие свои недостатки, о которых будущая жена пока не знала: громоподобный храп, слюнотечение во сне, а также неудачные попытки стать рыбаком в надежде оставить позади должность бухгалтера. Однако до сих пор ему попадался совсем жалкий улов, да и тот сын моряка выпускал в море, не в силах смотреть в беспомощные глаза и слушать молчаливые крики добычи. Все это он выпалил на одном дыхании, а потом назвал Муниру своей парящей Хумой.

Она остановилась, не донеся руку до выбранной рыбы, метнула взгляд-копье в преследователя и выпалила:

– Теперь ты решил лишить нас с дочерью ужина! – И бросилась прочь.

Зирьяб повесил голову, не зная, смеяться ему или плакать. И вместо этого густо покраснел.

На следующий день он явился к дому Муниры с коробкой рыбы, извинился за все обидные слова и заявил, что собственноручно и с удовольствием положил конец страданиям улова.

– Ты убил этих беспомощных созданий? Чем они-то перед тобой провинились? – разъяренно прошипела женщина и захлопнула дверь.

Зирьяб остался стоять на крыльце с выпученными глазами и разинутым ртом, совсем как рыба в протекающей коробке. Затем закрыл картонные клапаны и побрел домой.

Однако не сдался и продолжил забрасывать неприступную Муниру дарами моря, песнями и стихами о любви, заимствуя стиль по очереди из индийских, турецких и египетских фильмов. А однажды даже нанял недорогих музыкантов, чтобы исполнить песни, две из которых сын Мухиддина написал собственноручно в манере Тагора. В этих скверно срифмованных опусах Зирьяб сравнивал Муниру с цветками гибискуса.

Когда шел дождь, он появлялся рядом с любимой и раскрывал над ней зонтик. Когда она шла за покупками, помогал донести тяжелые свертки домой. Когда она отправлялась к клиенткам, ждал на пороге, вдыхая запах разнообразных благовоний.

В тишине ночи Мунира размышляла об этом негаданном повороте событий: оказаться желанной, натыкаться постоянно на того, в чьих глазах даже ее оскорбления выглядели бесценным даром. Она пыталась скрываться от Зирьяба, но истосковавшееся по вниманию сердце жадно впитывало этот сладкий нектар обожания, даже если холодный разум и продолжал ожидать подвоха, привычного разочарования.

И опасаться реакции Мухиддина.

Сейчас.

Его присутствие. Его молчание.

Загадка.

Мунира наконец решилась навестить Мухиддина.

– Hujambo?

– Sijambo.

На краткое мгновение приоткрылась завеса истины. Хозяин и гостья стояли рядом, отводя взгляды.

– Ты одобряешь? – спросила Мунира.

– Мой мальчик получил новую жизнь.

– Ты одобряешь?

– Он днями и ночами грезит о тебе.

– Ты одобряешь?

Мухиддин стоял, не поднимая глаз.

Мунира ждала, испытывая неуверенность.

Нечто между ними, необъяснимое, но такое явное, что можно было дотронуться, жаждало вырваться, найти выражение.

– До того как Зирьяб встретил тебя, он желал умереть, – тихо объяснил Мухиддин.

– И что?

– Он мой сын, – печально произнес Мухиддин.

– Ты одобряешь? – снова спросила Мунира.

– Ты нужна ему, чтобы выжить, – выдохнул Мухиддин и отвернулся, притворяясь, что тянется к книге на захламленном столе. – Зирьяб еще так молод… И он мой сын…

Тишина.

Затем Мунира прошептала, чтобы проверить правдивость звучания этого слова – для себя, не для Мухиддина:

– Mpenzi – «любимый».

Он не должен был услышать этого, а когда все же услышал, то должен был спросить, что Мунира имела в виду. Однако не сделал этого, и она накрыла лицо накидкой и вышла из дома.

Через четыре дня после ид аль-Фитра[12], в туманную ночь, Мунира смягчилась. Зирьяб, не в состоянии спать, нес караул неподалеку от ее дома, а потому заметил знакомую фигуру, выскользнувшую за дверь, двинулся следом, сопровождая в прогулке к берегу моря на почтительном расстоянии. Однако когда возлюбленная осела на песок и разрыдалась, не мог больше прятаться и подошел к ней, не говоря ни слова, и помог подняться. Мунира не отреагировала на то, что Зирьяб застал ее врасплох, в слезах, поводом для которых, кстати, отчасти стал он сам, но, к собственному удивлению, поняла, что больше не боится продемонстрировать ему свою скорбь.

Они стояли, касаясь друг друга плечами, и размышляли, наступит ли рассвет. Когда на небе появилась лучезарная золотисто-фиолетовая полоса, Зирьяб заговорил. Его голос звучал глубоко, напряженно, утомленно:

– Я пытаюсь стать новым человеком. Пытаюсь сбросить старую кожу. Пытаюсь спрятаться от самого себя. Безумие – это убежище, где пахнет ржавчиной. Почти год назад, в октябре, кое-что случилось: в нашем городе взорвали иностранное военно-морское судно. И я знал одного… одного из тех, кто это сделал. Его звали… Тофик. Мой брат. Вторая часть меня самого.

На минуту воцарилась тишина, наполненная ужасом. Мунира задрожала.

– Он был образованным человеком, – мертвым голосом продолжил Зирьяб. – Хорошим человеком. Гораздо лучше меня. И отличным братом. – Он осекся, а когда вновь овладел собой, каждое слово казалось разверстой могилой, куда капали слезы. Сотрясающееся от рыданий тело грозило сброситься в эту бездонную яму. – Я даже не заметил изменений в его поведении. Тофик… всегда был прекрасным братом. Профессором по микробиологии. Намного умнее меня… – Бессильные, бесполезные, нежеланные слезы текли по искаженному от горя лицу мужчины. Он воздел дрожащие руки и прошептал: – Почему?

Утреннее небо окрасилось светло-голубым. Капли росы блестели в солнечных лучах. Мунира и Зирьяб какое-то время прислушивались к радостному щебету птиц.

– Тофик даже мухи бы не обидел и всегда говорил, что все мы создания Божии и любая жизнь прославляет Его замысел. – Мужчина закашлялся, сухо и глухо. Кашель перешел в беззвучные рыдания. Мунира наклонилась и положила руку на плечо собеседника. Очень нескоро он сумел возобновить повествование: – Когда мой брат умер со всеми другими, когда мы узнали о его причастности… мы больше не могли оставаться там и покинули дом.

Спустя неделю, стремясь избежать облав, вся семья направилась к югу на четырех машинах. Зирьяб вел микроавтобус, где находились жена, богатая теща, свояченица, жена Тофика и шесть детей. Они ехали почти целые сутки, а когда приблизились к цели назначения, маленькой деревушке, где можно было спрятаться и переждать, то решили сделать небольшую остановку, чтобы Зирьяб мог отойти по нужде.

Так он сказал, но на самом деле хотел ненадолго отдохнуть от бесконечных замечаний тещи, которая знала лучше него, как вести микроавтобус, как ориентироваться на местности. А еще постоянно осыпала Тофика оскорблениями, называя его человеком без стыда, чести и достоинства. Если бы Зирьяб не сделал остановку, то задушил бы мать жены прямо на глазах у детей. Поэтому он вышел на свежий вечерний воздух, позволяя прохладному ветру остудить гнев, и принялся бродить среди диких зарослей, намеренно не торопясь. Водители других машин не глушили двигатели, желая продолжить путь как можно быстрее. Когда Зирьяб уже застегивал ширинку, то услышал гул, который сначала принял за гудение роя пчел.

– Жужжание приближалось и приближалось. А потом воздух взорвался, – тихо поведал Мунире Зирьяб, вновь вспоминая яростное, огромное и раскаленное нечто, упавшее с неба и в мгновение ока уничтожившее все живое в радиусе двенадцати метров. – Это был настоящий огненный шквал, инферно, после которого не осталось никого. Только я. И единственная мысль, которая крутилась тогда в голове, могла ли действительно испариться эта приспешница шайтана, моя теща.

Мунира и Зирьяб расхохотались, громко, держась за животы. Потом вцепились друг в друга, пытаясь прекратить смеяться.

– Прости, – всхлипнула женщина.

– Это я виноват, – сказал Зирьяб, потом едва слышно повторил, прижимаясь щекой к щеке спутницы: – Это я во всем виноват. – И принялся со слезами в голосе перечислять имена: – Нур, Джибрил, Исса – его дети; Атия, Сеиф, Юми – их двоюродные братья и сестры; жена брата, Дуррия. Вы бы с ними подружились, не сомневаюсь.

– Я выйду за тебя замуж, – вздохнула Мунира, тая в тесных объятиях Зирьяба.

18

Позднее, процеживая отвар цветков апельсина, выбирая ароматные лепестки и сливая воду, предназначенную для смягчения кожи, Мунира сообщила дочери:

– Я выхожу замуж за Зирьяба.

Аяана не удивилась, так как понимала значение необычной молчаливости Мухиддина, его опущенного взгляда, печальных морщинок вокруг губ, отказа произносить имя матери, поэтому ничего не ответила, рассматривая руки в ароматизированной воде.

– Он станет тебе настоящим отцом, – добавила Мунира.

– Нет!

– Что? – напряженно переспросила мать.

– У меня уже есть отец, – нейтральным тоном отозвалась Аяана, проводя рукой по воде.

– Ты могла бы хотя бы попытаться, лулу, – прошептала Мунира, хотя хотела кричать и вопить.

– Нет, – повторила дочь.

И они продолжили переливать ароматизированную воду в тишине.

Через две недели, в четверг, низкорослый, шепелявящий кади[13] поженил Муниру и Зирьяба в углу мечети Рияда аль-Джана в Ламу. На скромной церемонии никаха[14] присутствовали дальний родственник со стороны матери Муниры, который работал водителем на еще более дальние расстояния. Он выступал вакилем, выдающим разрешение на свадьбу, хотя сама концепция его сильно забавляла. До церемонии Мунира, Зирьяб, Аяана и Мухиддин заехали в часовню Святого Али Хабиба Суалеха, чтобы получить благословение. Позднее, уже в мечети, дочь невесты и отец жениха стояли рядом, будучи свидетелями бракосочетания. Прошлое часто подстраивается под чувства человека, принимая форму желаемой истины, поэтому Аяана и Мухиддин, шагая по острову вслед за очарованными друг другом молодоженами, тоже убедили себя в собственной радости.

История о вдохновенном ухаживании Зирьяба Раамиса за Мунирой позднее достигла портовых районов Кисмайо, где и пересказывалась как поэзия, чтобы насмехаться над влюбленными.

Аяана продолжала называть Зирьяба Зирьябом, а Мухиддин так и остался для нее babangu – «отцом». Она делала это постоянно, заставляя мать поджимать губы, а наставника – сдерживать смех, хотя взгляд его при этом был неодобрительным.

Зирьяб же ничего не замечал.

– Почему ты продолжаешь мне перечить в этом? – однажды спросила дочь Мунира, когда они оказались вдвоем на кухне.

Аяана долго не отвечала, гремя посудой, а потом все же пояснила:

– У меня уже есть отец.

19

Yapitayo hayageukani;

yajayo hayaelimiki.

Прошлое нельзя изменить;

будущее нельзя прозреть

Отлив наступил так быстро, слишком быстро. Неотвратимый. Увлекающий за собой. Вода исчезла, и внезапно лодка Зирьяба вместо открытого моря оказалась на коричнево-черном песке. Совсем близко – руку протяни – бились несколько серебристых рыбин разных форм, привлекая внимание рыбака. Хотя рыбаком он стал совсем недавно, иначе не был бы так очарован зрелищем выброшенных на берег существ. Иначе понял бы, что означали действия нескольких косяков марлинов, которые уплыли прочь от привычных мест кормления. Тогда не пришлось бы сражаться с водоворотом и настигшим лодку мощным течением. Тогда Зирьяб мог бы успеть развернуться сам и развернуть свое суденышко навстречу огромным волнам. Он мог бы понять, что не удастся вернуться на пристань вовремя. Мог бы даже услышать эхо воплей двухсот пятидесяти тысяч человек вдоль побережья, проглоченных стихией за несколько секунд, как мог бы различить и крики тех, кто пытался спастись в бушующем океане.

Как и Зирьяб, многие в тот день не обратили внимания на изменивших привычкам животных, которые еще до рассвета торопливо попрятались. Вторая волна ударила лодку незадачливого рыбака в бок, пробив обшивку. Сам он наглотался воды и выпал за борт. Все это время Зирьяб мечтал лишь об одном: снова хоть одним глазком увидеть Муниру, его жену, с которой они прожили полтора года, его парящую в вышине Хуму.

В тот воскресный день 2004 года сильное течение выплюнуло на необитаемый атолл, где иногда, раз в сезон, останавливались рыбаки, Зирьяба Раамиса – потрепанного, обнаженного, безымянного и без лодки. Спустя минуту полнейшей пустоты он вдохнул, выдохнул и исторг из себя морскую воду. Ощущения путались, заставляя слышать женское пение. В нем выброшенный на берег мужчина различил имя и вспомнил, что оно принадлежит ему. Мелодию же выводила жена, зовущая мужа домой.

Зирьяб прыгнул в море и поплыл, следуя на голос возлюбленной, его парящей в вышине Хумы. Он делал привалы на других островках, пил дождевую воду из луж и ел сырую рыбу. А иногда заострял палку и охотился на угрей или ловил крабов, мечтая о чесночном соусе или хотя бы о соли.

Спустя восемь с половиной дней шестеро рыбаков на ялике из Могадишо заметили плывущую фигуру. Они приблизились и обнаружили вместо миража обнаженного мужчину, который издавал невнятные звуки и размахивал руками.

– Ас-саляму алейкум, – крикнул капитан.

– Аль-хамду ли-Ллях![15] – простонал Зирьяб и со слезами на глазах рассмеялся.

– Что привело тебя так далеко от берега? – настороженно уточнил моряк, разглядывая собеседника.

– Дурацкое течение решило похоронить меня здесь, – прохрипел тот.

Поняв, что случилось, капитан бросил Зирьябу веревку, а еще несколько рыбаков прыгнули в воду, чтобы помочь ему выбраться на ялик.

– Как дела? – с невозмутимым видом осведомился моряк, вытащивший спасенного на палубу и накрывший его наготу старым зеленым платком кикои. – Ловится здесь рыба?

– С одеждой или без? – в тон собеседнику уточнил Зирьяб.

По ялику прокатилась волна смеха. Затем спасенному объяснили, что вдоль побережья прошло цунами. Он воспринял новость спокойно, потому что на себе испытал последствия, поэтому только сказал:

– Dhoruba.

– Dhoruba, – согласились рыбаки.

Это бездонное слово лучше всего отражало ту дрожь океана, которая случилась в один из декабрьских дней. Зирьяб и его спасители весь день тянули сети, блестевшие в воде, а когда подул прохладный ветер, отчего ялик запрыгал на волнах, повернули паруса и направились по синему неспокойному морю в сторону Пате.

Зирьяб слышал пение женщины. Ее голос выводил его имя. Жена звала мужа домой.

Мунира ждала мужа, стоя в воде много часов, с самого его исчезновения. С той минуты, как океан взволновался и выплеснулся на черный песок побережья, а вернувшиеся на пристань рыбаки сообщили, что огромная волна размером с холм подхватила Зирьяба и унесла прочь. С тех самых пор Мунира заходила в воду и одну за другой отправляла в море молитвы, прося вернуть мужа, и осыпала оскорблениями тех, кто пытался помешать, оттащить на берег. Островитяне убедились, что женщина окончательно сошла с ума, и отступились.

Мухиддин и Аяана поначалу следили за Мунирой с пляжа, наблюдая, как волны плещутся на уровне ее бедер.

– Я и есть океан, – шептал ученице разом постаревший наставник, вперив взгляд налитых кровью, заплаканных глаз в линию горизонта. – Так как он мог поглотить моего сына?

Мухиддин изучал облака, всматривался в скалы, наблюдал за водой. Несколько раз проведенные вместе с другими рыбаками поиски пропавшего Зирьяба оказались бесплодными.

Мунира непрестанно взывала к мужу, полустон-полупесня-полумолитва лилась непрерывным потоком. Аяана следила за матерью с бьющимся сердцем, со вспотевшим лбом, со слезами на глазах, желая, чтобы ее поведение не приносило им столько унижения. Теперь стала окончательно ясна их никчемность, и мир содрогнулся от отвращения, увидев это. Почему Мунира не может быть похожей на остальных матерей? Аяана зажмурилась. Потом попросила у Мухиддина:

– Заставь ее выйти из воды.

Наставник промолчал.

Мунира обернулась и посмотрела на дочь. Та бросилась к своему убежищу в доме Мухиддина, твердя про себя: «Я должна уйти. Я должна уйти. Я должна уйти. Я должна уйти».

Отец Зирьяба остался. Он восхищался волей женщины и надеялся, что эта вера способна вернуть даже погибших. Наступила ночь. Большинство жителей острова уже улеглись спать, пока Мухиддин и Мунира несли вахту возле моря.

В темноте бомбейского шкафа мысли Аяаны постепенно начинали принимать форму. В безопасности своего тайного убежища девочка позволила себе испытать облегчение от пропажи Зирьяба.

Много дней спустя Мухиддин и Аяана наблюдали за почерневшим морем с синего балкона. Они горбились под давившей к земле мантией страхов. А в глубине души девочки подавала голос робкая надежда, что Зирьяб действительно исчез. Возможно, океан прислушался именно к ее желаниям и вычистил из их жизней все ненужное.

На закате незнакомый ялик сманеврировал между подводными скалами и подошел к пристани острова. Женский голос выкрикнул имя, и этот призыв заставил Зирьяба слететь с лодки и перенестись в объятия жены. Прохладный ветерок донес до Мухиддина и Аяаны хор радостных приветствий, а среди них – благоговейную молитву мужчины: «Моя Мунира, моя парящая в небесах Хума».

– После такого испытания с нами больше не может случиться ничего плохого, – всхлипывала той ночью Мунира, прижимаясь щекой к обгоревшей на солнце груди Зирьяба. – Ни одно зло больше не посмеет нас коснуться. Мы победили саму смерть.

Она ошибалась.

20

Dunia mti mkavu, kiumbe usiuelemee.

Мир – это засохшее дерево, не стоит на него опираться

Аяана спешила домой с пакетом чечевичной муки, из которой собиралась позднее сделать маску для очищения пор лица. Размахивая тонкими руками, торчащими из одежды, девушка с обидой вспоминала оскорбительный комментарий, отпущенный матерью по поводу любимой музыки дочери. Аяана вздохнула. Похоже, она плыла по жизни, не совершив ни одного верного поступка, и весь мир, не считая водного, стал казаться странным и чужим. Воздух душил, а все вокруг представлялось полосой препятствий. Стоило девушке выйти из дома, как на нее обрушивался поток упреков, обвинений, увещеваний, предостережений и новых правил:

– Нельзя говорить слишком громко.

– Нужно покрывать лицо, руки и ноги.

– Ни в коем случае не бегай.

– Не теряй времени.

– Ходи медленно.

– Следи, чтобы краска на ногтях не облупилась.

– Умащивай благовониями тело.

– Прикрывай рукой рот, когда смеешься.

Аяана гуляла, днем держась в стороне от моря, потому что количество наблюдавших за ней глаз увеличилось и кто-то всегда был готов упрекнуть ее в неподобающем поведении.

То же беспокойство и раздражение стали проявляться и в ровесниках девушки, но они, в отличие от нее, вели себя нахально и уверенно: слушали современные песни, чей смысл слов до нее не доходил. Аяана вернулась в школу, чтобы иметь возможность сдать экзамен по основным восьми предметам. Уроки с Мухиддином дали дочери Муниры преимущество над одноклассниками, сделав ее желанным партнером по занятиям, особенно в части английского и математики. Даже понимая, что долго это не продлится, Аяана наслаждалась наконец обретенным чувством единства с ровесниками.

Ее тело вытягивалось, росло, теряло угловатость, получая взамен округлости, запах чужеродности, вкус соли и желание неведомых, невозможных вещей, а также становилось предметом огромного количества запретов и ограничений, вызывало непонятные взгляды, ехидные улыбки и двусмысленные комментарии, а также требовало дополнительных ухищрений в одежде. Клиентки матери называли Аяану юной женщиной, щипая за различные части тела, что представляло для нее настоящую загадку, тогда как мысли казались полем боевых действий. Легионы незнакомых теней маршировали по нему, вселяя страхи.

Сны тоже изменились. В них, к смущению Аяаны, все чаще появлялся Сулейман, так что днем при виде него сердце ее таяло, заставляя обращать внимание на его рост и лидерство в беговых состязаниях, а также подтолкнуло посещать вечерние футбольные матчи, лишь бы иметь повод понаблюдать за парнем. Аяана не удивилась, что он выступал одновременно и тренером, и судьей, и капитаном, и голкипером.

Она теперь старалась поменьше общаться с матерью, потому что их разговоры неизбежно сводились к ссорам, несмотря на намерение обеих сторон этого избежать.

Сейчас, торопясь по ведущей к дому дорожке, Аяана услышала царапающий звук, повернулась, прищурилась под накидкой и увидела лысого старика из Китая Мзи Китвану Кипифита. Он неподвижно сидел рядом с древними гробницами в виде куполов. Интересно, что он делал?

– Аяа-а-а-а-а-ана! – прервал размышления скрипучий призыв от темного проема открытой двери в доме неподалеку.

Это Амина Махмуд, мать Сулеймана, вернулась с десятого паломничества в священный город Мекку и теперь устраивала праздник, чтобы отметить знаменательное событие, поэтому стояла в дверях и зазывала всех проходящих, словно турецкая примадонна из теленовелл: голова высоко вскинута, горящие страстью глаза сосредоточены на объекте вожделения, грудь выпирает – словом, весь вид манит, обещает, что любое желание будет удовлетворено. Соблазнительная в своем высокомерии, Амина состояла в браке, вот только было неизвестно, в каком из миров обитал муж. Она обладала неплохим состоянием, которое принесли шесть судов, переправлявших в Оман незаконно полученную гвоздику из Пембы, а обратно привозивших ладан и другие контрабандные товары, включая продукты из дьюти-фри, оседавшие в итоге на полках магазинов в Занзибаре и Момбасе. В подвалах своего дома мать Сулеймана продавала золото и драгоценности – само собой, без ведома кенийской налоговой службы. Поговаривали, что Амина также участвовала в поставке девочек шейхам Саудовской Аравии, куда ездила минимум дважды в год. На ее теле все открытые участки кожи блестели от ювелирных украшений, а закрытые были надушены благовониями и раскрашены хной.

Сегодня женщина собрала волосы в высокий пучок и источала нечто колдовское, очаровывающее, идущее из земных недр, будто сама земля обрела голос и получила прохладные светло-карие глаза.

Мама Сулеймана часто подкарауливала Аяану, чтобы напророчить очередное несчастье в ее будущем. Это было частью непрекращавшейся войны с Мунирой, которую Амина Махмуд презирала с того самого момента, как их детская дружба закончилась ссорой из-за куклы. Обычно женщина останавливала Аяану и говорила:

– Я вижу будущее, и твое, маленькая дикарка, меня ужасает.

Или же просто высмеивала у нее отсутствие отца:

– Ты такая высокая. Наверное, твоим папашей был один из кочевого племени масаи.

В последнюю же встречу заявила:

– Ты слишком худая. Ешь больше, или люди подумают, что у тебя завелись глисты.

Презрение Амины к Аяане только усилилось, когда по результатам экзаменов ту объявили лучшей ученицей во всем районе. Дочь отверженной Муниры обошла даже Сулеймана, ненаглядного сына богачки. Тогда она предупредила:

– Ajidhaniye amesimama, aangalie asianguke – «тем, кто высоко взлетает, больнее всего падать».

Особый дар Амины заключался в умении разжигать конфликты искажением историй: она меняла местами персонажей и распространяла слухи, которые гарантировали, что после этого четверть населения острова перестанет общаться с другой, пока остальные будут в нерешительности колебаться между правдой и вымыслом. Один раз подобный спектакль продолжался до тех пор, пока кто-то не попросил разошедшиеся во мнениях стороны обратиться к аяту аль-Курси насчет абсолютной власти Аллаха над творениями. Это положило конец распре: никто не желал, чтобы его обвинили в идеализации чувств человека по сравнению со всемогуществом Бога. Однако осадок сомнений остался в людских сердцах.

Как ни странно, но Аяана видела в искаженной женственности Амины нечто такое, чем желала обладать сама, некое приглашение гореть ярче.

Вот и сейчас мать Сулеймана заметила дочь противницы и воркующим голосом позвала:

– Аяаночка-а-а!

Та поморщилась, разрываясь между страхом и сожалением о том, что не смогла избежать взгляда женщины, однако неохотно подошла и, запинаясь, выдавила:

– Shi-Shikamoo?

Резкий запах благовоний ударил в нос, когда Амина вытянула для поцелуя руку и нетерпеливо поводила пальцами. Аяана наклонилась над надушенной кистью и представила, как хорошо было бы обслюнявить ее.

– Ты, ленивое насекомое, я долго должна тебя ждать? Мне, занятой женщине, нужно торопиться, – надменно произнесла мать Сулеймана.

Аяана невольно ощутила приступ страха: вдруг известная сплетница видела, как она купалась в море прошлой ночью, поддавшись зову растущей луны? Оставалось надеяться на лучшее и ждать. Девушка обхватила себя руками и опустила взгляд на разрисованные хной ноги Амины. Изысканные узоры сплетали в кружеве хвосты павлинов и перья волшебных птиц – работа самой Аяаны. Нужно было изобразить змеиные клыки.

– Время – деньги, – наставительно заявила собеседница. – А ты тратишь его впустую. Знаешь, что я всегда говорю? Chokochoko mchokoe pweza, binadamu hutamweza – «Лучше связаться с осьминогом, чем со мной, – меня не одолеть». Посмотри на мои руки, – она показала рисунок хной на верхних конечностях. – Разве это похоже на лотосы?

Сердце ушло в пятки, и Аяана пробормотала неразборчивые извинения, разглядывая узоры и ругаясь про себя. Востребованность услуг матери во многом зависела от таких высокомерных клиенток, как Амина Махмуд. Она же теперь наверняка сообщит всему миру, от высот небес до глубин моря, что заказала нарисовать лотос Нила и специально для этого купила дорогую хну из Йемена, а Аяана наляпала узор как курица лапой.

«Лотосы!» – девушка закатила глаза. Да эта глупая каракатица не отличила бы их от сома. Однако из глубины души выползало отчаяние. Нужно было довериться инстинктам и добавить в разведенную хну больше лавандового масла или зубцы гвоздики. Когда Аяана прикоснулась к липкой коже матери Сулеймана, то ощутила под кончиками пальцев едва заметные неровности, и на мгновение в глазах женщины промелькнула печаль. Следовало усилить действие пасты маслами, следовало! Но под всезнающим взглядом Амины, из-за ее требовательности и из-за дороговизны заморской хны Аяана усомнилась в собственной интуиции. Теперь же это обернулось бедой.

– Передай своей матери: я не собираюсь платить за услуги третьесортного мастера и не желаю, чтобы надо мной проводил эксперимент дилетант. С этой минуты только сама Мунира будет заниматься моей росписью. Ты же свой шанс упустила. А сейчас оставь меня! – велела Амина и унесла свое чувственное тело в дом, позвякивая золотыми браслетами, которые блестели в лучах солнца.

Аяана стояла, не в силах пошевелиться, дожидаясь, пока волны стыда улягутся в желудке, где скапливались и другие неприятные чувства, причиняя постоянную боль в животе. Ну что ей стоило добавить масла? Она же знала, что делать, так почему не прислушалась к интуиции? Затем терзания сменились привычным желанием обладать такими же выдающимися бедрами и бюстом, как у матери Сулеймана.

Прохожие поглядывали на замершую девушку, некоторые смеялись. Торопившийся мужчина толкнул ее тележкой, заставив отпрыгнуть и уронить пакет с чечевичной мукой, рассыпав содержимое.

Аяана прижала никаб к лицу, чувствуя подступающие слезы, и захотела провалиться сквозь землю, исчезнуть, а еще лучше – оказаться в безопасной темноте бомбейского шкафа.

Интересно, Мухиддин уже проснулся? Он завел обыкновение удлинять свой послеполуденный отдых.

Аяана принялась грызть ноготь в нерешительности и от беспокойства за наставника. В последнее время его кожа стала сухой, а мысли постоянно разбегались. Ученица всегда могла рассчитывать на теплую улыбку, но даже она источала безнадежное одиночество. Пнув гору просыпанной муки, девушка осмелилась признаться самой себе: они с Мухиддином оба утратили связь, как отвязанные от пристани корабли, из-за одержимости друг другом Муниры и Зирьяба. После его возвращения они не расставались ни на секунду: готовили вместе и часто даже мылись вместе. О последнем Аяана предпочла бы не знать. Мать иногда отправлялась рыбачить вдвоем с вновь обретенным мужем.

Их откровенное сексуальное притяжение смущало девушку и заставляло отдаляться от влюбленных, особенно когда она заметила, как сильно отношения сына и Муниры выбивают из колеи Мухиддина. Поэтому Аяана изображала безразличие, однако каждый день перед сном бормотала проклятия в сторону Зирьяба.

И все же не переставала обдумывать значение тех моментов, когда мужчина и женщина проводили время вдвоем. Вот и сейчас мысли сами собой переместились к привычному предмету. Однако задавать некоторые вопросы Мухиддину уже казалось странным, поэтому совместные часы наставник с ученицей часто проводили в молчании, слушая музыку, читая книги или наблюдая за морем.

Закаркали вороны.

Аяана посмотрела на безвозвратно испорченную чечевичную муку, переступила через сероватую горку и зашагала дальше, едва поднимая ноги и опустив голову, чтобы скрыть выступившие слезы раздражения. Сердце казалось тяжелым камнем в груди, а разум горел от вопросов без ответов.

Послышались шаги. Девушка посторонилась, чтобы пропустить спешащего путника.

– Привет, привет! – раздался голос Мзи Китваны Кипифита.

Вздрогнув, Аяана протерла глаза. Старик повторил движение, затем сдавленно хихикнул, протянул правую ладонь, на которой лежали сухие розовые лепестки, и сделал жест, будто собирался высыпать хрупкую красоту под ноги, в пыль. Девушка невольно подставила сложенные ковшиком руки, и туда посыпались мертвые цветки. Кипифит рассмеялся, но так по-доброму, что она подняла голову, и их взгляды встретились. Глаза старика, широко раскрытые, ищущие, были направлены на нее, были похожи на ее. На краткое мгновение возникло чувство, что судьба неожиданно решила приоткрыть завесу тайны, прежде чем вернуть привычный порядок вещей.

Аяана не осознавала, что плачет, пока Кипифит не зашагал прочь. Она обернулась и решила последовать за ним, чтобы задать вопросы, которые еще не до конца оформились в сознании. Через много лет, наблюдая за волнами другого моря, она размышляла, не содержалось ли послание судьбы в упавших из рук чужака розовых лепестках.

Пате медленно просочился в душу Мзи Китваны Кипифита, поэтому теперь он испытывал внутреннюю борьбу при мысли об отъезде с острова, потому что призраки древних мореходов, ради выражения почтения к которым и явился житель Китая, уже стали почти родными. Когда он не рыбачил, то ухаживал за гробницами, настолько древними, что могли датироваться не только временем правления династии Мин, но даже и Тан. Настоящее наследие предков. Его теневая семья. Отдавая дань уважения этим привидениям, Кипифит старался загладить вину перед другими, созданными собственноручно из-за приверженности работе. В иной жизни, в ином мире. Потому каждый день находилась новая причина, чтобы отложить отъезд. Но разрыв с родной страной оказался вовсе не таким бесповоротным и полным, как могло бы быть. Прибытие на Пате грубых военных побудило старика к действиям. Он решил, что возможно имелся способ обеспечить древнему наследию надлежащее почтение, передав его в руки законного представителя на острове.

Намного позднее, в официальном письме к высокопоставленному человеку на родине с пометкой «Один пояс, один путь», Кипифит изложил всю информацию, которой стал свидетелем на Пате, ссылаясь на внешний вид гробниц, полученные впечатления и прецеденты, когда хранителем драгоценности стал представитель другой нации, чьи предки происходили из Китая. А также описал свои соображения о судьбе оборвавшейся экспедиции адмирала Чжэн Хэ, оставившей потомков на далеком африканском острове. И добавил свое имя. А несколько дней спустя совершил краткое путешествие на Ламу, где собственноручно отправил письмо.

Жизнь свернула в иное русло для одного мужчины в Пекине, ровно в три часа дня, в пятницу 1997 года, года Быка. Специалист по бессоннице, приверженец пыток имитацией утопления, настоящий мастер по установлению людского болевого порога, он понял, что работа – причинять страдания – хоть и была необходима, стала причиной для его собственной душевной усталости. Давили также чужие тайны и секреты, которыми ни с кем нельзя было поделиться.

В тот знаменательный день к нему привели на допрос подростка, связанного с лицом, совершившим преступление против государства. Однако разряд электрического тока привел к ненамеренной смерти этого паренька. И вот, при рутинном заполнении документов, объяснявших причину гибели заключенного, которого привлекли за незначительное правонарушение, в голове дознавателя закоротило провода. Он выглянул из окна офиса на осеннюю листву и осознал эфемерность собственного существования, а в следующую секунду отбросил бумаги, вскочил с черного вращающегося кресла и выбежал из помещения, крича на озадаченных коллег. Подготовку к выходу на пенсию для перегоревшего сотрудника немедленно ускорили, и его работа дознавателем завершилась.

Однако мужчина не спешил отправляться домой, с ужасом и изумлением оглядываясь на собственную жизнь с успешной женой-бизнесвумен, со снисходительной любовницей и со взрослым сыном, который изъяснялся с отцом только грамматически и стилистически правильными предложениями. Желая освободиться от прошлого и в первую очередь от себя самого, бывший дознаватель поехал в провинцию Хубэй, в Ухань, стоявший на реке Янцзы. Там, среди толп, он планировал раствориться, стать невидимкой. Хотел в этом уголке мира искупить уединенным образом жизни свою вину перед призраками: перед погибшим подростком, а также перед ста восемнадцатью мужчинами и тринадцатью женщинами, чьи судьбы оказались однажды прерваны. Сейчас они взирали бы на того, кто пытал их, с жалостью. Те, кто мог искать сбежавшего сотрудника, наверняка пришли к выводу о его сумасшествии, наблюдая за новыми привычками, а местные кумушки окончательно бы утвердили в этом мнении любого, кто расспросил бы их о приезжем. Ему не требовались деньги – только спасение души. Повсюду он изучал поведение и привычки людей, а по ночам плакал. Так прошел год.

В одно пасмурное утро искатель искупления вышел из автобуса и споткнулся о бетонный камень, какие делали для туристов, но когда наклонился его рассмотреть, то обнаружил надпись: «Мы пересекли более ста тысяч ли по бескрайним водным просторам и выжили в волнах величиной в целую гору…»

«Мы». Он знал, о ком шла речь. Командующий пропавшим флотом, знаменитый адмирал Чжэн Хэ. Бывший дознаватель воспринял это как знак свыше и начал искать упоминания о плавании в исторических хрониках музеев и архивов, читая судоходные журналы и сводки о морском путешествии, изучая карты и отмечая на них пункты назначения с тяжело произносимыми названиями: Палембанг, Малакка, Могадишо, Малинди, Калькутта, Ганбали и Самудера. Идея начала приобретать черты: следовало предпринять паломничество, чтобы подарить успокоение душам моряков и выяснить исход седьмого морского путешествия великого адмирала, во время которого треть флота погибла в шторме возле восточного побережья Африки. Да, решено.

Итак, желающий обрести прощение мужчина направился на другой край света по ранее изготовленным поддельным документам на одно из пяти вымышленных имен и двумя месяцами позднее сел на самолет до Кении. Конечной точкой путешествия же стал остров Пате.

21

Dunia ni maji ya utumbwi.

Мир подобен воде в каноэ

Одним утром, спустя два года после цунами, когда стрекозы уже ожидали смены муссонных ветров, чтобы прокатиться на них за море, Зирьяба Раамиса похитили. Трое мужчин в черных одеждах и масках подплыли к лодке, схватили его и забрали с собой. До их появления ничего не подозревавший рыбак греб в открытое море, насвистывая под нос мелодию и с удовольствием ощущая, как отзываются налитые силой мускулы, укрепленные за месяцы вытягивания сетей с рыбой и плавания в океане. Иногда Зирьяб, жизнь в котором сияла ярче, чем когда-либо раньше, просто позволял лодке дрейфовать, пока он наблюдал за волнами, представляя рядом любимую жену, его Муниру, его парящую в небесах Хуму, а когда возвращался на берег, то убеждался в реальности всех мечтаний. Они ждали мужчину с распростертыми объятиями, источая ароматы жасмина. Не менее настоящим было и кольцо с рубинами, которое рыбак обычно оставлял дома перед плаванием и которое жена торжественно надевала ему на палец каждую ночь, словно соглашалась взять его в мужья снова и снова.

Однако в этот день облаченные в черное захватчики скрутили руки Зирьяба за спиной, связали запястья, накинули на голову мешок и бросили в быстроходный катер, который тут же направился, рассекая волны, в сторону отдаленного Диего-Гарсия – острова в форме ступни архипелага Чагос, где раньше жили аборигены, пока их насильственно не изгнали. Привезя пленника на место, похитители избивали его и топили только для того, чтобы откачать и начать экзекуцию заново. Это продолжалось до тех пор, пока тот не сломался и не объявил себя «террористом».

Нападение случилось так внезапно и неожиданно, что Зирьяб не успел задаться вопросом, что происходит, или даже вскрикнуть. Неизвестные захватчики также затопили лодку со всем рыболовным оборудованием, приобретенным в Момбасе на сбережения, собранные по крупицам за год, с добавлением заемных денег. После похищения остались лишь грозовые тучи подозрений и пустота, которую постепенно заполнила печаль. Она ворвалась в жизни небольшой семьи и изменила их судьбу.

22

Соседи иногда слышали рыдания родственников пропавшего. Некоторые понимающе кивали. Большинство отводили взгляды и подавляли реакцию, которую могли расценить как предательство или поддержку. Прошли времена, когда сочувствие окружающих помогало унять печаль. Теперь чуждое чудовище гнева противостояло человеческой эмоции – страху. Остров охватило безумие, после того как иностранные солдаты промаршировали везде с видом исконных властителей. Предательство Фазула из Египта отразилось невообразимо глубоко на жизни обитателей Пате. Война прокатилась волной цунами по ним, разбросав, разметав, выпив все хорошее, подхватив достойных людей. Многие из них уже не вернулись в родные края, даже трупами. Оставшиеся же вынужденно освоили язык бесправных и молчаливых. Тысячи тысяч невоплощенных поступков навсегда изменили остров: появились новые ограничения, новые стены вокруг сердец. Поэтому, когда жители Пате увидели, как Мухиддин пробежал к старой пристани, где разразился рыданиями, они молчаливо вверили его судьбу в руки высших сил и принялись ждать.

Никто не знал, что отцу только что сообщили о деяниях сына Тофика, брата Зирьяба, и это заставило страх за жизнь последнего вспыхнуть с новой силой. Мунира поведала о том, как всю семью ее мужа, включая никогда не виденных Мухиддином внуков, стерли с лица земли.

– Он мне об этом не рассказывал, – несколько раз простонал тот.

– Потому что хотел забыть, – воскликнула Мунира.

– Но ты-то знаешь, – обвиняющим тоном заявил оскорбленный отец.

– Потому что я помогала Зирьябу забыть! – еще громче отозвалась женщина, потерявшая мужа.

– Разве я не достоин доверия? – всхлипнул Мухиддин, затем ткнул пальцем в грудь собеседницы. – Ты должна вернуть мне сына. – После чего выбежал из дома, едва не сбив с ног вошедшую Аяану.

Однако на Пате никогда не умели хранить секреты. Информация змеей просачивалась вместе с обидами, ястребом падала на головы вместе с потоком слухов.

– Haki ya Mungu – «он утонул», – утверждали некоторые.

Другие, призывая в свидетели Господа, заявляли, что Зирьяб стал вором и погиб на узких улочках Момбасы, став жертвой возмездия конкурирующей банды. Отставной офицер разведки, переехавший на остров, чтобы заняться ювелирным делом, шепотом попросил Аяану передать Мухиддину, что тому следует забыть о сыне, который присоединился к моджахедам в Афганистане. Или Пакистане. Или Ираке… Где-то. Однако на расспросы девочки, откуда он узнал об этом, доброжелатель ничего не сумел ответить, так что она ничего не рассказала наставнику. Позднее портной сообщил ей, что «некто» видел Зирьяба в Каире, когда тот в спешке пересекал улицу Каср эль-Нил, постоянно оглядываясь по сторонам, будто что-то скрывал.

Такие встречи стали обычным делом в жизни тех, кто жил с пустотой в сердце после пропажи мужа, сына и отчима. Их окружали нежеланные советы и снисходительные предположения от соседей, к которым добавилось безразличие от некомпетентных и ничего не знающих чиновников, когда семья начала вести поиски в моргах и больницах, обращаться в мечети. И в полицейские участки. Там одетые в форму идиоты засыпали Мухиддина и Муниру бесцеремонными вопросами, больше озабоченные местонахождением террористов, чем обнаружением пропавшего рыбака: «Когда вы в последний раз его видели? Где он спал? Где он молился? Кто был его друзьями? Не являлся ли он террористом?» Создавалось впечатление, что все исчезнувшие мужчины заранее подозревались в будущих преступлениях. Последний вопрос особенно возмутил семью Зирьяба: «А вы точно сами кенийцы?»

Двое мужчин, бывшие служащие, посоветовали Мунире и Мухиддину вести поиски скрытно, так, словно мир представлял собой посыпанную солью дорогу, а они были слизняками, пересекающими ее.

Мунира говорила всем, что муж обязательно вернется, отчаянно цепляясь за прежний распорядок, чтобы Зирьяб нашел все вещи на привычных местах. Она носила кольцо, опрыскивалась благовониями, занималась работой в салоне. Единственное, что изменилось, был аппетит горюющей женщины. Она пила кофе без сахара, но со специями, ела рис с кокосом – и больше ничего.

Ровно через два месяца после исчезновения Зирьяба Аяана заметила, как мать осела на пол кухни, поддаваясь притяжению земли, и с криком бросилась ее поднимать. Однако Мунира встала сама и заявила:

– Я просто споткнулась. Все в порядке. Пожалуй, пойду приму душ.

Спустя пару часов обеспокоенной дочери пришлось войти в кабинку и вытащить мать, которая понуро сидела в углу, обнаженная и замерзшая, пока струйки воды стекали по коже.

Аяана мысленно прокручивала разговоры сначала с Мунирой, затем с Мухиддином, после того как подслушала обрывки их спора о Тофике, спрашивая, какой идиот станет рушить жизни тех, кого любил, какой ненормальный по собственной воле уничтожит всё.

Мунира удалилась в спальню и сидела среди вещей, одежды, обуви и книг Зирьяба. Она ничего не передвигала. И сама не двигалась.

Аяана проснулась со странным ощущением. Стояла оглушительная тишина, наполненная разрозненными эмоциями. Мухиддин и Мунира все больше и больше напоминали собственные отражения в запыленном, замутненном зеркале. Окружающие же старались в их присутствии выбирать слова с осторожностью. Однажды явившийся выразить сочувствие имам сказал:

– Mungu amlaze mahali pema… Inalilahi Wainailahi Rajiun… – «Пусть душа его упокоится с миром».

До того как он успел продолжить, Мухиддин набросился на гостя, схватил его за грудки и встряхнул, после чего прорычал:

– Забери свои слова обратно! Не смей говорить о моем сыне так, словно он умер. Он жив!

Аяана опасалась момента, когда подобная ссора произойдет на глазах толпы. Время в их семье теперь делилось пропажей Зирьяба на «до» и «после». Страдания плотным кольцом окружало всю их троицу. Некоторые слова искажались и приводили к перебранкам. Иногда скандалы происходили из-за пустяков. Например, из-за напитка: Мунира сообщила Мухиддину, что ей нужно снотворное. Тот же вцепился в свои драгоценные склянки, наотрез отказываясь делиться. Аяана прислушивалась к крикам с ужасом. И выжидала.

В этот раз никто не явился вместе со спасенным Зирьябом. Жители острова с изумлением наблюдали за ухудшением состояния Мухиддина, которого считали практически оракулом. Теперь же он с трудом связывал слова в грамотное предложение – впервые за все время с его появления на Пате. На них свалилось слишком много несчастий зараз. Но жизнь шла своим чередом, и окружающие обрели покой в ежедневных делах, а также в привычном ритме приливов и отливов.

Мунира и Мухиддин ограждали место Зирьяба тишиной, тем же, кто выражал сочувствие, говорили удобную ложь:

– Tumeshapoa – «мы исцелились».

По острову тем временем распространялись слухи, что Зирьяб освободился от чар Муниры и сбежал, опасаясь за жизнь. Мать Сулеймана разожгла и подкармливала этот пожар. Она появлялась в центре любой беседы, словно принесенная вихрем, звеня золотом и драгоценностями, чтобы объявить: Зирьяб Раамис обручился с богобоязненной женщиной из хорошей семьи. Амина говорила всем, что муж кидонды сбежал, потому что другая жена, Надифа Васима, настоящая леди с нежным голосом, которая жила в Момбасе, родила ему сына.

Отравленная столь детальной ложью, Мунира следующим же утром села на протекающую лодку, идущую в Ламу, а оттуда отправилась в столицу региона на автобусе. Через десять дней женщина вернулась с поджатыми губами и пылающим взглядом и тут же бросилась на поиски Амины Махмуд. Та обнаружилась в палатке с тканями. Они с Худхаифой обсуждали, как отличить настоящий суданский платок от подделки.

Мунира влепила сплетнице пощечину. Амина сначала схватилась за пылающую щеку, но быстро взяла себя в руки и с ядовитым смешком спросила:

– Как поездка? Клянусь, однажды я растопчу твой жалкий труп, оборванка. Не забывай оглядываться, дорогая.

– Жду не дождусь, – фыркнула Мунира и зашагала домой, игнорируя взгляды зевак.

Когда же она оказалась в гостиной, то рухнула на стул и пустыми глазами уставилась в пол.

На следующий день Мухиддин облачился в новый серый костюм, сообщил Аяане и ее матери, что отправляется в Момбасу, чтобы незаметно навести справки о сыне, как и советовали двое отставных служащих, и, когда сошел в старой гавани районной столицы, не стал обращаться в полицию, а устремился к старой части города, чтобы разыскать и нанять частного детектива. После чего тем же вечером продолжил путь к Малинде, где оплатил услуги медиума, который общался с миром духов. Оба пообещали отыскать Зирьяба, живого или мертвого.

Через четыре дня Мухиддин вернулся на остров Пате с воспрянувшей надеждой. Однако недели превращались в месяцы, а результатов все не было. Нанятый детектив, как и медиум, кажется, черпали информацию из одного источника, так как отделывались заверениями, что приближаются к обнаружению цели, пока скрытой неясными тенями. Потом сообщения и вовсе прекратились, а при звонках Мухиддин постоянно слышал короткие гудки.

Аяана превратилась в посредника между двумя страдальцами. Пару раз в день она заходила к пахшему алкоголем наставнику, помогала убираться, иногда вытирала рвотные массы. Он же сидел с отсутствующим видом, мыслями витая где-то далеко. А когда наступали периоды просветления, то возился с электроникой: чинил приборы, разбирал на детали и собирал их заново. По ночам вся троица прислушивалась к звукам, которые мог издать вернувшийся домой Зирьяб: к стуку, к скрипу, к шороху, к шуму упавшего предмета.

Аяана взяла в свои руки дела взрослых: разносила благовония и эликсиры клиентам, продавала книги Мухиддина и отрывки с чарами, большинство которых придумала сама, опираясь на стихи Хафиза. Она также делала успокаивающий массаж взвинченным женщинам, растирая их спины жасминовым маслом теплыми ладонями, наносила на их руки и ноги хной символы, призванные приманить надежду и удачу. К собственному удивлению, Аяана встретила проявления доброты некоторых людей в самых неожиданных видах: более высокой оплате услуг, завернутой в тряпицу еде, оставленной на пороге, прошептанных молитвах и сочувственных прикосновениях.

Гром, молнии. Два дня лил дождь.

Аяана прыгала по лужам. Необычный голубоватый туман окутал остров призрачным очарованием. Она спешила по улицам, оглядываясь через плечо, сопровождаемая самым сильным страхом, что кто-то заговорит с ней тем же свистящим шепотом, как Фазул из Египта. По спине от одной мысли пробегал холодок, в горле першило, а в сердце ледяной струйкой вползало чувство вины, что это она, Аяана, стала причиной тех внезапных исчезновений. Она желала избавиться от ужасного чужака, а потом молилась, чтобы Зирьяб пропал, а они с Мунирой и Мухиддином зажили как раньше, до его приезда. Конечно, она не знала, что ее пожелания исполнятся.

На острове их теперь называли семьей пропавшего без вести рыбака, а при них намеренно говорили о любых других вещах: о погоде, о новостях, о недавно прибывших, о рождениях и свадьбах, о происходящем в Палестине, хотя раньше, до появления солдат, последнее никого не интересовало.

Аяана погрузилась в чтение книг, сбегая в иной мир выдуманных персонажей, где можно было наблюдать за приключениями и отвлекаться от своих проблем. В заплесневелой копии «Лейли и Меджнуна» Низами Гянджеви, обнаруженной на полках Мухиддина, описывалась история любви и желания, отчасти напоминавшая девушке чувства ее матери, а также страдания, превосходившие все то, что испытывал сейчас наставник. Книга порождала новые вопросы без ответов.

Позднее Аяана лежала под звездами, на время покинув подавляющую атмосферу дома, и слушала пение ночного ветра. Именно тогда она впервые заметила крики джиннов – высокие ноты, поднимавшиеся со дна моря. Попытка различить слова привела также к обретению странного кокона тишины, мягкой капсулы, отделявшей от остального мира. Волны плескались о берег. Луна отражалась на водной ряби. Mahtabi. Akmar. «Иные миры. Лучшие миры».

Аяана пряталась от дневного света, чтобы не пришлось придумывать ответы для любопытных.

Она воздела руки к ночному небу и представила, как отправляет сознание в полет, следуя извивам переплетенных нитей чужих судеб в поисках одной-единственной – Зирьяба Раамиса. Шагая по кромке моря, девушка прочесывала пляж, пересекала наносы песка, исследовала пещеры, наполненные эхом ее тайного греха, отголоском всех завистливых молитв с просьбой забрать Зирьяба. Теперь же его отсутствие создало пустоту, и Аяана отчаянно желала его возвращения. Под ногами волны разбивались о камни. Над головой проносился завывающий ветер. Среди бликов на черной воде во второй раз послышались вздохи джиннов. Девушка присоединила свой голос к их и испустила протяжный вопль, в который вложила свое стремление стать центром шторма, стать бесстрашной, бесформенной и сильной. А затем она набралась храбрости и нырнула.

Море казалось жидким углем, лишь слегка разбавленным осколками луны. Глубина манила и звала. Волны мерно пульсировали, будто живое сердце. В океане не было места пустоте, все существа находились в единстве. Аяана поддалась соблазну и начала погружаться, погружаться, теряя ощущения верха и низа среди мерцающих, прозрачных слоев воды. Мимо проплыло создание, которое несло в себе собственный внутренний огонь. Уши заложило. Стало холоднее. Вокруг ныряльщицы кружили морские обитатели всех размеров и форм: похожее на угря существо таращилось на нее круглыми глазами, стая крошечных серебристых рыбок щипала за голую кожу на ногах.

Аяану окутало знакомое спокойствие, растворявшее время и проблемы. Она набрала в легкие достаточно воздуха, чтобы не беспокоиться о давлении толщи воды и отдаться в объятия океана. Погрузиться в безмятежность. Легче было продолжать опускаться, чем стремиться наверх. Раздался шепот джиннов. Тогда Аяана вспомнила, что нужно изогнуться и начать бить ногами. Она устремилась к поверхности, по пути растворяя слезы в море, и наконец вынырнула, тяжело дыша и едва не захлебываясь. Затем легла на воду и позволила телу самому выбирать направление.

Каждый новый день казался повторением предыдущего. Каждая новая ночь была того же оттенка пустоты. Постепенно стало ясно, что ничто – тоже обитаемое пространство.

Так незаметно прошел год.

23

Мухиддин решил сделать то, чего обещал никогда не повторять, – покинуть Пате. Он явился на порог дома Муниры, когда Аяана была в школе, и пробормотал, что собирается в Найроби с целью раз и навсегда выяснить истину, срока же возвращения не мог сообщить. Собеседница гордо вздернула подбородок, не желая умолять последнего дорогого мужчину не покидать ее. Не желая показывать, насколько ей страшно, не желая признаваться, что у нее подходят к концу сбережения. Что заем Зирьяба на рыболовецкое оборудование составлял более семидесяти трех тысяч шиллингов и увеличивался из-за процентов.

– Отлично, – натянуто заявила Мунира. – Проваливай.

Мухиддин какое-то время молча стоял, будто ожидал продолжения, затем протянул ей письмо для Аяаны. Он решил уехать, пока та будет занята в школе. Протянул звякнувшие ключи.

– Передай дочери. Дом и всё, что внутри. На случай…

«Если не вернешься», – мысленно завершила предложение Мунира, приняла письмо и связку ключей, молча кивнула.

Мухиддин ушел.

Мунира вскрыла письмо и прочла несколько строк сквозь слезы.

«Абира, я уехал, чтобы найти Зирьяба, но обязательно вернусь. Будь храброй. Защищай маму. Не забрасывай учебу. Твой настоящий отец, Мухиддин».

Аяана наблюдала, как в кастрюле закипает зеленоватый отвар mwarubaini – нима, который отгонял малярию и еще тридцать девять других хворей. В воде плавали листья, кора и семена растения. Целебный эликсир мог излечить почти от любых болезней. Но против горя он был бессилен.

24

Mtupie Mungu kilio, sio binadamu mwenzi.

Взывай к Богу, человеческое существо здесь бессильно

В марте, после сообщения Муниры о том, что у них не хватит денег на оплату учебы в школе на следующую четверть, Аяану скрутил приступ астмы. Всю ночь они с матерью провели под покрывалом, дыша целебным паром на травах.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещала Мунира.

Они вдыхали и выдыхали ароматы эвкалипта и мяты, вместе с которыми в легкие проникали также тени стыда и страха.

– Я буду читать каждый день, – с трудом втягивая воздух, заявила Аяана и закашлялась. – И буду помогать тебе с салоном.

Дважды в день Аяана ходила к дому Мухиддина и ждала его возвращения, сидя на каменных ступенях. Иногда она набирала его номер на телефоне и слышала: Mteja hapatikani kwa sasa. «Абонент недоступен».

Так прошел, вытек сквозь пальцы еще один год.

Дважды в день Аяана ходила к дому Мухиддина и сидела на каменных ступенях крыльца. А набирая номер на телефоне, слышала: Mteja hapatikani kwa sasa. «Абонент недоступен».

Сменился сезон.

Однажды на остров явились двое неожиданных посетителей. Они прибыли на бело-голубой египетской яхте под названием Bathsheba, причалили к обветшалой пристани и сошли на берег при помощи неразговорчивых членов экипажа в форме тех же цветов, что и быстроходный катер. От пары туристов исходил запах новой кожи, золота и хрустящих банкнот. Все в облике недавно приехавших мужчин кричало о богатстве: вышитые вручную узоры на рукавах, модные галстуки, рубашки с монограммами. На острове этот экстравагантный дуэт назвали Ва Машрик, хотя они, вполне возможно, явились из других мест.

Пять дней спустя один из мужчин произнес на шепелявом, резком, манерно растянутом английском:

– Правда, чистая правда… Женщины здесь – настоящие красотки. – Эти слова заставили проходящую мимо Муниру вздрогнуть и смерить расстояние до своего дома, который виднелся вдалеке. Мужчина же глубоко вдохнул, прикрыл глаза и причмокнул, изображая восторг. – Нам об этом говорили, но действительно стоило приехать сюда и убедиться. Мы собираем редкости в коллекцию и что же обнаружили?

Он улыбнулся.

Мунира же нахмурилась, отогнав легкое удовольствие, если чужак вообще говорил с ней. Затем ощутила раздражение. У нее не было времени на выслушивание льстивых речей. Она ускорила шаг.

– Мы должны обсудить все серьезно, – окликнул мужчина.

Мунира обернулась и уставилась на наглеца, сощурив глаза. Его лицо перечеркивали тонкие шрамы, выделявшиеся на фоне золотистой кожи так изящно, будто были нанесены намеренно. Ровные зубы, руки с ухоженными ногтями сложены на груди напротив сердца, светло-карие, почти желтые глаза, рассматривают собеседницу, как сытый хищник.

Она фыркнула, высоко вскинула подбородок и зашагала дальше.

– Нам действительно нужно поговорить, госпожа Мунира, – сказал мужчина.

Услышав свое имя, она запнулась, обернулась через плечо и резко спросила:

– Вы знаете, как меня зовут?

– Чтобы бизнес приносил доход, это обязательное условие, госпожа, – сообщил собеседник, удерживая ее взгляд. – Хотите узнать, что я предлагаю?

– Откуда вам известно, что мне требуется? – осмотрев мужчину с ног до головы, фыркнула Мунира.

Тот растянул губы в хитрой улыбке, обнажив зубы, и принялся перечислять, загибая пальцы:

– Первое, никогда больше ни на кого не работать. Второе, выплатить долг за мечту возлюбленного. Третье, путешествовать с комфортом по всему миру, куда и как хотите. И четвертое, – он понизил голос, – узнать ответы на интересующие вопросы.

Внешне Мунира сохранила безразличие, но внутренне затрепетала, не веря услышанному. По телу пробежали огромные мурашки.

– Плата за первую встречу авансом, – продолжил таинственный мужчина. – Это не обсуждается. И столько же по завершении. Назовем это «входным сбором». – Легкий, мелодичный смешок. – Если сделка будет заключена, вы получите банковский чек с пустым полем, куда можно будет вписать любую сумму вплоть до полутора миллионов американских долларов. Большее количество вызовет подозрения. Мы же не любим поднимать шум. – Еще один смешок, будто звон колокольчика на входе в магазин.

Мунира подозрительно прищурилась, пока в сознании кружил вихрь вопросов. Что происходило? Можно ли доверять незнакомцу? Неужели он действительно мог погасить все долги? Неужели все ее страдания окончены? Могла ли она покинуть остров?

Она представила, как высаживается на Занзибаре и идет разыскивать семью с размахом и помпой. Или же отправляется за покупками в Париж, Лондон, Тунис. Начинает жизнь с чистого листа. Затем задумалась, чего потребует взамен чужак, и поджала губы. Чего хотят большинство мужчин от женщин?

– Сколько вам лет? – уточнила Мунира.

– Сорок, – улыбнулся собеседник. Она вернула улыбку. Затем он вздохнул. – К сожалению, сделку я организую не для себя. Хотя и жалею об этом, сам бы не отказался от подобной. – Он снова улыбнулся и продолжил: – Я всего лишь посланник. Джибриль[16], выполняющий деликатные поручения для Бога.

Мунира рассмеялась.

Собеседник тоже.

Затем она выпрямилась и спросила:

– Тогда кто же в этой истории Бог, Джибриль?

– Вы скоро встретитесь лично. Вы уже имели удовольствие его видеть, вне всякого сомнения.

– Итак? – пожав плечами, приподняла брови Мунира, припомнив некоего толстячка, который ранее сопровождал ее нынешнего собеседника.

Он всем телом повернулся, удерживая ее взгляд, и уже более холодным тоном сообщил:

– Как я объяснил, мы коллекционеры и ищем произведения искусства. Даже те, которые пылятся в безвестности в дальних уголках мира.

Мунира промолчала, ожидая продолжения. Волны с тихим шорохом выкатывались на берег. Солнечные лучи жгли ее кожу.

– Итак, – продолжил мужчина, – обсудим вашу дочь. – При этих словах сердце матери замерло, а потом принялось бешено колотиться. – Аяану, – добавил он, заставив перепуганную собеседницу подпрыгнуть, затаиться и затравленно посмотреть на наслаждавшегося зрелищем чужака. – Она вызывает к жизни воображаемые миры. Воплощает мечты. Наверняка перевоплощается. Мой клиент должен обладать такой драгоценностью. Мы отшлифуем ее способности, оправим. Поместим на витрину, откуда все смогут наслаждаться видом. Она девственна? Это важно. Является знаком подлинности, так сказать. Наниматель должен ею обладать.

Муниру с головой накрыло черной волной страха, который запустил холодные щупальца в сердце, прошил электрическим разрядом тело, огнем прокатился по пищеводу, ледяными струйками просочился в душу, и на краткое мгновение женщина почувствовала себя так, будто ее обнаженной выбросили из воображаемого самолета, летящего в Париж. Затем накатил прилив гнева, окрасив ее щеки красным.

– Моей дочерью? – яростно выпалила она.

– Ею, – кивнул чужак. – Она настоящее сокровище. – Он склонил голову набок и хитро улыбнулся, сверкнув зубами, играя как кошка с мышью. – А вы как думали, о ком я говорил все это время? – Он наслаждался видом вспыхнувшей Муниры, которая тяжело дышала. – Представьте, вы сможете открыть собственные магазины по всему миру и продавать свои благовония. Фабрики будут производить ваши составы в промышленных масштабах. Индустрия красоты и парфюмерии приносит триллионы американских долларов. Если вы готовы поделиться, то мы поможем начать бизнес, преподнести новый бренд нужным людям. Женщины по всему свету станут носить на себе изобретенный вами аромат. Все возможно.

– В обмен на мою д-дочь, – заикаясь, трясущимися губами проговорила Мунира, стараясь вновь обрести контроль над собой и мечущимися мыслями.

– Да, – кивнул мужчина, рассматривая отполированные ногти.

Он ожидал реакции собеседницы.

Та представила свою дочь. Представила, как неизвестный богач ставит на ней свое клеймо. А еще представила, что Аяана будет обеспечена на всю жизнь. И что долги Зирьяба будут оплачены. После чего можно нанять рабочих, чтобы отремонтировать и расширить дом, уставить его прекрасными безделушками. Можно отыскать мужа и зажить с ним счастливой жизнью, навек прогнав тени, убивающие надежду. Свобода. Аяана…

– Она моя дочь, мое дитя, – прошептала Мунира.

– Позвольте не согласиться, – спокойным, увещевательным тоном произнес мужчина. – Искусная картина остается картиной вне зависимости от размера. Искусство не имеет возраста. Аяана же – само воплощение грации и красоты. Будто светится изнутри. Ваша дочь напоминает хрупкую птичку. От хорошего обращения она запоет. Мой наниматель ценит все прекрасное. – Он махнул рукой. – Впитывает этот свет. – Он поймал и удержал взгляд Муниры, потом с ухмылкой добавил: – Так скажите, когда девочка не считается женщиной? Мой клиент абсолютно очарован. Вы понимаете.

– Картина, значит? – едва в состоянии вымолвить хоть слово, выдавила Мунира.

– Подлинник.

Она опустила на лицо накидку и осмотрелась по сторонам. У ее ног прыгала стайка черно-белых птиц, чуть поодаль сидели два диких кота, старый петух с длинными шпорами вышагивал с важным видом, косясь на женщину – не годится ли она в еду?

– И часто вы это делаете?

– Что именно?

– Коллекционируете девочек.

– Мы ценители красоты, – нахмурился собеседник. – Что в этом плохого?

– Вы не ответили про девочек.

– Пока претензий не поступало, – презрительно скривился он. – Уж точно не от тех, кто заключил с нами сделку. Они летают первым классом по всему миру: в Дубай, Рим, Стамбул. – Снова мелодичный смешок. Красноватый блеск в глазах чужака. – Так что же вы решите, дорогая Мунира?

– Мне нужно время, чтобы подумать, – прошептала она, дрожа всем телом.

– Как неудачно складывается, – прищелкнул он языком. – Время – единственное, что не в нашей власти. – Заметив, как изумленно вздохнула женщина, собеседник сказал: – Вы удивлены?

– Когда я проснулась, – сквозь стиснутые зубы процедила Мунира, – я не представляла, что сегодня повстречаю властителя судеб. Слышала, вы и вам подобные обладаете бессмертием.

На челюсти чужака заходили желваки, он прикрыл глаза, а потом решил прибегнуть к добродушному тону и произнес:

– Сарказм, хм. Для вас и вам подобных – это настоящая роскошь. Неплохое замечание. Но вы мать, поэтому решение все равно остается за вами. Даю пять минут. Если предложение неприемлемо, то мы сегодня же покинем остров. – Опять смешок, похожий на колокольчик в магазине. – Когда мой клиент решает, что чего-то хочет, то ни на что иное не разменивается. Подделки и репродукции приносят лишь разочарование. Мой наниматель всегда придерживается только плана «А», и это сделало его богатым. А еще никогда не навязывает свою волю. Поэтому решение принимать вам.

– Э-э, – протянула Мунира, не зная, что сказать.

– Если вы согласитесь, то у вас будет три дня на подготовку девочки. – Мужчина вытащил из кармана звякнувшие ключи и добавил: – Чтобы одеть ее, отмыть грязь. Моему клиенту понравился запах роз. Ваше изготовление? Очень тонкий, будящий воображение. Он и привлек наше внимание.

– А у вас разве есть свое мнение? – угрюмо спросила Мунира.

– Да, конечно, – надменно изогнув одну бровь, отозвался собеседник. – Оно всегда совпадает с интересами нанимателя. – Воцарилась тишина, которая грозила поглотить их. – Встречу проведем в вашем доме. Это вызовет меньше подозрений. Вечер четверга подойдет? – Он достал из нагрудного кармана рубахи толстую пачку купюр. – Семьдесят пять тысяч шиллингов. Это вам на подготовку. Достаточно, чтобы покрыть долг пропавшего мужа? Почему вы удивляетесь? Мы тщательно работаем и понимаем основные человеческие потребности.

Когда Мунира застонала, мужчина ухмыльнулся и прокомментировал:

– Большинство бизнес-планов терпит крах при недостаточном внимании к комплексной юридической проверке, содержание которой часто оказывается весьма занимательным. Мы же всегда остаемся в выигрыше. – Новый смешок. – Оденьте девочку в пастельных тонах. Например, в перламутровый. Сатин на женской коже смотрится… – Он наклонился вперед и поцеловал кончики пальцев.

Мунира не могла оторвать взгляд от денег. Молчание сгустилось между ней и искусителем, словно живое существо, которое поглощало все остальные звуки: шум моря, крики птиц и животных. Она смотрела и ждала. Четыре минуты. Душу раздирали сотни эмоций. Ужас едва не заставил сбежать без оглядки, но ноги точно приклеились к земле. Семьдесят пять тысяч шиллингов! Мунира могла ощутить запах застарелых и давно похороненных желаний, могла представить завистливые взгляды тех, кто раньше высмеивал отверженную женщину. Она могла наконец стать той, кем с детства предназначалось судьбой. Три минуты. Но какой ценой? Продав собственную дочь? Мунира застыла в нерешительности. Все мечты и нереализованные желания никуда не исчезли. Они ждали своего часа и теперь шептали ей на ухо.

– Две минуты, – объявил мужчина.

– Как вас зовут? – крикнула Мунира.

– Серьезно? – с полуулыбкой покачал головой чужак. – Так ли уж необходимо это знать?

– Пожалуйста, мне нужно еще немного времени, – взмолилась женщина.

Тишина. Одна минута.

Наконец Мунира развернулась и побрела прочь.

Она не видела изумления в глазах мужчины, не замечала его облегчения и вряд ли бы распознала на секунду промелькнувшее злорадство, будто именно собеседник одержал победу. А если бы распознала, то передумала бы оборачиваться, чтобы бросить через плечо:

– В четверг, в шесть тридцать. Жду вас в моем доме, как вы и предлагали. Я подам закуски. Или подобным вам не нужна еда? Аяана будет готова.

Мунира вскинула голову, прижала к лицу накидку, затем услышала звенящий смех, который летел вслед, и поняла, что так, наверное, смеялся и Иблис.

25

В то же самое время Аяана бродила вдоль побережья и торговалась с рыбаками за дагаа к ужину, а также подслушивала их разговоры, не замечая блеска, который отражался на направленных в ее сторону с яхты линзах бинокля. Девушка шагала по пляжу не столько из необходимости, сколько из желания увидеть новые предметы и представить, как и откуда они приплыли, прикоснуться к ним, прочитать зашифрованное в них послание. Даже прибитые водой деревяшки необычной формы хранили в себе историю. А вот мертвые угри были просто мертвыми угрями. Зато черепаху из синего пластика наверняка выпустил в море ребенок, чтобы дать возможность игрушке посмотреть мир.

В своем воображении Аяана плыла на спине этой черепахи, заходя в порты разных стран, где ее чествовали, любили. А потом вызволила бы Зирьяба, чтобы Мухиддин вернулся. В придуманном мире с острова Пате не уезжали бы люди и на месте когда-то освещенных свечами и фонарями окон не хозяйничала бы безжизненная тьма.

Аяана скорчилась и запустила пальцы в песок, желая, но никак не имея сил достать из внутреннего кармана книгу, которую вряд ли можно было читать девушке ее возраста: «Дона Флор и два ее мужа» Жоржи Амаду. Однако она все равно ее читала.

Этим утром произошло нечто невероятное: угловатый, самоуверенный, взъерошенный Сулейман приблизился к Аяане, которая стирала, и заговорил с ней.

– Привет! – растягивая слова, произнес он и принял небрежную позу, которая бы завершила образ хип-хоп-звезды в модном прикиде и с волосами, собранными в толстые афрокосы.

Аяана только фыркнула в ответ, продолжая тереть ворот рубахи и периодически опуская ее в ведро с мыльной водой.

– Я тебя видел, – продолжил Сулейман, становясь напротив.

– Я занята, – снова фыркнула девушка, остро переживая грядущую утрату будущего из-за невозможности продолжить образование, отчего сердце сжималось от страха, а она сама «сжималась» в обществе ровесников.

– Я видел, как ты плавала в море, – сообщил Сулейман.

В его присутствии Аяана становилась неловкой и язвительной, она потела и суетилась. Вот сейчас уронила в ведро мокрую рубаху, которую стирала, хотя не из-за волнения, а от страха.

– Ты неплохо плаваешь, – сказал парень. – Но я лучше.

– Пожалуйста, никому об этом не говори, – умоляющим голосом, звучание которого ненавидела, попросила Аяана и подняла взгляд на собеседника.

Тот поджал губы, желая доставить наглой девчонке как можно больше неприятностей, но в то же время стремясь доказать себе, что сумеет обогнать ее. У перешептывающихся подростков она давно стала объектом непристойных фантазий. Не по романтическим причинам, а в силу своего незаконного происхождения, что делало Аяану запретным плодом. Мальчишки уже давно делали ставки, кто сумеет сорвать главный приз. Сулейману иногда казалось, что он выиграет пари, но в то же время его одолевали сомнения, так как жертва охоты при его приближении немедленно удалялась в противоположном направлении. Что-то в ней вызывало непреодолимое желание ударить, причинить боль. Если бы Аяана была бабочкой, то Сулейман медленно оборвал бы ей крылья. И не только потому, что она превосходила его в учебе и только после ее ухода он стал считаться первым в классе, получив отличные оценки за экзамены.

Поэтому сейчас он решил позлорадствовать:

– У меня отличные новости. Я отправляюсь в Университет Шарджи в Эмиратах, – задрав подбородок, сообщил Сулейман, насладился выражением лица девушки и добавил: – Как ты знаешь, мои результаты экзаменов – лучшие в регионе, поэтому нужно учиться там, где мой интеллект оценят по достоинству. Кения слишком мала для меня.

Аяане, точно знавшей, что она умнее собеседника, хотелось завопить от досады и несправедливости, но лишь опустила голову, не желая вступать в пустые споры.

– А ты что собираешься делать со своей жизнью? – не получив ответа, осведомился Сулейман.

– Делать? – переспросила Аяана.

– Да.

Она отвернулась и уставилась на море сквозь слезы. Как же несправедливо! Чья-то жизнь – бесконечный океан возможностей, а у кого-то она сводится к протекающему красному ведру. Сулейман ждал ответа. Тогда девушка пожала плечами, ссутулилась, чтобы скрыть в тенях лицо, и безразличным тоном поинтересовалась:

– Что планируешь изучать в университете?

– Инженерное дело и менеджмент, – с готовностью откликнулся Сулейман. – Науку, – он говорил так гордо, словно уже получил диплом.

– А мне нужно закончить стирку, – сообщила Аяана.

– Послушай, – произнес парень, – я могу всем рассказать, что ты плавала в одиночестве. – Он ухмыльнулся, наслаждаясь происходящим, а когда она снова пожала плечами, хотя сердце бешено заколотилось в груди, продолжил: – Но ты мне нравишься.

Аяана резко обернулась. Несмотря на примерно одинаковый рост с Сулейманом, он был крупнее и облечен ореолом богатства, который ощущался так же явственно, как запах. Парень схватил ее мокрую руку и вложил в ладонь отрез кремовой ткани, в котором сияла бледно-розовым перламутром жемчужина из старого ожерелья Амины размером с мраморный камешек для игры.

Замершая без движения Аяана изумленно смотрела на подарок. Сулейман же поднес ее запястье к губам и поцеловал, после чего заявил:

– Ты должна дождаться моего возвращения.

Она закрыла глаза, на мгновение растворяясь в уверенных словах парня. Он попытался бы поцеловать Аяану, если бы она не наклонила голову в стремлении скрыть растерянность. И попытался бы еще раз, чтобы объявить о победе в пари приятелям, но помешал окрик матери:

– Сулейман!

Он тут же выпустил руку собеседницы, будто держал бородавчатку, и торопливо зашагал прочь.

– Постой, – позвала Аяана, а когда парень обернулся, послала ему воздушный поцелуй.

Сулейман издал торжествующий возглас и продолжил путь.

Она же закончила стирку, едва осознавая, что делает. Сердце оглушительно стучало, еще долго не желая успокаиваться.

Теперь же Аяана бродила по пляжу, хрустя песком под ногами и прислушиваясь к шороху волн, пению ветра и птиц, кукареканью петуха. И тут произошел еще один странный случай. Она бежала с развевающейся накидкой и рыбой в руке, опустив голову, чтобы в глаза не попала пыль, которую кружил в воздухе налетевший вихрь, пугая всех животных, включая громко блеявших коз. Почти ничего не видя, Аяана врезалась в кого-то.

– Samahani! – «Простите!» – быстро пробормотала она, а когда протерла глаза, то поняла, что ей помог удержаться на ногах почти лысый старик из Китая, Мзи Китвана Кипифит.

– Mingyun – «это судьба», – отозвался он.

Они посмотрели друг на друга и начали смеяться безо всякой причины. Аяана вспомнила о засушенном розовом лепестке, который лежал между страниц в книге по персидской каллиграфии. Кипифит похлопал девушку по голове и подмигнул, а затем направился, нагибаясь против ветра, в свою щелястую хижину возле мангровых зарослей, где готовил себе еду, ловил рыбу, а также ухаживал за ранеными птицами, растениями, кошками и насекомыми, которые теперь сами приходили к нему.

«Mingyun», – прошептала Аяана себе под нос, пытаясь подражать высокому пению ветра, после чего подняла с земли оброненную рыбу, смахнула с нее пыль и зашагала дальше. Ну и денек! Что именно предлагал ей Сулейман. Она цеплялась за жемчужину, обернутую в ткань, по пути домой.

26

Не решаясь подступиться, Аяана ходила кругами возле матери, настроение которой колебалось, подобно маятнику: от счастья к печали, от исступления до подавленности. Она то прижимала дочь к себе, то отталкивала. Говорила загадками и беспокоилась о нелегкой женской доле.

– Когда мудрый человек видит возможность, то хватается за нее, – сказала Мунира, когда они с Аяаной мыли посуду.

Дочь задумалась над словами, рассеянно играя с пеной.

– Я хочу вернуться в школу. Ты же знаешь, что я хорошо учусь. А потом поступлю в университет.

– И где я, по-твоему, должна достать для этого деньги? – парировала Мунира.

– Я могла бы…

– Что? Помочь мне разрисовывать клиенток? Учить английскому языку рыбаков? Выйти замуж за пьяницу или водителя грузовика? Поехать работать служанкой в Саудовскую Аравию, чтобы вернуться оттуда трупом? Или стать наложницей пожилого погонщика верблюдов? Такую жизнь ты для себя хочешь? – пылая от ярости, воскликнула мать, заставив Аяану нахмуриться.

После ужина они сидели на циновке, расстеленной на полу. Мунира расчесывала дочери волосы. Та тихо сказала:

– Я хочу стать инженером и посмотреть мир. – И мечтательно добавила, пока мать продолжала молча перебирать черные кудри Аяаны: – Я выучусь в бизнес-школе и открою свое дело. А потом, когда заработаю много денег, куплю тебе большой дом. В Момбасе.

– Момбаса слишком мала для нас, лулу, – вздохнула Мунира и после паузы прошептала: – Сегодня я помогу тебе омыть тело в ароматизированной воде. Хочешь, дорогая?

Глаза Аяаны заблестели от восторга, она ахнула. Это же настоящее омовение, как у невест! Ванна с жасмином, иланг-илангом, гвоздикой, сандалом и розовыми лепестками! Аромат впитается в кожу, сделает ее гладкой, а также подарит приятные сны.

– И кто жених?

Мунира не рассмеялась, лишь продолжила:

– Я покажу тебе, как и какие благовония наносить… в потайные места… чтобы ни один мужчина не смог тебя покинуть, – ее голос оборвался.

– Мама, – озабоченно посмотрела на нее Аяана, заметив, что вокруг них сгущаются тени. – Почему ты плачешь?

– Просто перец остался на пальцах, – потерев веки, заявила Мунира. – Сама виновата. – Она невесело рассмеялась.

Однако глаза у нее оставались красными, пока она парила ноги Аяаны и покрывала ее ногти красным лаком, пока покрывала ее руки и спину узорами из хны. Кожа, интимность прикосновений, мать и дочь, две женщины. Вне пространства и вне времени. Глядя в ярко-синее небо, вдыхая запахи лимона, мяты и корицы, прислушиваясь к тихому стону ветра, который заставлял море волноваться, Аяана думала, что они могут остаться здесь и сейчас навечно. Неясность существования заполнили бы изысканными ароматами и вкусными трапезами. Она перестала скучать по Мухиддину. Мунира, наслаждаясь моментом и позабыв о цели, принялась напевать:

Ewe ua la peponi

Waridi lisilo miba…

Аяана повернулась к матери, сияющей и прекрасной, понимая, что никого на свете не смогла бы любить сильнее, и протянула руку, чтобы поправить выбившийся локон, падавший на глаза Муниры. Та потерла лоб, точно соскребая пятно, и подумала: «Сердце – вещь податливая и со временем сможет принять любого». Так она надеялась. Сама она мечтала о неугасимой страсти и обрела ее с Зирьябом, хотя ждать пришлось многие годы, а продлилось это недолго. Теперь Мунира знала, что желания существуют для того, чтобы их осуществлять. Она с жадностью поглотила каждую каплю, каждую секунду удовольствия и даже сейчас, в этом безвременье, хотела еще.

– Любовь – чудовище с двумя лицами, – сказала она дочери и уже собиралась добавить, что страсть и страдание слеплены из одного теста, но замкнулась и сосредоточилась на коже Аяаны, которая должна была сиять.

В ясное утро четверга Мунира проснулось с пением петухов и позвала дочь.

Та откинула покрывало, уронив учебник по географии, который читала прошлым вечером. Книга с грохотом упала на пол, заставив мать вздрогнуть. Но она быстро взяла себя в руки и сказала:

– Сегодня отдыхай. Поспи еще. Я приду ближе к обеду.

После возвращения Мунира ворвалась в комнату Аяаны и принялась разворачивать свертки, при виде которых та спрыгнула с кровати и подбежала к матери, рассматривая воздушную светлую ткань, напоминавшую пену.

– Это мне? – с горящими, удивленно распахнутыми глазами спросила Аяана.

– Пора вставать. Сегодня явятся гости, – пояснила Мунира, сжав губы в тонкую линию. – Они хотят посмотреть на тебя.

– На меня? Но зачем? И кто они? – в сознании Аяаны бушевал целый шквал вопросов. – Ты рассказала кому-то о моих успехах в школе?

– Я помогу тебе одеться, – протирая ручку на двери, отозвалась мать. – И нанести макияж. Они сами все тебе объяснят.

– Нанести макияж? Ма-е, что они хотят?

– Обсудить твое будущее, – смахивая несуществующую пыль с полок, пробормотала Мунира и неловко кашлянула.

– Принести мой дневник с оценками? Наверное, гости пожелают на них взглянуть.

Мунира промолчала.

– Мам!

– Если хочешь.

– А где ты складываешь табели с успеваемостью за четверть? – уже из ванной крикнула Аяана. – Нужно повесить на стену мою каллиграфию. Когда они ее увидят, то спросят, кто ее выполнил, и ты ответишь, что это сделала я.

Мунира ничего не ответила, прижимая руку к груди в том месте, где стучало пылающее, разбитое сердце.

27

Клочья лососево-розового шифона. Порванное в лоскуты платье, которое надевала Аяана, валяется в углу бесформенной грудой. Два заплаканных лица, одно сотрясающееся в конвульсиях тело. Остывающий сироп на полу – и несмываемое пятно на цементе, несмываемое пятно на частично поруганной плоти. Горячая, сладкая жидкость залила рассыпанные закуски и теперь разъедала детство Аяаны, оставшееся позади, и превращалась в зеркало, о происхождении которого она не ведала.

Муниру вывел из дома вежливый помощник и направил ее за угол, в сад, где росли кусты дикой розы. Она шагала, неестественно высоко подняв голову. В наполненном ароматами лаванды и розмарина воздухе жужжали пчелы. Спокойствие нарушил быстрый взгляд в сторону гробниц, выхвативший посредника. Тот с внезапной задумчивостью рассматривал падающие лепестки.

– Увядание и аромат в одном флаконе. Отцветающая красота. Но и она желанна. – Он глубоко вдохнул и только потом обернулся к Мунире, снявшей накидку. – Вы знаете, что в латинском языке слово «желание» означает «ожидание, что принесут звезды»?

Женщина вспомнила Яуза – Орион, чье имя позаимствовала для двух отверженных душ.

Они зашагали по саду. Капельки пота выступили на лбу Муниры. Спутник снова втянул носом напоенный ароматами воздух и прокомментировал:

– Легкий запах желания, смешанный с кровью, дымом, тенями и – не могу разобрать, – голос звучал непривычно хрипло, – горя?

От дома донесся придушенный вопль, который резко оборвался. Мунира крутанулась на звук, потом повернулась к мужчине. На его лице читалось отстраненное любопытство.

– Желание! Мечты! – Он наклонился к спутнице и что-то ей шепнул.

Она вскрикнула, побежала к дому, ворвалась внутрь, растрепанная, напуганная, и взвизгнула:

– Maskini!

По телу дочери шарили мясистые, унизанные золотыми кольцами пальцы, переворачивая ее то так, то эдак, пока тяжело дышащий толстяк пытался взобраться на Аяану, зажимая ей ладонью рот, чтобы заглушить рвущийся на волю крик. Мерзавец уже сорвал воздушное платье, надетое на девушку.

Мунира метнулась к плите, на которой кипела карамель, предназначенная для удаления волос с тел клиенток, схватила металлическую емкость голыми руками и, не обращая внимания на обжигающее прикосновение, выплеснула сахарную жидкость на затылок и спину толстяка. Он напрягся, застонал, застыл без движения, и разъяренная мать врезала негодяю горячей кастрюлей по голове. Немного кипящего сиропа попало и на бедро дочери, которая с тех пор носила на себе следы ожогов, как и следы укусов отвратительного толстяка.

После первого стона удивления и боли он не издал ни звука и не вздрогнул, даже когда на тело плеснула горячая жидкость. Мунира с ужасом взирала на это. Она обварила подонка. Но тот доказал, что действительно не принадлежит к роду людей. Он поднялся и обвел взглядом Аяану, которая скорчилась, сжалась в комок, прижимая к себе разорванное платье длинными худыми руками, чтобы прикрыть грудь – грудь, которая только начала формироваться. По лицу девушки текли слезы пополам с поплывшим макияжем, а волосы растрепались. В таком виде она казалась еще более хрупкой, чем на первый взгляд.

Не хрупкой – сломленной.

Ва Машрик повернулся к Мунире и ухмыльнулся.

Она без слов поняла, о чем он думал: «Я мог бы довести игру до конца, но ты уже потеряла единственного ребенка. Твоя утрата уже невосполнима».

Перед самой дверью мужчина швырнул на пол пачку банкнот и пробормотал:

– Американские.

Он покинул Аяану и Муниру, оставив их в тишине, наполненной паром с карамельным запахом. Снаружи завывал ветер, заставляя волны выплескиваться на берег в бессильной ярости.

– Вставай, – сказала Мунира, хотя хотела упасть на колени и молить о прощении. – Я сожгу платье, – добавила она, хотя хотела упасть на колени и молить о прощении. – Хватит плакать, – вздохнула она, хотя хотела упасть на колени и молить о прощении. – Иди умойся, а я пока здесь приберусь. Но сначала выпей молока, оно на плите, – велела она, хотя хотела упасть на колени и молить о прощении.

– Хорошо, – прошептала Аяана.

Послушная, печальная, ставшая мудрее и старше.

Они обе притворились, что вечером четверга ничего не произошло, хотя контуры пятна, оставшегося на полу от кипящего сиропа, навсегда отметили это место, точно могильная плита. Прием ванны стал ритуалом очищения, помогающим справиться с болью: семь столовых ложек гвоздичного масла, три чайные ложки лимонной травы, высыпанные в горячую воду. Мыс и бурлящее под ним море искушали прыгнуть.

И…

Приглушенные звуки в самое глухое время ночи. Если бы оглохшая, онемевшая, испытывающая дурноту Аяана отправилась на шум, то увидела бы, как мать ворочается без сна, ужасаясь тому, чем едва не пожертвовала в угоду пожиравшим ее мечтам, навсегда растворенным в сиропе.

Мунира часто вставала с постели, подходила к комнате дочери и прислонялась лбом к закрытой двери, чтобы послушать, как Аяана тихо всхлипывает, чтобы сосчитать паузы между ее вдохами, чтобы в тысячный раз потянуться к ручке и отдернуть пальцы, а потом развернуться и удалиться обратно в спальню. Мунира клялась себе, что непременно вошла бы, если бы не боялась провалиться в пропасть, вырытую собственными руками.

Аяана часто наблюдала за ночными небесами. Новолуние, полнолуние. Мыс и бурлящее под ним море искушали прыгнуть. А Мунира наблюдала с порога за удалявшимся силуэтом дочери, и сердце разбивалось с беззвучным звоном.

Только через семь дней Аяана решилась выбраться днем из дома, запятнанного холодными тенями, которые создало навсегда искалеченное сознание, и то только под прикрытием шторма, беснующегося в темно-фиолетовых небесах. Она закуталась в никаб и зашагала по маршруту, оставляя за собой следы унижения. Капли падали на нее из туч. Чистая, свежая вода. Огромные волны захлестывали рыбацкие лодки.

Аяана помедлила, чтобы посмотреть на ревущий океан, прислушаться к вою ветра, к раскатам грома, к крикам встревоженных людей, а затем продолжила путь, почти вслепую, полагаясь на память и ощущения, пробираясь между валунов, между скрипящими кустами в сторону пещеры, где Мехди чинил лодки. Вот и сейчас он явно занимался делом, потому что раздавался визг инструментов. Аяана остановилась под большой кокосовой пальмой, прямо перед свисавшей оттуда паутиной, где застыли несколько жертв и один средних размеров хищник, внимательно посмотрела на ловушку, а потом внезапно замолотила кулаками, нанося удары в пустоту. Когда незваная гостья появилась перед Мехди, она ссутулилась в ожидании презрительного, осуждающего окрика, а не услышав его, нерешительно подняла глаза на корабела и заметила на его лице новые следы, нанесенные чужестранными солдатами. Мужчина некоторое время молча разглядывал Аяану, после чего вернулся к своему занятию.

Она же нерешительно, осторожно приблизилась к старому остову выброшенного на песок дау, забралась внутрь и села, обхватив себя руками. Не плача, как в том нуждалась, не рассматривая красные рубцы и темные синяки, как хотела того, а позволяя пустоте заполниться прекрасными звуками моря. Аяана запрокинула лицо к небу, и ее взгляд случайно упал на пролетавшую мимо коричневую хищную птицу, которая парила среди штормовых порывов ветра. На заднем фоне по радио диктор сообщал о приливах и отливах. Призраки, преследовавшие Аяану, отступили.

Тем временем Мунира смотрела на утреннюю звезду и видела кровь. Отправлялась собирать розовые розы и видела кровь, поранившись о шипы. Видела кровь на воде, когда тусклое оранжевое солнце взошло над очищенным в шторме океаном. И даже когда вымачивала опилки в благовонных маслах или нарезала душистые травы для приправы, то чувствовала только кровь.

Сегодня. Делаешь розовое масло, чтобы его запах изгнал миазмы оскверненного тела, сердца, души и крови. Чтобы поглотил печаль и вернул дитя в объятия матери в этот период неутолимого одиночества. Бредешь на рассвете по безлюдному побережью острова и склоняешься над кустами диких роз, чтобы собрать лепестки, на которых не успела высохнуть утренняя роса, в сплетенную из тростника корзину, при этом стараясь не обращать внимания на выступившую от уколов шипами кровь. Прижимаешь пальцы к закрытым векам, не позволяя слезам пролиться, а затем спешишь по делам, игнорируя косые взгляды, которые бросают соседи. Они в очередной раз убеждаются, что ты проклята. Теперь ты и сама с ними согласна. На кухне промываешь лепестки свежей водой и рыдаешь, вознося молитвы. Твои духи знамениты тем, что передают истинный запах цветка, но мало кому известно, что перед сбором ты касаешься сердца роз и просишь прощения, что вынуждена оборвать их, а потом обращаешься с лепестками с такой нежностью, какую хотела бы подарить дочери, если бы могла. Вскоре нужно будет смешать масла – оливковое, кокосовое, из семян винограда – в пропорциях, которые помогут ярче выразить их суть. После этого настанет время растолочь розовые лепестки. Делаешь это с сожалением и бросаешь их в смесь масел в темно-коричневых горшках, которые уносишь на крышу и оборачиваешь теплой тканью. Глиняные сосуды вновь наполняешь горячей водой и ставишь их на полку рядом с банками, где в дистиллированной воде жасмин, лимонная трава и цветки апельсина отдают свои ароматы под светом солнца Пате, под светом луны Пате, под ветром с моря Пате. Сегодня ты стоишь и наблюдаешь, как проходящие часы создают твое знаменитое розовое масло, которое покупают сразу после изготовления. А ночью забираешь ароматизированную воду, сделанную для дочери, и разбрызгиваешь вокруг дома, пока все спят. Душистый запах становится твоим горестным воплем, подобным рыданиям преданной девочки. А в голове неотступно звучит проклятие: ки-дон-да. Позднее до тебя доходят слухи, что вам с дочерью следует опасаться тех облеченных властью сластолюбцев, которым нельзя было мешать получить желаемое. Что они наняли каменотесов забрать силой то, что не удалось получить мирным путем. И тогда ты бежишь от уединенных бухточек к едва заметным пещерам, отыскивая место, где могла скрываться дочь.

28

Время текло сквозь Аяану и предлагало забвение. Она ощущала, что больше не чувствует своей внутренней сущности, что больше не видит желаемого будущего, что больше не ощущает безопасной гавани под названием «мать». Теперь она смотрела на Муниру новыми глазами.

А та говорила:

– Следует быть осторожными. Они захотят отомстить, потому что не получили желаемого. – Женщина опустила голову под пустым, непонимающим взглядом дочери, добавила про себя: «За которое заплатили» – и вздрогнула.

«Если бы только Мухиддин…» – мелькнула мысль у Аяаны, но она тут же отогнала ее, хотя продолжала ощущать в самой глубине души.

С течением дней прежняя яркая и любознательная девушка все меньше и меньше напоминала себя прежнюю. Если ее имя и упоминали, то как возможную невесту для тринадцати холостяков в возрасте от тридцати до восьмидесяти, родом от Сомали до Индии. Еще был новообращенный из Гуджарата, который хотел взять четвертую жену с восточного побережья Африки, чтобы укрепить связи с этим регионом. Посредники снова и снова предлагали потенциальных кандидатов. Аяана подходила на роль супруги по четырем причинам: она была молодой, она была женщиной, она была замешана в небольшом скандале, делавшем ее интересной, но при этом не слишком запятнанной. Имена, имена, имена предлагали забвение. Имена искушали, потому что открывали иной путь.

Почти два месяца спустя Аяана снова столкнулась лицом к лицу с Сулейманом. Она избегала встреч с людьми после происшествия вечером четверга, вот и сейчас направлялась к мангровым зарослям, не обращая внимания на чужие взгляды, в которых читались непристойные вопросы. Ключ от дома Мухиддина позвякивал в кармане. Позднее Аяана планировала укрыться в убежище бомбейского шкафа. Однако сейчас она была вынуждена остановиться: путь преграждали четыре зеленых чемодана. Мама Сулеймана заканчивала с кем-то разговаривать по телефону. Ее свободная рука лежала на плече подстриженного, опрятного сына, одетого в синий костюм.

– Ты уезжаешь? – воскликнула Аяана, не успев подумать.

– Убирайся, – не оборачиваясь к ней, процедила Амина Махмуд. – Ты загораживаешь вид. Сулейман, хватит щелкать клювом, ты же не птица. Дорогуша, а для таких, как ты, всегда есть работа горничной в Саудовской Аравии. Там хорошо платят. – Она злобно усмехнулась. – И не придется выманивать милости от иностранцев или продавать свои прелести любому, кто предложит цену. А сейчас – с дороги, девчонка!

Они обменялись яростными взглядами. Аяана сжала кулаки, злая и потерявшая надежду, а когда услышала хохот Сулеймана, окончательно съежилась и отступила, не заплакав лишь усилием воли. Предательство парня ранило в самое сердце.

– Эй, – он подмигнул, затем изобразил, как вытирает слезы. – Ты до сих пор страдаешь по тому уродливому котенку? Наверное, видишь его призрак, а?

В эту секунду Аяана узнала, что такое беспримесная, чистая ненависть, и издала сдавленный полустон-полувопль, от которого Сулейман предпочел укрыться за спиной матери. Би Амина угрожающе выступила вперед:

– Я сказала, проваливай, девчонка! Тебе еще нужно освоить новые приемы для будущих клиентов, так что не трать время занятых людей. Сын, выше голову. И выпрями спину! Ты что, калека какой? А ты, нахалка, еще тут? А ну, исчезни с глаз моих!

И Аяана побежала.

Спотыкаясь, она добрела до пещеры, которая служила также тайным убежищем для Муниры, и повалилась на песок, вновь оплакивая своего грязно-белого любимца.

Время текло сквозь Аяану. Водоросли покачивались, а скалы блестели от осколков множества разбитых надежд. Вползшее в сердце одиночество грозило отделить тело от костей.

Позднее она встала на колени перед морем, чтобы заключить сделку: «Забери меня». Затем обернулась через плечо на проблемы нынешнего существования, готовые накрыть ее с головой, и снова посмотрела на плещущие волны с мольбой: «Забери меня». И наклонилась вперед, стремясь соединиться с водой. Однако не упала, а лишь вздохнула, завернулась в беспросветно черные тени и побрела обратно.

Несколько часов спустя, под покровом пропитанной солью тьмы, Аяана прокралась к дому Мухиддина и застыла на пороге, прислушиваясь, в надежде услышать отголоски жизни. Затем отперла дверь, вошла и закашлялась от парившей в воздухе пыли запустения. Сердце застучало.

Внезапный порыв ветра.

Аяана резко обернулась, скинула книги с полок и трясущимися руками вытащила нож, которым наставник резал ткани. Она пронзила пустые обещания мужчин, разбила посуду Мухиддина и взбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Влетела в спальню хозяина дома, забралась на постель в обуви и принялась прыгать на пыльных покрывалах, как на батуте, сбивая на пол подушки. Во время этого занятия под ногами чувствовалось что-то твердое, поэтому Аяана спустилась на пол и заглянула под кровать.

Там стоял сундук.

За несколько минут удалось сбить висячий замок, открывая взгляду разнообразие предметов: корабельные записи, морские приборы. И потрепанный томик в темно-коричневой обложке, из которого торчал пожелтевший пергамент, источавший лунное сияние и обещание неведомого.

У Аяаны не нашлось сил уничтожить это чудо. Этот кусочек счастливого воспоминания.

У нее перед глазами, подернутыми пеленой слез, встала картина того штормового вечера. Тогда они смотрели на старую пергаментную страницу в ожидании чего-то необычного. И еще тогда воздух наполняла музыка. И эмоции.

Слезы высохли, отголосок песни исчез, видение прошлого испарилось. Однако надежда осталась. Аяана оторвала клочок чистой бумаги, нацарапала послание для Мухиддина и положила записку в сундук, после чего покинула дом с коричневым томом и пергаментным листом в руке. Зная, что должна сделать.

На следующий день Аяана торопливо пересекла несколько улиц и подошла к забору, огораживающему территорию старой школы, где и прождала весь день, сидя под деревом, пока не появился Мвалиму Джума. Он медленно прошествовал через двор и только тогда заметил бывшую ученицу и воскликнул:

– Ты!

– Да, – поднимаясь на ноги, кивнула она.

– Что тебе нужно?

– Мне нужен учитель, чтобы сдать экзамены на получение аттестата.

– Думаешь, это спасет тебя от глупости? – фыркнул Мвалиму Джума, разглядывая собеседницу. Та залилась слезами. – Отвечай, думаешь, экзамены тебе помогут? – Молчание. – Значит, сейчас тебе понадобился твой старый учитель. Считаешь, что теперь он достаточно для тебя хорош?

– П-пожалуйста, – прошептала Аяана, вложив все свои надежды в одно слово.

– Послушай, – откашлявшись, с гримасой неудовольствия сказал Мвалиму Джума, которого раздражало чужое несчастье, – я не могу заниматься с тобой сам, но могу принести старые экзаменационные тесты. Ты сообразительная, тренируйся по ним. – Смерив плакавшую девушку задумчивым взглядом, он добавил: – Осталось сколько? Пять, шесть месяцев? Тебе нужно немедленно зарегистрироваться на Ламу как частный кандидат. Сколько предметов ты хочешь сдать? – Аяана шмыгнула носом, утерла лицо. – Так сколько? Английский, суахили, математику…

– Биологию, химию, географию, рисование, экономику… – продолжила она.

– Лучше вместо рисования возьми агрономию. Что тебе потребуется, так это сдать хорошо. Восемь предметов будут стоить пять тысяч шиллингов. Найдется у вас столько?

Мысль о деньгах придавила свинцовой плитой, рассыпалась под ногами призрачными монетами. Аяана уставилась под ноги, ничего не ответив.

– Найди нужную сумму, – гораздо мягче прокомментировал Мвалиму Джума. – И потом возвращайся. И быстро. Необходимо торопиться.

Тем же вечером Аяана подошла к Мунире.

– Мне нужны пять тысяч шиллингов.

Та не спросила, для чего, а молча направилась в комнату и отсчитала семь тысяч.

Через пять месяцев Аяана приступила к сдаче экзаменов вместе с двенадцатью другими кандидатами, среди которых была и шестидесятипятилетняя вдова. В течение двух недель в здании Музея Ламу они писали сочинения, рисовали оболочку клетки растения в разрезе, рассчитывали углы и снова писали сочинения под бдительными взорами экзаменаторов.

В следующем феврале, когда объявляли национальные результаты испытаний, Аяана сжалась в комок на кровати, слушая сообщение по телевизору. Четыре часа спустя старенький, склеенный изолентой мобильный телефон девочки, раньше принадлежавший матери, звякнул.

Пришли результаты.

Мунира не спрашивала дочь, как она сдала, не имея сил выдержать еще одно разочарование.

Чуть позже тем вечером Аяана вместе с телефоном отправилась в пещеру рядом с ремонтными верфями Мехди и только там при поддержке моря, ветра и влажного воздуха решилась открыть сообщение. Мерцание экрана высветило результаты: две пятерки, три пятерки с минусом, две четверки и одна четверка с минусом.

Аяана откинулась назад, издала оглушительный вопль, раскинула руки и принялась кружиться до тех пор, пока не упала на песок. Она смотрела на звезды и смеялась, впервые за долгое время. Никто ее не видел. Никто не слышал. А так как районный чиновник по образованию, чей офис располагался в городе Фазе, сейчас находился в отпуске, то никто и не задался вопросом, кто такая эта Аяана Абира Млинготи, третья по результатам ученица.

Мунира не спала в ожидании возвращения дочери. Темные тучи того вечера четверга продолжали нависать над головами. В воздухе витали угрозы и обещания возмездия. Отчаявшись, женщина отправилась к шейху за советом. Тот порекомендовал молиться. Тогда она предположила, что обращение в полицию окажется более действенным, но духовный наставник заявил, что следует проявить терпение, и пообещал, что за ними будут присматривать.

Однако Мунира все равно ждала, когда вернется дочь, наблюдая из окна, и вскоре заметила худощавый силуэт, бегущий по тропинке, однако не сразу узнала Аяану. А узнав, закрыла рот ладонью, испытывая одновременно страх и надежду, после чего удалилась в спальню, где свернулась калачиком среди стойкого аромата неотвеченных молитв. В гостиной послышались легкие и уверенные шаги дочери, и Мунира почти позволила себе улыбнуться.

На заре следующего дня Аяана отправилась в сад матери и там, среди трав и цветов, рядом с жасмином, под деревом папайи, прошептала новости над могилкой котенка. На камнях восседали голодные, ясноглазые вороны и каркали. Издалека доносился утренний шум: рев осла, звонок велосипеда, зов муэдзина. К гробницам приблизился мужчина с рыбацкой сетью. Он застыл перед местом упокоения древних соотечественников, как делал каждое утро и вечер, и только тогда заметил Аяану, окутанную солнечными светом. В это мгновение она особенно напоминала уроженку Чжаоцина.

29

Lipunguze omo tanga, kuna kusi la hatari.

Спустить паруса; порывы зюйд-остового ветра слишком сильны

На берег Пате обрушился ураган, и только когда он утих, к пристани причалила лодка с одиннадцатью путешественниками. Стоило им оказаться на земле, как они начали радостно улыбаться и кланяться, а попав в город, носивший то же имя, что и остров, бросились с жаром пожимать руку того, кто стал причиной приезда. Мзи Китвана Кипифит переминался с ноги на ногу, опасаясь, что местные сочтут его действия бесчестными. Он приготовил подарок к визиту делегации, состоявшей из члена парламента, районного чиновника, высокого, худого и мрачного полицейского инспектора, а также из избранных имамов и шейхов Фазы, Сию и Пате. Старика охватила гордость, что он может распространить на приезжих знаменитое островное гостеприимство, стать хотя бы ненадолго одним из местных обитателей, а потому даже представился посетителям как «Мзи Китвана Кипифит», чем немало повеселил и удивил их. А затем удивил еще сильнее, ответив на вопросы на наречии кипате, которое освоил из рассказов старожилов.

Приехавшие доказали свою принадлежность к «своим» и вскоре изведали полный масштаб местного гостеприимства. Их приглашали на семейные ужины, укладывали спать в семейных домах, слушали с открытыми ртами. Посетители острова с благодарностью принимали заботу, смеялись в нужные моменты, дарили привезенные подарки в красных упаковках. И часто говорили о желании привести в гармонию прошлое и настоящее, отдать долг признательности. Правда, было не совсем ясно, кто должен уплатить этот долг: хозяева или гости. Последние посетили гробницы в виде куполов и пролили несколько вежливых слезинок, внимательно слушая пояснения Мзи Китваны на мандаринском. А еще часто упоминался Хаджи Махмуд Шамсуддин, известный также как Чжэн Хэ.

Один из отставных служащих Пате говорил так, словно погибший адмирал был жив, а события произошли совсем недавно:

– Разве не являлся он военным, чьей целью служило расширение границ империи? И разве не прибыл он к этим берегам из желания получать дань? Разве не угрожал нашим людям, заставляя их выполнить все требования под угрозой неминуемой войны? Об этом человеке вы говорите?

В воцарившейся тишине стало слышно, как жужжала муха. Один из гостей, краснея из-за необходимости отступить от приукрашенной официальной речи, рискнул возразить:

– Тогда была другая эпоха, другие нравы.

Его товарищи тут же продолжили разглагольствовать о портовых городах, о навигации, о картографах, о наследниках моряков, о попутных ветрах и воспоминаниях.

Позднее делегаты попросили разрешения взглянуть на принадлежавшие предкам некоторых семей горшки, кастрюли, тарелки и чашки, а по вечерам слушали передававшиеся из поколения в поколение истории, перечисление ветвей генеалогического древа, отмечая звучавшие знакомые имена. Несколько дней спустя четверо из гостей отправились на утренний лов с рыбаками по приглашению хозяев, испугав тех своей готовностью помочь. И тем, что перво-наперво сняли с себя одежду. А затем, на борту, принялись тянуть сети, расспрашивая о способах приготовления и разнице в ловле разных видов рыб. В заключение же раздали еще небольшие запакованные в красную обертку подарки. Если принимающая сторона и осталась недовольна качеством подношений, то никто этого не сказал. Двое делегатов присоединились к местным мужчинам на молитве в мечети, но даже там, когда представилась возможность рассказать о себе, говорили только о Хаджи Махмуде Шамсуддине. Прибывшие провели в исследованиях много дней, фотографируя и документируя почти каждый шаг, а когда жители Пате привыкли к ним, объявили о скором отъезде.

Через три месяца шестеро из гостей вернулись на остров, лишь немного опередив сезон муссонов, с его перелетными птицами и стрекозами. На этот раз в сопровождении сотрудников Национального музея Кении, женщины из глубинки, которая пила бутилированную воду, и троих мужчин, один из которых излагал мысли длинными монологами. Последние назвались экспертами по этнической принадлежности, а также объяснили островитянам термин «ДНК» и то, зачем им требуется собрать ее образцы.

В прошлом, шестьсот лет назад, невероятной силы шторм потопил как минимум шесть тысяч человек, а потерпевшие кораблекрушение остатки флота прибило к заросшим мангровыми деревьями берегам Пате, и выжившие моряки впервые ступили на черные пески местных пляжей. Некоторые покинули гостеприимный остров на попутных кораблях и уплыли обратно в Китай, но большинство остались, объявив шахаду и приняв новую веру через очистительное омовение. Они появились в белых одеяниях под новыми именами с новыми женами и принесли обет блюсти интересы лишь нового дома – острова Пате. Поговаривали, что бывшие моряки уступили прошлому лишь тем, что назвали жилые районы, где поселились, «Шанхай», чтобы помнить погибших товарищей. Время и местные обитатели сократили слово до «Шанга», что означало «ожерелье» или «хомут». Таким образом, позабытые корни могли быть и украшением, и лишением свободы.

30

На остров Пате завывающие ветра и новости донесли слухи о происходящем на арабских землях, донесли запах революции. Жители собирались вокруг работающих на батареях телевизоров и радио, чтобы узнать последнюю информацию – не столько ради вдохновения, сколько ради понимания.

Тем временем в совсем другом месте результаты теста ДНК подтвердили взаимосвязь некоторых семей Пате с Китаем. Делегаты объявили, что ищут того, кто мог бы объединить прошлое и настоящее, чтобы иметь совместное будущее. Они искали того, кто мог бы олицетворять дух разделенного наследия вдали от дома. В мечети один из мужчин сказал, что они ищут houyi – Потомка.

Четыре делегата приблизились к дому Муниры и Аяаны, неся дары: фарфоровый сервиз, два мобильных телефона, рулон шелка, огромный красный конверт, длинный прямоугольный деревянный ящик, в котором стояли тонкие стеклянные колбы с травяными экстрактами и сандаловыми благовониями. Последний предмет сказал Мунире, что эти незнакомцы, как и предыдущие, тоже провели тщательную проверку, чтобы поднести именно желанный дар, но она придержала язык.

Делегация включала в себя двоих мужчин и женщину, родом из Китая, а также представителя Министерства иностранных дел из Найроби, который раньше никогда не бывал ближе к острову, чем в Мтито Андей, расположенном за пятьсот километров, и явно испытывал удивление, что этот отдаленный клочок суши тоже является частью Кении.

Последовал обмен любезностями.

– Вы окажете нам огромную честь…

– …это для нас большая честь вас принять.

Немалая доля внимания досталась Мунире, матери Потомка. Она недоумевала, чего от нее добиваются, но все же с некоторой настороженностью пригласила гостей в дом и отправилась готовить чай с добавлением воды, прислушиваясь к обрывкам разговоров оставленных ждать людей. Те снова принялись на разные голоса щебетать официальные благодарности, будто заученные наизусть. Хором руководил пухлый и серьезный пекинский чиновник в очках.

– Вы окажете нам огромную честь…

– …это для нас большая честь вас принять.

– Да.

– Для нас будет честью…

– Однако хотелось бы попросить об одолжении…

– …одолжение…

– …скорее, жест расположения…

– Да, верно, жест…

– …благоуханный цветок Кении…

– В качестве посланника в Китай…

– …перекинуть мост между нациями…

– Наш друг…

– Желательно ее присутствие…

– Потомок…

– Да, верно.

– …наш Потомок…

– В качестве посла…

– От лица благодарного населения Кении…

– …благодарное население Китая…

– Да.

– Несет в себе сокровища забытого прошлого…

– Да.

– Это поможет обретению дружеского союза…

– Да.

– …и за доброту.

– Доброту.

– Вечное море объединит наши народы, – заключил дирижер хора. – Благодаря океану наши судьбы теперь связаны. И нить предназначения протянется от одного берега к другому.

– Да, – откликнулся мужчина из Найроби.

– Нить предназначения? – нахмурилась Мунира.

– В вашей крови сокрыта частица Китая, – медленно проговорила единственная женщина в делегации и посмотрела на хозяйку дома как на давно потерянную любимую родственницу.

– Благодарю, – кивнула Мунира, все еще не понимая, чего эти люди от нее хотят. – Как вы заметили, на нашем острове смешалась кровь всех народов.

– Однако судьба выбрала именно этот момент, чтобы мы… и вы… помогли воздать долг историческому наследию, – заявил чиновник из Пекина, наклоняясь вперед. Его напарник из Найроби заморгал, становясь похожим на счастливую овцу. – Судьба! – повторил мужчина в очках.

– Судьба, – эхом откликнулся представитель министерства.

Мунира повернулась к соотечественнику, смерила его пристальным взглядом и протараторила на суахили:

– Кто эти люди? Чего они хотят?

– Советую принять их предложение, – мягко ответил кениец. – Это бесплатно.

– Бесплатный сыр только в мышеловке, – парировала Мунира.

– Просто выслушайте их, – попросил собеседник.

– Ваша дочь, – вклинился в обмен репликами чиновник из Пекина.

– А что с ней? – ощетинилась Мунира, готовясь к нападению.

– Китай. Путешествие. Учеба. Разделенное наследие.

Она простонала про себя. Почему снова Аяана?

В тот момент, когда разъяренная мать уже собиралась резко отказаться, она поняла, что это стало бы отличным способом сбежать от угрозы и скверны Ва Машрик, поэтому обмякла, опустила подбородок на грудь, чтобы скрыть полыхавшее от неожиданной надежды лицо, и тихо уточнила:

– Аяана?

– Аяана, – подтвердил хор голосов.

– Похоже, ваша судьба непременно настроена лишить меня всех дорогих и близких людей, – горько рассмеялась Мунира и расплакалась.

Делегаты вежливо ждали.

Аяана сбежала в мастерскую Фунди Мехди в тот же момент, когда до нее дошел слух, что ее разыскивают. Из своего укрытия в мангровых зарослях она наблюдала, как четверка незнакомцев сходит на старой пристани и бредет, постоянно теряясь и спрашивая путь, к их с матерью дому.

– Мунира-Аяана-Мунира-Аяана! – летела по городу новость.

Поэтому девушка унесла оттуда ноги и посмела остановиться только возле верфей. Полная страхов и противоречивых эмоций, как и многие сверстники, она обратилась к морю за ответами, за истиной, за собственной сущностью. Могло ли это стать способом сбежать от оставившего на теле и в душе ожоги вечера четверга? Сбежать от постоянного ожидания возвращения Зирьяба, Мухиддина и настоящего отца, который так и не объявился за много лет? Сбежать от себя?

Когда мать Сулеймана узнала, что Аяану выбрали для поездки в Китай в качестве Потомка, то затряслась, пошла пятнами от ярости и состроила жуткую гримасу, после чего прорыдала до тех пор, пока глаза не покраснели, а лицо не опухло. Если бы любимый сын был здесь, то мог бы стать гораздо лучшей кандидатурой. Теперь же оставалось бежать жаловаться Худхаифе.

– С меня хватит! Не могу больше смотреть на это вездесущее «Сделано в Китае». Не смей мне даже показывать их дешевые низкокачественные подделки, понял?

Когда новости распространились по всему острову, Амина Махмуд вновь вернулась к торговцу тканями и заявила, брызжа слюной и тыча пальцами в разные стороны:

– Эта безродная голодранка ничем не лучше нас! Mamake ni mchawi – «ее мать – ведьма» – Angenda juu kipungu hafikilii mbinguni – «а китайская кровь течет даже во мне». Видишь разрез моих глаз? Видишь? – Женщина оттянула веки.

Худхаифа наклонился поближе, чтобы приглядеться.

События «арабской весны» прошли на острове Пате практически незамеченными на фоне новости о наследии Аяаны.

– Какую гадость они едят! – разорялась Би Амина при очередном утешительном посещении лавки тканей. – Да я и сама бы не поехала в этот проклятый Китай! Ты знаешь, что они делают там рис из пластика?

– Да ты что? – поддержал возмущение покупательницы Худхаифа.

– А овощи мастерят из крашеной бумаги и пластмассы. Отвратительно! – продолжала та.

Остров гудел от слухов, которые распространяла мать Сулеймана. По всему выходило, что Аяане предстоит питаться мясом собак, кошек, ослов, свиней и их частей – от копыт до яиц, а также гнилыми акульими потрохами, выменем коров и коз, кроличьими мозгами. А еще всем, что движется, и даже тем, что не движется: камнями, скорпионами, крысами, лисами, змеями, тараканами и сверчками.

– Лягушками!

– Огромными насекомыми!

Би Амина постоянно пророчила Аяане новые ужасы. Ей предстоит окунуться в грязное общество тех, кто лечится рогами единорога, бивнями слонов и желчными пузырями леопардов, тех, кто верит в астрологию и строит храмы для кошек. Бедной девочке грозит и самой оказаться проданной по частям.

– Aliye juu, mgoje chini – «рожденный ползать летать не может», – заключила мать Сулеймана и почувствовала себя гораздо лучше, но сочла необходимым добавить: – Помяните мое слово: девчонка совсем скоро и сама будет есть собачатину, обгладывая прямо с костей. – После чего заказала напиток из авокадо, лимона и имбиря у торговца фруктами.

Глаза Худхаифы блестели. Какой интересный поворот событий! Как бы он ни наслаждался историями о Золушках, кровавые развязки ему нравились гораздо больше. Вот это настоящий спектакль! Торговец хихикнул и потер руки. Вдобавок к этому, когда Би Амина расстраивалась, то скупала ткани и платки тоннами. Следовало пополнить запас товаров.

31

Тем вечером Мунира приблизилась к дочери, желая погладить ее по щеке, обнять, и подумала: «Бедная девочка! Такая худая. И что это на ней надето?»

Мать хмуро оглядела выцветшее платье, перешитое из ее собственного, и вздохнула:

– Bahati haina hodi – «тебе повезло», в Китае ты сможешь стать той, кем только захочешь, – ее голос звучал тоскливо. Затем она взяла дочь за руку с огрубевшими ладонями и неровно остриженными ногтями и неожиданно предложила: – Давай поедем в Момбасу. Выберем тебе новое платье.

Аяана резко дернулась.

Только тогда Мунира вспомнила едкий запах, когда сжигала последнее из подаренных дочери платьев, и отступилась.

Позднее, ночью Мунира никак не могла уснуть: сердце переполняли эмоции от всего, что произошло с ее семьей, от неожиданных и странных поворотов судьбы. Оставалось сдаться, встать с постели, вновь зажечь фонарь и отправиться к комнате дочери. В мерцающем свете и танцующих тенях лицо той казалось спокойным и умиротворенным. Ощутив прилив материнской нежности, Мунира подняла сброшенное Аяаной покрывало, вернула его на место и склонилась над ней, вдохнув исходивший аромат цветков апельсина и жасмина, терпкость бергамота, горьковатые ноты пачули, мечтательность иланг-иланга и соблазнительный яд олеандра – запахи ожиданий. Затем поцеловала дочь в лоб, прикоснулась губами к ее коже. И вспомнила совсем другую девушку, которую надолго изгнала из сознания.

Сейчас же перед глазами потянулась целая вереница образов из прошлого. Все они были связаны с бестолковым, беспечным, неусидчивым созданием, с которого взрослые сдували пылинки. Та девчонка танцевала по жизни, уверенная в своих возможностях и неотразимости, купаясь в любви, поддержке, влиянии и деньгах отца, словно являлась бессмертной. И однажды решила с презрением отмахнуться от окруженного мангровыми зарослями острова, чтобы рискнуть всем ради стремления к чему-то большему. Ради самого симпатичного мужчины, которого они с развязными подружками когда-либо встречали среди потока вечеринок, где они осыпали себя мерцающими обещаниями внешнего мира, находясь на каникулах. Среди таких же студенток компьютерного колледжа она была самой красивой, самой хорошо одетой, самой умной и самой отважной, даже безрассудной, а потому на спор подошла к высокому, худощавому, черноволосому мужчине с квадратной челюстью, широким лбом и высокими скулами и с придыханием спросила:

– Не подскажете, который час?

Незнакомец в бежевом льняном костюме обернулся, поймал взгляд девушки, слегка улыбнулся, отчего в уголках глаз образовались лучики морщин, и тихо ответил:

– Я тебя заметил. – Чтобы расслышать, ей пришлось наклониться ближе. – Пожалуйста, составь мне компанию за чашкой чая. Мне одиноко без красоты.

И она, завороженная мягким голосом и печальными глазами собеседника, последовала за ним и села рядом, польщенная, но не удивленная тем, что привлекла его внимание.

Новый знакомый много говорил. Он рассказал, что переехал из Момбасы два года назад, что теперь работает в области добычи полезных ископаемых, что имеет связи с фирмой на южном побережье. А в заключение прибавил:

– Время.

– Что?

– Ты просила сообщить, который час.

– Точно, – рассмеялась она, прикрыв рот.

– Полпятого, – улыбнулся в ответ собеседник и придвинулся ближе, чтобы дать возможность взглянуть на циферблат его часов.

От этого тихого, проникновенного голоса все внутри замирало и плавилось, как в любимых фильмах, но, даже тая, избалованная девушка продолжала играть, притворяясь взрослой:

– Правда?

После этого они встречались ежедневно. Мужчина благословлял каждый ее шаг, каждую ее мысль и особенно ее красоту, которая освещала его существование и проникала во сны. Увидев летящую походку спутницы, он назвал ее газелью и спросил, не думала ли она о карьере модели, а получив объяснение, что отец никогда бы этого не допустил, согласился:

– Отцов нужно уважать и подчиняться их приказам, продиктованным любовью.

После чего вспомнил, что давно следует удалиться на молитву.

Позднее мужчина рассказал о Париже, Лондоне, Дакаре, Нью-Йорке, Куала-Лумпуре, Анкаре и Бейруте. На следующий день показал ярлык на собственном костюме с надписью: «Хьюго Босс». Назавтра купил девушке шелковый шарф и дорогие духи. И постоянно, постоянно говорил комплименты.

Она хвасталась подарками подругам, сообщала им, как новый поклонник не может спать из-за того, что думает о ней днями и ночами, и рассказывал об этом с румянцем, стесняясь своего признания. Тщеславная дурочка купалась во внимании взрослого богатого мужчины.

Однажды он поделился с ней сигаретой. В другой раз – сопроводил на частный концерт известной исполнительницы в доме друга-трейдера.

– Будь осторожнее, – предупредила одна из подруг.

Но избалованная девушка списала это на зависть и стала избегать встреч с непрошеной советчицей. Как и с остальными знакомыми из колледжа. Они казались слишком провинциальными. А еще не желали слушать бесконечного перечисления достоинств нового ухажера.

Тот познакомил девушку со своими коллегами и бизнес-партнерами: громкоголосыми мужчинами в дорогих костюмах, которые называли ее спутника боссом и уступали ему в любых спорах, видимо не находя слов возразить.

Она гордилась им, а партнеры восхищались красотой девушки и с завистью спрашивали, где можно такую найти. Поклонник только довольно улыбался и интересовался ее перспективами на дальнейшую учебу, рекомендовал обратить внимание на университеты Сингапура и даже изъявлял желание побеседовать на эту тему с ее отцом. А затем добавлял, что планирует поговорить с ним не только об этом, но и о кое-чем крайне важном.

Девушка смутилась. Вероятно, имелось в виду замужество. Ей хотелось иметь больше времени, чтобы исследовать мир, но так распорядилась судьба. Их дети будут прелестными. Мужчина обещал всегда защищать, рассказал, что жизнь в Сингапуре или Малайзии отличается от других стран: богаче, лучше, быстрее, полнее.

Однажды они возвращались из кино, за которым последовала частная вечеринка, и поклонник предложил спутнице переночевать в его квартире вместо того, чтобы ехать через весь город в свою съемную комнатку.

Это было так просто.

Кровать в квартире имелась только одна.

Именно там девушка и спала, заключив сделку с сердцем, что иного выбора и не представлялось. Абсолютно целомудренный сон.

После этого стало привычным засыпать в объятиях мужчины, надежных и безопасных. Он всегда убаюкивал ее разговорами о молитвах.

Последующее нельзя считать изнасилованием.

Да, он завладел ею и заставил истекать кровью без согласия, когда разбудил среди ночи, стиснул обе руки над головой и задрал ночную сорочку до шеи так, чтобы задыхающаяся девушка не сумела воспротивиться, закричать или дать отпор, оцарапав наманикюренными ноготками.

Закончив, мужчина разразился ругательствами вперемешку с молитвами, скатился с ее тела, а на тихие всхлипывания логично возразил:

– Если ты этого не хотела, то что тогда делала в моей постели?

«Чтобы все произошло не так», – подумала несчастная, приводя себя в порядок и подбирая с пола вещи, стараясь при этом не разрыдаться.

– Оставайся, – лениво сказал мужчина. – Мы теперь женаты по факту совершенного деяния. Иди сюда. Второй раз обычно лучше.

Когда шесть недель спустя она сообщила, что беременна, он обхватил ее лицо ладонями и заявил:

– На все воля Божья.

Теперь бывшая газель, любимица жизни, полностью зависела от настроения и желания мужчины, и он об этом знал, используя ее отчаяние, чтобы превратить в рабыню: сделай то, иди сюда, подай это. Вскоре девушка начала мечтать о пути женщин, избавившихся от нежеланного ребенка, о которых в школе шептались, говоря: «Смыли нагулянное в унитаз». Вот бы смыть так, очиститься и вернуться домой, чтобы забыть все как страшный сон.

Однако.

Возможно, невидимое существо под сердцем шевельнулось в ответ на ее мысли. Возможно, она действительно почувствовала прикосновение маленькой ручки к своей щеке. Либо же вообразила это, как вообразила все остальное. Но стала ждать следующего шага мужчины.

И спустя два месяца он заявил:

– Пора все исправить. Я завершу дела с нанимателем через три недели, максимум через четыре. Тогда появятся деньги. Съездим познакомимся с твоей семьей и поженимся. На Пате?

– Нет, – ответила девушка, от испытанного облегчения ее голос дрожал. – Здесь, в Момбасе.

– Договорились.

– Только не оставляй меня, – умоляла она, упав на колени.

– Выглядишь глупо, – процедил мужчина, засунув руки в карманы и с презрением глядя на униженную просительницу.

– Я напугана, – всхлипнула она.

– Ты жалка. И надоедлива. Жалкая, надоедливая черная шлюха.

Она вытерла слезы, встала. И промолчала.

А он ушел.

И не возвращался три месяца. Когда владелец квартиры пришел за оплатой, девушка заверила, что ее жених сейчас отсутствует, но обязательно все вернет после свадьбы.

– Поздравляю, – проворчал хозяин. – Шесть месяцев я могу и подождать. Проявлю терпение. Шесть месяцев можешь жить здесь.

Раньше ей, дочке богатого торговца, никогда не приходилось умолять, выпрашивать. Сейчас она добилась отсрочки по квартплате.

Оставшись одна, Мунира повалилась на пол. Ее рвало, но она едва могла пошевелиться, будто парализованная.

Позднее она с трудом добрела до постели, нашарила сумочку и пересчитала последние деньги. Затем обвела глазами помещение, остановив взгляд на большом, блестящем экране телевизора. Перепись имущества заняла час.

Мунира вернулась к хозяину квартиры с перечислением всего, что он мог забрать или продать в возмещение оплаты: кожаный диван, стиральная машина, телевизор с тридцатидвухдюймовым экраном, игровая приставка, посудомоечная машина, кастрюли и сковороды из нержавеющей стали, мебель и два дорогих костюма. В тот же день покинутая девушка отправилась на пароме в сторону южного побережья и проехала весь путь до нового завода по добыче полезных ископаемых, чтобы отыскать отца ребенка.

– Он работал консультантом по геологии в прошлом году, но перестал появляться, хотя заплатили ему авансом. Жаль, а такие хорошие рекомендации были. И где он сейчас?

Этого Мунира не знала.

Ее охватило отчаяние.

На пароме она пожелала, чтобы путешествие никогда не заканчивалось, так как она не хотела возвращаться, не хотела принимать решение. Но пришлось это сделать.

Пришлось позвонить отцу, любимому папе, и попросить денег, чтобы пройти дополнительные курсы по управлению финансами. Он поддразнил дочь и поинтересовался, уж не планирует ли та занять его место в компании.

Мунира натянуто рассмеялась и заявила, что просто хочет разбираться, каким образом работают денежные потоки.

– Ты моя гордость, – сказал отец. – Моя радость.

– Скучаю по тебе, – отозвалась дочь и вытерла слезы.

– Возвращайся скорее, – с теплом произнес он и немедленно перевел деньги, гораздо больше, чем она просила.

Мунира бросила колледж. Затем наполнила сумку вещами из квартиры, взяв совсем немного, самое необходимое, и переехала в скромную однокомнатную клетушку с душем и туалетом в районе для рабочих и прислуги. Новая домовладелица, женщина из деревенской местности, требовала отдавать плату вовремя, а также управляла одновременно несколькими бизнесами в своем многоэтажном здании: подпольным баром, борделем и салоном красоты. Жильцы же держались обособленно и ни о чем не спрашивали. Впоследствии Мунира еще раз вернулась в старую квартиру, чтобы забрать постельные принадлежности, полотенца, одежду и прочие вещи, после чего исчезла из прошлой жизни, сбежала от друзей и родных, сбежала от себя прежней.

Ребенок во чреве рос, и, когда Муниру не тошнило, она испытывала острое желание попробовать свежевыжатый сок, овощи или жареную рыбу. Эмоции разрывали беременную на части, она не знала, что делать, и, однажды потратив немного денег на паранджу, выходила на улицы по ночам в надежде, что случится нападение, которое избавит от дальнейшей необходимости нести груз ответственности.

В конце концов, все случилось не по ее вине.

Однако с Мунирой ничего не произошло, к ней никто ни разу не приблизился. Иногда она ходила к старой квартире, чтобы посмотреть, не горит ли там свет. Но всегда видела только темноту. В основном же сидела в своей комнате на матрасе, периодически выворачивая желудок в голубое ведро, выживала на чае с приправами и слушала по радио музыку, чтобы избежать собственных мыслей. Часто плакала, отчаянно нуждаясь в матери. Но та рассказала бы все отцу, а его разочарования Мунира бы не пережила.

Кенийские мелодии таараб доносились из бара, который располагался через шесть дверей.

Женщина пела с надрывом, со страдающей от желания душой:

Ewe ua la peponi

Waridi lisilo miba

Kwenu kakutoa nani kwenye maskani yako…

Мелодия приковала внимание Муниры, захватила ее в плен и не отпускала, пока не затихла.

А потом пришли кошмары.

В одно холодное утро она проснулась вся в поту от ужаса, который держался до самого вечера, после чего сменился отчаянием. Оно подтолкнуло едва осознающую себя девушку принять решение изгнать из себя существо. С этой целью она купила гербицид и крысиный яд. Но вместо этого едва не умерла сама, дрейфуя на самом краю сознания, среди пустоты. Постепенно чернота начала наполняться образами родных, матери и отца. Смерть дочери съест их заживо. Тогда она вызвала рвоту. Но спустя еще пару недель, устав бояться всего на свете, выпила всю банку противомалярийных таблеток. Это вызвало преждевременные роды.

«Наконец-то», – подумала Мунира и приготовилась к самому ужасному. Вода, таз, ножницы, полотенца, бинты, мусорные пакеты.

Будущая мать двигалась вместе с накатывающими волнами, выталкивая существо из своего тела и кусая губы, чтобы заглушить крики.

Муки родов длились двадцать восемь часов. Грязь: кровь, пот, дерьмо и хаос. В два часа ночи, когда на площади Тяньаньмэнь студенты устанавливали статую Богини демократии, из тела Муниры появилось на свет крошечное жалкое существо, похожее на сгусток бледно-бежевой глины. Оно не шевелилось. Тяжело дышащая мать схватила ножницы, чтобы перерезать по-прежнему связующую их с ребенком пуповину. Чтобы сделать это, пришлось прикоснуться к еще теплому окровавленному комочку, который слабо трепыхнулся. Это движение кинжалом пронзило сердце Муниры и взорвалось внутри нее, становясь огромным, как космос. И тогда она схватила дитя, инстинктивно очистила крошечный ротик от слизи и дунула, пока не послышался кашель и пока младенец не задышал сам. Он открыл большие глаза и потянулся маленькой ручкой к матери.

– Моя прелесть, – всхлипнула та. – Моя Аяана. – И прижала ребенка к груди.

Позднее, когда девочка зачмокала, Мунира завороженно смотрела на крошку, и мысли ворочались в голове медленно и неохотно, точно кирпичи. Именно тогда стало неважно, кто и что подумает о родившей вне брака женщине. Она теперь любила и готова была совершить любой подвиг и пережить любое испытание ради Аяаны.

Ради Аяаны Мунира даже рискнула вызвать неприязнь хозяйки дома, когда отправилась к ней и принялась умолять обучить, как заплетать косы, наносить макияж, делать маникюр, педикюр и массаж. Для начала строгая владелица салона взяла постоялицу-неумеху в качестве подсобной рабочей: подметать полы, стирать полотенца, приносить воду. Затем допустила к простым задачам: мыть волосы, сушить, делать педикюр. Постепенно дело дошло до маникюра, рисунков хной и всего остального. Мунира трудилась на комиссионной основе, мало-помалу учась всему, в том числе вежливо отклонять внимание мужчин, которые заходили сделать стрижку и даже обработать ногти. В конце концов многие стали просить именно новенькую в качестве мастера. Она же привыкла проявлять мягкость, смотреть скромно и смеяться тихо, чтобы сохранить хрупкое эго клиентов, скрывая за маской отвращение.

Заработанные деньги Мунира тратила на детское питание и оплату некоторых послеродовых услуг, усилием воли запрещая себе даже думать о доме и родном Пате. Под накидкой одежда выглядела все более потрепанной.

Через пять месяцев бесконечных трудов напряжение стало невыносимым. Не в состоянии сопротивляться, Мунира завернула дочку, вышла из крошечной каморки, не закрыв дверь, и пешком направилась в старую гавань, где договорилась с плывущим на Пате рыбаком о проезде, взамен пообещав готовить еду. Ради Аяаны она была готова на что угодно.

Эта готовность вскоре подверглась испытаниям.

И вот сейчас Мунира смотрела на спящую дочь, высокую, худощавую девушку, которой вскоре исполнится двадцать один год, и испытывала сомнения. Сомнения быстро переросли в уверенность. Существуют испытания, которые должны пройти все матери. Никто никогда не рассказывал о горько-сладкой боли, о безграничных муках, о необходимости отпустить самое любимое существо на свете. Женщины никогда не говорили о подобных вещах, о тайнах, вплавленных в отчаяние одиночества. Подарить жизнь означало отправиться в бесконечное путешествие, где под конец иногда поджидало горе, более тяжкое, чем в начале дороги. Где матери предстояло сделать выбор.

Мунира покинула комнату и отправилась к морю.

Побежденные могут преподнести песню в качестве дани.

Женщина набрала воздух в легкие, зачерпнув также из самого дальнего уголка души бесплотные желания, и запела. Для всех дочерей в мире. Для отца и давно погибшей матери. И в первую очередь для Зирьяба и Мухиддина. А затем завела мелодию и для Аяаны:

Ewe ua la peponi

Waridi lisilo miba…

Mabanati wa peponi hao ndio fani yako…

Мунира замолчала.

Громыхали волны. Шептали звезды. Доносились приглушенные ночные звуки. Разве это не было отголосками других жизней, где возможно все?

Затем она накрыла лицо накидкой и шагнула в тени, струившиеся вдоль побережья, не заметив Мухиддина, который наблюдал за небом, стоя возле пещеры Мехди. Мужчина прерывисто вздохнул. Он уже слышал после своего тихого возвращения на рыбацкой лодке новость о том, что Аяана вскоре покинет родной остров.

Мунира ворвалась в комнату дочери на рассвете и воскликнула:

– Поезжай, лулу! Оставь это место и никогда не оглядывайся.

Аяана, растрепанная, заспанными глазами в изумлении уставилась на мать, приоткрыв рот.

Мунира тяжело дышала и яростно жестикулировала.

– Мы должны срочно отправиться в Момбасу и сделать паспорт. Тебе повезло: многие получают от Кении только сертификаты о смерти. – Чтобы перевести дух, ей пришлось опереться на стену.

Внезапно для Аяаны четыре недели превратились в самое длинное расстояние на свете.

Уже днем она снова прокралась к старым верфям, где работал Мехди. Всеобщая популярность была для девушки в новинку: подчеркнуто радостные приветствия, бесконечный поток приглашений на чай или обед, фотографы. Единственной неизменной вещью на острове оставался Мехди. Он постепенно привык к подобным приливам и отливам, появлениям и исчезновениям Аяаны, которая могла подолгу вести монологи сама с собой. В этот раз она объявила из своего старого дау:

– Я еду в Китай!

Мехди, занимавшийся обжигом обшивки, приподнял доску и прислушался к небольшому радио, откуда доносился прогноз погоды. Сейчас наступил прилив. Отлив обещали в семнадцать сорок три.

– Мухиддин, – пробормотал корабел. – Он вернулся, так?

Аяана ошарашенно взирала на него.

Мехди кивнул.

Она легла в остове разрушенной лодке и перевела взгляд в небо.

Уже ночью Аяана явилась к дому Мухиддина и постучала в дверь. Он сам в это время сидел на стуле перед экраном старого телевизора и сжимал в руках одну из своих книг. Закладкой служила записка, оставленная ученицей после того, как та разгромила все помещение. На клочке бумаги, испускавшей тоску, говорилось: «Ты бросил меня». Мухиддин скомкал листок. Затем услышал стук в дверь и громкое:

– Хочешь получить обратно свою дурацкую карту?

Пальцы обожгло в том месте, где они сжимали записку.

Аяана села на ступенях крыльца и набрала на телефоне номер бывшего наставника.

– Mteja hapatikani kwa sasa. – Нет ответа.

Тогда она выкрикнула на местном наречии:

– Ты нашел Зирьяба?

Мухиддин сидел неподвижно.

Снаружи Аяана потерла руками щеки и пропела с вопросительной интонацией:

– Чал-чал-чал? – И снова не получила ответа. – Когда ты уехал, явились плохие люди, – тихо произнесла она и уронила лицо в ладони.

Когда луна стала клониться к горизонту, Аяана побрела к дому матери.

Мухиддин провел рукой по губам, стирая кровь, которая выступила, когда он прикусил язык. Затем прислушался к затихшему вдали голосу, эхом звучавшему в памяти, приблизился к входной двери и приоткрыл ее. Nitakupenda – «Я буду любить тебя». Выглянул наружу, ожидая увидеть девочку с котенком. Абиру. Но увидел только затронутую луной темноту.

32

Мухиддин отчаянно старался выплыть из быстрины рассвета, но оказался подхвачен черными водами дня. С покрытого тучами неба обрушивались потоки шквального ливня. Ветер трепал одежду прохожих.

Закутанный в плащ Мухиддин брел по бурным ручьям, которые раньше служили улицами, пока не оказался наконец перед домом Муниры и постучал, готовый рассказать правду и выслушать ее. Дверь отворилась, и на пороге появилась хозяйка. Непокрытые волосы она заплела в одну длинную косу, а в руках держала оранжевое платье и нитку с иголкой. Завершая шитье, женщина не глядя спросила:

– Naam? – Да?

– Мунира, – тихо сказал Мухиддин.

Та немедленно вскинула голову, выронив рукоделие, которое грудой осело на пороге.

Глаза удивленно расширились, но тут же сузились, а брови сошлись на переносице в недовольной гримасе. Ноздри начали гневно раздуваться, выдавая гнев. Мухиддин наблюдал за сменой эмоций на лице Муниры, которая неуверенно облизнула губы, накрыла ладонью правую щеку, глубоко вздохнула и прошептала:

– Ты?

– Я не мог позвонить, – объяснил Мухиддин, который казался собеседнице стеной, хотя в провалах глаз отражались страдания и боль. Не дождавшись реакции, он повторил: – Я не мог позвонить.

– Думаешь, я обратила на это внимание? – фыркнула Мунира.

В тусклом свете, под проливным дождем, сгорбленный Мухиддин почувствовал бурю эмоций, закипающую ярость. До него уже дошли слухи о необычных гостях этого дома: Ва Машрик, китайская делегация, чиновники из Найроби. Затем на поверхность начали пробиваться другие ощущения. Пришлось одернуть себя, чтобы не схватить ту, которую так желал, не бросить к ее ногам тело, душу и сердце, желая снова обрести вкус к жизни, утолить иссушающую жажду возвращения домой после долгой разлуки. Но Мухиддин наткнулся на невидимый барьер и нахмурился:

– Аяана.

– Моя дочь, – ледяным тоном отрезала Мунира.

– Я очень хотел вернуться домой, – предпринял новую попытку Мухиддин.

– Теперь твое желание исполнилось.

– Я слышал, что к вам приходили незнакомцы, и хотел бы услышать все от тебя лично.

– С какой целью? Кем ты себя возомнил? – смерив собеседника взглядом с ног до головы, Мунира поджала губы.

– Что ты делаешь? – сражаясь с самим собой, сквозь зубы процедил Мухиддин и попытался отогнать как разочарование, так и боль в новых ранах на теле и на душе.

И не в состоянии перестать рассматривать это лицо. Эту красоту. В его суровых линиях, новых морщинках читались отголоски печали. Однако это лицо, эта красота мерещились путнику даже в самых грязных уголках мира.

Мунира отвела глаза от виновато ссутулившегося Мухиддина и сосредоточилась на его огрубевшем, жилистом теле. Он выглядел разбитым. Изможденным.

– И теперь ты явился, когда стало слишком поздно, – обвинила она его до того, как он сумел бы обвинить ее.

– Китай? – умоляющим тоном спросил Мухиддин, пригибаясь под падающим с крыши потоком воды, под давящим взглядом женщины. – Китай, Мунира?

– Что ты можешь знать о том, чего не знаешь! – презрительно махнула рукой она.

Несмотря на то что разговор велся тихо и вежливо, а оба собеседника стояли близко, как размытые воплощения влюбленных, их настороженных поз и напряженных жестов оказалось достаточно, чтобы прохожие огибали дом по широкой дуге.

– Зирьяб… – попытался объяснить Мухиддин. – Ты же понимаешь… Я должен был…

– А теперь я должна, – оборвала его Мунира. – Ради моего ребенка. – Она фальшиво улыбнулась. – Хорошо, что ты это осознаешь.

– Абира…

Небо рассекло пополам молнией.

– Аяана ты имел в виду? – фыркнула Мунира.

– Ты… – Мухиддин потянулся к ее руке, но схватил лишь воздух.

– Ты хорошо умеешь лишь одно – убегать, любимый, – заявила отступившая назад женщина. – Мы научились справляться и без тебя. Nenda zako! – «Проваливай!»

Несильная пощечина поразила Мухиддина в самое сердце. Выждав двадцать секунд, когда прошло желание врезать Мунире, он развернулся и поплелся прочь, наклоняясь к земле, чтобы не упасть, а когда все же поскользнулся, успел выровняться и поспешил уйти из поля зрения. Старик с пылающей грудью, вот кем он был теперь. Старик, который умудрился собственными руками оттолкнуть всех, кто когда-либо его любил. За спиной дверь хлопнула так громко, что вибрация удара прокатилась по раскисшей грязи под ногами беглеца.

Через четыре недели все поселение собралось на молитву, чтобы благословить Аяану найти вдали от острова свое предназначение. Жители как могли пытались подготовить ее к путешествию, о котором сами мечтали: давали наставления, читали нотации, призывали Бога, указывали, что следует делать, а что нет. Избранная Потомком слушала провожающих отстраненно и вспоминала угрозы главы района однажды отряхнуть пыль здешних мест со своих подошв. Теперь же если Аяана наберется смелости, то и сама может заявить собравшимся о намерении стереть пыль Пате из своей жизни. Может проклясть их склочность, мелочность, осуждение их с матерью, перешептывания за спиной. Но девушка ощущала только горе оттого, что приходится покидать родные земли с их горестями, склоками, призраками и гостями из разных стран.

Она брала с собой в путь совсем немного вещей: коврик для молитв матери, набор для каллиграфии, две упаковки суданской хны, три платья, пару джинсов, два платка лесо, кикои, накидки, небогатую коллекцию украшений, подаренный Мехди компас и карту Мухиддина, к которой прикрепила засушенный розовый лепесток, когда-то полученный от Мзи Китваны. Жемчужину же от Сулеймана оставила на тумбочке. Мунира вручила дочери на прощание свои золотые браслеты, упаковала пять маленьких пластиковых бутылочек с густым гвоздичным кремом, с жасминовым, розовым и шиповниковым маслами, с благовонием из цветков апельсина. А также добавила два набора платков с вышитым на них изречением: Siri ya maisha ni ujasiri – «Отвага – главный секрет жизни». Вместе мать и дочь сложили все вещи в чемодан среднего размера из синей ткани, сделанный в Китае.

Они опаздывали уже на два часа и пытались обогнать ветер с помощью прилива. Мунира ждала на борту белого катера с приготовленным багажом. Она держалась прямо и величественно, несмотря на хлопавшие от воздушных порывов полы одеяния, и старалась соответствовать статусу «матери Потомка». Этот триумф принадлежал и ей тоже. Они с дочерью планировали провести в Ламу ночь, после чего Аяана отправится с назначенным сопровождающим к причалу Момбасы, где ее ждал корабль в Китай.

Из-за чрезмерно формального знакомства с женщиной из посольства, компаньонкой в предстоящем путешествии, Аяана задержалась и теперь торопливо шагала к старой пристани, когда из толпы навстречу вышел Мухиддин.

– Абира! – воскликнул он и дернулся, когда ветер сдул с головы баргашию, а затем схватил бывшую ученицу в объятия, прижал к себе и спросил: – Где моя карта?

– Я порвала ее на две половины, – всхлипнула Аяана. – Одну тебе, другую мне.

– Но как?

– Мы поделим ее.

– Абира… – схватив ее за плечи, взмолился Мухиддин и слегка встряхнул. – Ты разгромила мой дом, похитила самое ценное сокровище.

– Где ты был? – с горящими от гнева глазами парировала Аяана, и в голосе ее звучало такое страдание, что наставник отступил. – В твое отсутствие приходил… плохой человек. А тебя не было… – Она ударила его кулаком в грудь, а потом бросилась на шею и разрыдалась, повторяя свой детский упрек: – Ты меня вышвырнул.

От порывов ветра черная накидка Аяаны металась то вверх, то вниз. Мухиддин рычал от бессилия, вспоминая Муниру и Зирьяба, вспоминая последнее столкновение с Кенией, и думал: «Беги!» Он вглядывался в свое будущее, но не видел в нем ничего надежного. А потом сказал с печалью в глазах, где отражалось разбитое сердце:

– Беги, дитя! Я останусь. Теперь я буду здесь.

Мухиддин отправился в Найроби с просьбой к властям посодействовать ему как гражданину в поисках пропавшего сына, однако вместо этого был вынужден доказывать, что не принадлежит ни к одной из террористических группировок, о которых ничего не знал. Никто не вступился за приезжего, когда его ограбили, обвинили в совершении преступлений и посадили под стражу. Никто не оспорил нарушения прав и оскорбления достоинства, не оплакал пренебрежения к опыту, профессии и религии. Мухиддина лишили принадлежности к государству Кения те, кто даже не мог найти на карте остров Пате. Никто не явился на выручку, чтобы объяснить истязателям, что нежелание горюющего мужчины говорить в течение двух лет происходило не от чувства вины, а от угнетенности бесправием и бессмысленностью происходящего.

Чтобы сбежать, Мухиддину следовало продать ценности, о которых он даже не подозревал. У него не осталось ничего стоящего и никого, кому можно было бы позвонить, если только не желал навлечь неприятности и на их головы. Им с остальными подозреваемыми по делу пришлось потворствовать алчности, завладевшей сердцами охранников. Вместе с Мухиддином в камере сидели еще шестеро кенийских сомалийцев. Вместе они и представали на суде. Они считали его братом и возместили его долю для взятки. Семь тысяч шиллингов – цена увядшей национальной гордости. Удовлетворенные полученной суммой, охранники оставили в день посещений дверь в камеру незапертой. Двенадцати минут оказалось достаточно для семерых заключенных, чтобы сменить одежду, выйти в коридор, смешаться с гостями и покинуть тюрьму. Товарищи по побегу снабдили Мухиддина деньгами за путь к побережью в грузовом контейнере.

Даже теперь мужчина чувствовал вонь, будто разлагающийся труп уродства, демона Кении, цеплялся за душу. Стоя под порывами ветра, Мухиддин смотрел на неловкую позу Аяаны, на ее глаза, полные робкой надежды. Его дочь. Он предпочитал, чтобы она отправилась навстречу неизвестности, лишь бы так колесо судьбы предоставило богаче выбор, дало больше возможностей.

– Я был в Китае, – дрожащим голосом произнес он. – Ты обретешь там счастье, – солгал он. Из глаз Аяаны выкатились две слезы. Беспокоясь, что она сочтет его слова отказом от ответственности, нежеланием новой встречи, Мухиддин снова солгал: – Я обязательно тебя разыщу. Всегда и везде найду тебя.

– У меня есть паспорт, – икнула девушка, достала из сумки синюю книжицу и продемонстрировала данные. – Аяана Абира Млинготи ва Яуза. Ты теперь официально мой отец.

Мухиддин поцеловал обложку документа, неловко откашлялся и сказал:

– Мне очень жаль, что я уехал и покинул вас с матерью без защиты. Прости меня… – его голос дрогнул.

– Ты не должен плакать, – прокомментировала Аяана и погладила его по обветренной коже лица, как делала в детстве.

Мухиддину хотелось предупредить: «Ничто не длится вечно. Неизвестно, что ждет тебя по прибытии. Слушай только интуицию и голос сердца». Но вместо этого он произнес:

– Самые важные вещи невидимы глазу, самая главная истина кроется между строк. – И наизусть зачитал отрывок, которым напутствовал котенка: – Поприветствуй себя / В одной из тысяч новых форм, / На гребень волны взбираясь, / Дабы вернуться домой… – Когда мудрость Хафиза отзвучала, Мухиддин тихо добавил: – Знай, моя ненаглядная, я буду любить тебя.

Сопровождающая с трудом разжала отчаянную хватку Аяаны на шее отца и раздраженно заявила:

– Мы ужасно опаздываем.

– Твой паспорт! – воскликнул Мухиддин и отдал документ девушке, которую тащили к скоростному катеру. Затем сорвал с запястья часы и всунул ей в ладонь. – Абира, возьми.

– Ты обещаешь, что найдешь меня? – спросила Аяана.

Мухиддин кивнул и затерялся в толпе, которая расступилась перед отбывающими, а затем сомкнулась за их спинами. Катер отчалил, чтобы отплыть с высоким приливом. Мунира поймала на себе взгляд провожавшего их мужчины, отвернулась и принялась устраивать дочь удобнее на сиденье.

– Абира! – взревел Мухиддин, перекрикивая все звуки.

Аяана не сводила с него глаз, пока катер не сделал резкий разворот. До нее донесся напев из индийского фильма: «Чал-чал-чал! Хаи-хаи, охо-хо!» А потом остался только шум двигателя лодки, которая отчаянно сражалась с убывающим отливом.

33

Pweza kwambira ngisi

Wapitao kimarsi marsi

Tutwafutwao ni sisi.

Сказал осьминог кальмару:

«Как увидишь людей на море,

Знай: это нас они ищут»

Однажды в 1995 году китайские острова Цзиньмэнь окутал плотный туман. Под бдительным оком холодной луны, которая неохотно делилась позаимствованным светом, худощавый мужчина с забинтованным лицом возвышался над согражданами, пристально глядя на море. Дрожащими руками Лай Цзинь снял треснувшие солнечные очки, чтобы протереть стекла от соленых разводов. Тонконогие птицы нахохлились на леере, высматривая берег. Ежась под порывами завывающего ветра, то же самое делал и несостоявшийся наследник семьи Лай, единственный сын третьего сына (который, учинив переполох в деревне, женился на женщине гораздо старше себя, свободолюбивой наполовину уйгурке, наполовину японке, занимавшейся гончарным ремеслом) первого сына от второй жены из рода с отдаленными и прискорбными японскими корнями при дворе третьего императора.

Лай Цзинь только что вернулся с острова Мэйчжоу, куда сопровождал паломников к храму Мацзу, покровительницы океанов. Богиня, известная тем, что могла обернуть вспять приливы, также считалась целительницей. Моряк не относил себя к особо верующим, да и милостей если бы просил, то не для себя, однако не мог не принимать во внимание то, что произошло, пока он бродил по темному древнему сектору храма в надежде удалиться от многочисленных почитателей Мацзу, которые собрались для очищения своих темных душ. Лай Цзинь скитался по коридорам и внезапно ощутил чье-то невидимое мягкое присутствие. Оно просочилось в его сердце и перетекло в мысли, одаривая благословенным спокойствием. Когда же он покинул храм много часов спустя, то сделал это с душевным трепетом, как носитель божественного прикосновения. Однако сейчас, стоя на борту, чувствовал не столько спокойствие, сколько решимость. Страстное желание плыть и плыть без остановки, которое гнало его последние два с половиной месяца, просто испарилось. Прислушиваясь к шороху набегающих волн, которые тихой мелодией плескали на усыпанный бежево-белыми камнями берег, Лай Цзинь обнаружил, что непреходящая фантазия о покорении глубин моря потеряла свою соблазнительность.

Маяки.

Вестники судьбы, которые привяжут путешественника к далеким землям. Его воспоминания и тоска устремились к трем призрачным корпусам коричнево-серых кораблей, которые могли отправиться куда угодно, пока холодный ветер бесплодно завывал в гавани.

Маяки.

Лай Цзинь растер плечи ладонями, чтобы немного согреться. Он совершил несколько новых открытий: земля все еще тянулась с запада на восток; жизнь не останавливалась, чтобы оплакать раздавленного слоном человека; существование в мире не поддавалось контролю и представляло собой разрозненную цепь случайностей и происшествий, менявшихся по малейшей прихоти судьбы.

Вначале был огонь.

Вторую жизнь Лай Цзиня ознаменовало обычное пламя. Сильный пожар во время празднования Нового года превратил изысканный, нарядный ресторан Пекина в груду углей и пепла, а также опалил душу наследника древнего рода. Когда удалось потушить огонь и вывести двести пятьдесят восемь посетителей, наступила тишина. Однако от ранее блистательных шестерых мужчин и семи женщин, служивших восходящими звездами своей эпохи, включая очаровательную жену Лай Цзиня, Мэй Син, остались лишь гротескные, испускавшие дым, почерневшие скульптуры, которые лежали на спинах с выгнутыми вверх под странными углами конечностями и ртами, раскрытыми в попытке выкрикнуть последние слова – ужасной противоположности вдоху.

Пожар уничтожил как пристрастие Лай Цзиня к пиршествам, разрешенным по новым законам, так и его принадлежность к современной китайской аристократии. В момент несчастного случая он отсутствовал в ресторане, так как встречался с капризным, но богатым инвестором по поводу организации коммерческих рейсов в космос, но, узнав о взрыве, поспешил на место происшествия, а когда оказался там, с нечеловеческой силой преодолел установленные вокруг дымящегося здания заграждения и принялся метаться среди обгоревших стен в поисках жены, не обращая внимания на кошмарную вонь. Обезумевший от горя муж звал Мэй Син, напоминал ей об общих мечтах и сотнях планов, о нежных, самых нежных на свете прикосновениях, о волшебстве прошлой ночи, наполненной поцелуями и ласками. Напоминал о детях, которые непременно должны были у них родиться. Он бродил по пожарищу и пытался вернуть к жизни жену. Сначала словами, затем одной силой мысли. В конце же упал на колени и принялся царапать обугленный пол. Затем увидел в закопченной луже череп и потянулся к нему, но прикоснулся лишь к собственному отражению и обжегся в этой адской воде, заставившей отпрянуть и напороться на раскаленную стальную балку. Огонь проник сквозь одежду, опалил плоть и превратил душу в пепел, обжег заднюю часть левой руки и половину спины. В воздух взметнулись искры, со всех сторон раздалось потрескивание. Затем Лай Цзинь почувствовал, как в груди бьется сердце Мэй Син, и услышал, словно со стороны, свои крики, наполненные печалью жены. Когда два пожарных выволокли его наружу, мужчина был практически мертв: глаза смотрели в одну точку, тело безжизненно обмякло.

Три месяца спустя Лай Цзинь в достаточной мере оправился от ожогов второй степени и отравления угарным газом, чтобы вернуться на место пожара, где обнаружил почти завершенные ремонтные работы, словно жадное пламя послужило лишь поводом для проведения обновления. Потерявшего жену мужчину охватило всепоглощающее чувство бессмысленности происходящего, и в попытке сбежать от этого ощущения он обратился к своему прежнему кругу приятелей. Теперь они переместились в более роскошные заведения и веселились отчаяннее, чем раньше.

– Быть богатым – значит отрываться по полной! – донесся возглас из караоке-бара, куда направил стопы Лай Цзинь.

Он постарался представить, что просто возобновил жизнь с того места, где оставил ее, и принялся избавляться от отчаяния с помощью алкоголя и кутежа. Пил. Блевал. Снова пил. Снова блевал. Пробовал подпевать друзьям, нацепив маску того, кто умел наслаждаться лишь настоящим моментом, и пытался забыть, что никто из этих разряженных щеголей ни разу не навестил его в больнице. Тошнота. А затем все окружающее отдалилось и превратилось в ужасное пожарище, пожирающее плоть и душу, а музыка обернулась отчаянными криками жены. Перед глазами появилась общая могила, где похоронили человеческие останки, найденные в сгоревшем здании.

Лай Цзинь осмотрелся и понял, что находится в самой мерзкой психиатрической лечебнице из всех возможных, по сути своей представляющей пустоту. Он с трудом поднялся на ноги и поплелся домой, больной и потерянный. На следующий же день отправился в офис, где немедленно избавился от престижного участка земли в Шэньчжэне, на котором они с женой планировали спроектировать, построить и сдавать в аренду богатым иностранцам элитные коттеджи. А также уничтожил чертежи завода по постройке ракет, продал все другие бизнесы и квартиру вместе со всей обстановкой. С помощью связей семьи Мэй Син и сделанных ими «подарков» к празднику им удалось приобрести часть одного из малоизвестных островов в отдаленной провинции Шенгси, чуть южнее Шанхая. Все сделали вывод, что покупка носила спекулятивный характер. Вложение в недвижимость. Когда-нибудь Лай Цзинь планировал избавиться и от этого имущества. Пока же он передал все собранные за многие годы картины, включая коллекцию работ Чжао Уцзи, на бессрочное хранение эксцентричному владельцу небольшой галереи, после чего сел в красную спортивную машину – подарок на прошлый день рождения Мэй Син – и вжал педаль газа в пол с целью разбиться на каком-нибудь крутом повороте. Но когда два с половиной месяца спустя добрался до города Сямынь в провинции Фуцзянь, то решил отложить свой план.

Теперь, через пятнадцать лет, при взгляде на бухту желудок сам собой подкатывал к горлу. На расстоянии одного дня пути от гавани Момбасы капитан Лай Цзинь стоял на борту торгового судна «Цингруи» и хмурился, глядя на черный спутниковый телефон. Собеседник в трубке привлек на свою сторону политику, историю, культурные традиции, философию и географию, чтобы захватить командование кораблем. Голос с шанхайским акцентом мелодичностью напоминал флейту, причем хорошо настроенную. В этот раз она спрашивала:

– Каким образом вы планируете транспортировать две пары жирафов?

Лай Цзинь стиснул челюсти, чтобы не разразиться ругательствами, а затем начал сквозь зубы поддакивать, хотя думал про себя совсем иное, куда менее лестное, и подбирал способ потактичнее послать собеседника ко всем чертям, но внезапно прислушался к его словам и ошеломленно замер. Шанхаец объяснил, что нынешний маршрут капитана «Цингруи» совпадает не только с пунктами назначения, годом и сезоном иного морского путешествия, но также соответствует времени обнаружения судьбы главного корабля империи Мин, который потерпел крушение из-за шторма в западном океане шестьсот лет назад.

– Когда судьба швыряет в тебя кинжал, можно поймать его двумя способами: за лезвие или за рукоять, – наставительно произнес собеседник, после чего принялся поздравлять Лай Цзиня с удачным местонахождением его судна и восхвалять мудрость его нанимателя, который учел превратности судьбы и согласился предоставить корабль в качестве «связующего звена» для символичного завершения путешествия знаменитого адмирала Чжэн Хэ. А затем добавил: – Были обнаружены предметы важнейшего культурного значения. Вещи с потерянного флагмана: доски, посуда, куски нефрита. И даже потомок моряков погибшей флотилии!

Пауза.

Лай Цзинь понимал, что собеседник с шанхайским акцентом ждет удивленной реакции, но вместо этого ощущал только головную боль, а мысли не желали переключаться с образа пятнистых животных с длинными шеями и тонкими ногами на борту судна, везущего ценный груз. Мелодичный голос вновь зазвучал в трубке, описывая, насколько великая честь выпала капитану оказаться избранным проводником для возвращения наследия адмирала Чжэн Хэ на родину. Что может быть почетнее, чем привезти черепки древней посуды из Африки в Китай?

Мигрень Лай Цзиня разыгралась и застучала в висках. Он принялся рыться в карманах с надеждой обнаружить болеутоляющую таблетку и одновременно откашлялся, собираясь возразить.

– Сэр, а может, для такого знаменательного и важного путешествия стоит взять более подходящее судно, учитывая, что мы планировали плыть с пассажирами на борту, сэр? – сымпровизировал он. – Разве наниматель об этом не сообщил? Нет? Ах, досадно. Полагаю, такое престижное и почетное поручение лучше бы подошло кораблю покрупнее, сэр? Да и капитана вам бы следовало выбрать куда достойнее меня, сэр.

– Конечно, я лично встречу в Сямыне «Цингруи», – в голосе собеседника появились сердитые нотки, и после непродолжительной паузы он переспросил: – «Цингруи»? Что за неподобающее название.

Лай Цзиню снова пришлось сдерживаться. Он скривился от негодования. Ни на кого нельзя полагаться! Торговцы уступили бы его корабль и самому морскому богу, если бы могли на этом заработать или обрести нужные связи. Шанхаец сыпал метафорами из древних легенд, расписывая драконов, тутовые деревья, хурму, тигров, нефритовые колеса и девять капель дыма. Капитан устало провел рукой по лбу, за которым клубились боль и мысли о жирафах. Корабль завибрировал. Что сказать экипажу? Что их призвала на помощь история? Интересно, они безразлично фыркнут или попадают с ног от хохота?

Лай Цзинь тихо выругался. Чтобы подкрепить вранье, теперь придется найти пассажиров – как доказательство неудачности идеи транспортировки. Вот только «Цингруи» являлся грузовым судном, потому что капитану совершенно не хотелось иметь дело с людьми, иначе он бы пошел работать на круизных лайнерах. Ему хотелось остаться наедине со своими мыслями и морем, ради которого потребовалось немало потрудиться: окончить судоходный университет, пережить стажировку в Сингапуре, потом и кровью дослужиться до своего звания. Лай Цзинь любил возить грузы. Они не разговаривали и не требовали развлечений. Это было просто. Он еще раз потер лоб, спровоцировав тем самым умственную деятельность и новые отговорки.

– И какова же будет оплата?

Ответ капитан знал заранее, а потому совершенно не удивился воцарившейся в трубке тишине, источавшей разочарование и неодобрение, а лишь утвердился в своем подозрении.

Но не стал прерывать затянувшееся молчание. Кто сдастся первым? Лай Цзинь, ныне маленькая шестеренка в огромном механизме, сломался раньше и со вздохом начал расспрашивать о Потомке и пожеланиях по его размещению.

– Ее размещению, – поправил шанхаец, подчеркнув слово «ее», отчего капитан едва не поперхнулся.

– А что насчет жирафов? – раздавленный новой информацией, обреченно спросил он.

– Жирафы? – переспросил собеседник, похоже совершенно забыв о них.

Придется заключить сделку с морскими божествами. Вместо животных на борт нужно принять человека. Лай Цзинь прокрутил в голове схему корабля, по-спартански простого, из сплошной стали, служившего неприхотливым убежищем для одиночки. Где можно разместить этого Потомка?

«Цингруи», тридцатичетырехметровое судно, белое с красными полосами и названием, выведенным черной краской, сегодня шло под кенийским флагом как дань уважения порту назначения. Только из-за этой малышки Лай Цзинь остался на своем посту. Он приносил удачу, этот однопалубник, перевозящий грузовые контейнеры. С укрепленными днищевыми цистернами он предназначался специально для океана. С появлением моды на движение малым ходом, которое позволяло сэкономить топливо, корабль шел максимум на двадцати трех узлах. Но капитану нравились неторопливые путешествия. В отличие от его подчиненных. Хотя он не считал себя особенно суеверным, но суденышку приписывал такие качества, как жизнерадостность и отвага. Оно с честью преодолевало огромные волны и любые испытания, посланные океаном, не забывая оберегать экипаж и груз, и всегда добиралось до пункта назначения. Если Лай Цзинь кого-то и любил еще в этом мире, то только «Цингруи».

Маяки на рассвете. Момбаса предстала в золотисто-оранжевом великолепии, свидетель бесконечных приездов и отъездов. Лай Цзинь снизил скорость при приближении и ощутил в глубине души трепет. На суше его одолевали воспоминания и кошмары, становившиеся навязчивыми и удушающими. Они показывали, что пытка – давняя тоска – со временем не прошла. Они выбирались из темной бездны прошлого и манили иллюзиями живой Мэй Син, снова вскрывая старые раны и заставляя страдать. В большинстве портов если Лай Цзинь не оставался на борту, то бродил ночью по улицам в поисках иного утешения: выпивки или еды. А с рассветом мог отодвинуть несбыточные желания и тоску в дальний угол сознания до возвращения на корабль, где падал на койку и растворялся в блаженном забытьи.

34

Навстречу «Цингруи» явился буксир с заспанным лоцманом, чтобы проводить в гавань Килиндини. Когда корабль бросил якорь, моряки спустили трап, чтобы принять на борт группу таможенников и бюрократов из посольства Китайской Народной Республики на территории Кении. Вместе с ними пришел судовой агент, мужчина, говоривший только односложными словами, которого Лай Цзинь узнал по предыдущим визитам. Они оказались в надежных руках.

Он глубоко вдохнул. Каждый порт обладал уникальным запахом, словно море вбирало в себя самую суть местного климата, надежд и происшествий. В Килиндини самыми яркими оттенками выделялись земля, огонь, лунные цветы и кровь. Далее нос мог различить также соль, гниющие водоросли и ржавчину. И совсем уже незаметными нотками вплетались дерево, тепло солнца и пот. Непривычный ритм, вихрь эмоций, россыпь перезвонов храмовых колоколов, едва слышный смех и оживленная перекличка по меньшей мере девяти разных видов птиц. Грузовые контейнеры, краны, корабли. Голоса портовых грузчиков. Лай Цзинь смотрел вдаль, стараясь не обращать внимания на жжение в старых шрамах и прикосновение воспоминаний. Он вглядывался в плывущие по небу облака и чувствовал, как жар Момбасы проникает в тело, заставляя потеть, невзирая на соленый, прохладный бриз. Капитан выпрямился, приготовился встречать гостей и обмениваться любезностями.

Движение.

Грохот и бряцание от перемещения тяжелых грузов. Предупреждающие крики: Kaa chonjo! Недовольные увещевания: Shime wenzangu! Привычные звуки порта.

Через полтора дня с «Цингруи» сняли пшеницу. Лай Цзинь ждал партию чая и железного лома, которую гораздо позднее, перед отправлением обратно, загрузят на судно. Возможно, он успеет заглянуть в кафе и попробовать черный пекое, лучший сорт которого повезет в Китай. Любопытно оценить, какой напиток достаточно хорош, чтобы транспортировать его на родину чая, откуда и прибыл давным-давно. Интересно, насколько преобразился за это время вкус.

К двум часам следующего дня рабочая бригада, состоящая исключительно из уроженцев Китая, под присмотром представителей посольства и владельца строительной компании, свободно говорившего на местном диалекте, заняла «Цингруи». Лай Цзинь убрал кейс и сумки с вещами атташе и понял, что в своем стремлении свести к минимуму контакты с бюрократами и строителями едва не забыл предупредить начальника порта о срочной необходимости взять на борт пассажиров.

– И сколько? – недовольно уточнил тот.

– Четырех человек достаточно. Можете оставить себе половину оплаты за проезд.

Собеседник тут же ослепительно улыбнулся.

Лай Цзинь обосновался в гостинице и попробовал перьевой ручкой с черными чернилами запечатлеть черты любимой Мэй Син на рисовой бумаге. Линии расплывались из-за слез, из-за попыток вызвать из памяти прошлое. Он ждал наплыва чувств, до боли знакомый образ, указатель к обрыву, куда они с женой провалились. Она была единственной, не считая матери, кто не относился к нему как к отклонению от неписаного идеала древней династии. Поразительно, что свободолюбивая мастерица гончарного дела Нара согласилась на подобное безумие.

Лай Цзинь родился в городе Тяньцзинь после двух выкидышей. Отец хотел сына, чтобы укрепить свои позиции в роду. Чтобы компенсировать жену творческой профессии, которая не могла ни достойно служить семье мужа в проворачивании бесчисленных махинаций в области фермерского хозяйства, ни даже как следует готовить. Маленький Лай Цзинь рос в тени нерожденных сестренок и их непрожитых жизней. Нара постоянно с ними разговаривала и мастерила горшки из глины, чтобы вместить в сосуды души малышек. Однажды он вернулся домой из школы и получил только один комментарий от отца: «Теперь твоя мать ушла». Не прошло и года, как в семье появилась новая женщина, намного моложе предыдущей хозяйки. Капризная красавица проявляла к сыну мужа заботу на людях, но наедине постоянно щипала его и отвешивала подзатыльники. Постепенно она вклинилась между Лай Цзинем и его отцом, став между ними своеобразным посредником. Чтобы справиться с ситуацией, мальчик с головой погрузился в учебу, стараясь преуспеть во всем; в остальное же время растворялся в мечтах о другой жизни, где не было бы разбитых черепков материнской вотчины, где мог бы окунуться в ярко-голубое воображаемое море доброты, любви и красоты. Когда Лай Цзиню исполнилось двенадцать, они с семьей, к его отчаянию, переехали в Гуанчжоу. Мачеха часто напоминала, что упрочение положения отца в иерархии осложнялось как раз наличием недостойного сына, чужака, как и его мать, и называла его «Никкей». Это ранило мальчика в самое сердце: из-за его внешности и роста посторонние часто сомневались в его принадлежности к роду. Высокомерная красавица предлагала пасынку вернуться в Японию, спрыгнув с моста, и подталкивала: «Камикадзе, спаси своего отца». Лай Цзинь стиснул зубы и сосредоточился на успешной сдаче экзаменов, после чего отправился сначала в Гонконг, чтобы выучить английский язык и получить высшее образование, а затем – в Монреаль, в Канаду, чтобы посмотреть мир и иметь паспорт западной страны. Однако вскоре соскучился по родным местам и вернулся домой спустя четыре месяца. В самолете же познакомился с Мэй Син, которой предложил стать женой уже через три недели. Родом из Пекина, она семь лет жила в Канаде с матерью, которая сбежала туда в попытке скрыться от скандала. Это эфемерное бесчестие подобным родством вкупе с фактом рождения нового, достойного наследника мачехой и послужило причиной окончательного разрыва и без того непрочных связей Лай Цзиня с семьей.

Сейчас же он смотрел на капли пота, от которых расплывались на страницах чернила, пока за окном горел оранжевый закат Момбасы. Три черные вороны заглядывали в номер с таким видом, будто являлись родственниками. Мужчина уставился в их черные глаза. Он моргнул первым.

35

Прошло одиннадцать дней после прибытия «Цингруи» в Момбасу. Лай Цзинь прошагал по пирсу и застыл перед трапом, разглядывая обшивку корабля. Своего корабля. Затем усилием воли вернул отвисшую челюсть на место, хотя побагровевшее лицо и пылающие глаза усмирить не удалось. Примерно через полчаса осторожно приблизился заместитель начальника порта и некоторое время постоял рядом, также изучая судно, но вскоре откашлялся, чтобы привлечь внимание, и сказал:

– Капитан, сэр. – Когда ошарашенный собеседник повернул к нему голову, он продолжил более уверенным тоном, тыкая пальцем в официальный документ: – Простите, означает то же, что и ?

Лай Цзинь уставился на бумагу, перевел взгляд обратно на обшивку. Что тут можно ответить? Он в сотый раз перечитал название корабля: . «Гуолонг» – «Дракон нации». Именно так гласила надпись. Капитан задумался, как быть в этой ситуации. Сказать: «Я не понимаю?» Или во избежание бюрократических проволочек срезать и выжечь потом английскую версию? Прибегнуть к камуфляжу смены кода, когда будет удобно, чтобы соответствовать чужому недоверию?

В итоге Лай Цзинь сухо заявил:

– Много имен – то же имя, та же суть, те же эмоции. – Он посмотрел на чиновника и кивнул. – Тот же корабль.

Но про себя тяжело вздохнул. «Гуолонг»? Серьезно? Неужели не нашлось другого стереотипа, который можно было бы раздуть до безобразия? «Дракон нации»? Это его-то жизнерадостная легконогая красавица? У капитана невольно забилась жилка на виске. Оставалось надеяться, что переименовавшие корабль идиоты не забыли позаботиться и обо всей сопроводительной документации.

– Дождь на подходе, – глубокомысленно заметил заместитель начальника порта, смерив взглядом грозовые тучи, позолоченные по краям солнцем.

– Ага.

– Зайдете еще в офис перед отправлением?

– Хорошо, – пообещал Лай Цзинь, размышляя о предстоящем путешествии и новом имени – неужели хотели таким образом приманить удачу? – навязанном судну.

Чиновник побрел обратно, на ходу хмуро глядя в документы. Капитан остался на пирсе, недовольно рассматривая свой переименованный корабль.

Срок отплытия из Момбасы стоял через две недели. Лай Цзинь мерил шагами свою каюту, чью спартанскую обстановку разбавляла репродукция Чжао Уцзи. Он пригрозил отказаться от капитанской должности, если это помещение тронут хоть пальцем, и ожидал рано или поздно получить выговор за свое нежелание сотрудничать. Устав метаться по скромной комнатке, Лай Цзинь заглянул в каюту, подготовленную для Потомка, где раньше размещался главный инженер, и вздрогнул при виде ужасного воплощения родного стиля в интерпретации бюрократов: в обстановке смешались современный даосизм и все самые избитые клише Китая. Если целью декорирования служило внушение пассажиру депрессии от лицезрения избыточного национального колорита, то ее можно было считать успешно выполненной.

На стене красовалась драпировка с золотым драконом, обвешанная со всех сторон картинками с горными пейзажами – в основном закатами и магнолиями – и сценами повседневной жизни: рыбалки, приготовления чая. Чуть поодаль выделялись гравюра с изображением ненаглядных кораблей адмирала Чжэн Хэ и фотография статуи его самого.

– Zhe shi wo de chuan – «это мое судно», – ткнув пальцем в знаменитого флотоводца, предупредил Лай Цзинь, после чего поправил на себе рубаху и вышел из каюты.

Его шаги эхом прогремели по стальному полу. «Гуолонг»? Название по-прежнему не давало покоя капитану, пока он наблюдал за резвившимися в воздухе неизвестными птицами. Снова все пути свелись к одному – ожиданию. И ради чего? Грозовой фронт приближался. Чернильно-черные тучи заволокли небо. Лай Цзинь ждал.

36

Kupoteya njia ndiyo kujua njia.

Найти путь можно только тогда, когда заблудишься

Только один пассажир решился отправиться в плавание на грузовом судне «Цингруи/Гуолонг», а не четыре-пять, как надеялся капитан, мечтая хоть так вставить палки в колеса махинациям бюрократов. И все же это было лучше, чем никого. Еще трое взошедших на борт имели отношение к навязанным планам по транспортировке. Лай Цзинь изучил список пассажиров и задумался о том, какие прихоти судьбы привели их сюда.

Шу Руолан никогда раньше не путешествовала морем. Она старалась скрыть тревогу и готовилась с честью исполнить роль сопровождающей Потомка. Невысокую хрупкую женщину с необычно большими глазами, бледной кожей и шелковистыми черными волосами, собранными в хвост так, чтобы лишь две пряди по бокам обрамляли лицо в форме сердца, выбрали для миссии неслучайно. Шу Руолан гордилась своим знанием языков, а на английском говорила с небольшим британским акцентом, как в фильмах Би-би-си, которые она смотрела в детстве по настоянию матери. Пока сверстники взахлеб слушали песни Майкла Джексона, девочка корпела над Шекспиром и Остен, а окончив университет, стала работать переводчиком принимающей делегации и учителем английского для высшего руководства. Для «наставницы Руолан» все сложилось бы благополучно, если бы она не стала объектом воздыхания сразу четырех чиновников, один из которых поддался импульсу и подарил ей обручальное кольцо, что и стало причиной перевода в отдаленное посольство на восточном побережье Африки. Шу сидела перед отплытием вместе с родными и с трепетом думала: «Что там, в Кении?»

Она взяла с собой в путешествие книги, которые Всемирная паутина рекомендовала к прочтению всем тем, кто отправился на этот огромный континент: Пола Теру, Рышарда Капущинского и В. С. Найпола. В их произведениях описывались отчаянные одиночки, которые при помощи слов и остроумия выступали против враждебных и настроенных на каннибализм дикарей, вместо речи издававших лишь непонятные крики. Если верить книгам, это противостояние ничуть не пугало героев.

Когда самолет Шу Руолан приземлился в международном аэропорту Найроби имени Джомо Кениаты, первая же встреча с таможенником невероятно ее расстроила. Не из-за его черного оттенка кожи. И не из-за желтоватых кривых зубов. Всего этого следовало ожидать. Но из-за его произношения, словно у выросшего в саду Сассекса среди гномов. Несмотря на общение в основном с чиновниками, Шу поняла, что данный индивидуум – типичный представитель населения. Но восемь месяцев спустя она оказалась на борту «Цингруи/Гуолонг», направляясь обратно в родную страну. Высокопоставленное должностное лицо с шанхайским акцентом убедило посольство выделить сопровождающую женского пола для юной путешественницы, известной как Потомок, чтобы преподать основы китайского языка. Шу являлась самой подходящей жертвой: она еще только начала обосновываться на новом месте и привыкать к прогулкам в потоке черных тел, среди которых выделялась, как белая ворона.

Ниорег Мари Нгобила числился пассажиром. Его широкий лоб, раздвоенный подбородок, цвет черного дерева, короткая стрижка, похожая на ствол баобаба шея, грудь размером с бочонок, кривые ноги и, конечно, рост под два метра выделялись среди остальных. Пятидесятилетний мужчина родился в Демократической Республике Конго, но за жизнь много раз сменил место жительства и теперь имел несколько паспортов, выбирая тот, который был удобнее. В порт пассажир приехал на большом зеленом джипе с номерами Мозамбика, но оставил его на парковке. Мало кто решался побеспокоить этого громилу не только из-за роста, но и из-за манеры поведения: вежливой, но отстраненной. Он обладал связями с партизанскими отрядами Анголы, но сейчас работал только по контракту в компании, оказывающей «спецуслуги», где и получил назначение на этот корабль, что являлось четвертой операцией за океаном.

Ниорег внимательно осмотрел транспортное средство. Оно выглядело значительно меньше того, что он предполагал обнаружить. Мужчина переложил в другую руку сумку, поправил на плече рюкзак и зашагал по пирсу, сделав небольшую остановку лишь при виде птицы с зелено-бело-оранжево-зеленым оперением и длинным клювом. Только эта задержка и предотвратила столкновение с человеком, изменившим течение жизни наемника.

Первое, что замечали посторонние при взгляде на Делакшу Тарангини Судхамсу, было пурпурное винное пятно в виде неправильной трапеции под левым ухом. Сегодня к этой приметной детали добавилась вторая: окровавленная и забинтованная рука. Лицо невысокой женщины с пушистыми черными волосами, в которых проглядывало несколько седых прядей, сейчас почти закрывали большие солнечные очки на несколько оттенков темнее неровной кожи, чтобы спрятать от посторонних взглядов сине-красный кровоподтек под правым глазом. В хорошем настроении Делакша называла свою фигуру «рубенсовской». Она уже дважды разворачивалась, чтобы уйти, но все же вернулась, расправила плечи, поджала губы и ворвалась в офис начальника порта.

Резкий английский язык смягчался жалобными нотками, которые дополняла широкая, но слегка дрожащая улыбка.

– Добрый день, меня зовут мисс Делакша Тарангини… – Она осеклась и спустя пару секунд попыталась начать снова, объяснив занервничавшему мужчине за столом: – Простите, я стараюсь не расплакаться. Несколько дней назад я читала книгу автора родом из Южной Америки… В общем, один из персонажей там вошел в таверну и попросил у ее владельца solicitud de asilo – защиты. Прекрасное выражение, вам так не кажется? Поэтому позвольте мне побеспокоить вас с той же просьбой о предоставлении убежища. – В сознании при этом слове возникал образ простой кровати с белой простыней, задувавшего в окно ветра и доносившихся с улицы голосов. – Я должна вернуться домой к матери. – Делакша достала два паспорта и показала их собеседнику. – Пожалуйста, скажите, какой из них поможет мне добраться до Кералы?

Мужчина, ошеломленный звуками, цветами и словами, которые никогда не слышал, откашлялся, чтобы выдать увещевательную речь в духе кенийских бюрократов и призвать к благоразумию:

– Э-э… мадам… послушайте… Существует процедура, которой нужно следовать… Понимаете, правила…

– Пожалуйста… – Делакша поникла, расплакалась, отчего сурьма потекла по щекам, и едва сумела выдавить сквозь рыдания: – Пожалуйста, умоляю…

– Но что я могу сделать? – Чиновник в отчаянии зашелестел бумажками, не умея разобраться с эмоциями посетительницы. – Поймите, мадам… Я ведь даже не знаю, где это – Керала. – И, хватаясь за соломинку, предложил: – Если у вас есть пятьдесят две тысячи шиллингов, то есть место на грузовом судне до Китая. Слышите, мадам? А уже оттуда вы могли бы… э-э… отправиться в Кералу, так?

Делакша порылась в кошельке и достала все имевшиеся кенийские деньги, даже монеты, и вручила собеседнику. Тот насчитал семьдесят четыре тысячи семьсот девяносто три шиллинга.

– Если бы у меня оставалось что-то еще, я бы отдала все. Пожалуйста, забирайте.

Мужчина с подозрением уставился на посетительницу. Она появилась из ниоткуда, расплакалась и теперь хотела отправиться в неизвестном направлении с неясными целями. Он перевел задумчивый взгляд на поверхность стола. Можно было бы заполнить за нее документы, это помогло бы быстрее избавиться от досадной помехи.

– Ваша рука… – пробормотал чиновник. – Она вся в крови. Что-то случилось?

– А, да, – нахмурилась Делакша и посмотрела на забинтованную рану, будто вспомнив о ней только сейчас, а потом добавила, заставив собеседника немедленно пожалеть о своем вопросе: – На меня снизошло откровение. После укуса Понтиуса. Это доберман. Пес меня пожалел.

Чиновник, не отрываясь от заполнения документов, понял, что поступил очень правильно, поспособствовав отъезду этой безумной из Кении, но только сказал:

– Вы обретете счастье в Керале.

– Спасибо за добрые слова. Я готова вас расцеловать.

– Пожалуйста, не надо, мадам, – не решаясь даже пошевелиться, чтобы не провоцировать посетительницу, но достаточно твердо заявил чиновник. – Прошу.

Когда Делакша вышла, он заварил себе крепкого чая.

Не считая капитана Лай Цзиня и вахтенного офицера, в экипаже корабля состояли еще десять человек: первый помощник, крепкий моряк, команда инженеров во главе с начальником. Вторым механиком был мужчина с выдающейся вперед головой нападающего регби, по виду родом из Южной Африки, хотя его никто не расспрашивал. Еще двое палубных матросов и сухонький, точно ствол ссохшегося дерева, малаец, чьей обязанностью было работать за кока и стюарда. К ним на время этого плавания добавился вежливый историк из Шанхая, вечно таскающий за собой камеру и ноутбук. Капитан пригрозил скинуть его за борт, если попытается вмешаться в дела, напугав тем самым до полусмерти.

Цепи позвякивали. Свет от прожекторов падал на палубу. Краны, похожие на худых великанов, возвышались над грузом, в основном состоявшим из кенийского чая и кофе высшего сорта. Исходившие от них ароматы проникали даже сквозь плотную упаковку и витали над кораблем, смешиваясь с запахами моря в невообразимое благовоние. Целая секция со ржавыми контейнерами содержала железный лом на экспорт.

Когда Аяана приблизилась к судну, капитан показался в свете рассветного солнца настоящим стражем прошлого и будущего. Лучи создавали вокруг него ореол, делая похожим на внеземное существо, которое то появлялось, то исчезало. Над головой пассажирки, пересекавшей мостик между старым и новым миром, пролетели вороны. Она начала задыхаться от затопивших ощущений: чужеродности корабля, его величины, стали и эха повсюду, рева техники, ржавых контейнеров, перегораживавших вид на океан. Целое море бело-голубого металла, узких коридоров и неудобных лестниц, ведущих к помещениям без окон. Везде огнетушители, толстенные веревки, спасательные круги и жилеты, а еще загадочные предметы, издававшие жужжание, гул, писк, гудение и пощелкивания. Трубы, огромными черными многоножками разбегавшиеся в разные стороны и скрывавшиеся в дырах в стене. Желтые краны, едва не достававшие до неба. И куча вращавшихся механизмов, которыми управляли мужчины в бежевой спецодежде и таких же касках – бригада, некоторые члены которой постоянно носили при себе огромные инструменты. Корабль выплевывал пенистую воду из невидимых отверстий и поднимал якорь, спеша отплыть с пассажиркой. Она же внезапно остро ощутила, что покидает Пате, Кению, прежнюю себя.

Наставница Руолан подошла к Аяане, взяла ее за локоть, помогая принять надлежащую позу, и твердо, хоть и уважительно, сказала:

– Чуань Чжанг. Почтенный капитан корабля – Лай Цзинь.

Девушка внимательно посмотрела на крепкого мужчину с лицом из углов, шрамов и симметрии и с коротко остриженными черными волосами. Он стоял в месте, которое могло бы быть центром мира, устремив вдаль взгляд и источая ауру печали.

– Мы друзья, встретившиеся после долгой разлуки, – раздались тихие слова.

Аяана ошеломленно уставилась на капитана. Правая сторона его лица была исполосована гладкими рубцами.

– Это огонь так вас изукрасил? – не подумав, воскликнула она.

Глаза двух незнакомцев встретились. Внимание Лай Цзиня обрушилось на девушку лавиной, накрывая с головой. Затем возник диссонанс. Мимолетное ощущение безвременья.

Аяана остро почувствовала свою неуклюжесть и пожалела о том, что не умеет контролировать слова. Даже закрыв глаза, она с обжигающей четкостью видела перед собой неулыбчивое лицо и взгляд, который вызывал в памяти бескрайние, выжженные пустоши. Без холмов, без впадин, без растительности. Кажется, близость к стихии хаоса в облике пассажирки выбила капитана из колеи. Заставила нащупывать путь в тишине. Аяана молча ждала пояснения, сжимая в кулаки вспотевшие ладони, успокаивая нервно подпрыгнувший желудок. Вопрос кружил в воздухе, загоняя в ловушку.

Лай Цзинь на секунду зажмурился, вдыхая аромат роз, цитрусовых и мускуса, вдыхая необычное сочетание ароматов, и подумал: «Ну и вопрос».

Услышав слова подопечной, наставница Руолан густо покраснела, толкнула ее и зло прошептала:

– Ты говоришь последней. Последней!

Аяана опустила голову и принялась рассматривать выкрашенные красным ногти на ногах, выглядывавшие из носков новых бордовых сандалий с пробковыми подошвами, ремешки у края джинсов под черной накидкой буи-буи. И если бы не наставница, продолжила бы следить, как ноги постепенно сливаются со сталью корабля. Слов не было.

Спустя некоторое время от сходней донеслись громкие шаги, визгливый смех и голоса. Затем показалась группа женщин и мужчин в костюмах: официальные провожающие Потомка.

Чиновники из Кении и Китая выстроились для длившейся целую вечность фотосессии с Аяаной, после чего перешли к таким же бесконечным самовосхвалениям. Главный дипломат родной страны передал ей дар для передачи народу страны дружественной: спасенный при кораблекрушении сервиз из китайского фарфора, извлеченный из груды такого же хлама, лишь недавно обретшего ценность. Посуду завернули в красный фетр и поместили в черно-золотую деревянную шкатулку, изготовленную в округе Макуени. Таким образом посылке обеспечили безопасную транспортировку.

Вытерпев поток речей и последующий ритуал распития алкоголя, вызвавший покраснение лиц делегатов и развязавший им языки, Лай Цзинь удалился. К Аяане же снова подступились фотографы, заставляя после каждого снимка все выше и выше приподнимать накидку, чтобы запечатлеть разрез глаз Потомка на золотисто-коричневом лице. Хаос. Новые речи. Радостные чиновники из посольства заверили Аяану в величии Китая. Она же в это время думала, что вряд ли погибшие моряки могли представить шестьсот лет назад подобный постскриптум в своих судьбах.

В голову закралась другая шальная идея, заставив словно помимо воли повернуться к сходням. Но когда девушка уже почти поддалась порыву сбежать, к ее запястью кто-то прикоснулся. Она вздрогнула, подняла глаза и увидела капитана.

Он покачал головой и улыбнулся, сильнее сжимая руку Аяаны. Она последовала за провожатым к укромной нише, где можно было скрыться от толпы, придерживая одновременно и шкатулку с подарком, и вуаль. Вместе со спутником они затаились и следили, как мероприятие медленно подходит к концу. Затем выждали еще несколько минут для верности, после чего мужчина вздохнул:

– Теперь можно.

Аяана последовала за капитаном, чтобы проводить чиновников. Те пожелали приятного и безопасного плавания, а потом начали осторожно спускаться по трапу, помогая и придерживая друг друга. Дешевое шампанское доказало свою эффективность в установлении партнерских связей между двумя неравноправными странами.

Наставница Руолан увлеклась спором с начальником и потеряла из виду подопечную, а потому взволнованно оглядывалась, пока не заметила ее в сопровождении капитана, и тут же устремилась в ту сторону, чтобы вклиниться между ними. После прощания с делегацией же немедленно подтолкнула Аяану к ступеням, ведущим к каютам, и зашагала вместе с ней по узким коридорам. Однако вскоре им загородила путь низенькая женщина с растрепанными волосами, в больших солнечных очках и летящем белом платье, на котором расплылось огромное пятно. Вся ее поза выражала растерянность, словно спрашивая без слов: «Где я оказалась?» Аквамариновое ожерелье с подвеской из тигрового глаза спускалось до выреза глубокого декольте, подчеркивая весьма внушительную грудь. Незнакомка похлопывала сумочку цвета индиго так, словно та была разумным существом. В уголке губ виднелась тонкая незажженная сигарета, несмотря на предупреждающие знаки повсюду: «Не курить».

Двадцать душ отплыли из Момбасы на борту «Цингруи/Гуолонг» с утренним приливом, хотя в устье гавани задували сильные ветра, а море штормило. Буксир сопроводил грузовое судно от побережья. Вслед неслись прощальные гудки других кораблей. «Дракон нации» посигналил в ответ. Над горизонтом горела утренняя звезда. В международных водах палубный матрос спустил красно-черно-бело-зеленый кенийский флаг.

37

В первый вечер на борту поскрипывающего, постукивающего, вибрирующего, пахнущего дизельным топливом и машинным маслом судна, пока другие пассажиры собрались в общей столовой, украшенной расплавленным пластиковым предметом, призванным символизировать лилию, наставница Руолан сопроводила Аяану в капитанскую кают-компанию, декорированную множеством картин с изображением кораблей, снабженных табличками с названиями. Эмоции в груди девушки порхали, метались и трепетали, как птицы, неспособные найти насест, поэтому она сосредоточилась на ладони наставницы, лежащей на руке. Когда все разместились за столом, Аяана уставилась на пятно перед собой, напоминавшее нарост. Перед каждым лежали столовые приборы и посуда: чашка, глубокая миска на тарелке, деревянные палочки в держателе и керамическая ложка. Еда стояла в центре стола.

Никто не шевелился, пока капитан не сделал широкий жест и не пригласил к трапезе:

– Прошу.

Ошеломленная непривычным для слуха, мелодичным произношением, Аяана внезапно почувствовала неуверенность в своем владении английским и начала сомневаться в способности освоить новый и сложный язык, поэтому стала прислушиваться в попытке ничего не упустить, искоса поглядывая на наставницу Руолан и завидуя ее изящным движениям. Та обернулась к подопечной и показала, как правильно пользоваться черными палочками, которыми предстояло отныне есть всегда.

Аяана попробовала повторить движение, но задела локтем суповую ложку, уронив ее на пол, и замерла, проклиная свою неуклюжесть. Кажется, это заметила только наставница, которая смерила девушку неодобрительным взглядом и указала на еду.

– Жареная утка с лапшой и перцем, столетние яйца… приготовили специально для тебя. – Не обратив внимания, как удивленно расширились глаза девушки от осознания, что эти черные, противные на вид штуки с зеленоватым центром и неприятным запахом и есть яйца, Руолан продолжила: – Кипяченые орешки в соевом соусе, маринованные огурцы и, в честь особой гостьи, гусиные лапки.

Аяана поборола желание закричать и сказала себе, что это было бы предательством по отношению к покинутому острову. В конце концов, она голодна, поэтому можно хотя бы попробовать.

Лай Цзинь заметил колебания разглядывавшей традиционную еду пассажирки и решил, что описание значения блюд может помочь, а потому сообщил:

– Столетние яйца – pidan, утиные. Готовятся много месяцев.

Слова. Они обладали властью захлопнуть двери на всю жизнь. Аяана уставилась на деликатес с таким видом, будто он мог вот-вот взорваться. Капитан отвернулся и занялся трапезой, опустив палочки в собственную миску и одним ловким движением выудив оттуда кусок яйца, после чего поднес его ко рту. Аяана схватила деревянные приборы и принялась натыкать на них еду, а когда увидела, что Лай Цзинь с веселым блеском в глазах наблюдает за почти проигранным сражением, то вызывающе посмотрела в ответ. Их взгляды встретились, и на несколько секунд время словно пошло вспять: маленькая девочка снова следила за прибывающими на остров незнакомцами из мангровых зарослей. Почувствовав себя опять ребенком, Аяана поддалась импульсу и дождалась, пока капитан первым отведет глаза. Тот же во второй раз ощутил родство духа с гостьей, чья непохожесть на других выделялась, но была сбалансированной, как смесь ароматов груши и дерева. Как аромат розовых духов девушки. Он заморгал, удивленный ассоциациями, всплывшими в памяти, и поморщился.

Аяана занесла руки над миской, собираясь выловить самые крупные куски, потому что желудок уже бурчал, но снова покосилась на элегантно поглощавшую еду наставницу Руолан. Она орудовала палочками как вязальными спицами, а изо рта у нее не доносилось ни звука: ни чавканья, ни прихлебывания, ни даже жевания. Вскоре вошел стюард и принес новую миску с дымящимся супом, в котором плавали клецки и еще больше лапши. Аяана ощутила приступ отчаяния. Вот, значит, для чего предназначалась оброненная ею ложка. Что ж, придется как-то добывать еду. После продолжительных мучений удалось наконец нанизать на палочку кусок утки и даже донести его до рта. На языке взорвался целый букет вкусов. Нежное, ароматное мясо. Аяана попыталась поймать немного лапши, но скользкие полоски разваренного теста успешно ускользали. Наконец она сдалась, положила палочки на тарелку и тоскливо уставилась на суп. Затем решила попробовать новую стратегию: использовать коварные приборы как мини-лопатки, чтобы загнать овощи в рот. Однако орешки и маринованные огурцы – кисло-сладкие, приятно прохладные – сопротивлялись усилиям и попадали на язык только изредка. Девушка раздраженно воззрилась на вражескую еду.

– Может, стоит принести вилку? И еще одну ложку, – капитан отдал распоряжение стюарду.

Наставница Руолан захлопала ресницами, стреляя красивыми глазками в сторону такого предусмотрительного мужчины.

Когда принесли столовые приборы, Аяана обернулась к Лай Цзиню и поблагодарила. Теперь уже он удержал ее взгляд, а она опустила глаза первой.

Капитан с улыбкой вернулся к прерванной трапезе.

38

– Zar! – раздался в ночи едва различимый призыв джиннов.

Он донесся сквозь рев двигателей, сквозь вонь дизельного топлива, сквозь стоны металлических переборок со всех сторон, сквозь поскрипывающие тени и сквозь разговоры невидимых мужчин. Мелодия раздавалась со дна моря. Теперь, если бы Аяану попросили изобразить эти ощущения с помощью нового языка, который следовало освоить, она бы нарисовала иероглиф «память» – .

Шу Руолан готовила план почетного прибытия Потомка. Через сорок дней наследнице двух наций предстояло знать как минимум пятьдесят иероглифов. Этим утром наставница улыбнулась Аяане, блеснув ровными зубами, и предложила:

– Позволь тебе показать наш язык.

Идеограмма:

Звучание: фей жу.

Шу нарисовала иероглиф и объяснила: «фей» означает «ничто, неправильно, отсутствие, уродливый, нет»; а «жу» – «существовать, состояние, страна». Все вместе же получалось: «несуществующий».

– Ничего себе, – хихикнула девчонка.

– Продолжим, – выдержав паузу, сказала наставница и изобразила следующий символ:  – жонгуо – и воскликнула: – Китай! Срединное королевство. Истина. Красивый.

Аяана пристально наблюдала. Слушала. И переводила на родное наречие. Наставницу она бы назвала Ujinamizi – «кошмар». Существительное.

Капли дождя бурными ручьями стекали по металлическим желобам. Сверху бушевало гранитно-серое море. Внизу – кипящие пенные волны. В туманной дымке разносился зов рыдающих ночных джиннов. Корабль подпрыгивал и скрипел. Повсюду грохотало эхо торопливых шагов. Двигались тени.

Привыкшая к жизни среди беспокойных призраков родного острова, Аяана не реагировала на необъяснимые шорохи судна и странные силуэты, в одиночестве бродившие по узким коридорам, а решила проследить за ними, пригибаясь всякий раз, как слышала шаги, из опасений быть обнаруженной, так как ей следовало учить новые иероглифы. Выглянув на палубу, девушка увидела капитана. Он расхаживал по палубе, сложив руки за спиной, и наблюдал за волнами. Члены команды огибали его по широкой дуге. Лай Цзинь никогда не выкрикивал приказы, а просто появлялся из ниоткуда, подобно бесплотному духу, и исчезал снова до того, как его заметят. Аяана вспомнила ожоги на правильном лице. Они казались врезанными в кожу посланиями. Девушка медленно попятилась, скользнула вниз по лестнице и обратно по коридорам, пока не скрылась в своей каюте.

Дзинь!

Часы Мухиддина.

Аяана напряглась всем телом.

Шаги удалились.

Непостижим характер морей. Утром пассажиры обнаружили, что матросы обмотали колючую проволоку по всей верхней палубе в качестве защиты от пиратов. Табличка именно так и гласила: «Меры предосторожности». В тот же день всех гостей корабля обязали участвовать в тренировке, как действовать при нападении или пожаре: искать ближайшую спасательную шлюпку. Когда включилась сирена, все поспешили занять надлежащие места, нацепив оранжевые жилеты со свистками и проблесковыми маячками. Летучие рыбы выпрыгивали из моря, сверкая чешуей на солнце, и падали обратно в воду с фонтаном брызг, отвлекая внимание Аяаны. Ласточки садились на контейнеры, чтобы отдохнуть перед продолжением миграции. Идиллические мгновения. Они не позволяли сосредоточиться на предполагаемой опасности ситуации. Наставница и подопечная оказались назначены на одну шлюпку и теперь стояли бок о бок. Раздалась новая сирена, подавая сигнал «человек за бортом». Пышногрудая женщина в розовых тапочках, отдуваясь, спрашивала матросов, что должны делать в этом случае пассажиры, но на нее никто не обращал внимания. Инструктор из экипажа заученно пробубнил:

– Чтобы выжить, вы должны заботиться друг о друге.

На этом тренировка завершилась. Все собравшиеся разбрелись по своим маленьким уютным миркам.

На второй вечер после ужина пассажиров попросили запереться в каютах ради собственной безопасности во время проведения «проверки работоспособности систем». Никто не задавал вопросов. Все послушно разбрелись и стали ждать разрешающего сигнала. Когда корабль замедлился почти до полной остановки, Аяана напряженно прислушалась, стараясь по звукам составить представление о происходящем. Она различила рев двигателей скоростных катеров, приглушенные голоса, грохот тяжелых предметов, которые перетаскивали по палубе. Среди постукивания механизмов и скрипов судна крылось внезапно воцарившееся молчание. Вскоре «Цингруи/Гуолонг» вновь набрал ход. Но что случилось? Почему никто не разговаривал? Отсутствие бесед на борту казалось странным, будто все члены экипажа решили погрузиться в одиночество, подражая капитану. Его отрешенность успокаивала, словно все находилось в руках неподвижного божества.

Дзинь!

Аяана удалилась в каюту для молитвы, цепляясь за свои представления и одежды как за последние напоминания о доме. Когда лоб касался коврика матери, в ноздри проникал родной запах роз, отгоняя нерешенные проблемы и несказанные слова.

В последний вечер вместе Мунира разбудила дочь, обняла ее и принялась раскачиваться, проговаривая:

– Расправь крылья и взлети к самым небесам, лулу.

Аяана провела пальцами по коже матери, ощущая стыд того ужасного четверга, и прошептала ей на ухо:

– Нанесешь на меня узор?

– Сейчас? – удивилась Мунира.

В ответ дочь молча стянула с себя ночную рубашку, обнажая грудь и спину. Мать поспешила принести хну, смешала травы и добавила розовое масло, после чего принялась наносить на тело Аяаны уверенными мазками изящные узоры, впервые со злосчастного четверга дотрагиваясь до ожогов. И роняя слезы. Они обе плакали.

Девушка поднялась с коврика и провела пальцем по коричневому кружеву, которое заменяло все несказанные слова. Затем она выглянула в иллюминатор и заметила пролетавшую мимо стаю бело-коричневых птиц. Они расселись на кранах, перилах, радаре, как внезапно выросшие цветы. За дверью каюты послышалась деликатная поступь, словно на стальном полу кто-то ставил короткие точки. Наставница Руолан.

Аяана приготовилась к новому потоку наставлений и упреков. В последний раз подопечная якобы вела себя несдержанно: слишком громко говорила и слишком много жестикулировала. А еще выпучивала глаза, как лягушка. И хмурилась. Настоящая леди никогда не хмурится. И не источает резких запахов. Наставницу также не устраивала кожа Аяаны цвета обожженной свинины. И почти мужской голос. Отсутствие надлежащего воспитания. Родственники из Китая придут в ужас от манер новообретенного Потомка и сочтут себя обесчещенными при виде такого поведения. Хотя сама мудрая наставница представляла собой ходячее оскорбление в упаковке из вежливых вопросов.

– Тебе разве не кажется варварской традиция расписывать кожу? – Далее следовала попытка проявить заботу: – Каким бы мылом можно было отмыть этот ужас? – Комментарий от наставницы-политика: – Заслуги твоей страны малы и незначительны, тебе самой-то от этого не стыдно? – А наставница-филантроп добавляла: – Голод же тебе знаком? – И тут же наблюдение от наставницы-философа: – Накидка накидке рознь, ты так не считаешь? – Не обходилось и без нравоучений по эстетическим вопросам: – И почему только ты выше мужчин, но не такая симпатичная? – В завершение же почти всегда шло занятие по восточной культуре: – Когда я тебя вижу, то думаю: «Хундун». Знаешь, что это значит? – спрашивала Шу Руолан и сама же с улыбкой отвечала: – Хорошо, я расскажу. Слово описывало первичный хаос, проявление беспорядка, возникшего из бездонной тьмы. И подразумевало особый род сумасшествия.

После таких замечаний наставница складывала руки и наблюдала за реакцией подопечной.

Аяана же внутренне сжималась и смотрела затравленным взглядом. Это следовало расценивать как безмолвное объявление войны, но на стороне Шу Руолан имелось преимущество. Она являлась владычицей слов и могла одаривать прозвищами вроде Хундуна, формируя таким образом мир. Аяане же оставалось воображать его себе и ставить на службу бледные силуэты собственного языка. Вот и сейчас она пробормотала, что ей нужно помолиться, накинула на лицо накидку и торопливо пробежала в свою каюту, чтобы вдохнуть воздух полной грудью. Наставница Руолан же отправилась к себе и взялась читать «Тень солнца» Рышарда Капущинского в надежде лучше понимать подопечную.

Раздался звук гонга, призывающего на обед.

Аяана разглядывала татуировки в виде дракона и черепа на открытом плече стюарда, пока он аккуратно расставлял миски перед пассажирами, которые принимали еду с молчаливыми кивками. Исходящая паром рыба с рисом, тарелки зелени с нарезанным в форме цветка перцем. Уха. Мелкие белые зернышки риса стали для Аяаны новой пыткой. Само собой, существовали правила и на его счет. Наставница поучала, что традиционное блюдо Китая следует есть, поднося миску к губам и не издавая ни звука. При этом она морщила свой маленький носик от одной мысли о шуме, который производила за столом подопечная. Мелкие зернышки, налипшие на кончики черных палочек Аяаны, ждали момента, когда она понесет добычу в рот, чтобы упасть на полпути.

Наставница сжимала пальцы девушки на пыточных инструментах и запрещала пользоваться привычными столовыми приборами, а когда та пыталась тайком схватить еду руками, била по ним. В ответ же на жалобы шипела:

– У нас нет времени. Учись или голодай.

Корабль раскачивался на волнах. Капитан широким шагом вошел в столовую, замер и поклонился пассажирам, после чего нагнулся к пышногрудой женщине в ярко-зеленом платье и солнечных очках и что-то ей прошептал. Затем посмотрел в сторону стола Аяаны. Сражаясь с палочками, она вспомнила иероглиф –  – чуань чжанг – «уважаемый капитан корабля». Прошлой ночью ей захотелось выйти на палубу, чтобы взглянуть на море в темное время суток. Лай Цзинь нес вахту, устремив глаза на бескрайние водные просторы. Он стоял прямо и неподвижно, прислушиваясь к зову глубин. Аяана поняла, что видит перед собой человека, измененного океаном.

39

В своем кресле уважаемый капитан корабля складывал и снова разворачивал белую салфетку, словно пытаясь рассмотреть на ней отражение размытого образа. До того как странная девчонка взошла на борт, Лай Цзинь репетировал фразу: «Мы друзья, встретившиеся после долгой разлуки», по настоянию нанимателя с шанхайским акцентом, одновременно стараясь напустить на себя чувство национальной гордости за древние традиции Китая. Однако для отвергнутого собственной семьей мужчины это ничего не значило.

– Это ваша обязанность – служить проводником истории, – заявил настойчивый собеседник с шанхайским акцентом. – Выучите: «Мы друзья, встретившиеся после долгой разлуки».

И Лай Цзинь послушно повторял фразу, пока не выветрилось отвращение.

Когда закутанная в черное девочка-потомок приблизилась к кораблю и скользнула по сходням, как полузабытое воспоминание, то ее запах – насыщенный аромат роз с множеством оттенков – достиг капитана раньше, чем она сама. Накидка с серебряными краями закрывала фигуру, обрисовывая лишь контуры. Живые светло-карие глаза изучали новую обстановку через узкую щель. На одном запястье виднелись единственный золотой браслет и мужские часы. Обе руки украшал узор, на солнце мерцавший красным, коричневым и оранжевым оттенками. На память пришла дикая плетистая роза, которая выросла в тайном убежище. А потом она остановилась перед Лай Цзинем и потянулась к его обезображенному подбородку, заставив утратить дар речи и забыть все заготовленные слова. Капитан вгляделся в глаза, обрамленные черной тканью, и, несмотря на предупреждение, вздрогнул: на него словно смотрела соотечественница. Однако от нее исходила тоска, едва не поглотившая его с головой, прежде чем отступить. Обмен взглядами затягивался, когда в отдалении раздался звук гонга. Лай Цзинь стряхнул наваждение и, вместо того чтобы спросить, как собирался: «Кто ты такая?», торопливо пробормотал затверженные слова: «Мы друзья, встретившиеся после долгой разлуки».

Глаза девушки были прикованы к изуродованной шрамами части лица, хотя все остальные вежливо делали вид, что не замечают ожогов. Лай Цзиню пришлось напрячь мозг, чтобы разобрать заданный вопрос: «Это огонь так вас изукрасил?», но не успел он хоть что-то ответить, как собеседница вспомнила, где находится. Вспомнила, что разговаривает с незнакомым мужчиной, тут же залилась краской, опустила голову, теребя край накидки, и пробормотала извинение. Между ними повисло тяжелое молчание. Капитан пришел к выводу, что никогда раньше не встречался с такими странными созданиями, и не был уверен, что сумеет поддержать разговор на английском, после чего окинул девушку более критическим взглядом. Пожалуй, во второй раз она показалась слишком высокой и худой – не как плетистая роза, а как ветка плакучей ивы, причем обломанная. Но все это не имело значения. Лай Цзинь отвернулся, показывая, что не желает больше уделять внимание собеседнице. Но когда порыв ветра смахнул накидку с ее лица, открывая взору ничем не скрытую картину высоких скул, заостренного подбородка, вздернутого носа, густых ресниц, полных губ и золотисто-коричневой кожи теплого оттенка, мужчина замер, не в состоянии пошевелиться.

Позднее он наблюдал из ниши, где прятался от веселящихся чиновников, как необычная пассажирка уворачивалась от приветствий и восхвалений, словно загнанный в западню олень, и сразу заметил момент, когда она надумала сбежать, после чего действовал по наитию: перехватил Потомка за запястье и увлек за собой в укромное место. Оттуда они вдвоем следили за разгулом официальных представителей двух стран. Лай Цзинь слышал, как бьется сердце спутницы, чувствовал, как его собственное стучит в унисон, и вдыхал аромат других миров, женственной юности. И это напугало капитана, давно преданного зову моря, потому что он попал под действие чар незнакомки. Оставалось утешаться, что очень скоро корабль достигнет берегов Сямыня и он снова вернется к своему аскетичному образу жизни. Этой мыслью Лай Цзынь утешал себя и сейчас.

Звон тарелок накрывавшего стол стюарда вернул его с небес на землю. Еду капитану подавали ту же, что и пассажирам, только порции были больше. Он сосредоточил внимание на бульоне в миске и постарался взять себя в руки.

Ночные джинны рыдали, заставляя волосы шевелиться. Шестым чувством она ощутила присутствие тени в форме человека, которая сливалась с темнотой, но не обернулась. Лай Цзинь оперся на леер, и они вместе принялись наблюдать за морем в свете серпика почти невидимой луны, прислушиваясь к шуму волн.

Капитан услышал, как девушка всхлипнула, и сказал: «Нихао» – «здравствуй», но слова прозвучали не так, как задумывалось: не легким поддразниванием, а страстным шепотом.

Она промолчала.

Они продолжали смотреть на воду, разделив на двоих притворство, что у них есть выбор, иллюзорный фасад праздничности и неискреннюю веру в победу человека над высшими силами. Одна из пары являлась посланницей судьбы, избранная ею для путешествия, а другой – капитаном корабля, исполняющим ее волю.

– Ni shi shei? – «Кто вы?» – спрашивал их океан.

Позднее, во тьме скудно обставленной каюты, Лай Цзиню привиделись языки пламени, заставив вскочить, задыхаясь. Он включил лампу и посмотрел на картину Чжао Уцзи, нарисованную оранжевыми, ржаво-коричневыми и красными чернилами – кровавыми оттенками. Заснуть он больше так и не сумел.

40

Бах! Бах! Тра-та-та-та!

Грохот выстрелов разрезал тишину в два часа после полуночи. Лай Цзинь только успел свернуться под простыней на койке, когда в дверь забарабанил несший вахту старпом. Капитан вскочил, натянул рубашку с брюками, торопливо выбежал наружу и спросил:

– Сколько их?

– Восемь, сэр.

На борту уже горели прожекторы, заливая палубу ярким светом, а пожарные шланги уже вовсю выплевывали воду по обеим сторонам корабля. Рации членов экипажа шипели, доносились различные предложения и стратегия дальнейших действий. В такие моменты время словно замедлялось, а восприятие обострялось. Лай Цзинь, ничуть не напуганный и готовый к любому развитию событий, слышал даже, как капала вода из кранов в какой-то из кают. Восемь пиратских катеров. Он не боялся умереть сам, но сейчас нес ответственность за чужие жизни, а потому ощутил раздражение, так как не ожидал нападения. Уж точно не в сезон зюйдовых муссонов.

Бум!

Похоже, пираты начали обстрел из гранатометов. Однако судно было готово: команда знала порядок действий, так как не раз отрабатывала их на тренировках. Специально отряженные члены экипажа поднимут пассажиров и отведут их в укрепленный отсек на нижней палубе, пока остальные займутся отражением атаки.

Аяану разбудили ото сна, в котором она гналась за загадочной поэтессой Рабией, громкий стук и крики в коридоре. Она обернула тело простыней и поплелась к двери, но когда выглянула, не узнала взволнованного мужчину. Тот схватил полусонную девушку за запястье и воскликнул: «Экстренная ситуация! Вы должны пойти со мной немедленно!»

Аяана услышала сигнализацию, объявление по громкоговорителю и женский голос вдалеке, изрыгающий ругательства, а потому дала увлечь себя по коридору в сторону двигательного отсека, хотя ничего не понимала. А еще была босиком. И из-за этого вскоре ударилась мизинцем на ноге обо что-то и вскрикнула.

– Поторопитесь, мисс, – только и сказал в ответ взволнованный провожатый.

Вскоре впереди показалась темно-зеленая металлическая дверь. Внутри горел тусклый свет, в стене виднелось отверстие. Аяана наклонилась под низким проемом, вошла и заметила на ноге кровь. Оборудование в вытянутом помещении мигало десятками лампочек. Тянулись стеллажи с консервами, водой, предметами первой необходимости, лекарствами для оказания первой помощи, одеялами. Трое мужчин из команды корабля уже собирались захлопнуть металлическую дверь, когда внутрь ввалилась пышнотелая женщина, и они сразу закрыли тяжелую створку, задвинули большие засовы.

Дрожа, полная пассажирка, Делакша, обвела взглядом помещение. На ней красовались черная, с блестками, подчеркивающая фигуру ночная рубашка по колено длиной, модный розовый халат и неуместные в этой ситуации туфли на каблуках. Белая повязка на руке производила впечатление едва ли не стильного аксессуара. В глазах сверкали слезы. Во время бегства Делакша увидела мужчину, выделявшегося среди всеобщего хаоса, словно огромный, замшелый валун в потоке бурной реки. Но удивили женщину совсем не его камуфляжный бронежилет и не лежащая у ног винтовка, а то, с какой нежностью тот ворковал над трепещущей пичугой в руке. Похоже, незнакомец заметил подглядывавшую за ним Делакшу, потому что тут же захлопнул дверь, но в тот момент ужас перепуганной беглянки улегся. Именно тогда ее увлекли в безопасность укрепленного отсека другие пассажиры.

– Пожалуйста, не бойтесь, – раздался голос девушки.

Ощутив аромат жасмина, смешанного с розой, Делакша обернулась, заметила Аяану, схватила ее за руку и, едва не рыдая, прошептала:

– Я только что видела, как великан целует сломанную птичку.

Аяана не стала высвобождаться, потому что прикосновение, как душа, не может обманывать. Оно служит якорем в пучине неуверенности. Как и звуки, составлявшие слова. Великан. Поцелуй. Птица.

Делакша вытерла слезы и попросила замершую в ожидании девушку:

– Пожалуйста, останься со мной, красавица.

Аяана кивнула и устроилась рядом. С другой стороны подошла наставница Руолан в красной ночной рубашке. На бледном припудренном лице выделялись приоткрытые розовые губы. На фоне спутниц цеплявшаяся за простыню девушка чувствовала себя почти раздетой и хотела вернуться на Пате, к Мухиддину и матери, с такой силой, что кружилась голова. Разбитый в кровь мизинец на ноге пульсировал болью.

– Меня зовут Делакша Тарангини, – представилась пышногрудая женщина. – А вы, кажется, мисс Рио Лин? Звучит немного по-бразильски. Вы двое постоянно ходите вместе, как сиамские близнецы, и шушукаетесь о чем-то своем. – И она снова потянулась к руке Аяаны.

Прикосновение. Оно помогало заглушить страх, помогало отвлечься от выстрелов, доносившихся снаружи. Время в помещении исчезло.

– Что происходит? – тихо спросила Аяана.

– Скорее всего, на нас напали пираты.

– Они убивают? – ужаснулась Шу Руолан.

Делакша поправила на себе ночную рубашку. Затем начала заплетать Аяану, разговаривая словно сама с собой:

– Нам еще слишком многое нужно исправить в жизни. Будет несправедливым покинуть этот мир сейчас. Всегда нужно требовать у Бога лучшего… – Она осеклась. – Я слишком много болтаю? Простите, это нервное. Ну и заварушка. От такого и святой монах забеспокоился бы, а? Ужасно страшно, кошмарно волнительно. Пираты не хотят убивать заложников, предпочитают получить за них деньги. Очень по-деловому, правда? – голос Делакши дрогнул. Она представила, как с ее мужем свяжутся и запросят выкуп. И тот, наверное, даже выполнит требования, но только чтобы выйти из положения героем и попозировать на фотографиях. – Я бы лучше умерла, – пробормотала она себе под нос.

Аяана повернулась к Делакше, мысли которой уже снова устремились к великану с птичкой в руке. Такие личности не испытывают страха. В это можно было бы поверить. Пичуга избавлена от страданий и переживаний. Затем внимание женщины привлек запах. Она наклонилась к соседке и принюхалась.

– Что за производитель?

– Что?

– Твои духи кто сделал?

– Моя мать, – ответила Аяана и почувствовала, что должна произнести имя, чтобы использовать его как талисман. – Мунира. – Облегчение немедленно затопило ее.

– Я тоже обязательно должна заполучить такие. А зачем ты направляешься в Китай?

– Чтобы учиться там.

– Как интересно!

Наставница Руолан почесала нос, затем потерла глаза.

Бесконечная болтовня этой zhutou, как пила, проникала под череп. Как же не хватало привычной обстановки с ее изяществом и гармонией! Не хватало порядка… А еще Шу отчаянно желала сейчас оказаться дома, погладить двух сиамских кошек, ощутить надежность земной тверди и материнской поддержки. Но приходилось действовать по ситуации. Поэтому наставница примерилась и будто бы случайно ткнула локтем в бок Делакше. Пробормотала неискренние извинения и проделала это снова. В это время корабль дернулся.

– Похоже, мы попали в пресловутое неловкое положение, – натянуто усмехнулась болтушка. – Нельзя загонять в угол жизнь и людей. Но приходится мириться с ситуацией. Признаюсь, я буду крайне сердита, если мы погибнем в этом месте. Смерть должна быть элегантной, вы так не считаете?

– Пираты причиняют вред женщинам? – почти помимо воли поинтересовалась Шу Руолан, хотя поморщилась про себя, что нужно адресовать вопрос напрямую Делакше.

– Я не подумала об этом, – склонила та голову набок, после чего обратилась к Аяане: – Думаю, ты уже немного знаешь о всяких пестиках, тычинках и прочих фруктах. Твоя принадлежность к мусульманам должна помочь. Пираты единоверок не насилуют. Если только… ты не неправильная мусульманка. – Женщина вгляделась в лицо юной собеседницы и добавила: – Что вполне вероятно. Моя бедняжка, держись ко мне поближе. На мне прекрасные туфли. Очень надежные. Уверена, что успею отбить причиндалы как минимум четырем пиратам. – В воздухе разлилась новая волна паники. По спине пробежал холодок от прикосновения привидений незаконченных дел. Делакша погладила волосы девушки и спросила: – Как правильно произносится твое имя?

Первым побуждением той было ответить: «Абира» – из желания хоть здесь стать кем-то другим. Но вслух вырвалось:

– Аяана. Абира.

– Какой красивый у тебя голос, – вздохнула Делакша. – Вызывает желание попутешествовать и выпить кофе. О, только не плачь, милая! Никто ничего с нами не сделает. Я уже сообщила Богу, что не собираюсь умирать сегодня. И ты тоже. Я планирую отойти в мир иной по-другому: в собственной постели, на шелковых простынях, в тепле и покое. Что ты думаешь на этот счет? Господь – настоящий джентльмен и просто обязан пойти мне навстречу в такой мелочи. – Она вытянула ногу из туфельки и размяла стопу, отчего затекшие суставы начали пощелкивать. – Тебе нравится моя обувь? – Когда же Аяана захихикала, глубокомысленно добавила: – Истерика в таких случаях совершенно не помогает, дорогая.

Девушка постаралась положить конец неуместному веселью, однако этим только усугубила ситуацию и принялась уже хохотать в голос. Значит, такова настоящая жизнь? Сначала наставница Руолан молча скрежетала зубами, но затем ее гнев испарился при звуке высокого и мелодичного смеха подопечной, свежего, подобно сентябрьскому дождю, и губы сами собой растянулись в ответной улыбке. Когда собеседницы заметили это, то изумленно переглянулись. Между тремя женщинами протянулась невидимая нить, передавая тепло. Ощущение длилось несколько секунд, после чего исчезло. Наставница вновь замкнулась и нахмурилась, подумав, что следует переговорить с капитаном насчет недопустимости присутствия посторонних пассажиров среди сплоченной группы избранных. При этой мысли Шу Руолан пронзила неодобрительным взглядом Делакшу, которая своей развязностью могла усложнить и без того непростую задачу воспитания подобающих манер в Потомке. Погибнуть в западных морях? Такая судьба странным образом казалась поэтичной, потому что отражала произошедшее с предками Аяаны много лет назад. Подобное соображение заставило вздрогнуть наставницу. Пожалуйста, только не это. Она решительно сосредоточила внимание на двух присутствовавших в помещении членах команды. Те наблюдали за запертой дверью с таким видом, точно ожидали появления пришельцев.

В последний раз, когда на грузовое судно «Цингруи/Гуолонг» напали, на призыв о помощи откликнулся иранский фрегат-ракетоносец. К моменту его появления с завывающими сиренами и готовыми к бою орудиями пираты уже успели отступить, не забывая улюлюкать и выкрикивать оскорбительные комментарии: Nabadgelyo, safar wanaagsan! – «До свидания, приятного путешествия!» – и обещания встретиться вновь. Лай Цзинь не мог не признать про себя, что чувствует некоторое восхищение пиратами, которые переписали под себя правила морских путешествий и вновь вернули дух приключений в эти воды. Восхищение отвагой небольшой группы мужчин, которые заставили крупнейшие мировые флотилии бесплодно прочесывать весь Индийский океан в поисках помехи. Тогда капитан, на чье судно напали, стоял возле леера, наблюдал за морскими разбойниками в небольших быстроходных катерах и невольно думал, каково было бы присоединиться к вольным бандитам.

Сейчас же развернулось настоящее противостояние.

Ставки сделаны.

Возникло ощущение, словно бежишь по краю обрыва. Одному Богу известно, удастся ли переиграть оппонентов. Капитан, конечно, делал вид, что не знает про пронесенное на борт членами экипажа тяжелое вооружение. В ту ночь, когда корабль замедлил ход якобы для проверки работоспособности двигателей, неприметный темно-зеленый катер доставил на «Цингруи/Гуолонг» команду из четырех человек с сумками, доверху забитыми гранатометами и автоматами. Само собой, неофициально. Как и пиратам, морякам грузового судна приходилось действовать вне закона, скрытно, пользуясь фальшивыми предлогами, чтобы иметь возможность защитить себя. В прибывшей команде состояли бывшие рыбаки, один из которых даже получил приз за поимку самого крупного марлина в канале Пемба. Мужчины вытянулись по струнке перед вторым механиком. Тот являлся не последним лицом среди руководства частной охранной компании, оказывавшей услуги морякам в Индийском океане и ежедневно молившейся за здоровье пирата, так как те сделали наемников очень, очень богатыми.

Пассажир Ниорег Мари Нгобила имел связи с той же организацией через подставные фирмы. На корабль он попал в качестве одолжения от давно организованной группы братьев по оружию, участвовавших в войнах, которые иногда сами и развязывали ради удовольствия от сражения или за ответную услугу. Эти «услуги» по нынешним временам выражались в нефтяных танкерах, в разрешениях разрабатывать рудные жилы или в пакетах крупнейших компаний из списка журнала Fortune.

Если происшествие, подобно сегодняшнему, получало широкую огласку, капитаны имели возможность легально отрицать осведомленность о присутствии на борту команды наемников.

Желтый код.

Лай Цзинь включил сигнализацию, увеличил скорость судна до двадцати узлов и уведомил по рации все корабли поблизости об «угрозе нападения пиратов». Преследователи не отставали, двигаясь почти на двадцати семи узлах. Желтый код. Воздух потрескивал от разлитого вокруг напряжения. Возникла внезапная мысль: адмирал Чжэн Хэ одобрил бы действия капитана. Продемонстрировать силу. Дать возможность проявиться инстинктам самосохранения. Говорить мало. Стремиться к гармонии. Лай Цзинь заморгал, однако всплывшая в сознании картина великого флотоводца не спешила исчезать и казалась осязаемой, почти как запах жасмина. Запах Потомка.

Из глубины души поднялось раздражение. Нельзя было проиграть. Выбора не оставалось – необходимо действовать. К этому принуждали пираты, судьба и проклятые чиновники. Охватила беспомощность. В опасности, из-за опасности жизнь становилась текучей, яркой, четкой. Лай Цзинь же предпочитал компанию призрачных воспоминаний и непритязательных теней. Он любил море, как отшельник свою тихую обитель. Правила сводились к необходимому минимуму, внимания требовала одна задача, жизнь казалась простой, хотя и сохранялся элемент загадки. Заняв пост капитана, он сам выбрал такую судьбу и сам себя представлял одинокой скалой. А ведь путь впереди выглядел таким ясным! В сознании всплыло воспоминание о голосе с шанхайским акцентом и пахнущие розами последствия его капризов. Кровь прилила к щекам. «Когда это путешествие завершится, – пообещал себе Лай Цзинь, – я отыщу другую дорогу – более уединенную, чтобы ограничить контакты с людьми».

Бах!

Установленный на борту РПГ озарил ночь. Стрекот выстрелов заглушал шум волн, разбрасывая огонь в темноту, точно смертельных светлячков.

Бах!

Восемь катеров преследователей замедлили ход. Раздались выкрики. Оскорбления? Затем первая лодка развернулась и направилась прочь от оказавшего сопротивление судна. За ней последовали и остальные. В этот раз пираты не осыпали неуступчивую добычу насмешками, не желали счастливого пути. Не считая плеска воды и морских существ вокруг, воцарилась тишина. Над головой, в темно-фиолетовом небе, подмигивали звезды.

Лай Цзинь наблюдал за происходящим с мостика, ощущая извивы океанского течения под ногами, точно гигантской змеи. Ощущая новое отчаянное желание: быть подхваченным этим хаосом, пробудившим жажду жизни, этим прожорливым другом, вытолкнувшим из привычных теней. Капитан увеличил скорость корабля, но постепенно снова сбросил ход. Пираты остались позади. К тому времени, как грузовое судно вернулось на курс, все вооружение и приборы, например ночного видения, опять исчезли из поля зрения. Наемники также убрали все брошенные пиратами кошки, крюки и веревочные лестницы, избавляясь от следов неудачной попытки проникновения на борт. Все это в итоге окажется на дне моря. Меньше бумажной волокиты. Как только корабль достигнет Аденского залива, можно будет рассчитывать на защиту курсировавшего там международного флота.

Напавшая группа пиратов сообщит своему руководству, что «Цингруи/Гуолонг» вооружен, а значит, больше его не побеспокоят. Лай Цзинь выдохнул с облегчением. Скоро снова все вернется на круги своя. Затем он вспомнил о пассажирах и застонал.

– Chengke!

Отданный приказ старпому принять вахту прозвучал грубо и заставил того вздрогнуть.

Капитан спустился на палубу, чтобы посоветоваться с собравшимися членами экипажа. Спустя полчаса ожидающие в укрепленном убежище услышали условный стук и открыли стальную дверь. По всему кораблю горели яркие огни. Взволнованные пассажиры моргали и заслоняли руками глаза, пока Лай Цзинь приносил извинения за доставленные неудобства. Он объявил, что произошедшее, к счастью, являлось ложной тревогой, но на всякий случай требовалось обезопасить пассажиров.

Наставница Руолан одобрительно наблюдала за выдержкой, спокойной уверенностью и безупречными манерами капитана, восхищаясь его безоговорочным авторитетом, свидетельством внутренней силы и отваги. Однако момент испортила Делакша, которая попросилась отлучиться в каюту по-маленькому, для наглядности, видимо, прижимая ладонь к низу живота. Шу бросила на неизлечимую дикарку уничижительный взгляд.

В ушах Аяаны шумело, ушибленный палец пульсировал. Она с тоской вспоминала относительную безопасность убежища, пока ветер трепал неприкрытые накидкой кудри, швыряя их в лицо, и прижимал простыню к телу, обрисовывая его контуры. Наставница Руолан предупреждающе ткнула подопечную локтем в бок. Та же уставилась на море, желая заново обрести уверенность в окружающей действительности, но поймала на себе взгляд капитана. Он не отвел глаза. Все присутствующие вдруг на секунду перестали существовать. Лай Цзинь посмотрел на разукрашенную хной левую руку девушки, и та убрала ее, словно от прикосновения. Он что-то сказал, но Аяана не разобрала слов и неуверенными шагами побрела вслед за тянувшей ее наставницей Руолан, а когда оказалась в каюте, то выдернула запястье из хватки женщины.

41

В сознании Аяаны проносился калейдоскоп образов прошлой ночи, кусочки разбитых гарантий на безопасное существование складывались то в низенькую пышногрудую женщину, то в улыбку наставницы, то в капитана с вопросительным взглядом. Картина ожидания приговора – жить дальше или умереть. Аяана села на кровати и положила голову на колени. На самой грани яви океан прошептал: Ni shi shei. Девушка растянулась на койке и постаралась заснуть.

После событий прошлой ночи настороженность пассажиров по отношению друг к другу исчезла. За завтраком они оживленно переговаривались, жуя дим-сам и запивая его зеленым чаем, на скорую руку приготовленные стюардом, и обсуждали свои сомнения в словах капитана.

– Я знаю, что именно видела, – заявила Делакша.

Аяана слушала, завороженная способностью новой знакомой заполнять пространство и влиять на мнение собеседников. Шу Руолан попыталась вклиниться в разговор с предложением принять на веру сообщение капитана ради сохранения покоя и гармонии, но наткнулась на скептические взгляды, которым подвела итог Делакша:

– Капитан Пустозвон.

В этот момент дверной проем загородила массивная фигура Ниорега. Он лениво продефилировал к своему привычному месту – столику на двоих – и сел лицом к выходу, поерзав немного на слишком маленьком стуле. Потом заправил салфетку за ворот сине-черной рубахи и дождался, пока стюард принесет завтрак.

Делакша, похоже, потеряла дар речи и наблюдала за великаном, раскрыв рот. Затем побарабанила пальцами по столу, глубоко вдохнула и махнула Ниорегу:

– Пожалуйста, присоединяйся к нам. – А когда тот уставился на выход, словно размышляя о побеге, добавила: – Тебя не было вчера ночью в убежище.

– Верно, – отозвался великан, не поворачиваясь.

– Получил разрешение не участвовать в тренировке?

– Предпочел отоспаться, – проворчал Ниорег и приступил к еде.

– Среди всего этого переполоха и шума?

Явно не желающий поддерживать беседу мужчина закинул в рот дим-сам. Делакша глотнула ароматного чая. Ощущая витающие в воздухе признаки надвигающегося шторма, Аяана попыталась отвлечь ее внимание:

– Какое на тебе красивое платье!

Шелковый наряд светло-лилового оттенка с узором из орхидей действительно смотрелся прелестно, однако Делакша лишь скривила губы, будто собиралась разрыдаться, и бросила на девушку такой пустой взгляд, что заставила ту невольно ахнуть, после чего повернулась к Ниорегу и напряженно сообщила:

– Я видела тебя.

Тот промолчал.

Наставница Руолан поднялась из-за стола и многозначительно кивнула подопечной, которая тут же подскочила с места, вытерла рот и направилась к выходу за спутницей, пытаясь не хромать. За порогом простиралось голубое небо с облаками и катились плавные волны. На сердце у Аяаны тут же полегчало.

Уже за спиной она услышала требовательный вопрос Делакши, не желавшей так легко отступаться:

– И как там птенчик? Да ответишь ты, наконец?

– Нет, – донесся голос великана.

Вечером, после ужина, за которым пассажиры и команда отведали горох в стручках с чесноком, курицу под соевым соусом и говядину с луком, а также насладились беседой и чувством новообретенной общности, утренняя конфронтация перешла на новый уровень. Капитан, чье присутствие могло бы остановить Делакшу, не явился.

– И что это была за птица? – громко поинтересовалась она у Ниорега. Тот молча уставился в свой стакан с водой. – Просто скажи название пичуги, которую ты спас.

Остальные недоуменно переводили взгляды с Делакши на облюбованную ей жертву и обратно, не понимая, о чем идет речь. Наконец великан встал из-за стола, отложил салфетку и коротко кивнул всем присутствующим с явным намерением покинуть кают-компанию. Однако пышнотелая женщина с неожиданной прытью вскочила и отсекла путь к отступлению.

– Ответь мне, – потребовала она.

Оба оппонента неподвижно стояли друг напротив друга, как гранитные изваяния, как кулачные борцы разных весовых категорий, и хмурились. Ниорег двинулся на Делакшу, а когда та лишь упрямо вскинула подбородок, притянул ее к себе, положив руку на затылок, приподнял и поцеловал в губы. Одну, две, три… девять секунд. Затем опустил на пол, пригладил взъерошенные волосы женщины, слегка поклонился, обошел ее справа и покинул место переполоха.

Делакша застыла без движения, затем медленно дотронулась до губ. Поправила выбившийся локон. И разрыдалась. Слезы текли по щекам, словно потрясенная женщина таяла изнутри. Аяана встревоженно наблюдала за происходящим, а потом обернулась к наставнице. Та поймала ее взгляд, опустила голову и потыкала вилкой рыбу, после чего покосилась на рыдавшую в одиночестве Делакшу, к ужину облачившуюся в лимонно-желтое обтягивающее платье, и пробормотала:

– Chi doufu.

Никто больше не проронил ни слова.

Пассажиры и члены экипажа один за другим разошлись, осторожно обходя Делакшу. Когда настала очередь Аяаны покидать помещение, она медленно приблизилась к женщине и дрожащими пальцами прикоснулась к ее руке.

42

Горячий душ. Узоры хной, нанесенные матерью, начали бледнеть. Аяана провела рукой по коже – мягкой коже – и по костям – выпирающим костям. Дотронулась до губ, размышляя об их значении. Чтобы пробовать всё на вкус? Мимолетная, неясная, запинающаяся от желания часть жизни женщины.

Аяана вошла в каюту, переоделась в ночную рубашку, легла на койку, закинув руки за голову, после чего повернулась на бок и уставилась на полку с закрепленным на ней чемоданом. Встала и сняла его.

Делакша стояла на том же месте и смотрела на море, обхватив себя руками. Аяана приблизилась и спросила:

– Хочешь, я сделаю тебе роспись хной?

– Я знаю, что именно видела, – вместо ответа произнесла женщина, оборачиваясь к гостье.

– Пожалуйста, прими это, – застенчиво предложила Аяана и протянула небольшую склянку из коричневого стекла, наполовину заполненную розовым маслом.

– Дело рук твоей матери?

Девушка кивнула, опустилась на колени и принялась раскладывать на полу все необходимое для разведения хны: пластиковый конус и похожую по консистенции на жидкий йогурт зеленую пасту, которая в вечернем свете выглядела черной.

Делакша села на корточки рядом.

– Милая, я не могу это принять.

– Пожалуйста, оставь себе, – попросила Аяана, достала инструменты для нанесения и велела, сама удивляясь тому, как уверенно звучит ее голос: – Сядь. – Делакша подчинилась и устроилась напротив девушки. Та медленно выдохнула, собираясь с мыслями, так как впервые собиралась провести процедуру одна, в отсутствии матери. – Я начну с ног. – Аяана постучала по правой лодыжке женщины, помогла ей снять черные туфли на каблуках и поставила выбранную ступню себе на бедро. – Нарисую виноградную лозу. – Из носика пластикового конуса потянулась тонкая линия хны. – А теперь лепестки жасмина. Но сначала омою ноги. Маминым составом.

На некоторое время воцарилась тишина. В воздухе витал аромат диких роз, смешанный с корабельными запахами дизельного топлива и машинного масла.

Почти через два часа пришел Ниорег. Хлопала белая свободная рубаха, остальное почти сливалось с темнотой ночи. Несколько мгновений слышались только вой ветра и шум волн. В небе плыла убывающая луна. Затем мужчина неловко откашлялся и сказал:

– Мисс. Я позволил себя спровоцировать и за это прошу прощения.

Молчание женщин – настоящее искусство делать вид, словно они ничего не видели и не слышали. Аяана продолжала наносить завитушки на основную лозу, которая вилась по ноге Делакши, подобно танцу дервиша – завораживая и прихотливо сплетаясь. В этом отдаленном уголке грузового корабля центром вращения стали руки девушки, океан и ветер.

Ниорег ждал, склонив голову.

Делакша улыбнулась.

Аяана заметила это, удивилась про себя и наклонилась, чтобы подуть на завершенный узор, прошептав:

– Не двигайся. Дай рисунку высохнуть.

– О, дорогая, вот это да, – отозвалась Делакша, и в ее словах отчетливо слышалось: «Спасибо».

Аяана принялась собирать инструменты.

– Я очень сожалею о произошедшем, – снова попытался Ниорег.

– В самом деле? А вот я – ни капельки, – заявила Делакша.

Белая ткань трепетала на фоне моря. Ветер бросал в них холодные брызги.

– Садовая овсянка, – пророкотал тихий голос великана. – Или ортолан.

– Отто… что? – переспросила Делакша.

– Птица, – пояснил Ниорег. – Садовая овсянка. – И после паузы добавил: – Наверное, напоролась на чью-то сеть. – Напряженная поза выдавала подавленную ярость. – Заблудилась. Но нашла нас. – Еще одна пауза. Прохладный ветер обдувал трех собеседников. В небе промелькнуло ночное существо, но тут же исчезло из вида. Делакша медленно встала, потрясла затекшими ногами, затем сомкнула руки в замок и выпрямила их над головой ладонями вверх. – Через несколько дней нас настигнет шторм, – произнес Ниорег, наблюдая за тусклым светом луны, лишь бы не смотреть на босые ноги женщины.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовалась она.

– Ветер гонит волны.

– Значит, – протянула Делакша и усмехнулась, – теперь вооруженных наемников пускают на борт грузового судна? – Заметив испепеляющий взгляд великана, она заморгала. – Что? Истина позволяет мне позабыть обо всем на свете… Кроме той птички. Отто-как-там-ее.

Аяана, которая бочком двигалась к выходу, запнулась и остановилась. Она не могла не отметить накаленную, наэлектризованную атмосферу между Ниорегом и Делакшей.

Напряжение нарастало.

– Я работаю в охранной компании, – наконец сдался великан.

– Обеспечиваешь безопасность корабля?

– И это тоже.

– Спасибо, – тихо произнесла Делакша.

– За что?

– За то, что сказал правду.

– Одну из, – поправил ее Ниорег.

– Тоже сгодится.

– Могу ли я полагаться на вашу осмотрительность, мисс?

– Естественно. И меня зовут Делакша.

– Тогда bonsoir, – с коротким кивком Ниорег развернулся.

– О нет, не так быстро, – поспешно вставила женщина. – Хотела также поблагодарить за спасение птички. – В ответ на недоуменный взгляд собеседника она добавила: – Как ты на нее смотрел… как касался. Мне и самой захотелось оказаться на ее месте.

– Я должен идти, – сказал ошарашенный Ниорег.

Делакша быстро наклонилась вперед и взяла его за руку. Великан выглядел настороженным, готовым сбежать в любое мгновение.

Аяана наблюдала за происходящим, широко распахнув глаза от изумления, размышляя, пока не поняла: Делакша течет по жизни, вливается в пространства между «нет» и превращает их в «да».

– Я замужем, – уведомила женщина.

– Приношу извинения, – неуверенно отозвался Ниорег.

– Но я сбежала из дома, – торопливо продолжила Делакша, не находя объяснения собственному стремлению все рассказать, собственному трепету, точно сама она была той пичугой в бережных руках великана.

– Понимаю, – едва заметно улыбнулся мужчина, не сводя завороженного взгляда от их соединенных рук.

– Нет, не понимаешь. Пока нет. Меня укусила собака. – Делакша отвела локоть вверх, чтобы показать кровоподтек на предплечье. – Я отношусь к тому банальному типу жен, которые постоянно падают и натыкаются на твердые предметы, пока их не укусит собака. Его звали Понтиус. Пса я имею в виду.

Ниорег выжидательно промолчал.

– Я все слышала.

– Что?

– Твое ворчание. Как раскат грома перед грозой. Такое особое ощущение, ужас прямо перед нападением. – Когда руки Ниорега накрыли запястья Делакши – осторожно, испытующе, – она вздохнула: – Я вечно жонглирую словами, но если честно, то мне просто стыдно признаться.

– В чем?

– В том, что я несчастна.

Ниорег с головой утонул в этом потоке. Попал в сеть. Каким образом непостижимая и беспорядочная паутина правды Делакши опутала всегда бдительного, точно осажденный часовой, мужчину? Она нахмурилась. Океан волновался. Едва заметная красная полоса в ночных небесах осталась единственным напоминанием о прошедшем дне.

– А ты женат? – спросила Делакша.

– Был. Давно.

– Что случилось?

Ниорег напрягся и промолчал.

– Ты можешь рассказать сейчас или позднее, но ты все расскажешь.

В надежде заставить замолчать настойчивую собеседницу, цепляясь за ложь, но испытывая искушение сбросить маску, он едва не рассмеялся. Правда напугает. Что ж, да будет так.

– Когда я их нашел, все уже были мертвы. – Он ждал реакции на свое признание.

– Они? – переспросила Делакша.

– Жена, четверо детей – трое сыновей и маленькая дочка, Анник… – Ниорег запнулся.

– Бедный, несчастный, чудесный мой. – На глаза женщины навернулись слезы, и она прижалась к широкой груди, приглушенно пробормотав: – Так что же, черт возьми, случилось?

– Война, – вздохнул Ниорег, озадаченный реакцией Делакши и еще больше тем, что кто-то назвал его несчастным и тем более чудесным. – Поле битвы в сражениях двадцать первого века теперь распространяется и на мирные территории с домами и гостиными. – Он застыл без движения, стараясь обрести над собой контроль. – Прошу меня простить, мадам.

– Отважная душа, – всхлипнула Делакша, даже не думая отстраняться. – Какой ужасный, трагический случай. Врагу не пожелаешь пройти через подобное.

И впервые с той кошмарной ночи Ниорег нашел в себе силы вспомнить все: вонь, смерть, горе. Тогда стоял другой сезон. Затем он снова отгородился от произошедшего. Набросил на себя покров амнезии и бесчувствия. Перевел взгляд на темный океан, принялся рассматривать волны, лишь бы отвлечься от этой женщины с ее безумной честностью. Из воды одновременно выпрыгнула стайка серебристых рыбок. Ветер отвечал на призыв моря. Желание сбежать стало непреодолимым.

– Доброй ночи.

– Если корабль утонет в грядущем шторме, то это к нам на могилы будут приходить люди, новые иммигранты в королевстве без возврата.

– Уже поздно, – после напряженной паузы сказал Ниорег. – Я должен идти.

– Ты солдат, – мягко произнесла Делакша.

– Да.

– Из-за того, что случилось с семьей?

– Я стал солдатом другого рода. – Ниорег закрыл глаза.

За бортом раздался громкий плеск – видимо, на поверхность вынырнуло нечто огромное.

– Спроси меня о чем угодно, – шепнула Делакша. – Спроси о новых началах.

– Почему?

– Потому что сейчас как раз оно наступило.

– Что?

– Новое начало.

– Да?

– Мы.

– Мы?

– Да.

– C’est une chose à laquelle je n’avais pas pensé[17].

– Ты слишком много думаешь.

– Так и есть.

– О нас размышлять не нужно.

– О нас? – потрясенно уточнил Ниорег.

– Да.

– Что значит это «мы»?

– Женщина, мужчина, любопытство… желание. Поэтому спроси меня о новых началах.

– D’accord[18]. Как вы познакомились с мужем?

– Ну почему именно о нем? – простонала Делакша.

– Призраки прошлого – самое интересное. Полагаю, он красивый?

– Достаточно привлекательный.

Делакша получила шуточное прозвище Соперница после того, как они встретились в кулуарах факультета гуманитарных наук Оксфордского университета и возненавидели друг друга с первых же моментов участия в дебатах на тему «Ростовщичество и долги третьего мира». Следующая стычка состоялась позднее, одним весенним вечером, когда на совместной лекции они оба снова заняли противоположные стороны в обсуждении фидуциарного попечительства в мировой банковской системе и продолжили спорить даже после окончания занятия, шагая по улицам, и потом, в кафе, где они прервались на ужин и вино, а затем препирались, кто будет оплачивать счет до тех пор, пока руководство не выставило их из заведения. Оппоненты перенесли дискуссию в съемную комнатушку Делакши, где, уже слегка пьяные, они пришли к шаткому компромиссу, что оба хотят изменить мир к лучшему, просто разными способами. Оживленные прения сместились к методам и в конце концов перешли к лихорадочному лишению противника одежды, чтобы заняться жестким сексом.

– Притягательность плохих мальчиков, – с гримасой неудовольствия сообщила Делакша Ниорегу. – Всё на месте: длинные черные волосы волной, полные губы, пытливый ум. На моей стороне было владение «Камасутрой». – Она рассмеялась. – Вернее, я так думала. Мы поженились год спустя в Гризоне. Церемонию провели на ретороманском диалекте, а свидетелем стал скучающий швейцарский старичок, проходивший мимо.

– Мои поздравления, – растягивая слова, произнес Ниорег.

– Да пошел ты! – фыркнула Делакша и захихикала.

В темных небесах прогрохотал раскат грома. Вдали сверкнула молния. И еще один раскат, заставивший женщину вздрогнуть. Она продолжила рассказ:

– По работе мы оказались в Кении. Предполагалось, что это всего лишь на год, но все сошлось: мы с мужем, страна. Я родила детей. Они тоже там прижились. – Сильный ветер заставлял волны вздыматься и трепал волосы Делакши. «Опять я болтаю без конца», – подумала она, но не сумела остановить свою исповедь незнакомцу. – А правда, что существуют летучие мыши, которые пьют кровь, пока жертва спит и чувствует приятную опустошенность и только при пробуждении осознает, насколько сильно она изменилась? – Они оба дрожали. – Мы адаптируемся, видишь ли.

Ниорег слушал со все возраставшим страхом и ошеломлением, раздумывая, во что он дал себя втянуть.

Мысли Делакши витали в прошлом, вспоминая тот вечер, когда она перепархивала от собеседника к собеседнику в большом, ярко освещенном зале, пока ее не схватила за руку растрепанная женщина с загнанным взглядом и размазанной по лицу помадой и не взмолилась: «Расскажи свой секрет. Как быть счастливой?» Этот вопрос едва не разбил позолоченную клетку, в которой Делакша жила. Но тогда она решительно высвободилась из хватки незнакомки, поцеловав ее в щеку на прощание, и удалилась, продолжив обходить гостей в своем темно-синем развевающемся платье.

Сейчас Делакша отстранилась от Ниорега и облокотилась на поручни. Чуть в стороне Аяана завороженно слушала о новых опасностях и тайнах жизни женщин.

– Из меня тоже высосало все счастье отвратительное существо под маской возвышенного достоинства, объявившее себя праведным законодателем, чтобы подчинить чужие судьбы, – прошептала в темноте Делакша, вытерла слезы и принялась грызть ногти. – Представьте, каково было спать с таким бок о бок. – Она повернулась к Ниорегу.

Тот наблюдал за женским силуэтом на фоне фиолетового заката и размышлял, не видение ли это из прошлого? Ветер играл черными прядями Делакши. Ее лицо выглядело совершенно искренним, и Ниорег почувствовал, что и его маска дала трещину. Не потому, что странная собеседница обнажала перед ним душу, а потому что внезапно устал ото лжи и притворства. Рука сама собой потянулась к еще теплому месту на груди. Cela aussi passera[19].

Волны разбивались о борт корабля, отсчитывая время, погружая в воспоминания о женщинах в его жизни. Бушующее море, раскачивающаяся палуба. И тени, среди которых пряталась юная кенийка. Она, похоже, думала, что беседующие ее не замечают. И теперь попала, как и сам Ниорег, в неуправляемое течение жизни загадочной товарки по плаванию. Вырвана из потока времени. Темная и удушливая ночь казалась идеальной декорацией для встречи потерянных и тех, кто готов потеряться.

Делакша снова оперлась о поручни, и Ниорег уже потянулся к ней, воображая себя героем, в этот раз спасающим жизнь, а не дарящим смерть, но понял, что женщина просто пыталась получше разглядеть пенный след за кораблем. Почувствовав прикосновение рук великана, она посмотрела на него и рассмеялась:

– Теперь я твоя пичуга. – Потом попросила: – Поделишься со мной сигарой?

Ниорег вскинул бровь и неожиданно покачал головой, затрясся в беззвучном веселье. Бока свело. Да кто эта женщина такая?

Делакша отодвинулась, чтобы поделиться еще одним кусочком своей истории:

– Ничто не может очистить существо, если его основа – мрак и ужас. Понимаешь?

– Да, – проворчал Ниорег.

– Мои дети меня стыдятся, – продолжила Делакша. – Поэтому я сбежала. – Она посмотрела на него, ожидая осуждения. Ничего. На детей не произвели впечатления ее пьяные объяснения и громкие заявления. – Теперь я плыву к матери. – С безрадостным смешком добавила: – Она наверняка удивится возвращению блудной дочери.

В голове возникла строчка: «Направлю я стопы к краю океана». Интересно, откуда это?

Аяана впитывала услышанное и ощущала отголоски того, о чем писали ее любимые поэты Хафиз и Рабия, выглядывала во внешний мир, в мир Делакши, который складывался из обрывков ее рассказа, жестов, молчания, словно рисуя линии на карте. Девушка наблюдала, как два раненных в битвах человека тянулись друг к другу, и в их глазах плескалось такое неприкрытое горе, что она отвернулась. Но до того заметила, как в тусклом свете сверкнуло свадебное кольцо, когда Ниорег взял Делакшу за руки.

– На что ты надеешься? – спросил он, касаясь камня.

– На освобождение.

– Каким образом?

– С помощью очищения. Мне нужен огонь.

– Забвение лучше, – вздохнул Ниорег, нежно дотрагиваясь до места укуса на предплечье женщины. – Меньше ожиданий. – Она поморщилась. – Твой муж… Если хочешь, я могу за ним вернуться, – с этими словами великан наклонился, чтобы коснуться губами губ Делакши.

– И боль исчезнет? – спросила она.

– Она уравновесится, разве нет?

– Ах, мой дорогой, – Делакша притянула Ниорега к себе. – Я бы хотела нажать на кнопку «Удалить», а затем начать всё заново.

Он понимающе кивнул, потянулся, чтобы снять кольцо, и отдал его собеседнице. Та несколько раз сжала пальцы в кулак и выпрямила их, а затем повернулась к поручням и швырнула украшение в волны. Все трое проследили за его полетом и исчезновением.

Ниорег обнял Делакшу и сказал:

– Кстати, садовую овсянку…

– Да?

– Ее тоже преследуют демоны.

– Разве?

– Например, французские повара.

– Расскажи мне об этом подробнее, – в голосе Делакши слышались легкая насмешка и вызов.

Так Аяана узнала о дорогостоящих певчих птичках с оранжевым, серым, коричневым и оливковым оперением, чьи перелеты в Африку часто заканчивались в сетях, расставленных алчными охотниками, которые продавали добычу безжалостным французским поварам. Те сажали пичуг в закрытые клетки или выкалывали глаза, имитируя ночь, чтобы несчастные птицы больше ели, и кормили их до тех пор, пока не считали достаточно упитанными, а затем топили заживо в чане с арманьяком, трупик доставали, обжаривали и подавали целиком, прямо с косточками. Несчастных пичуг пожирали так называемые ценители, а на деле чревоугодники. Они накрывали головы белой тканью, чтобы лучше прочувствовать аромат от запеченной в специях и ликере крохи, а также чтобы избежать укоризненных взглядов ангелов.

Слушая об этом, Аяана закусила губу в попытке сдержать слезы, внезапно ощутив себя такой же беспомощной, как бедная птаха, и прижала к груди сумку с инструментами для нанесения хны, стараясь защититься от воспоминаний от удушья под мужчиной, чье дыхание пахло кардамоном и гвоздикой. Делакша прижималась к Ниорегу и рыдала. Он же поглаживал ее по волосам и утешал:

– Некоторым из садовых овсянок удается выбраться из сетей и найти путь домой.

43

Смятение. Опьяняющая надежда. Страх. Горе. Желание. Боль. Сомнение, сомнение, сомнение из-за непонимания, что же все это значило. Неверие в абсолютные величины, включая ограничения и правила. Их иллюзорность уже предала ее, впечатала в стену со всего размаха. Разрозненные сновидения с размытыми образами вливали неясные эмоции в сердце и создавали пустоту в желудке.

Аяана ворочалась на койке в своей каюте. «Абира» – не голос, не звук, а дыхание, легкое как перышко, наполнило мир вопросами, заставило дух отделиться от тела в попытке защититься.

Когда девушка проснулась, время молитв уже давно прошло. В любом случае она вдруг поняла, что утратила желание взывать к небесам, а потому осталась в постели впервые за долгие годы, чтобы дождаться, пока мятежные мысли либо померкнут, либо окончательно укоренятся. Ничего не происходило. Лишь накатывало понимание масштабности тех вещей, которые Аяана принимала как должное.

Так что же такое жизнь?

Слова шень хуо. Жить. Kuishi на родном наречии.

Наконец Аяана встала, поплелась к душу и вымыла голову. Черные мокрые пряди облепили тело. Смятение. Страх и одновременно радостное возбуждение оттого, что будущее не предопределено. Что нет никаких гарантий.

Аяана прикоснулась к ожогам на бедре и подставила под струи воды лицо, пытаясь рассортировать свои чувства. Затем выключила душ, вышла, вытерлась, подушилась розовой водой из подаренного матерью масла, натянула джинсы с белой футболкой. Схватила черную накидку, скатала ее, подкинула к низкому потолку и проследила за падением на пол. Сдвинула в сторону коврик для молитв и принялась мерить шагами тесное помещение каюты, нервно сжимая и разжимая пальцы. После чего глубоко вдохнула и решительно направилась навстречу новому дню.

Время словно растянулось.

Прошлое и будущее переплелись.

Аяана рассеянно теребила волосы, пока шла к мостику. Капитан нес вахту, устремив взгляд вперед и полностью заполняя собой пространство уединенного убежища. Он, корабль и море – все остальное казалось чужеродным, посторонним. Девушка невольно вздохнула и на мгновение пожелала когда-нибудь стать неотъемлемым элементом подобной мозаики.

– Подойди.

Аяана обернулась. Ее звал член экипажа, крупный моряк с рваными шрамами. Он открыл большой зонтик и махнул рукой, а когда почетная пассажирка послушно приблизилась, сопроводил ее по узкой металлической лестнице на мостик. Там уже находилась наставница Руолан. Заметив подопечную, она прищурилась и отвернулась.

Аяана огляделась по сторонам. Оборудование перемигивалось множеством лампочек и выплевывало длинные рулоны бумаги с крошечными точками и штрихами. Карты казались живыми существами: они издавали писк и то вспыхивали ярче, то гасли. Мужчина в форме кивнул гостье. Лай Цзинь смотрел на море перед собой. Гигант махнул Аяане на консоль глобальной локационной системы. По радио разные голоса что-то выкрикивали вперемежку с шипением, иногда на английском. «Прием, прием». Шепот из иных измерений, из десятков стран. Разные реле, переключатели, кнопки. Аяана завороженно наблюдала за окружающей обстановкой, постепенно проникаясь ощущением правильности. За стеклом простирался необъятный океан. Над ним виднелось бескрайнее небо. А между ними пробирался корабль, послушный руке человека. Казалось, можно дотронуться до низко нависавших облаков. Во рту пересохло. Сердце бешено колотилось. Зрелище океана и нагромождения оранжево-красных грузовых контейнеров поражало.

Аяана заметила огромный компас в самом центре помещения и осторожно приблизилась к прибору, с трудом сдерживая поток готовых пролиться вопросов. Когда она обернулась, то увидела стол для прокладки курса, склонилась над ним и спросила провожатого:

– Где мы сейчас находимся?

Тот усмехнулся с явным одобрением, заметив интерес девушки, и показал ей местоположение. Расстояния выглядели совсем небольшими, с палец. Затем моряк отвел Аяану к приборной панели. Капитан председательствовал над всем пикающим, гудящим, потрескивающим оборудованием и экранами, включая радар, усеянный множеством моргающих огоньков и координат.

Аяана стояла рядом с Лай Цзинем и смотрела на море. Две птицы хищного вида опустились на мачты, пока корабль покачивался на волнах. Стая дельфинов прыгала впереди, явно считая себя провожатыми судна, однако спустя некоторое время скрылась под водой. Похожие на бакланов птицы парили в воздухе, держась рядом с возможным плацдармом. Летучие рыбы постоянно выпрыгивали то здесь, то там. Морской мир переполняла жизнь. Аяана по привычке слилась мыслями с родной стихией и на несколько мгновений чувствовала себя единой с океаном, ощущала себя так, будто сама направляла корабль. Затем перевела взгляд на предзакатное небо, где виднелись едва заметные звезды, и затаила дыхание. Безмолвные путешественники. Бело-бежевые птицы то и дело садились на мачты и взлетали с них. Над водой тянулась туманная дымка. Глаза Аяаны тоже затуманились, наблюдая, как на океан спускается темнота.

– Ni huxi – «дыши», – прошептал на ухо девушке Лай Цзинь. Она повернулась к нему, потеряв дар речи. – Понимаю. – Затем добавил, с улыбкой глядя на воду: – Youxian. Правый борт.

– Youxian, – повторила Аяана.

– Tianqi yubao. Прогноз погоды.

– Tianqi yubao.

Наблюдая за подопечной краем глаза, наставница Руолан преисполнилась тягостного предчувствия. Она направилась к девушке, приобняла ее за плечи и многозначительно произнесла на мандаринском:

– Тебе еще нужно многое прочитать. – Затем сдержанно кивнула капитану. – Благодарю за вашу доброту.

Восхищение в глазах Аяаны постепенно сменилось паникой и наконец покорностью, пока взгляд напоследок обводил обстановку мостика. Затем наставница вывела девушку на приподнятую часть верхней палубы, расположенную на носу судна. Jingyu – кит – огромный синий красавец вынырнул на поверхность воды совсем рядом с кораблем.

44

Следующее утро было мрачным из-за свинцовых облаков. Аяана проснулась и ощутила смутное беспокойство. На капитанском мостике она почувствовала себя единой с морем, единой с кораблем. И сейчас могла представить себя металлической рыбой, направляющейся – куда? В это время пол под ногами покачнулся.

Аяана выскользнула наружу и увидела, как морские птицы рассаживаются на мачтах. Услышала, как вздымаются волны. Различила голоса и смех. Почувствовала насыщенный запах того, что впоследствии оказалось дымом сигар. Да, она посвятит этот день себе.

Порывы муссонного ветра нагоняли корабль. Побледневший Лай Цзинь торопливо шагал по испятнанной каплями дождя палубе. Прошлой ночью ему не удалось выспаться, и до рассвета он сидел перед репродукцией Уцзи в ожидании видения, мысли, чувства. Картина текучестью настроя соответствовала смеси ароматов розы с чем-то мускусным, пряным и сладким.

Капитан взглянул на море. В небе горели оранжево-красные линии, напоминая открытую рану. Вдалеке прогремел гром, словно зловещий рокот барабанов. Шторм успешно обманул приборы лживых предсказателей, ленивых метеорологов. Если бы моряки не полагались на собственное чутье и знание моря, то буря могла бы застать их врасплох. Старпом следил за приближением урагана, пока остальные члены экипажа обсуждали стратегию дальнейших действий. Уверенности ни у кого не было. Лай Цзинь хотел обойти грозовой фронт вместо того, чтобы устремляться ему навстречу. Внезапно на глаза попался розовый проблеск – это пролетел шарф. Когда капитан обернулся к правому борту, то увидел Аяану. Она тянулась вверх всем телом, точно стараясь коснуться пятитысячного роя золотых стрекоз, которые трепетали крыльями, парили, падали, спускались к маленьким лужицам воды. Движения девушки напоминали танец, ее лицо сияло, а заразительный смех уносил в прошлое, когда Лай Цзинь еще был босоногим мальчишкой, запускавшим в небо самодельный воздушный змей в виде синего дракона, гонялся за ним, изучал воздушные потоки и испытывал настоящее счастье. Именно в те минуты стало ясно, насколько жизнь может быть радостной и прекрасной. Как он мог об этом забыть?

Со смешанным ощущением душевного подъема и боли Лай Цзинь наблюдал за Аяаной. Высокая волна ударила в борт корабля и окатила девушку брызгами. Та захихикала и уклонилась, не переставая тянуться к стрекозам и не подозревая об опасности. Не подозревая, что ее могло смыть в море, утопить.

Однако вместо предупреждения капитан рассмеялся и отступил, чувствуя в груди пузырьки веселья, легкость и тепло. То, что стрекозы нашли пристанище на корабле, как и стаи птиц, считалось удачным предзнаменованием. Природа таким образом выражала уверенность в надежности судна и его капитана. Какое бы решение Лай Цзинь ни принял, оно окажется правильным. Тепло и радость распространились по всему телу. Пока никто не смотрел, он позволил себе крутануться вокруг оси, затем огляделся по сторонам, чтобы проверить, не заметил ли кто-то неподобающего поведения, выпрямился и зашагал дальше.

45

Разветвленные молнии соединяли небо с водой. В воздухе разлился запах шторма: резкая терпкость. Море бушевало. Ветер, завывая и ярясь, заставлял волны вздыматься все выше и выше, выдувая жизнь из этого дня. Корабль кренился и раскачивался, то ныряя, то поднимаясь. Рулевой направил судно навстречу буре. Навстречу туману, шквалистому ветру и огромным волнам. Снова мелькнула молния. Никто не заметил, что Аяана без спасательного жилета забилась между труб внутренней обшивки палубы. Когда она наклонилась, чтобы взглянуть на волны, часы Мухиддина соскользнули с запястья и упали. Не подумав о правилах безопасности, девушка полезла следом, чтобы достать подарок, и принялась шарить почти вслепую между ревущих труб и отводов, ползая по стальному полу. Поиски становились все отчаяннее, словно утрата часов равнялась утрате дома. Аяана не могла этого допустить.

Ветер ревел и бросался на нее, как стая гиен, окружавших жертву. Она подняла глаза и с восторженным изумлением наблюдала за штормом, в самом сердце которого крылись те же пустота и одиночество, что преследовали горюющую девушку в родном доме. А еще там крылись гнев и все несбывшиеся желания. Она поднялась на ноги, забыв о часах, как раз тогда, когда на корабль обрушилась волна высотой с трехэтажный дом и окатила Аяану, заставив почувствовать себя крошечной в присутствии гиганта, ангела возмездия, высшего существа. Она забилась между труб и стала ждать, когда они сдадутся на милость стихии. Но они держались. В случайно приоткрытый рот попала соленая вода. Неудачливая пассажирка отплевывалась, сражалась за каждый вдох, пока тело бросало туда и сюда вместе со стонущим судном. В те минуты она не молилась – каждая прожитая минута и являлась молитвой, а затем исчезло желание взывать к небесам. Жжение моря на коже стало новым испытанием. Как и холод волн. Чем сильнее Аяана стремилась выжить, тем четче осознавала: у нее ничего не получится. Чем громче она кричала, тем яснее понимала: никто и никогда больше ее не услышит. Но чем четче и яснее она это представляла, тем сильнее стремилась выжить и тем громче кричала. Руки намертво вцепились в покрытые черной краской трубы. Горе от приближения возможной гибели накрыло с головой, а затем сменилось яростью от беспомощности перед лицом судьбы. Время выскальзывало и утекало сквозь пальцы.

Аяана сосредоточила взгляд на своих коротко остриженных ногтях с облупившимся лаком – закругленных, а не квадратной формы, как у матери, и начала погружаться в тишину за пределами отчаяния и вне грохота штормовых волн, раз за разом врезавшихся в тело. Затем – ничто.

46

Капитан в ярко-желтой водонепроницаемой куртке и спасательном жилете пробирался сквозь мокрую темноту и звал девушку:

– Хаяан! Хаяан!

Но ответа не было.

«Только не это снова. Я не смогу пережить потерю еще одного человека. Только бы она оказалась жива», – лихорадочно думал Лай Цзинь, не прекращая перекрикивать шум волн с оттенком мольбы в голосе. Затем мольба перешла в панику. Он не желал брать на себя ответственность за пассажиров, но его заставили. Внутренняя борьба не помогала отогнать волнение. К этому добавлялось осознание, что капитан не должен покидать мостик во время чрезвычайной ситуации, особенно пока в воздухе пахло горелым от потрескивавших электрических разрядов. Однако когда корабль прорезал носом бушующие волны, из самой глубины океана появился сгинувший в пожаре призрак и испустил леденящий, душераздирающий вой, который до сих пор звучал в голове Лай Цзиня. Он не мог противиться зову Мэй Син, а потому накинул спасательный жилет, передал штурвал старпому и побрел на нижнюю палубу, будто проникая сквозь завесу времени, и так увидел розовый шарф. Хаяан! Затем заметил саму скорчившуюся девушку в луче фонарика.

Она наверняка уже умерла под ударами жестокой стихии. Кровь ярким пятном выделялась на облепившей тело одежде. Лай Цзинь выронил фонарик и повернулся спиной к воде, нарушив негласное правило моряков: никогда не отворачиваться от разгневанного океана. Но таким образом можно было заслонить девушку от волн. Сам не подозревая о том, капитан своим поступком спас ее от огромной массы бурлящей воды, которая утянула бы Потомка за борт. Однако теперь эта масса обрушилась на тело защитника, пытаясь выплеснуть свою ярость за вырванную из щупальцев добычу, а когда он оглянулся через плечо, мстительно показала ему образ погибшей возлюбленной. Лай Цзинь беспомощно наблюдал, как серебристый призрак жены растворяется в волнах, и едва не последовал за ней, на секунду утратив рассудок и связь с реальностью. Взвыл ветер. Резкий звук заставил мужчину отшатнуться, потревожив пассажирку, которую он пытался защитить. На мгновение в сознание закралось сомнение: если принести ее в жертву, не вернет ли океан Мэй Син? Но когда уже поднял Аяану, не сумел разомкнуть руки. Главное правило: в любой ситуации капитан обязан сохранять хладнокровие и действовать разумно. В нем кристаллизировался ужас. Все болело, холодная тьма находилась не только снаружи, но проникла и внутрь. Лай Цзинь уже обдумывал, не позволить ли волнам забрать оба их тела, но тут Аяана пошевелилась, закашлялась, приоткрыла глаза и, увидев его, улыбнулась. Или это только почудилось? Страх провернулся в животе, как острый нож. Могла ли надежда убивать? Капитан наклонился над девушкой, делясь с ней своим дыханием, молясь, чтобы кровь на ее лице лишь померещилась, и сражаясь сначала с отчаянием, а потом с желанием. Жизнь, жизнь, жизнь. Никогда больше он не допустит смерти тех, за кого несет ответственность. Чувствуя, как сердце едва не выпрыгивает из груди, Лай Цзинь принялся расстегивать куртку, чтобы укрыть Аяану.

Она потянулась к теплу, которое соединяло с жизнью. Пальцы дрожали. Корабль прыгал на волнах. Море шептало на загадочном языке. Девушка слышала слова как стихии, так и капитана и старалась уловить их смысл, цеплялась за них, точно за обещание существования. Вокруг бушевало древнее и величественное создание, пытаясь всеми силами достать и растворить в себе два беззащитных тела. Океан наносил удары один за другим, крохотным же песчинкам на весах судьбы оставалось лишь ждать.

Скорость ветра снизилась до двадцати восьми узлов, а шторм улегся за час до заката. Еще через пару часов отправленные на поиски члены экипажа обнаружили Аяану и капитана, измученных, промокших до нитки и умирающих от холода. Лай Цзинь что-то невнятно пробормотал.

– Ваша одежда, сэр, – сказал старпом. – Вас хоть выжимай.

«Какая невероятная наблюдательность», – подумал измученный капитан и начал мечтать, как скоро погрузится в сон. Однако подчиненный снова заговорил:

– У вас губы синие. И вы дрожите. Повезло, что не погибли. Слышите меня?

«Она в безопасности?» – мелькнула мысль.

Затем сомкнулась мгла.

Временный лазарет организовали в каюте капитана, так как лишь там могли поместиться больше двух человек зараз. Обоих пострадавших от разгула стихии обследовали, перебинтовали, завернули в термоодеяла и уложили поправляться. По счастью, все кости остались целы.

Лай Цзинь из-под полуприкрытых век наблюдал, как суетятся подчиненные, напоминавшие потревоженных муравьев, которым перестали отдавать приказы, и слушал резкие комментарии наставницы Руолан. «Словно сердитая кошка шипит», – подумал он. Она хотела сидеть у постели подопечной. Старпом же хотел выставить разозленную женщину.

Дрожь никак не унималась, разделяя Аяану на три личности: одна желала вернуться домой, к матери, вторая ютилась в разбитом теле, подобно нищему в чужой лачуге, третья же, разбуженная ураганом, стремилась выйти в мир с намерением скользить между теней и лететь сквозь туман неизвестности.

Чужие руки – огрубевшие, жесткие, взволнованные. И шепот. Головная боль. Теплая жидкость. Ткань осторожно обтирает тело. Тихий вопрос, заданный женским голосом. И уверенный ответ мужским: Bù. В сознании Аяаны всплыл иероглиф и начал стучаться в стенки черепа: Зубы стучали. Она соскользнула в забытье, где все казалось выполнимым, никто ничего не скрывал, а одиночество не задерживалось надолго. Там ее встретили родственники и предки: бабушки, дедушки, тети и дяди, которые проводили к закрытой двери. Аяана подняла руку, чтобы толкнуть створку, потому что по другую сторону ждал родной отец, но вместо этого увидела Ва Машрика и Фазула из Египта. Они набросились на девушку, и она принялась сражаться, призывая на их головы гнев Мухиддина.

Капитан покачивался вместе со своим судном, стараясь не обращать внимания на боль в растянутых мышцах, в избитой до синяков спине, в ослабевших руках и в ожоге на лице. Почетная пассажирка металась на его койке, пока хозяин каюты мрачно размышлял о беспредельности жизни. Он повернулся к девушке: многочисленные порезы на ее лице больше не кровоточили. Она поправится. В помещении стало светлее. Круглая, полная багровая луна заливала все вокруг алым сиянием. Судьба Лай Цзиня зависела от выздоровления юной незнакомки.

Спустя восемнадцать часов видимость в открытом море значительно улучшилась. Направляемый твердой рукой старпома, «Цингруи/Гуолонг» вернулся на курс, снизив ход до двенадцати узлов, чтобы дать людям возможность оправиться и выиграть время для капитана. Официальной версией объявили экономию топлива, однако на самом деле руководящий состав не желал привлекать посторонних к управлению кораблем и бросать тень на безупречную репутацию Лай Цзиня, а потому ждал, пока его состояние улучшится в достаточной мере, чтобы принять командование и войти в порт назначения самому.

Судно тоже пострадало после шторма – и продолжало путь с выбоинами, сломанными деталями, деформированной металлической обшивкой. Испуганные пассажиры напряженно молчали. Память – своеобразный телескоп. Плавающие по морю обломки словно говорили с ними о метаморфозах, о гибели людей, о переменах.

47

Медленно поднимаясь к поверхности, минуя замутненную тяжесть, давившую на грудь и сжимавшую горло, сражаясь за каждый вдох, выпутываясь из тисков чего-то плотного, Аяана наконец сумела вынырнуть и открыть глаза. Ее тряс за плечи капитан и умолял:

– Дыши! Пожалуйста, дыши!

Она нахмурилась и прошептала вопрос, который задала при первой встрече:

– Это огонь так вас изукрасил? – И затем: – Что?

– Отсутствие, – тихо ответил Лай Цзинь.

– А, – слабо кивнула Аяана, вспомнив шторм и то, что он пытался ей поведать, после чего снова опустила голову на подушку и погрузилась в самый глубокий сон.

Очень, очень долго Лай Цзинь стоял над девушкой и следил за ней, умоляя ее про себя никогда больше не переставать дышать.

Снаружи без конца шел дождь. Неподвижно лежа в койке капитана, Аяана много часов просто смотрела в иллюминатор. Лай Цзинь наблюдал за ней с раскладной кровати на другом краю каюты. Когда девушка проснулась, он не сводил с нее взгляда. Она повернулась, и их глаза встретились. Именно так они узнавали друг друга – проникая взором в душу. Их молчание поглощало бесконечное кудахтанье за дверью наставницы Руолан, которая настаивала, чтобы подопечную перенесли в ее каюту.

После того как побываешь на грани жизни и смерти, отпадает все наносное, а приоритеты меняются. Поздней ночью Лай Цзинь задал Аяане странный вопрос, учитывая, где они находились:

– Ты могла бы рассказать мне о родных морях?

С помощью слов он хотел привязать ее к жизни, точно бросал спасательный круг на веревке. В его собственной внутренней гробнице, где обитал призрак Мэй Син, словно упала входная каменная плита, впуская свежий воздух. Шторм проник в эту щель и поместил туда незнакомую девушку. Лай Цзинь изучал ее, пока она изучала его. Светло-карие глаза светились. Как ни странно, он захотел, чтобы Аяана его увидела. Когда она попыталась заговорить, то едва не задохнулась. Капитан вскочил, помог подняться и постучал по спине, пока в легкие не начал опять поступать кислород.

На рассвете, когда они оба открыли глаза на противоположных концах каюты, заметили за иллюминатором летающих взад и вперед золотых стрекоз, нашедших убежище на борту корабля.

– Qingting – «стрекозы», – сказал Лай Цзинь и добавил, желая услышать голос девушки: – Из Индии.

Ее глаза приобрели отсутствующее выражение, словно обращенные в прошлое.

– Они скоро улетят, – слова чужого языка. – Qingting, – повторила Аяана, замыкая круг.

Тишина искрилась и потрескивала. Лай Цзинь сосредоточил внимание на выцветших узорах хной на коже девушки. Он уже касался ее кожи: сначала – чтобы очистить и излечить раны, после – чтобы провести пальцами по затейливым завиткам и линиям.

– Они вернутся, – пообещал он.

Слова – настоящее волшебство. Если слова произнесены, они должны сбыться.

Аяана повернулась к собеседнику. В ее глазах плескалась жалость, порожденная древним знанием.

Золотистые путешественницы покинули корабль еще до захода солнца.

Пытливый взгляд Аяаны наткнулся на неподписанный пейзаж Чжао Уцзи. Лай Цзинь заметил, куда она смотрит, и спросил:

– Что ты видишь?

Девушка не сводила глаз с репродукции.

Лай Цзинь приблизился к рисунку и склонил голову набок, рассеянно касаясь обожженной части лица.

– Больно? – раздался тихий голос Аяаны.

– Смотреть на картину?

– Следы огня на коже.

– Только когда о них вспоминаю, – признался Лай Цзинь.

Снаружи пронзительно завывал ветер, сея хаос в мыслях.

Утро. Бледный свет пуантилиста привнес в помещение колдовские чары. Аяана не могла оторвать взгляд от рисунка, красные мазки на котором складывались в едва заметную фигуру, и смотрела до тех пор, пока солнце не залило каюту и не затмило изображение. В нем, казалось, содержалось объяснение непонятного притяжения к незнакомому мужчине, так отличавшемуся от всех, кого Аяана видела или желала раньше.

– Теневой рисунок, – сказал Лай Цзинь. В ее обращенных к нему глазах плескались отголоски грозы. Голос внезапно сел. – Репродукция. – Он приблизился к девушке и посмотрел на нее сверху вниз, после чего повернулся к застывшим в краске эмоциям Чжао Уцзи. – Видишь?

Фиолетово-синие, красные и черные мазки кистью казались цветными шрамами на огромном листе света. Целым миром и картой памятных событий, подобно невидимым уже следам, оставленным ударами волн на теле, – это Аяана еще могла вынести – и жестокими прикосновениями чужаков. Эти прикосновения оставили следы и в душе. Рваные раны. Внутрь проникла тьма, которую нельзя закрасить, даже с помощью тишины. Но теперь девушка начала понимать, что не существовало единого языка для стыда, словно он был последствием какого-то неудачно сданного экзамена от судьбы.

Аяана моргнула.

Вот оно! На полотне, в свете солнечных лучей она увидела предлагающий жизнь танец, который исполняла Делакша для Ниорега. В смешении красок проступал образ величайшего откровения.

Аяана еще раз моргнула и отвернулась от рисунка, чтобы снова взглянуть на картины того вечера четверга.

Чужие руки мяли ее тело, а огромный рот, источавший запах перегара, приближался, чтобы рвать, кусать. Толстые конечности пытались заставить открыться для отвратительного вторжения. Мать знала об этом, что самое печальное. Мунира понимала, что будет делать взрослый мужчина, набросившийся, как хищник, почему он будет стонать и выкрикивать: Je veux le bijou. Мягкие прикосновения матери заранее умащивали и отмывали кожу дочери, ломая тонкую скорлупу доверия.

Вот! Теперь Аяана могла распознать расколотые фрагменты собственной души, которые позднее смешались с солью морской. Теперь могла рассмотреть обломки предательства, которые звучали в истории Делакши. Она была трепетом сердца садовой овсянки, она была загнанной жертвой. Именно это воплотил художник с помощью теней и разноцветных мазков. Именно это читалось в ожогах на лице капитана. Именно это пытался объяснить Аяане шторм.

Снова настала глубокая ночь. Корабль раскачивался на пенистых гребнях волн. На складе контейнеры вздрагивали, ударялись друг о друга, и стонали, как страдающие животные. Лай Цзинь чувствовал на своем лице дыхание девушки – не запах, лишь тепло. Она не спала, прислушиваясь к этому и другим штормам в уединенном уголке темного безмолвия. И вот уединение оказалось нарушено. Как Лай Цзинь осмелился? Он уверял себя, что хочет лишь остановить метания Аяаны в бреду, чтобы она не навредила себе, а потому склонился над ней. Затем пришло любопытство. Внимание привлекла не ее непохожесть на других, а женственность. Полная противоположность самого капитана. Потом тело в его руках показалось слишком обмякшим, податливым и холодным, так что захотелось прижать его к себе и согреть. Аяана не спала, как и Лай Цзинь, прислушивалась к бьющимся сердцам, как и он, молча и неподвижно ждала в темноте, как и он. Тогда все желания, которые мужчина вырвал и выбросил в море, вынырнули на поверхность из глубин, будто древнее чудовище, чтобы проникнуть под кожу и разлиться в животе огнем. Чтобы вновь извлечь покрытые пылью воспоминания о ярком, вечном, мимолетном наслаждении. Ласковое прикосновение – пальцы Аяаны на обожженном лице Лай Цзиня – перекроили, изменили, закоротили его предыдущие намерения. Он планировал сохранять дистанцию. Но теперь ощущал медленное возбуждение. И страх. Не самой девушки, а опасности ее потерять. Призрак жены дразнил и насмехался. Мужчина напомнил себе, что Аяана – его пассажирка, и к тому же совсем юная, и постарался не обращать внимания на ее пальцы, исследовавшие его лицо, линию челюсти, губы. Она пахла водой, солью и чужеродностью, а еще землей и розами. Эта кожа, этот взгляд. Лай Цзинь понял, что цепи, сковывавшие его желания, спали.

Руки Аяаны совершали путешествие отдельно от разума, исследуя лицо капитана, несмотря на то что подобные прикосновения считались святотатством. Законы и предписания пророков стерли яростные волны, и в этом мире после шторма не существовало ни преград, ни посредников. Точно одержимая, она дотрагивалась до неровной поверхности ожогов в глухой ночи посреди океана, отложив на потом все вопросы и находя убежище в невидимости. Тело словно само собой выгибалось, прижималось к Лай Цзиню, пугая Аяану приливом острого желания. Пугая неизведанными эмоциями. Она прикрылась знакомым любопытством. Кто находится рядом с ней? И вопросы сверчками запрыгали с куста на куст:

– Какому богу ты молишься? – выдохнула она, притягивая лицо Лай Цзиня к своему.

– Я не молюсь, – ответил он, целуя ее.

– Где твой дом? – почти простонала Аяана.

– Я ношу его с собой.

– Расскажи мне о своих родных морях, – задыхаясь, произнесла она, тая от прикосновения его теплых губ.

Глаза мужчины, темные и немигающие, говорили одно, а рот, почти касающийся кожи, – совсем другое. Затем Лай Цзинь отстранился и с легкой улыбкой начал рассказывать:

– Открытое море – самое лучшее. Возле побережья будешь плавать, как пластиковая утка, подхваченная течением. – Он замолчал, изгоняя из памяти языки холодного пламени, и обратил взгляд внутрь. – Жизнь, никто не знает, где она обитает. – Посмотрел на девушку. – Может, ты это выяснишь. – Устроился рядом с ней, стараясь действовать осторожно, и пробормотал себе под нос: – Такая юная. – Откинулся на спину и попытался обрести хоть часть смытого штормом самоконтроля под пристальным взглядом Аяаны. – В январе 1992 года в Тихом океане двадцать девять тысяч желтых пластиковых уточек выпали из грузового контейнера и пропутешествовали по всему миру. Кстати, там были и игрушечные лягушки с черепахами. – Лай Цзинь расхохотался. – Но утки поплыли отдельно. – Наградой ему стал тихий смех собеседницы. – Иногда в море я вижу вещи, которые потеряли другие корабли. Один раз даже целую машину – на острове посреди океана. Точно безумная статуя. Или призрак.

Призрак.

– Зирьяб Раамис, – после долгой паузы произнесла Аяана. – Однажды огромная волна унесла его далеко в море.

Лай Цзинь кивнул так, будто представлял, о ком шла речь.

В этом мире после шторма, существующем отдельно от остальной реальности, Аяана наконец сумела обдумать смысл погони за призраками матери и Мухиддина, вспомнить положивший конец прежним привычкам приезд Зирьяба и его исчезновение, которое сделало возможным появление в их жизнях Ва Машрика. Вспомнить момент, когда задыхалась, восставая из мертвых, обожженная спасительной жидкостью. Вспомнить погружение в тишину, сине-зеленые глубины, где не существовало ярлыков, чтобы ограничить природу вещей. Прикосновения, чувства, опыт – только они приносили знание. Там, в этом мире, на ум пришла певчая птичка с ярким оперением, обреченная быть сваренной в собственном соку и проглоченной ненасытными людьми. Мать представала перед мысленным взором океаном, несущим в своих водах все выкинутое жизнью, периодически вспениваясь гигантскими волнами, чтобы смыть любые границы, даже необходимые. Мунира стала одним из подобных штормов. Она любила дочь, да, любила, но эта любовь обжигала. Следовало принять мать такой, какая она есть, во всей ее полноте. Аяана задумалась, прикусив нижнюю губу, а потом спросила Лай Цзиня:

– Ты знаешь о садовых овсянках?

– Нет, – ответил он, добавляя в копилку неясного к Зирьябу Раамису новый неизвестный элемент, собирая слова, как дорогих гостей из невидимого мира.

Ночь ворвалась в каюту капитана сквозь открытую дверь. Теперь он склонялся над Аяаной, целуя ее в лоб, затем нашел губами ее губы.

«В мечтах, – подумала девушка, – я могу путешествовать к звездам, между звездами. – Она обвила руками шею Лай Цзиня. – В мечтах я сама становлюсь тоннелем из тьмы, знаю все пути и никогда не чувствую себя одинокой, хотя рядом никого нет».

Наверное, следовало бы испугаться, но в убежище этой неопределенности существовал только покой.

– Расскажи мне о море, – попросила Аяана.

– О море, – выдохнул Лай Цзинь, – нельзя рассказать.

Она провела пальцами по его рту, не в силах воспротивиться притягательности прикосновений. Там, под нижней губой, обнаружился еще один шрам от ожога.

Блуждающие мысли, шквал эмоций, предчувствие беды…

Лай Цзинь осознал, что его могут казнить за сделанный сейчас выбор, но сегодня это не имело значения. Это понимание заставило улыбнуться. Самым важным в эту секунду казалось ощущать внезапное желание на грани боли, разгадывать загадку золотисто-коричневого тела, исследовать очертания грудей и дотрагиваться до покрывала темных завитков, падавших на лицо, вдыхать аромат роз и чувствовать невесомость Аяаны в объятиях.

Из темного уголка сознания послышался насмешливый голос Мэй Син: «Ты просто фальшивка, обычный мужчина».

«Так и есть», – мысленно отозвался Лай Цзинь, и окутывавшая его тьма тут же рассеялась.

Он склонился, чтобы снова и снова целовать Аяану, чтобы помогать ей дышать, если бы кто-то спросил о мотивах. Мягкие ласки, нерешительные соприкосновения губ, языков и снова губ.

«Я должен знать», – сказал себе Лай Цзинь и провел кончиками пальцев по ее лицу, по плечам, по узкой талии и – очень нежно – по небольшой груди. Затем двинулся ниже, к бедрам.

Аяана ждала.

Это напоминало погружение в море, чтобы раствориться в соленых водах, чтобы узнать о тайнах, скрытых в глубинах, чтобы ощутить прикосновение стихии, чтобы изведать недостижимое, манившее ее во снах.

Лай Цзинь посмотрел на Аяану. Она посмотрела на него и внезапно почувствовала холодок одиночества, пробежавший по телу.

Капитан выскользнул из кровати, пересек помещение, запер дверь и на секунду прислонился лбом к металлической створке. Туман в голове не желал рассеиваться, да ему этого и не хотелось. Снаружи остались корабль и море, внутри же – только здесь и сейчас. Лай Цзинь взглянул на Аяану, в два шага оказался рядом, снова лег и обнял ее, заново привыкая к теплоте женского тела подле себя. Сражаясь с собственным желанием проникнуть, раствориться, забыть, как раньше, о прошлом и об окружающем мире, которые несли боль и разочарования. Именно эти эмоции нахлынули в святилище морской богине Мацзу.

Голые ноги Аяаны сплетались с ногами Лай Цзиня. Он же соскальзывал, все глубже увязая в компромиссах с собственной совестью. Потом решился и стянул с себя рубашку. Пальцы девушки тут же принялись исследовать напряженные мышцы на его груди. Очерчивая желание. Следовало установить границы этим прикосновениям.

«Она такая юная. Очень юная, – простонал про себя Лай Цзинь. Слова снова и снова крутились в голове, теряя смысл. – Такая… юна…»

Не знающие покоя волны раскачивали судно. Ночные создания умолкли. Двое в темноте каюты слились ритмом с морем. Казалось, сам океан заставлял их тела двигаться. Вырезанная из света луны близость. Ночь стала для них целой империей. Аяана плыла вместе с новыми ощущениями, пока руки Лай Цзиня направляли ее в неизведанное путешествие, пока не подхватило течение, приливная волна, вынудив задохнуться. Тогда он остановился, дождался, пока дыхание девушки не восстановилось, и начал всё снова.

Теперь тело принадлежало Аяане, как и эмоции, и желания. Вздохи, движения, трепет изливались из нее в ответ на мужские прикосновения. И объясняя, что именно нашло на Ва Машрика. Но в отличие от него Лай Цзинь держал в узде свои устремления и, когда девушка содрогнулась и вскрикнула, отстранился, переместил ее так, чтобы она оказалась сверху его частично одетого тела, и осторожно прижал, позволяя себе насладиться ощущениями. Он пообещал, что больше ничего не предпримет, абсолютно ничего. Будет довольствоваться настоящим. Разрешит себе испытать надежду.

До рассвета оставалось еще несколько часов. Пока же можно было не задумываться о смысле и словах.

48

Спор капитана на отрывистом английском языке с наставницей Руолан, которая размахивала учебными записями, оказался кратким.

– Мы отстаем от программы! – звучал напряженный, хорошо поставленный голос женщины. Лай Цзинь лишь молча воззрился на нее. – Изучено всего семнадцать слов. Очень мало.

– Потомок сильно пострадал в шторме и до сих пор не поправился.

– Она в состоянии слушать, а значит, и учиться. Нужно использовать время до прибытия максимально эффективно, – наставница снова взмахнула записями. – И еще, – добавила она, указывая на дверь каюты, – теперь Аяана может переселиться ко мне. – Заметив, как напрягся капитан, Шу Руолан надавила: – Для девушки неприлично находиться в одном помещении с мужчиной.

– Я могу за ней присмотреть и сам.

– А где вы спите, позвольте поинтересоваться?

– В своей постели.

– Капитан, но вы мужчина, – тихо, но настойчиво сказала она.

– Наставница Руолан, – Лай Цзинь отшатнулся, разыгрывая оскорбленное достоинство, – на что вы намекаете? – Собеседница покраснела и потупилась. – Позвольте напомнить, что на этом корабле вы всего лишь гостья.

– Я буду вынуждена доложить об этом.

– Я помогу вам составить отчет, – кивнул капитан.

Наставница посмотрела на него в поисках намека на сарказм. Ничего не обнаружив, она потеребила в руках записи и пробормотала, глядя из-под ресниц:

– Когда моя подопечная оправится?

Лай Цзинь пожал плечами.

– Я отложу занятия, – вздохнула Шу Руолан с недовольством.

Капитан развернулся и зашагал прочь, сердито размышляя, что вынужден играть роль в этом представлении и притворяться. Если бы он не перешел все границы прошлой ночью, то Аяана бы сейчас учила слова мандаринского языка. Как могло такое случиться? Лай Цзинь остановился, облокотился на поручни и закрыл глаза, вспоминая слышанное ранее выражение: утолять жажду отравленным вином или что-то вроде этого. Соленые брызги попали на рубашку. Он посмотрел на море. Привычное, родное, свое. Оно стирало всё: границы, тени, свет, тьму… и слова. Здесь только капитан считался законом. Не существовало афоризмов, которые могли бы объяснить судьбу тех, кто вместе смотрел в глаза смерти. Лай Цзинь повернулся спиной к волнам и направился к каюте. По пути уведомил кока, что нужно оставить поднос с едой за дверью.

За час до рассвета Лай Цзинь в саронге, обернутом вокруг талии, и Аяана в летящей ночной сорочке с цветочным узором, принадлежащей Делакше, сидели на стуле перед репродукцией картины Чжао Уцзи. Девушка устроилась на коленях капитана. Он бережно обнимал ее, вдыхая следы розового аромата на золотисто-коричневой коже, снова касаясь женского тела, заново открывая хрупкость девичьего стана. Руки мужчины на тонкой талии Аяаны казались сильными и большими.

– Когда звезды падают возле воды, то превращаются в песок, – тихо произнесла она.

– Я видел, как падают звезды, – Лай Цзинь взял ее ладонь.

– Но почему они падают?

Он наклонился и прошептал на ухо Аяане слова, означающие «красный», «белый», «черный», «синий» и «оранжевый» на мандаринском: Hong se, bai se, hei se, lan se, cheng se. Затем начал раскачивать их сплетенные тела в ритме океанских волн, проводя руками по бедрам девушки, погружая пальцы в плоть и повторяя слова до тех пор, пока не утратил дар речи.

Позднее днем Аяана заучила наизусть названия цветов и зарисовала на клочках бумаги иероглифы: Лай Цзинь заметил, с каким усердием выводит линии девушка, и добавил еще несколько: наклоняясь над ней и выдыхая на ухо:

– Так пишется слово «стрекоза».

Аяана помнила, как звучит слово: Qingting.

– Deng yixia – «подожди», – попросил Лай Цзинь.

– Сегодня я должна вернуться в свою каюту, – отозвалась Аяана.

– Deng yixia, – задыхаясь, повторил он.

Она застыла у двери, когда почувствовала прикосновение к спине, и откинулась назад, прижимаясь к стоящему сзади мужчине. Затем пробормотала себе под нос:

– Deng yixia.

Стюард оставил за дверью поднос с ранним ужином. Аяана и Лай Цзинь съели его и теперь лежали в постели, ни о чем не думая, соприкасаясь телами, кожа к коже: бледная к золотисто-коричневой.

Аяана потянулась и потерлась о мужчину, удивляясь бесконечности оттенков желания. Удивляясь, насколько они связывают и разъединяют. Наверное, ей следовало бы тревожиться, но в этом коконе она испытывала лишь покой.

Лай Цзинь твердил себе: «Она такая юная. Я в ее жизни лишь на краткий миг».

Аяана же чувствовала омрачавшую душу тень, пустоту в желудке: «Я не смогу остаться».

Он отступал в привычное убежище отстраненности: «Море – моя единственная жена. Я принадлежу ему».

49

Перед рассветом, когда джинны должны были начать плакать, совсем иная Аяана открыла дверь капитанской каюты, чтобы заново постичь смысл существования в мире. Незнакомые эмоции соответствовали свежести утра. Они захлестывали с головой, внушали стремление к изменениям, одновременно напоминая о боли от расставания. Аяана вдыхала морской воздух и наблюдала за пролетавшими птицами, опираясь на поручни. Затем наклонилась вперед, чтобы разглядеть тонкую полосу света приближающегося дня.

– Ni shi shei? – спрашивало море, касаясь волнами девушки.

Она направилась вдоль палубы, различила запах табака и услышала смех Делакши из каюты Ниорега. Потом миновала помещение наставницы Руолан и приблизилась к своему обиталищу на корабле. Дернула за ручку. Заперто.

– Твои ключи, – сказал Лай Цзинь.

Аяана обернулась и приняла связку.

Он выждал пятнадцать секунд и зашагал прочь. Открытая клетка. Каюта внезапно показалась слишком помпезной, переполненной изображениями Китая.

Аяана посмотрела на изображение адмирала Чжэн Хэ, склонилась над молельным ковриком. В помещении все осталось в точности таким же, как до шторма. Но она сама изменилась. А потому тем вечером вернулась к Лай Цзиню с набором для нанесения хны.

Почти весь день в своей каюте Аяана рисовала узоры на ногах, совершала омовение и умащивала себя благовониями с острова Пате.

Хна предназначалась для женщин.

Но…

Сейчас Аяана стояла на коленях и выводила затейливые узоры на обнаженном, гибком теле мужчины в золотистом вечернем свете. Лай Цзинь опустил голову на руки, пока девушка касалась обожженных участков кожи и рассказывала истории о родном острове, прожитые самой или услышанные от других, одновременно рисуя на тех местах, которые впоследствии окажутся под одеждой: на спине, на груди, на бедрах.

– Мое поселение раньше являлось центром мира. Сейчас там обитают только призраки. Многие приезжают и остаются жить. – Аяана не могла не рассказать о Мухиддине, путешествуя по сетке ожогов. – Я сама выбрала себе отца. Моя мать Мунира – лучшая певица на архипелаге Ламу, но об этом знаем только мы с ней. – Она покрыла все тело Лай Цзиня изображениями лотосов и лозами. Он слушал, ощущая щекотное прикосновение кисти и холодок жидкой краски на выглаженной огнем коже, пока Аяана ткала совсем иное повествование словами, вплетая воспоминания. – Крылья как у стрекозы.

Она завершила узор и потянулась, чтобы поцеловать шрамы на лице Лай Цзиня. Затем погладила его по волосам и велела сидеть неподвижно еще час, пока не высохнет состав, и только потом смыть излишки. Собрала все принадлежности и покинула каюту.

Аяана вошла к себе уже на рассвете.

– Zar, – послышался плач джиннов, когда показались первые лучи солнца.

«Она такая юная, – сказал себе Лай Цзинь, ощущая, как на глаза наворачиваются слезы. – Ее ждет собственная судьба».

50

Maji hufuata mkondo.

Вода следует за течением

Покинув каюту в девять утра, Аяана с убранными в пучок волосами, в свободной белой блузке и вытертых джинсах, но без обуви, подхватила учебники и направилась в комнату для занятий, решив пропустить завтрак. Наставница Руолан, как обычно, появилась точно по расписанию, увидела подопечную и напряженно застыла на месте, но не прокомментировала босые ноги, а быстро взяла себя в руки, дрожащими пальцами перевернула страницы записей и проговорила:

– На нашем последнем занятии мы проходили китайские звезды. Главная звезда, посвященная богине Доу Му, никогда не заходит.

Аяана взяла синюю ручку, которой вела записи, и снова вспомнила: иногда все же случается, что звезды падают. Тогда они превращаются в морской песок.

Капитан Лай Цзинь снова занял свое место на мостике и был компетентным, как всегда. И вел себя так, словно шторм никогда не обрушивался на корабль.

Делакша, издалека источавшая запах роз, набросилась на Аяану, когда они встретились по пути на ужин, и обняла, воскликнув:

– Ты! Глупышка, ну что за глупышка! О чем ты только думала, бродя по палубе во время проклятого шторма? Тебя нашли едва живой. Напугала меня просто до усрачки!

Аяана погладила Делакшу по щеке, подумав: «Садовая овсянка моя».

– Ох, дорогая, – вздохнула та и крикнула Ниорегу: – Эй, посмотри, наша перелетная птаха восстала из мертвых.

– Bonsoir, – кивнул великан, разглядывая девушку. Вид его не позволял понять, о чем он думает. – Ты поправилась. Хорошо.

– Нио, дорогой, ты такой словоохотливый, – хихикнула Делакша.

Мужчина поцеловал ее в лоб.

– Где птичка? – улыбнулась Аяана.

– Эта прелестная негодница упорхнула сразу после шторма, представляешь? – громко отозвалась Делакша сквозь звон столовых приборов и посуды. – И это после того, как мы предоставили ей убежище. И даже не обернулась. – Новый смешок. И после паузы: – Настала твоя очередь рассказывать, милая Аяана. Каков из себя капитан при близком знакомстве? Он защищал тебя как лев. И очень болезненно воспринял, когда тебя обнаружили едва ли не при смерти. Нужно сообщить ему, что ты не пыталась покончить с собой.

Сердце Аяаны подпрыгнуло. Она постаралась напустить на себя безразличное выражение, обернулась к собеседнице и произнесла нейтральным тоном:

– Он достойный человек.

– Достойный, – вздохнула Делакша, – значит «скучный». Ну что ж, тогда приступим к трапезе! Клянусь, что никогда больше не сумею взять в рот ни одной клецки. Нио рассказывал мне о «Маерск Дубай»[20]. Ты когда-нибудь слышала об этом зловещем корабле? Его капитан – настоящий дьявол. Отвратительный китаец.

– Он из Тайваня, – поправил великан.

– Без разницы, – отмахнулась Делакша и продолжила: – Просто демон, а не человек. В общем, нам с Нио пришлось стоять над душой нашего капитана, чтобы убедиться: он точно не вышвырнет тебя за борт на корм пираньям. Правда, дорогой?

– Да, конечно, – вздохнул Ниорег, повернулся к Аяане и добавил: – Но она была в хороших руках.

– Ага, – едва не подавившись, кивнула она.

– Кроме того, Делакша, в море не водятся пираньи, – добавил великан.

– Уверена, что водятся. Просто люди их пока не замечали, – отозвалась женщина.

Они приблизились к столу. Суп уже исходил паром в большой миске.

– Смотрите! – воскликнула Делакша. – Там задыхаются без воздуха и корчатся зеленые загогулины. Скорее, Ниорег, спаси их! – И она расхохоталась. – Аяана, дорогая, садись рядом.

Девушка посмотрела на спутницу в коричневом наряде, отметила про себя отсутствие макияжа, блестящие глаза и растрепанные волосы. Тревожность и язвительность женщины исчезли, как и окружавшая ее аура внутреннего страдания. Аяана бросила незаметный взгляд на Ниорега. Он казался невозмутимым и неизменным, точно скала в море, но при этом с любопытством наблюдал за Делакшей.

Аяана вернула внимание супу, в котором на секунду мелькнул фрагмент картины Уцзи, отчего все чувства обострились.

Снаружи доносились крики членов команды и грохот тяжелых механизмов. В столовой Делакша продолжала обсуждать очищение, а когда Ниорег завел разговор о контрактниках, извлекавших пользу из войн, то вмешалась и поправила, что местные конфликты нельзя называть полноценной ареной боевых действий. В ответ же получила отповедь, что однажды истина о реальных событиях в этих новых мировых столкновениях выплывет наружу и тогда людям придется прятать друг от друга лица, скрывая стыд. Произнося это, великан выглядел печальным и мрачным, но не стал пояснять, что имел в виду.

– Но почему? – после нескольких секунд тишины спросила Аяана.

– Не заблуждайся, юная мисс, человек человеку волк, и нет такого понятия, как «хорошие парни», – сухо откликнулся Ниорег. – Хотя волки – более благородные существа, они охотятся лишь согласно моральному кодексу. – Его глаза блеснули отчаянием и приняли отстраненное выражение. – Боюсь, мы передаем вашему поколению разрушенный мир.

– Не пугай ее, – ущипнула спутника Делакша. – Нельзя так поступать.

– Chérie, девочке будет полезно расстаться с иллюзиями здесь, в нашем присутствии, в безопасности, – вздохнул он.

– Много лет назад, – обернулась женщина к Аяане, – мы с чудовищем, за которое я вышла замуж, посещали Рим. Я бродила по улочкам и наткнулась на здание с белым фасадом, зажатое между двумя другими сооружениями. Это оказалась католическая церковь Святого сердца. – Понизив голос, она продолжила: – Церковь, посвященная чистилищу и покаянию.

– А что такое… – начала было Аяана, но Делакша ее перебила.

– Место, где души после смерти проходят очищение и думают о совершенных грехах… Что-то вроде спа, только вместо массажа там используют огонь. – Бросив неодобрительный взгляд на хмурого Ниорега, она добавила: – Божественное пламя смывает человеческую грязь. В церкви находился museo del purgatorio – часовня тех из запятнанных, кто дотянулся оттуда до земного плана.

– Ха! – язвительно хмыкнул Ниорег.

– Но зачем очищенным оглядываться на прошлую жизнь? – с любопытством поинтересовалась Аяана, наклоняясь ближе к собеседнице.

Та погладила девушку по щеке и ответила:

– Души, – снова бросив на великана испепеляющий взгляд, пояснила Делакша, – оказывают помощь живым – да-да, Ниорег – в принятии вечности. Демонстрируют: за пределами смерти существует что-то еще. Именно в той церкви я осознала, что жизнь состоит из вторых шансов.

– Делакша, нет никакого чистилища, – фыркнул мужчина. – Или жизни после смерти.

– Да? И откуда же тебе это известно?

– Я сам участвовал в этих ужасных войнах и знаю, что никакой огонь не принесет ответов, лишь превратит товарищей в поджаренный, окровавленный, бессознательный кусок мяса. Смерть – это отсутствие жизни, и ничего больше. Ясно?

– Ты имеешь в виду, что пока не обнаружил никаких доказательств или удобных математических формул для объяснения бессмысленности существования, – закатила глаза Делакша, явно ничуть не убежденная, после чего повернулась к Аяане. – Женщины из наших миров обладают более гибким мышлением и более глубокими чувствами. Не теряй их, милая, и тогда сможешь увидеть послание в игре теней. Это настоящий дар. – Затем выдержала паузу и уже другим тоном предложила: – А теперь давайте поедим и поговорим о чем-нибудь другом. С тобой же, Нио, мы еще не закончили обсуждение… Ой, Аяана, смотри, лапша!

Девушка улыбнулась, но мысли ее витали где-то далеко, вокруг новых слов и понятий: «Чистилище, посмертная жизнь». Она уставилась на зеленые овощи в супе.

Делакша, похоже, уловила смятение Аяаны, так как наклонилась и прошептала ей на ухо:

– Любовь, дорогая, часто представляется мне одной из разновидностей тьмы, в своем роде чистилищем. – Заметив, как собеседница вздрогнула, женщина продолжила: – Расскажи, что ты любишь больше всего на свете?

– Пате, – отстраняясь, ответила Аяана.

– Никогда там не была, – вздохнула Делакша. – Очень жаль.

– А что именно там можно любить? – спросил Ниорег.

Сама идея дома, усиленная расстоянием.

Аяана попыталась представить себя одной из тех, кто возвращается на остров. От мысли о матери и о бескрайних небесах со звездами Всемогущего на душе потеплело. Насколько позволяло знание языка, девушка описала собеседникам Муниру и Мухиддина, вид залитого лунным светом моря, запах напоенной жасмином ночи. Пате в устах Аяаны предстал настоящим раем, оазисом, противоядием от разрушенного мира. Когда она закончила свой рассказ и вернулась к трапезе, воцарилась благоговейная тишина. Лишь океан шептал вопросы без ответов. Бесстрастная маска Ниорега соскользнула.

– Похоже, мисс Аяана, нам все же придется посетить твой родной остров, – произнес он и принялся за еду.

– Не позволяй миру тебя изменить, – попросила Делакша, взяв за руку девушку и обращаясь, по-видимому, сразу к ней и к Пате.

51

Он сражался с внезапным желанием бросить все, что знал, и последовать за зовом зыбких и ненадежных эмоций. Затем вернулись прежние страхи, заставляя цепляться за раковину отшельника, за свою с таким трудом созданную из обломков жизнь. Капитан обратился к пассажирам на английском языке, стараясь, чтобы не дрогнул голос:

– Через пять дней мы достигнем Сямыня.

Заметил, как опустила голову Аяана, и отвернулся.

Чуть позднее Лай Цзинь приблизился к ней и тихо попросил:

– Пожалуйста, идем со мной. – Какое-то время они молча шагали по палубе, но наконец он сказал: – Китай найдет в тебе Потомка. И ты раскроешь свое китайское наследие.

Такая беспомощность. Желание разрыдаться. Почему нельзя стать каракатицей, изменить форму и цвет, чтобы исчезнуть, слиться с окружающей средой?

– Ты сможешь обо всем забыть? – спросил Лай Цзинь.

– Да, – ответила Аяана из стремления защититься.

Они свернули за угол в узкий коридор, и капитан тут же очутился рядом, одной рукой обхватил девушку за талию, другой зарылся в густые волосы, спрятал в них лицо и вдохнул аромат роз, прижимаясь всем телом к гибкому, податливому стану. Юная, нежная, высокая и мягкая Аяана вздрогнула, вперила взгляд в разбитую штормом душу мужчины и потянулась навстречу, прогоняя страхи. Провела пальцами по его груди, по животу, еще ниже. Лай Цзинь пообещал себе, что отпустит ее через минуту, что позволит себе насладиться этими шестьюдесятью секундами, и выдохнул:

– Мир ждет тебя… и я…

В дальнем конце коридора послышались торопливые шаги по стальному полу. Лай Цзинь тут же отпрянул, поправил одежду на Аяане и на себе. Она наблюдала за этим безжалостным моментом, за его безликостью, обжигающими всё внутри, будто кипятком. Эти воспоминания всегда останутся свежей раной, снятым скальпом.

«Что же я наделал?» – подумал Лай Цзинь.

Аяана могла спросить себя о том же.

52

Maji hayakosi wimbi.

На море всегда будут волны

Груз кровоточил. Вонь разложения распространилась по кораблю. Ночь казалась ужасной: гигантские волны размером с башню обрушивались на судно. Оно выдержало. Однако теперь, когда разбушевавшаяся стихия почти успокоилась, возникла новая напасть.

Старпом отрядил палубного матроса проверить состояние груза. Небритый, крепкого вида громила вернулся полчаса спустя побледневшим, потрясенным и доложил о результатах осмотра, после чего вахтенный тут же отправился на мостик, чтобы поговорить с капитаном.

Все собрались на верхней палубе под дождем и теперь смотрели вниз на содержимое трех разбитых контейнеров. На пять сотен мертвых африканских животных: львов, леопардов, панголинов, зебр и газелей. Аяана считала и вновь пересчитывала слоновьи бивни. Не огромные, взрослые, а маленькие, едва сформированные клыки детенышей. Некоторые из ящеров еще шевелились, и это казалось самым страшным. Она и не подозревала, что существуют вещи, которые вызывали такой ураган эмоций, заставляющих рыдать: зрелище впустую растраченных сокровищ родной земли. Содрогаясь, Аяана с трудом удержала в желудке завтрак.

Грузовое судно «Цингруи/Гуолонг» замедлило ход до пяти узлов. Плачущая Делакша бросилась к капитанскому мостику, когда ее перехватил Ниорег.

– Вы отвратительные, жадные, ненасытные фашисты! – кричала женщина, пока великан оттаскивал ее в сторону. – Убиваете все живое, всеядные варвары! Почему только вы все не подохли? Отпусти меня! Дай отомстить этим подонкам! Мерзкие воры! Есть ли хоть что-то святое для вас? Ниорег, как ты можешь их защищать?

До Лай Цзиня, сидевшего в кают-компании, долетали оскорбления, напоминая, почему он в обычных обстоятельствах никогда не брал на борт пассажиров. Затем внимание вновь вернулось к бумагам. В грузовом манифесте на разбитые контейнеры значилось: «Железный лом». Название же на документах принадлежало трейдинговой компании. Если верить слухам, она была связана напрямую с высокопоставленным чиновником, обладавшим шанхайским акцентом. В памяти капитана всплыл их разговор, наполненный двойными смыслами.

Снаружи Ниорег едва сдерживал разъяренную Делакшу, обхватив ее обеими руками. Она же вырывалась и кричала:

– Убийцы! Где та лицемерка? – заметив стоявшую рядом с поручнями Шу Руолан, добавила: – Попробуй объяснить происходящее, ты, высокомерная стерва!

– Делакша, – укоризненно покачал головой Ниорег.

– Что? Что?! Для тебя все имеет свою цену?

– Прояви благоразумие.

– С какой стати?

– Подумай, они здесь ни при чем.

– Они живы, пока бедные животные мертвы, – всхлипнула Делакша и обмякла в хватке великана, опустошенная, разбитая.

Когда Лай Цзинь проходил мимо пассажиров, то отводил глаза, но поступь его оставалась твердой. Аяана потрясенно наблюдала за капитаном. Он замедлил шаг, но не представлял, что мог сказать. Что их судно использовали? Руководящий состав экипажа посоветовал задраить контейнеры и продолжить плавание, не обращая внимания на зловоние. Пять дней можно и потерпеть. Но это не отменяло факта, что их обманули, обвели вокруг пальца. Осознание собственной наивности, которой воспользовались негодяи, ранило гордость и задевало честь Лай Цзиня сильнее всего. Он отправился в море, чтобы переписать свою судьбу, в которую беспринципные подонки теперь вплели отвратительную кровавую нить. Сегодня на душу лег тяжкий груз. Не только из-за вынужденной живой контрабанды, но из-за потрясшего до основания чувства беспомощности и неуверенности в завтрашнем дне. Следовало отказать чиновнику с шанхайским акцентом немедленно и бесповоротно. Но теперь было слишком поздно. Хаос уже разразился. Лай Цзинь нашел убежище возле штурвала и увеличил скорость корабля, который вновь стал вместилищем человеческого молчания, нарушаемого лишь стоном механизмов.

Капитан ожидал стука и немедленно распахнул дверь в каюту. На пороге стояла Аяана с красными, заплаканными глазами.

– Прости меня, – произнес Лай Цзинь и опустил голову.

Девушка прикоснулась к его руке, и он медленно выпрямился. Поднял усталый, измученный взгляд.

Аяана села на край койки.

Лай Цзинь смиренно посмотрел на гостью, затем подошел к рисунку Чжао Уцзи и обратился к нему, потирая изуродованную часть лица:

– Я напоминаю себе пластиковую уточку, плывущую по течению. – Затем с горечью опустил уголки губ, обернулся к Аяане. – Отправляйся спать, Хаяан. Завтра я постараюсь что-нибудь предпринять. – Он коснулся ее руки и мертвым голосом прошептал: – Ты веришь мне?

– Мне нужно идти, – пробормотала девушка, не сводя взгляда с Лай Цзиня.

И покинула каюту.

Он одернул рубашку, вышел в коридор и зашагал на мостик, чтобы занять место ночного вахтенного.

Когда наступило утро, капитан облачился в парадную форму. Он никогда раньше не использовал всю власть, дарованную ему законом над кораблем. Теперь же предстояло пройти по краю пропасти. Бросить вызов страху, сыграть с огнем. Сделать ставку на неизвестность.

Сначала Лай Цзинь собрал всех членов экипажа и принес извинения за то, что поставил под угрозу их работу, не предусмотрев возможность обмана и приняв на борт незаконный груз. Выражение сожаления, однако, содержало в себе и скрытое предупреждение не распространяться о произошедшем. В интересах команды было молчать, чтобы не обнародовать свою связь с контрабандой, положив таким образом конец карьере в мореходстве. Затем капитан уведомил, что принял решение насчет груза, ответственность за который несет только он сам, и сообщил, что ночью получил приказ о стыковке с другим кораблем для передачи незаконных контейнеров. После чего добавил, что намеревается проигнорировать распоряжение, и потребовал содействия от экипажа.

Занятия Аяаны с наставницей Руолан в тот день состояли из повторения основ:

– Как тебя зовут?

– Где ты будешь жить?

– Откуда ты знаешь?

Послеполуденные фиолетовые небеса грозили дождем, когда план был приведен в исполнение. По инициативе обычно немногословного капитана ключевые члены экипажа сделали вид, что разыгрался шторм. И шторм этот оказался таков, что приборы, отвечавшие за сбор и хранение данных, отказали, вышли из строя. Сбой аппаратуры, что ж, случается. Из-за этого «Цингруи/Гуолонг» сбился с курса.

– Есть ли корабли поблизости? – спросил Лай Цзинь.

– Три, – отозвался старпом и внимательно изучил радар. – Рыболовецкие суда.

– Пусть пройдут, – велел капитан.

Спустя пару часов началось воплощение воображаемого шторма.

– Неспокойное море.

– Огромные волны.

– Корабль качает.

– Крен на тридцать пять градусов?

– Пусть будет сорок.

– Смертельная опасность.

Угроза опрокидывания корабля вынудила капитана принять решение о сбросе части груза за борт. Приказ тут же привели в исполнение, и через три часа шесть контейнеров с «железным ломом» скрылись из вида под водой. «Необходимые потери» – такую пометку внесли в журнал. Из-за «потери курса» после «шторма» судно также разминулось с ожидавшей принимающей стороной. В дополнение же ко всему прочему радиопомехи заблокировали внешние сигналы, не позволяя принять сообщения. «Цингруи/Гуолонг» все больше отклонялся от прежнего маршрута. Записи корабля содержали пометку о необычном шторме при запросе подхода с непривычного направления к Сямыню.

Вскоре на борту вновь воцарился порядок. Впереди простиралось лишь спокойное море, усеянное точками рыболовецких суденышек, которые спешили убраться с пути огромного грузового транспортника.

53

Лай Цзинь вошел в каюту Аяаны с рисунком Уцзи в пластиковом тубусе и обнаружил ее сидящей на полу и разглядывающей карту Китая. Девушка не посмотрела на гостя. Он склонился над ней, провел рукой по кудрям, которые тут же принимали прежнее положение, подобно пружинкам, и уже хотел рассказать про сброшенные контейнеры, но понял, что пассажирам лучше не знать о том, что случилось. Чиновник с шанхайским акцентом обладал немалым влиянием, и не все люди на борту могли сохранить тайну. Кто-то бы рано или поздно проговорился. Последствия же похоронят капитана… Но волноваться об этом он будет позже.

– Долго еще осталось? – спросила Аяана, не поднимая взгляда.

– Тринадцать часов, – ответил Лай Цзинь, гладя ее щеку, не в состоянии удержаться от прикосновения.

– Мы больше никогда не увидимся? – тихо, осторожно поинтересовалась девушка и наконец посмотрела на собеседника.

Он молча отдал ей рисунок и добавил:

– И еще кое-что. – После чего вручил деревянную шкатулку с красной внутренней обивкой, где лежал спасенный фарфоровый осколок китайского наследия из груды хлама, ранее принадлежавшего адмиралу, – подарок от народа Кении. – Храни его.

Затем обеими ладонями вытер слезы с лица Аяаны.

Их окутало молчание. Спустя какое-то время она потянулась, достала из багажа сверток с компасом Фунди Мехди и протянула Лай Цзиню со словами:

– Храни его. Это дар из моего моря. – Не получив ответа, Аяана снова сказала: – Возьми.

Мужчина обхватил ее лицо ладонями, приподнял так, чтобы заглянуть в наполненные слезами глаза, и поцеловал, нежно, отчаянно. Девушка вскинула руки и погладила ожоги Лай Цзиня. Он вздрогнул, но сразу же рассмеялся и помог ей подняться. Они стояли близко, едва не касаясь друг друга.

Лай Цзинь наклонился вперед и в последний раз вдохнул аромат Аяаны. Она пахла последними яблоками осени. Ожиданием дождя. А еще океаном, жизнью, землей и страхом, грозящим захлестнуть с головой штормовой волной – как за секунду до столкновения реки Цяньтан с Восточно-Китайским морем. Это был запах настоящего и – как всегда – предвкушение будущего.

Лай Цзинь прошептал что-то неразборчивое в волосы Аяаны. Что бы ни означали его слова, они усилили магию мгновения. Он прикоснулся лбом ко лбу девушки и проговорил:

– Ni hui guda. Такова жизнь, Хаяан. Одиночество – это страна с голосом наставника. – Казалось, подобранные слова доходчиво объясняли ситуацию. – И еще, ruxiang suisu – стань той, кем будешь по прибытии в пункт назначения.

Однако Аяана различала не смысл, а только звуки, которые шумели в ушах и впивались в сердце острыми осколками.

Лай Цзинь принял подаренный компас и быстро вышел из каюты, но за дверью остановился на несколько минут, касаясь обожженной, изуродованной части лица вместо прощания. Шторм, который сбил с выбранного курса, должен был уже улечься, но лишь сильнее бушевал в душе.

Казалось дурным предзнаменованием, что первый взгляд на Китай заволокла пелена непролитых слез, а дрожь никак не хотела покидать тело, словно в приступе болезни. Внутренняя борьба с безответными чувствами была проиграна.

54

Bahari itatufikisha popote.

Океан может привести куда угодно

Резкие крики белой цапли, служившей символом Сямыня, должны были приносить удачу входившим в порт кораблям, но сегодня из-за густого тумана звучали как тревожный знак грядущего беспокойства.

Лай Цзинь оглянулся через плечо на море: такое же беспокойное и седое, как он сам. Холодный ветер дул в лицо, как ледяное предупреждение. Капитан надеялся на теплую погоду и теперь ощущал тревогу. Он поджал губы и решил принять свою судьбу, какой бы она ни была.

Гавань по-мандарински звучала gang kou. По совету наставницы Руолан, Аяана старалась теперь думать на языке страны, где предстояло жить. При приближении к порту внимание привлекли многочисленные краны и контейнеры. К востоку находился Тайвань, но из-за смога в иллюминатор можно было разглядеть только архипелаг Цзиньмэнь. Аяана знала это, потому что изучила карту. Сейчас же пыталась понять слова, доносившиеся с берега Сямыня, хотя смысл их будет ясен еще нескоро. Высокие белые здания и современные строения свидетельствовали, что нация стремительно движется к прогрессу. Между сотнями многоэтажных жилых домов лишь кое-где проглядывала зелень. Аяана посмотрела на холмы вдалеке.

Предназначение.

Она внезапно поняла, что не помнит это слово по-китайски, и ощутила, как желудок скручивается узлом. На палубе гулял холодный ветер, доносивший запахи соли и машинного масла, присущие, наверное, любой гавани. Приходилось ждать в каюте, пока к кораблю приблизится буксир и доставит их в порт.

Завывали сирены. Теперь она дома?

Звуки прибытия, грохот якорной цепи – корабль казался живым существом. Он вздрагивал, издавал бряцание, стонал, жаловался и скрипел. Крики и команды. Огни. Двойственное чувство облегчения. Покидая временное пристанище, ставшее целым миром, его обитатели ощущали волнение от необходимости вновь привыкать к сухопутным реалиям жизни, а также испытывали грусть от расставания, несмотря на то что некоторые из пассажиров возвращались домой.

Делакша много часов бродила по кораблю, кутаясь в черную куртку Ниорега, а когда наткнулась на Аяану, то заговорщически прошептала:

– Такова жизнь!

Девушка слонялась вокруг, как неприкаянный дух, и уже скучала по судну.

– Ni shi shei? – «Кто ты?» – взывало к ней море.

Она старалась не обращать внимания.

В эти часы межвременья Аяана оказалась в объятиях Делакши, сопровождаемая недовольным взглядом наставницы Руолан.

– Милая моя! Не могу выразить, как я тебя обожаю. Аж съесть готова – вот как! Мы обязательно – обязательно – навестим тебя! Правда, Нио? А потом вместе отправимся на Пате. Верно я говорю, дорогой? Ну что ты стоишь столбом, дай девочке свой номер телефона. Пусть пока он служит способом связи.

Повинуясь импульсу, Аяана поцеловала Делакшу в лоб, как делала Мунира, и выдохнула:

– Спасибо!

Ниорег вручил девушке визитную карточку с единственным номером телефона и серьезно кивнул:

– Тебе есть на кого положиться здесь.

Затем похлопал Аяану по плечу. Она обняла великана в ответ.

Отовсюду доносились выкрики и голоса, пока корабль покачивался на волнах.

Вскоре на борт поднялись разнообразные официальные лица и принялись внимательно разглядывать документы. После этого последовала новая задержка. Встреча капитана и членов экипажа с другими представителями порта привела к оживленной перепалке. Потом на палубу грузового судна взошла новая группа чиновников, среди которых оказался и мужчина с шанхайским акцентом, квадратной челюстью и в темно-коричневой шляпе.

Прибывший недовольно воззрился на Лай Цзиня, стоявшего рядом в расслабленной позе. Вместе они отправились осматривать груз. Спустя несколько минут от контейнеров донеслись громкие вопли. Прошло около часа. Когда чиновник с шанхайским акцентом вновь предстал перед собравшимися, то выглядел мертвенно-бледным и едва сдерживал ярость, поджимая губы. Капитан разговаривал еще меньше, чем обычно, а через его лицо тянулась красная полоса. Он равнодушно улыбался, в глазах же читалось отстраненное выражение пойманного за руку карманника, которого ждало наказание.

– По результатам видеонаблюдений за погодой установлен факт кражи. Вас посадят за преступление.

Лай Цзинь не отреагировал.

«Цингруи/Гуолонг», верная помощница, уже выглядела меньше из-за неподвижности и страдала от грядущей беды.

55

Аяана помедлила на пороге. Еще один шаг – и она окажется в Китае. Ей пришлось исторгнуть остатки съеденного вместе со страхом, прежде чем покинуть каюту. Теперь нужно двигаться вперед, хотя все внутри умоляло остаться.

Капитан и команда выстроились в линию, провожая пассажиров. Когда Аяана приблизилась к Лай Цзиню, она кивнула ему, как и он ей. Ни один не сказал ни слова. Наставница Руолан с подопечной шествовали в тишине. Они первыми сошли на берег после того, как чиновники покинули корабль. Носильщик тащил багаж. Двух почетных гостей на этот раз не встречала торжественная делегация, не произносились речи, лишь ждал черный лимузин. Ни одна не обернулась назад.

В салоне машины Шу Руолан выдохнула:

– Теперь начнем жизнь заново.

Аяана кивнула и спросила наставницу, которая уставилась на включившийся телефон:

– Куда вы направитесь теперь?

– Вернусь к работе, – отозвалась женщина, ненадолго отрываясь от то и дело тренькавшего очередным сообщением экрана, после чего вновь опустила голову, пробормотав напоследок: – Как и ты.

Машина ехала к Сямыньскому университету, где предстояло теперь жить и учиться Аяане, по самым широким дорогам, которые она когда-либо видела, и с самым большим количеством людей, встреченных ею за всю жизнь, на одном только тротуаре. Зрелище подвесных мостов поражало воображение жительницы маленького африканского острова. Она наблюдала за проносившимися мимо пейзажами с приоткрытым ртом, словно смотрела в экран телевизора.

Солнце высоко стояло в небе, однако воздух был прохладным, а земля – влажной. Среди незнакомых запахов Аяана уловила родной цитрусовый, а вскоре заметила ряд огненных деревьев, усеянных красными цветками. Они казались выдернутыми из ее мира изгнанниками. Девушка представила, что это ее семья, в попытках справиться с внезапно нахлынувшим чувством одиночества, уже выгрызавшим в сердце дыру, после чего снова принялась наблюдать за толпами пешеходов, ощущая себя проданной в рабство. Шу Руолан продолжала возиться с телефоном.

56

Среди последних сошедших на берег с «Цингруи/Гуолонг» оказались Ниорег и Делакша из-за задержки в оформлении документов на временное пребывание в Китайской Народной Республике. К вящему удовольствию хихикающей уроженки Индии, ради ускорения процесса ее записали как жену Ниорега. Семидесятью двумя часами позднее, уже на полпути к трапу, Делакша обернулась поддразнить спутника, который тащил их багаж, и указала на зеленоватые облака в форме огромной ракеты, нависавшие над землей. Как раз в это время раздались крики нескольких людей и скрежет какого-то механизма.

57

Выброшенный на мель волею судьбы, с натянутыми нервами, капитан отказался покидать свой корабль. Вдобавок ко всему, никому из их экипажа не выдали зарплату. Остальных моряков хотя бы ждали родные. У Лай Цзиня же были только верная «Цингруи» и привычное убежище – море. А еще обещание разозленного чиновника с шанхайским акцентом, которое до сих пор звенело в ушах: «Я выпотрошу тебя и поджарю на вертеле». Если бы не серьезность ситуации, капитан рассмеялся бы от патетичности заявления. Но он недооценил людскую злобу.

Власти сделали его козлом отпущения за все потери и трагедии, случившиеся по пути следования корабля, заставив таким образом поплатиться за утрату незаконного груза, а также обвинили в превышении полномочий и некомпетентности, несмотря на подтверждающие показания свидетельства членов экипажа. Владельцы судна также пострадали: им в лицо бросили штраф в размере двухсот миллионов юаней, что намного, намного превосходило стоимость железного лома. Но до того как судебное решение вступило в силу, компания объявила себя банкротом и за одну ночь растворилась в утреннем тумане Сямыня, бросив «Цингруи».

Вернулась мигрень, сверля череп изнутри. Лай Цзинь закрыл глаза. А потом, в звенящей тишине ночи, среди проклятой, заброшенной части гавани, куда направили его корабль, послышался непривычный звук: дзинь!

Мужчина открыл глаза и насторожился. Дзинь! Это звяканье постепенно наполнило пустоту судна и дыру в груди, заставив в итоге пуститься на поиски источника шума. Методично, сосредоточенно Лай Цзинь обшаривал помещения, настороженно вслушиваясь в тишину. Он находился в инженерном отсеке, когда новый звук указал местоположение часов: среди беспорядочно соединенных труб. На несколько секунд капитана охватило ликование. Он достал находку, стер с нее пыль с машинным маслом и уставился на минутную стрелку, испытав внезапное чувство утраты. Затем прикоснулся к кожаным ремешкам и закрепил часы Мухиддина на запястье.

58

Fuata mto uone bahari.

Следуй за рекой – и обнаружишь море

Опадающие листья. Завывающий ветер. Постоянно висящие в небе ватные клубы облаков. Аяана осторожно шла по девственно-чистым улицам, пробираясь сквозь нерассказанные истории чужого города. Она посмотрела на тучи, пытаясь различить хоть один луч, не обращая внимания на крики торговцев едой. Солнце. Оно точно было, на это красноречиво намекало намокшее от пота и прилипшее к телу платье. Новый мир светился неоновой необычностью, и где-то здесь пряталось обещание счастья. Аяана стремилась во что бы то ни стало его отыскать. Сердце колотилось, точно после быстрого бега. Многие оборачивались вслед непривычного вида девушке, шагавшей по университетской улице. Она слышала голоса, другие, необычные. Звуки, шумы, слова, строки символов рассыпались вокруг, неразличимые, бессмысленные, сопровождая несказанное, указывая на неясные очертания лиц, среди которых должна была оказаться и Аяана. Однако она уплывала от них прочь, считая холмы, деревья и огромные мосты, слушая птиц и раз за разом пытаясь разглядеть перед собой море.

Все рассыпалось.

Ничто не могло подготовить девочку с маленького африканского острова к встрече с этой землей великанов. Тем более с разбитым на осколки сердцем, наскоро собранным руками незнакомца, который придал душе новую форму.

Аяана свернула в более спокойный переулок, чтобы избежать плотной толпы выходного дня, а также незнакомых запахов, лиц, звуков и перешептываний. Куда бы она ни пошла, за ней наблюдали, заставляя сжиматься в тщетной попытке стать невидимой. Но среди остальных девушка выделялась не только внешностью, но и высоким ростом. Иногда встречались и туристы из западных стран, бродившие повсюду с вечно удивленным видом. Глаза сами собой осматривали толпу поверх голов в поисках хоть чего-то знакомого. Однако в этих поисках Аяана была нема, не в состоянии говорить на местном языке. И слепа, так как не могла прочитать надписи. А еще впервые за всю жизнь так остро чувствовала разницу в цвете кожи с окружающими людьми. Все выученные на корабле фразы моментально вылетели из головы. Теперь девушка ходила везде со словарем, хотя даже знакомые иероглифы превратились в единое молчаливое существо, отбиравшее голос.

Пожалуй, это и не имело значения в месте, переполненном звуками, голосами, шумом. Основным диалектом здесь был не мандаринский, а миньнань.

Аяана пересекла широкую улицу, вначале посмотрев по сторонам, ожидая, что в любой момент может появиться машина и сбить с ног. Но местный транспорт законопослушно останавливался, пропуская пешеходов. Зрелище бурного движения, замершего ради единственного человека, так удивило девушку, что она присела на скамью и попыталась осмыслить произошедшее. Рядом опустилась пожилая женщина в небесно-голубой накидке и принялась беседовать с Аяаной, а потом и вовсе погладила ее по волосам, после чего указала вверх и захлопала. Когда она подняла глаза, то увидела двух маленьких птичек с золотисто-желтым оперением. Одна высматривала, в свою очередь, что-то на земле. Старуха ухмыльнулась и сказала что-то на диалекте, к которому Аяана только начинала привыкать. Собеседница казалась совсем пожилой, но ее глаза сверкали разумом, когда она, ни на секунду не прекращая говорить, потерла коричневую кожу девушки, будто проверяя, настоящий ли цвет. Та наклонилась вперед, вслушиваясь в интонации речи, в поисках участия. Птицы щебетали над головой. К скамейке, служившей также остановкой, подъехал автобус. Старуха медленно встала и проковыляла к нему, продолжая что-то лепетать и оживленно жестикулировать.

Аяана проследила глазами за удалявшимся транспортом, а затем посмотрела вверх, чтобы сориентироваться по высоким черепичным крышам университета. Только это и оставалось потерявшей голос. Интересно, какой язык сейчас считался ее? Она продолжила путь, пока не оказалась перед библиотекой южного храма Путо. Внезапно воздух будто сгустился, навалилось ощущение одиночества, словно Аяану затягивало в безымянное, бесформенное море. Она развернулась и побежала прочь по улицам, по тротуарам, по бульварам, влетела в многоэтажное здание студенческого общежития, пронеслась по лестнице и добралась до двери с цифрой 454, которая привела в маленькую комнатку, во временное убежище. Девушка просидела там до тех пор, пока наконец не появилась встречающая сторона с программой, расписанной до конца жизни Аяаны.

Новые места притягательны. Аяана следовала искаженным инструкциям интерактивной карты и с показной легкостью пробиралась сквозь толпу спешащих пешеходов, понимая, что можно чувствовать себя одиноким даже тогда, когда окружен другими людьми. Грандиозность замыслов этой нации, ее кипучая деятельность, огромные механизмы повсюду – ничто не подготовило девушку из Африки к бесконечной изобретательности, с которой миллиарды горожан перемещались от одной части необъятной вселенной к другой, не упуская случая поглазеть на Аяану даже в самом центре людского потока. Она же постоянно вздрагивала, так как ей на ноги то и дело кто-то наступал. В конце концов карты привели гостью города к огромному магазину с электроникой, где можно было приобрести новый телефон.

Позднее Аяана позвонила домой и услышала голос матери:

– Naam.

– Shikamoo, – сухо, официально и застенчиво произнесла девушка.

– Marahaba, mwanangu, – рассмеялась Мунира. – Ну же, дочка, расскажи, каково там, в Китае.

– Все такое большое, – улыбнулась Аяана. – Очень много людей.

– Ты счастлива?

Этот простой вопрос ошеломил ее, заставил рассыпаться на кусочки, погрузиться в тени прежде, чем собраться вновь и продолжить разговор, сменив тему.

– Как поживает отец? – вернулась давно забытая пронизывающая тоска, словно кто-то воткнул нож между ребрами: ожидание того, кто так и не приехал познакомиться с родной дочерью. – Мухиддин, – скорее для себя пояснила Аяана.

– Кто его знает? – безразлично и чуть раздраженно фыркнула Мунира. – Какие там люди?

– А! – натянуто рассмеялась девушка и перечислила матери обычаи местных, внезапно ощутив потребность поддержать загадочность иного мира. – Они строят такие высокие дома, что те достигают небес и закрывают собой солнце.

– Mashallah! – Пауза. – Ты похожа на них?

«Нет», – подумала Аяана, но вслух сказала:

– Кое в чем.

Они поговорили еще немного. Голос матери, такой родной и знакомый, служил картой, ведущей домой. Аяана слушала со слезами на глазах, откладывая в памяти звучание слов.

– Kenya ni Kosi – «Кения – настоящий ястреб», – вздохнула Мунира. – Halei kuku wa wana – «Она не слишком заботится о цыплятах». Здесь ничего нет… Приехали чужаки и пытаются бурить скважину в поисках нефти. – Она фыркнула. – Отгоняют людей, словно коз. От наших же собственных домов. – И добавила с отчаянием: – Hekima, salama – «Мудрость – это безопасность». Отыщи свой путь, лулу.

– Хорошо, – отозвалась Аяана.

– Попытайся, – настойчиво попросила Мунира.

Они разговаривали до тех пор, пока не закончились деньги.

Когда голос на другом конце оборвался, Аяана еще долго сидела, прижав телефон к уху и прислушиваясь к тишине, точно это была морская раковина, где звучал шум другого океана.

Аяане пришлось учиться ездить на велосипеде. Каждый день она посещала занятия по китайскому языку, а по вечерам вставляла в уши наушники и слушала фразы на мандаринском, стараясь их визуализировать, загрузить в мозг, как в мечтах, в которых умела говорить. Словарь всегда лежал под подушкой и постоянно находился под рукой. Наставница Руолан хорошо подготовила почву и всегда настаивала на необходимости ruxiang suisu – влиться в общество, как делали все остальные. Знание языка служило ключом. Как и каллиграфия – но девушка раз за разом выводила басмалу.

Аяана достала визитную карточку Ниорега, когда желание понять, как исцелить душевную рану, стало невыносимым. Хотелось поведать Делакше, что на корабле случилось нечто, перевернувшее представление о мире, нечто, заставлявшее чувствовать себя теперь не на своем месте. Поэтому Аяана снова и снова набирала номер. Однако никто не отвечал. Как и другие в Сямыне. Она пыталась дозвониться день за днем, и только намного позднее незнакомый женский голос – эхо иных подобных – проинформировал, что абонент находится вне зоны доступа.

Аяана застыла перед терминалом, ведущим к паромам, и попыталась рассмотреть остров Гуланъюй, также известный как остров пианистов, за бледно-зеленой морской гладью, за десятком белых катеров, привязанных к земле. Место обитания художников и музыкантов. Решив, что пора сделать перерыв от бесконечных падений с велосипеда и сбежать от вторжения иероглифов в мечты, Аяана захотела посмотреть на людей, смело оглянуться, не отводя при этом взгляд, оказать местным тот же прием, который получила сама.

Между занятиями по китайскому языку и истории страны Аяана отдавала свой «национальный долг» и поняла, что продвинулась в изучении местного наречия, когда сумела различить смысл в тихом споре двух профессоров. Они обсуждали, к какой категории ее отнести: laowai – старая иностранка – или просто heiren – чернокожая. В лицо все называли девушку Потомком за правильный разрез глаз. Ее прогресс в освоении языка отметили и теперь всё чаще и чаще спрашивали мнение о Китае и ее наследии. В тех редких случаях, когда облаченная в традиционное национальное платье Аяана говорила на публике, то прибегала к литературному китайскому – путунхуа, хотя все еще чувствовала себя неуверенно. На мандаринском же пока не могла понять шуток, а потому хлопала, смеялась и улыбалась по примеру пяти сотен людей, собравшихся в зале, и чувствовала радость от их реакции. В следующий раз Потомка пригласили выступить перед аудиторией в порту Тайцан, расположенном в пятидесяти километрах севернее Шанхая. Именно оттуда отправился в путешествие по морям, включая ее собственное, адмирал Чжэн Хэ.

Аяана тщательно подобрала и отрепетировала слова речи, в которой рассказывала о своих предках из простых моряков, о керамике династии Тан и Мин, о приметных куполообразных гробницах. А также о девочке, встретившей однажды при свете луны старика, ставшего для нее мостиком между мирами. Местные жители звали его Мзи Китвана Кипифит.

В этом месте повествования слушатели рассмеялись, а после восхищения судьбой, связавшей маленький остров с огромной нацией, зааплодировали, отдавая дань своему соотечественнику, который посвятил жизнь заботе о пристанище духов потерянных моряков.

Позднее Аяану провезли по родным местам тысяч человек из династии Мин, которые давным-давно отправились в плавание, но так и не вернулись. Она сразу же забыла упомянутые названия, но с любопытством наблюдала за потенциальными родственниками – во всяком случае, так утверждало сходство ДНК, содержащейся в слюне. Множество дальних тетушек и дядюшек, не менее ошарашенных, чем сама девушка, трогали ее волосы и касались кожи. Без любопытных взглядов официальных лиц из этих отношений могло потом что-то и вырасти. «Это долг перед историей и нацией», – напомнила она себе, пока ждала указаний, что делать дальше.

– Ni shi zhongguoren – «ты родом из Китая».

Как бы хотелось Аяане почувствовать это.

Но чем больше речей она произносила, тем чаще Пате возникал во снах, пока стало невозможно говорить о родном острове без слез.

Девушку из Африки с китайскими корнями окружало множество новых знакомых. Она старалась уделять им внимание, предлагала толику души в попытках наконец стать своей. Они уверяли, что теперь Аяана – часть Китая. Она представляла, что это правда, пока не оказалась гостьей на чайной вечеринке одногруппника, где ее ждали тридцать человек с фотокамерами. Яркие вспышки, натянутые улыбки, прикосновения к темной коже заставили понять, что все относятся к ней как к новой игрушке – кому-то необычному, кем можно похвастаться перед семьей и соседями. Это осознание стало подобно известию о смерти и нанесло еще один удар по уже разбитому сердцу.

Пришлось учиться надевать маску.

Улыбаться на публике становилось все сложнее. Ситуация только усугубилась, когда Аяана отправилась в провинцию Нанкин, чтобы посетить кенотаф[21] Чжэн Хэ. Пустота гробницы вызвала недоумение и ощущение чуждости этой нации, которые не рассеялись и после визита в новый музей, посвященный великому адмиралу.

– Куда он делся? – осведомилась Аяана у сопровождающих.

Они сочли ее вопрос риторическим.

Когда Аяана вернулась к себе в общежитие, то легла с молитвами, что рассвет не будет торопиться, и стала погружаться в сон. Ей снилось место, где дым из множества заводских труб и достающие до небес здания загораживали солнце. Как объяснять потом жителям Кении, что в мире существуют города, где люди собирают свежий воздух в банки и продают его?

Сон был беспокойным и – впервые – на мандаринском.

– Что говорит Рабия аль-Адавия? – спросил Мухиддин, когда при беседе по телефону Аяана шепотом поведала ему – и только ему – о своей неудовлетворенности новым положением.

Древняя поэтесса сказала бы: «Слушай».

Аяана подалась вперед, чтобы лучше различить вопрос аудитории:

– Вернутся ли останки наших предков с Пате в Китай?

– Нет, потому что они теперь являются частью острова, – сказала девушка.

После этого организаторы запретили задавать вопросы и проинструктировали ее в будущем говорить: «Всему свое время».

Через два дня уже новые слушатели поинтересовались:

– Что для вас значит Китай?

– Всему свое время, – ответила Аяана.

Ее Китай навеки застыл в рисунке Чжао Уцзи и говорил голосом капитана, чьи руки до сих пор будто прикасались к коже, а улыбка, полная насмешки к себе, стояла перед глазами как воплощение искусства скрывать эмоции.

Матери Аяана рассказывала о цветах, звуках и запахах Сямыня, словно туристический агент, не упоминая о тенях и полутонах. Когда же Мунира спрашивала, как дела в университете, то девушка выдавливала из себя: «Хорошо».

Она постаралась свести к минимуму неофициальные встречи, и постепенно круг знакомых сузился. Теперь он состоял из Чен Шень, которую также называли Шалом, – одержимую творчеством погибшего поэта Хай Цзи и практиковавшую с Аяаной английский язык, – и Сунь Хи из Южной Кореи. Они вместе ходили в магазин, слушали музыку, гуляли в парке и учились, а также бегали друг к другу в общежитии, чтобы попить чай с печеньем. Обе новые подруги надеялись после университета выйти замуж за парней из Северной Америки и переехать туда. Аяана же только искала, с чем хотела связать судьбу, и пока с головой погрузилась в чтение, купив несколько детских сказок с картинками, чтобы улучшить знание языка, а также поощрив себя за усердную учебу произведением на английском с названием «Книга хамелеонов».

Аяана отправилась в город Сиань провинции Шэньси – начальную точку Шелкового пути, вплетенного в историю родных морей. Это было частью культурного обмена для Потомка. Слушая исламские песни, священные слова из мечетей, воззвания муэдзинов и рассматривая в торговых ларьках коврики для молитвы с привычными глазу узорами, Аяана внезапно разрыдалась безо всяких на то причин. Она скучала по матери так сильно, что едва не выскакивало сердце из груди.

На мероприятии, посвященном «Потомку седьмого морского путешествия», девушка начала считать укрытые шарфами головы женщин. Их лица были всех оттенков и форм. Молодые же слушательницы выглядели как сама Аяана – в джинсах и футболках. Когда перед ней поставили еду, в меню отсутствовали блюда из свинины. Бульон с лапшой готовили из говядины. Это ничуть не смутило девушку.

Иногда она избегала обязанностей, выбираясь из общежития и запрыгивая в поезда, чтобы насладиться скоростным движением и на собственном опыте пережить невероятное путешествие на большие расстояния в кратчайшие сроки. К счастью, для поездок ей выделяли щедрую стипендию, что позволяло то отправляться на исследование огромных городов, возведенных силой воли человека, то теряться в толпе, среди растущих и рушащихся зданий, то менять обстановку на тихие и спокойные парки.

В Пекине стоял такой густой смог, что едва позволял дышать, забиваясь в горло. Аяана закашлялась, но застыла, пораженная вихрем, водоворотом крупнейшего города мира, наблюдая за окружающими, которые торговали, развлекались и развлекали, выбирали. Цветные пятна, резкие запахи и толпы, толпы. Не было места и времени останавливаться и смотреть по сторонам. Повсюду царило бесконечное движение. Кто-то мимоходом плюнул под ноги Аяаны и тут же затерялся. Она утратила дар речи и возможность дышать. Зато обрела возможность купить что угодно при желании.

Обратно Аяана поехала на более медленном поезде до Шанхая, а затем до Сямыня. Засыпая в покачивающемся вагоне, она представляла, что путешествует на корабле. На следующий день в уже знакомом городе, ночью, под звездами, которые выглядывали из-за облаков, на нее накатила неожиданная тоска, заставив задуматься, кто она такая и где ее место.

В Гуанчжоу, следующем пункте назначения, пустила корни западноафриканская община. Там очень многие казались похожими на Аяану – детьми двух наций, – поэтому уже она заглядывала в лица прохожих, пытаясь отыскать в их глазах нечто большее, чем любопытство.

Спустя девять месяцев исполнения обязанностей Потомка Аяана начала мечтать о том, чтобы спрятаться в бомбейском шкафу, пока Мухиддин отгоняет призраков. Когда она выходила днем в город, то задыхалась, словно тонула.

59

Mtumi wa kunga haambiwi maana.

Хранящего тайну не всегда посвящают в ее значение

Серповидная луна сияла в северных небесах подобно завуалированному маяку, заливая Сямынь бледным светом во вторник вечером в начале февраля. Аяана выглянула из окна своей комнаты в общежитии, расположенной на четырнадцатом этаже, и посмотрела на затухающее веселье весеннего фестиваля Чуньцзе. Призрачные блики красных фонарей, развешанных вдоль улиц, напоминали о праздничном изобилии. Внизу мелькали фары проезжающих машин. В километре от здания на приливных волнах покачивались лодки. Мост Хайцан скелетом нависал над водой. Доносились голоса, говорящие на наречии хок-кьен. Казалось, что все население города бродило по улицам и вопило.

Аяана шмыгнула заложенным носом и кашлянула. Снаружи стоял ужасный холод. Выкрики прохожих сливались с приглушенным шумом из коридоров общежития. Головная боль билась в висках. Как же хотелось, чтобы поскорее наступила тишина! Задержав дыхание, девушка снова выглянула в окно на толпы людей, представляя, что они стаи рыб, а она хищная птица. Блаженный покой. Чувства и цвета проплывали мимо в созданном ею мире без воздуха. Затем пришлось снова открыть рот и наполнить легкие.

Сквозь полуприкрытые веки полуночная луна казалась старой знакомой из прежнего мира и поражала своей способностью меняться и принимать иные формы. Это напомнило опыт с яйцом, которое Аяана попробовала месяц назад. Его подали в виде голубой пены, а вкус походил на соленую рыбу. Не верилось, что привычная еда могла трансформироваться до такой степени, что стала неузнаваемой.

Теперь же разрозненные образы все чаще и чаще смешивались с картинами родного Пате. История Сямыня с головой накрывала Аяану, погружая в звучание акцентов, оттенки, улицы, музыку, водные парки, ботанический сад, магазины, представления, еду, голоса, архитектуру торгующих людей, захваченных людей, людей, сосуществующих с культурами, принесенными другими морями. Здесь пересекались маршруты и имелись способы добраться до любых пунктов назначения: по дорогам, по воде, по рельсам и по воздуху.

Аяана хотела узнать всё, чтобы обрести целостность, а потому на какое-то время поддалась этому бесконечно движущемуся течению, поплыла с потоком, однако чувства ее пребывали в беспорядке. Облегчение ненадолго наступало лишь в некоторых с трудом найденных местах: на острове пианистов, в галерее Хайцан; на улочках, где девушка наблюдала за рабочими, которые ремонтировали дороги, трубопроводы, освещение; на ночных улочках с мигающими, горящими, сверкающими огнями вместо темноты. Новые ощущения, новые запахи, новые вкусы и новые способы жизни поглощали. Давали возможность раствориться в них. Однако новые вопросы без ответов эхом разносились по коридорам бытия.

Огромная желтая луна.

Наблюдая за миром точно из стеклянной клетки, Аяана закашлялась и вытерла нос платком. Отчаянное беззвучное слово: «нет». И другое: «что». Что потом? Вчера смело и решительно она решила сбежать от своего «долга перед историей». Пять недель назад на мероприятии, где удалось попробовать то самое деформированное яйцо, организаторы с чувством сообщили Потомку:

– Память едина. Как кровь. Твоя внешность отражает это.

Аяана немедленно захотела скрыться под накидкой от любопытных глаз, спрятать свое тело, но вместо этого она принялась считать тех, кто сейчас взирал на нее, видя перед собой семейную реликвию. Сто двадцать восемь голов. Семейная реликвия, как она прочитала в словаре, означала драгоценный предмет, передававшийся в роду из поколения в поколение. Потомок приравнивался к древним разбитым черепкам, извлеченным из картонной коробки. Они с остатками прежнего величия адмирала Чжэн Хэ были выставлены на всеобщее обозрение.

«Мы друзья, встретившиеся после долгой разлуки» – эту фразу произнесли на четырех языках: на двух наречиях китайского, на английском и на суахили. В зависимости от обстоятельств слово «друзья» иногда меняли на «семья». Аяане задавали много вопросов о неизвестном ей прошлом, поэтому она вынужденно проследила маршруты морских путешествий адмирала Чжэн Хэ, чтобы лучше представлять, о чем шла речь. Изучение трудов Конфуция и других философов открыло новые способы познания мира. Рука об руку со светом шли тени: груз культурного наследия огромной нации со зловещей историей готовился поглотить и континент Аяаны. Благодаря крови она невольно стала в некоем роде соучастницей грядущего слияния, помазанная высоким званием Потомок.

На круглое лицо луны набежало легкое облачко. Тени и свет царили как за окном, так и в комнате. Аяана наклонилась вперед, чтобы лучше разглядеть силуэты изгибавшихся крыш, и головная боль с новой силой вспыхнула прямо в лобной доле и постаралась пробить себе путь сквозь черепную коробку. Днем зрелище внизу приобретало зеленоватые тона из-за ярких деревьев, ввезенных еще саженцами из Восточной Африки и после внедрения в местный пейзаж ставших символом Сямыня. Вокруг них росли большие пальмы, по гранитно-серой воде плавали черные лебеди, стояли скамейки, а по перелеску катались на взятых напрокат велосипедах люди, огибая гигантские корни деревьев, на которых держался весь мир.

Зазвонил упавший под кровать телефон. На покрывале лежали в беспорядке документы о приеме в другие университеты, как прямоугольные белые детали пазла. Аяана отошла от окна, опустилась на колени и, закусив нижнюю губу, достала телефон, который как раз перестал трезвонить. На экране высветился пропущенный вызов от Шалом, самой настойчивой из подруг. Аяана смотрела на светящийся квадрат другого измерения, откуда поступил определивший выбор звонок.

Код страны 254. Кения.

Контральто матери обрушилось на дочь счастливым, стремительным потоком. Слова опережали друг друга, повторялись, возвращались к началу.

Аяана же отвечала тщательно подобранными фразами, рисовавшими яркие и светлые картины.

– Луна здесь выглядит совсем по-другому, – завершила рассказ она.

– Конечно! – воскликнула Мунира и спросила: – Ты хорошо питаешься? А друзей завела? Нравятся учителя? Не забываешь одеваться теплее? Кем решила стать, адвокатом?

Аяана вспомнила занятия по акупунктуре на медицинском курсе и подумала: «Адвокатом, как же», но вслух произнесла неопределенное: «Мхм».

Последовали новости с острова о погоде, приливах и, конечно, о рыболовных делах: о возвращении косяков марлинов, которых отогнали контролировавшие течение пираты, о трагических смертях двух моряков из-за несчастного случая на причале, а также о сердечном приступе и последующей кончине муэдзина Абдулрауфа. Никто не планировал заменять его.

Затем мать помедлила и совсем другим, серьезным голосом добавила:

– У меня для тебя есть важные новости.

– Слушаю.

– Лучше сядь.

Сердце Аяаны ухнуло в пятки. Монстры страха заполнили все пространство между ней и дорогими людьми, выкрикивая предположения одно ужаснее другого: болезнь, смерть, очередная утрата.

Девушка принялась грызть ногти и напряженно застыла в ожидании, когда Мунира выдохнула:

– Кое-что случилось. – А потом затараторила: – Лулу, только выслушай… И не возражай, пожалуйста… Теперь Мухиддин, твой отец… в общем, мы решили… Так, о чем это я? Мы хотим быть вместе. И собираемся пожениться. – Воцарилась тишина. – Дочка, скажи хоть что-нибудь.

Земля ушла из-под ног.

Слова Муниры дошли до сознания Аяаны лишь спустя некоторое время. Вездесущая тень Зирьяба дышала сквозь нее. Неужели страшный период его отсутствия может просто закончиться? Какой же несправедливой бывает иногда жизнь…

Вспомнилась однажды сказанная Делакшей фраза: «Мы адаптируемся, видишь ли.

– Мухиддин? – переспросила Аяана.

– Мы и сами этого не ожидали, – тихо произнесла Мунира, – но потом… ну…

Молчание.

– Понимаешь, на Пате сейчас наступили тяжелые времена… – продолжила она. – Поэтому мы планируем перебраться в Пембу, в Мозамбик. Там для Мухиддина есть работа. И наконец, еще одна новость – мы с ним хотим вместе отправиться в Мекку. Дочка, ты меня слышишь? Ты на связи? Алло. Алло!

Аяана выронила телефон и осела на пол, слепо таращась перед собой. И ничего не видя. Ничего. Через полчаса она подняла аппарат и перезвонила матери.

– Вы у-уезжаете с Пате?

– Да.

– Дай трубку Мухиддину.

– Аяана…

– Мама…

Разум лихорадочно работал. Разве ей не этого хотелось? Так откуда взялось ощущение ужасающего одиночества? Оттуда, что она сама желала находиться с ними, желала пережить все приключения вместе. А узнала, что они продолжают двигаться дальше без нее. Но покинуть дом?

– Аби-и-ра-а-а, – раздался на другом конце хриплый голос Мухиддина. Не получив ответа, он повторил: – Абира. Ты счастлива? – Снова тишина. Аяане хотелось крикнуть во все горло: «Как вы смеете уезжать?», но она промолчала. – Так иногда случается, девочка моя. Что ты хотела мне сказать? – Пауза. – Шокирована? – рассмеялся собеседник.

– Когда вы собираетесь покинуть Пате? – спросила Аяана, поняв, что они с Мунирой выполнят свой план даже без ее благословения.

– Скорее всего, через пару месяцев.

– А-а, – только и сумела выдавить Аяана, слыша только бешеный стук сердца, затем вытерла со лба выступивший пот.

– Пемба находится не так уж далеко, – прокомментировал Мухиддин, а когда молчание затянулось, спросил: – Как ты поживаешь?

– Нормально, – ответила Аяана.

– Парни не пристают? Помнишь, как я учил разбираться с придурками? Врезать в пах, ударить кулаком по носу – хрясь! – и кость сломана. – Он расхохотался.

На краткое мгновение, пока говорил Мухиддин, перед глазами возникла тень Лай Цзиня. Аяана подумала: «Некоторые прокрадываются в сердце незаметно». Она рассмеялась, но невесело, после чего дрожащим голосом поинтересовалась:

– Теперь Пемба будет нашим домом?

– Она находится совсем рядом, на том же море.

– Дай поговорить с мамой.

– Сначала научи меня китайскому. Как сказать: «Океан теплый?»

– На мандаринском диалекте это звучит: Hai shi wennuan de.

– Hai shi wennuan de, Абира, – повторил Мухиддин и смущенно откашлялся.

Они помолчали, будто соприкасаясь лбами, даже на расстоянии, будто Аяана могла прочитать недосказанное в его глазах. Затем трубку взяла Мунира.

– Ты счастлива? – спросила дочь у нее, но не получила ответа и поняла кое-что о страхе перед непредвиденными силами, способными отнять надежду, и выпалила наперекор жадной судьбе: – Я очень счастлива за вас!

– Я рада, – мягко, тихо рассмеялась мать.

– Кто мой родной отец? – неожиданно для самой себя прошептала Аяана. – Где мне его найти?

Повисла длинная пауза. Мунира слышала, что сказала дочь, но проигнорировала вопрос, вместо этого заявив:

– Уже очень поздно. Поговорим в следующий раз. Препоручаю тебя в Божьи объятия.

Потерянная.

Преследуемая быстротечностью единственной постоянной вещи – дома. Это не должно было значить так много, раз уж Аяана и сама хотела покинуть Пате. Но значило. И ощущалось как предательство. Выступил липкий пот. Тело содрогалось.

В голове набатом стучал один вопрос, ухудшая и без того болезненное состояние: «Кто я такая?»

Один ответ точно можно было вычеркнуть: врач, практикующий китайскую медицину.

Вдохновленная и ошарашенная резкой сменой направления в жизни матери, Аяана решила тоже начать формировать собственный мир. Море. Единственное, в чем она была уверена, – море. Только там всегда находилось место для девочки-изгоя.

Сразу после новолуния Аяана достала с высокого трехуровневого стеллажа первую же книгу – трактат о расстройствах, вызванных холодом, и уселась с ним на подоконнике. Хватит изучать географию китайских тел. Пора отложить в сторону надежду освоить меридианы и потоки энергии, целебные травы, ауры и гармонические состояния. Достаточно уже попыток понять что-то о ци, инь и яне, цигуне; mu, huo, tu, jin и shui – дереве, огне, земле, металле и воде, – способных помочь расшифровать неизвестное. Девушка освободила себя от Чжуна И, отшвырнула трактат и объявила независимость от «долга перед историей… и нацией».

60

После того как Аяана уехала в Китай, Мухиддин долго страдал от безразличного отношения к нему Муниры и от ее резких выпадов при малейшей попытке заговорить с ней. Оставалось удовлетворяться едкими афоризмами: Huna mshipi, hu nangwe; kuomoa tenga na nini?[22] И больше ничем. Но однажды вечером, после того как мать Аяаны во второй раз вылила грязную воду на проходившего под низким балконом Мухиддина с отповедью: Aliye kando haangukiwi mti – «Дерево не упадет на того, кто стоит в стороне», он наконец не выдержал и настойчиво колотил в дверь по меньшей мере полчаса, готовый при необходимости выломать ее, пока вода ручьями стекала на крыльцо.

Когда Мунира наконец открыла с оскорблениями на губах, Мухиддин, не говоря ни слова, затащил ее в кухню и толкнул к столу, на котором стояла миска с розовой водой. Душистая жидкость разлилась.

– Atekaye maji mtoni hatukani mamba[23], – выдохнул мужчина.

– Что тебе нужно? – прошептала Мунира, хотя собиралась вновь обрушить на его голову старую присказку про крокодила.

– Ты, конечно, – ответил Мухиддин и склонился, чтобы запечатлеть поцелуй на шее возлюбленной, после чего продолжил: – Поскольку я человек строгих взглядов, не одобряющий прелюбодеяние, мы должны пожениться.

Кровь прилила к лицу Муниры, и она попыталась оцарапать наглеца, разорвав его рубашку, а затем, охваченная противоречивыми эмоциями, простонала:

– Ты гиена!

Мухиддин утянул ее на пол за собой, и они сплелись телами, опрокинулись в бездну страсти и внезапного желания обладать.

– Ты нужна мне, – снова и снова повторял мужчина. – И всегда была нужна.

Теперь, когда остались только они, земля под ногами разверзлась, заставляя цепляться друг за друга и падать, падать.

Перед рассветом Мухиддин с Мунирой отправились к ночному морю.

– Здесь я впервые увидел тебя, – сказал он.

– Я не верю в мужчин, – призналась она.

Они говорили о потаенном.

Мунира поведала о том, что каждый день понемногу умирала, добавив напоследок:

– Нельзя убежать от собственной тени.

– Кто так решил? – спросил Мухиддин.

– Хватит. Мы оба знаем правду, даже когда обманываем других. Необходимо обсудить смерть, прежде чем осмеливаться говорить об одиночестве. Dua la kuku halimpati mwewe – «Мольбы курицы ястреба не тронут». Но я все еще жива. Разве это не прекрасно? – Мунира невесело рассмеялась, сглатывая ком в горле.

– Хватит! – резко ответил Мухиддин, схватил ее за плечи и встряхнул. – Я рядом. – А когда она тихо заплакала, добавил: – Теперь, когда мы вместе, никто не посмеет нас обидеть.

Мунира хотела верить в это.

Однажды, пару месяцев спустя, Мухиддин сообщил:

– Мы уезжаем с Пате.

– Как это? – широко распахнув глаза, спросила Мунира сначала со страхом, а потом с предвкушением. Когда Мухиддин замялся, она тут же отстранилась и ощетинилась: – А! Ты не хочешь, чтобы нас видели вместе.

– Мунира, послушай… – Он схватил ее за плечи. – Когда я уехал искать Зирьяба… В Найроби… Видишь ли… Полицейские посадили меня в тюрьму и держали там все это время. Понимаешь? – Мухиддин осекся и опустил голову.

– Но за что? – прошептала Мунира.

– Назвали меня террористом. – Он потер ладонями лицо. – Обвинили без суда, без следствия. И каждый день допрашивали: что я знаю, что я думаю, что я делаю… Где был в такое-то и в такое-то время. Какому богу молюсь. – Повисла неловкая пауза, но затем Мухиддин с невеселым смешком закончил рассказ: – Потом объявили, что документы поддельные, что я их украл. Пойми, когда-нибудь за мной явятся, будут искать.

– Но почему? – спросила Мунира, погладив спутника по щеке.

– Pwani si Kenya – «побережье не Кения», – пробормотал он.

– Ненавижу политику, – мать Аяаны уронила руку.

– Нет, mpenzi, так сказали мне там.

– Ты пьян?

– Кения исцелила меня, – прорычал Мухиддин, помолчал и со вздохом продолжил: – Если я останусь на Пате, то стану козлом отпущения. Полицейские скажут, что нашли своего террориста, и казнят. А после моей смерти кто защитит тебя?

– Значит, ты снова уедешь?

– И ты отправишься со мной.

– Но почему?

– Не хочу опять тебя покидать.

– Зирьяб.

– Да, – закрыл глаза Мухиддин.

– Так что ты предлагаешь?

– Ничего. А ты?

Мунира сняла с шеи золотую цепочку, на которой носила подаренное Зирьябом кольцо с рубинами, и дрожащей рукой положила их на раскрытую ладонь Мухиддина.

Призраки рано или поздно должны исчезнуть.

Они скрывали отношения и планы от посторонних глаз, шепотом обмениваясь друг с другом страхами и ожиданиями.

– Мы уже немолоды, – повторяла Мунира с грустью во взгляде. – Начинать все заново… нелегко. Мы уже немолоды.

– Зато живы, – с напором отвечал Мухиддин.

– И как теперь быть?

– Уедем.

– Куда?

– В Пембу…

– Только не в Занзибар, Мухиддин, – выпалила Мунира.

– В Мозамбик, моя голубка. Там у меня много знакомых.

Она молча посмотрела на мужчину, утратив дар речи, затем протянула руки, и он зарылся в них лицом.

Примерно неделю спустя Мунира позвонила Аяане, чтобы поделиться с ней новостями.

61

После звонка матери прошло несколько дней. Не поставив в известность тех, кто оплачивал ей учебу, Аяана нашла программу по углубленному исследованию моря и, перестав выполнять роль Потомка, подала документы по зачислению в Океанографический университет Сямыня на осенний семестр, во вступительном эссе упомянув адмирала Чжэн Хэ в качестве своей мотивации и источника вдохновения, а также сообщив историю собственного наследия. Саму себя девушка назвала мостиком между мирами и людьми, как и корабли.

– Океан – это дорога, – писала она, – и на ней нужны проводники.

Аяана обещала посвятить себя морю.

Вначале ее запросы остались без ответа. Затем она получила уведомление, что своим поступком поставила под угрозу стипендию на обучение и само разрешение на пребывание в стране. Это вызвало некоторые сомнения в правильности решения. Щедрая компенсация на путешествия и жилье впервые в жизни позволила Аяане копить деньги. Однако во время следующего официального мероприятия она заговорила о своей любви к морю, о мечте совершать дальние плавания и о вдохновении, подаренном уважаемым адмиралом. Это выступление стало лучшим из всех в роли Потомка.

Простые речи девушки, облаченной в традиционное ярко-красное китайское платье и говорившей на правильном мандаринском, звучали так искренне, скромно и благодарно, что организаторы не могли отказать в исполнении мечты, не потеряв при этом лицо. Больше того, в договоре не было четко прописано условий и непременной специализации в обучении Аяаны, поэтому ее стипендию распространили на Океанографический университет под язвительные шуточки учредителей фонда, уже уставших сочинять речи и готовить выступления для своей houyi.

62

Liwalo lolote, na liwe.

Что будет, то будет

В группе по изучению океана кроме Аяаны учились еще семнадцать студентов из нескольких приморских стран: из Китая и Малайзии, из Индии и Пакистана, из Сингапура и с Филиппин, из Турции и Индонезии. И всего две девушки, обе местные, одна родом из Гонконга. Из Африки в общем и из Кении в частности была только сама Аяана. Учитывая ее статус Потомка, экзотическую внешность при отчетливой доле азиатской крови, высокий рост – выше большинства мужчин – и темную кожу, девушке приходилось мириться с вниманием к своей персоне. Она старалась игнорировать любопытные взгляды, сфокусировалась на учебе и сдала промежуточные тесты на хорошие отметки.

Аяана смотрела на самую длинную параллель из трехмерной карты земного шара – экватор, первая линия долготы: сорок тысяч семьдесят пять километров длиной, из них семьдесят восемь целых и семь десятых процента по воде, а остальные двадцать один целых три десятых процента по суше. Причем затрагивала места в Кении, которые Аяана даже не могла представить, что когда-нибудь назовет своими: городок Наньюки и гору, названную в честь родной страны. Невидимый экватор также проходил через тринадцать государств: Эквадор, Колумбию, Бразилию, Сан-Томе и Принсипи, Габон, Республику Конго, Демократическую Республику Конго, Уганду, Сомали, Мальдивы, Индонезию, Кирибати и собственно Кению. Они являлись центром мира, и родная страна в том числе. Аяана поклялась себе, что однажды она обязательно посетит эти места.

Сейчас же взгляд невольно притягивала голубая область глобуса – те самые семьдесят восемь целых и семь десятых процента. И их следовало осмыслить.

Существовало слишком много сил, с которыми необходимо считаться. Вчерашнее занятие по небесной навигации открыло Аяане мир квазаров, этих далеких, производящих энергию констант, дающих точки опоры для устройств GPS. А неделей раньше группа студентов сосредоточилась на активных и пассивных сонарах. Как оказалось, в море имелось множество источников шума. Эта очевидная информация для кого-то стала настоящей новостью. Сегодня Аяана хмуро смотрела на восстановленное видеоизображение океанов. Ранее на занятии лектор рассказывал об электронных системах навигации, пока перед глазами девушки с Пате как наяву вставали картины звезд Мехди и Мухиддина или ночные поездки на Ламу с капитаном лодки, который наблюдал за небесами, ветрами и поверхностью моря.

Аяана заморгала и вернулась к заданию, разочарованная, что путешествие из пункта А в пункт Б по нынешним временам требует так много пикающих и мигающих приборов, которые использовали на воде вместо живых навигаторов. Она изучила данные из записей геоинформационной системы и принялась нажимать на разные кнопки в попытке воссоздать карту по собственным представлениям о море. Затем передвинула курсор навигационного компьютера и ткнула на клавишу, открывшую координаты вожделенного пункта назначения: 2°06′ ю. ш., 41°03′ в. д. – остров Пате.

На занятиях Аяану учили, что в мире нет абсолютных истин, только коды, вопросы и гарантированные шторма. Поняв это, она вспомнила отголоски своего детского разговора с Мухиддином. Она тогда поинтересовалась, что есть хорошего в море? И получила ответ: «Шторма». А на недоумевающее уточнение, что же тогда есть в море хорошего, наставник снова сказал: «Шторма». Теперь же, на уроке, Аяана с тоской уставилась на целое собрание разнообразных инструментов, с помощью которых предлагалось проанализировать и разобрать на составные части непознаваемое море.

Студентка подняла руку. Затем опустила ее. О чем здесь можно спросить? О расстояниях или историях личной привязанности? «Расскажите о тех, кто оказывался лицом к лицу с этой невероятной стихией»? Аяана задумчиво погрызла ноготь, огляделась по сторонам и решила промолчать.

Ей придется отказаться от любви к морю в пользу чисел, навигационных компасов, диаграмм Непира, координат и геополитики. Девушка посмотрела на лектора, не зная, может ли добавить, что океанские воды ведут себя по-разному в зависимости от дня и ночи. Что среди волн существуют проходы, а в вихрях – порталы. Что она собственными ушами слышала песню штормовых ветров при сближении Земли и Луны, и что эта песня звала танцевать, как и поступала Аяана.

Она улыбнулась про себя.

Да ее вышлют обратно в Африку за такие откровения.

Послышался шорох бумаг, и в прожекторе сменился слайд. Лекцию о морских маршрутах предваряло очередное рассмотрение инициативы «Один пояс и один путь». Студенты обсуждали пять принципов мирного сосуществования. Внезапно преподаватель назвал имя Аяаны:

– Baadawi xiao jie. – Она подпрыгнула от неожиданности. Лектор же сделал приглашающий жест. – Разделенная будущая судьба, так?

Вся группа обернулась и с любопытством посмотрела на одногруппницу.

Та съежилась на месте, сосредоточив внимание на лозунге «Торговля – это честь и процветание для всех».

– Западный океан послужит проводником к нашему общему величию, – продолжил преподаватель.

Рассказывая о жизни родных мест, Аяана живо представляла, как проект Морской шелковый путь превратит Пате во всемирный комплекс муссонов. Самим фактом своего существования и присутствием на лекции она чувствовала себя причастной, будто продавала душу, а потому еще ниже сгорбилась на скамье, ошеломленная этой бесконечной страной с ее бесконечными армиями людей и бесконечными речами, а также техникой, которая по первому сигналу могла прокатиться по небесам, морям и землям, чтобы стереть в пыль родину Аяаны. Она поступила на факультет, чтобы выучить язык океана через призму восприятия далеких предков, но вместо того поняла, насколько меняется мир при помощи слов, которые превращают родные морские просторы в средства получения власти, инфраструктуры, способов перемещения и коммуникации. Штормовое предупреждение. Ни Пате, ни Кения не обладали достаточно развитым воображением, чтобы поглотить космос, вписавшийся прямо в их центр.

Мысли беспорядочно метались. Аяана подавила тяжелый вздох и принялась прислушиваться к обрывкам разговоров иностранных студентов, которые сводились к мелочным территориальным выпадам, неспособным ничего изменить.

В один из жарких, душных дней Ари из Индии высказался по поводу предложения передать Индийский океан в пользование другим странам в рамках инициативы Морской шелковый путь:

– Имя дано не просто так.

– Ziwa Kuu?[24] – возразила Аяана.

– Oogle Boogle? – повернулся к ней Ари.

– Ziwa Kuu, – не пожелала уступать она.

– Мы обсудим это подробнее тогда, когда твоя страна сподобится купить хоть одну лодку, чтобы положить начало собственному флоту.

– Ziwa Kuu, – настаивала Аяана. – И у нас есть флот.

– Сомневаюсь, что скопление рыбацких лодок достойно такого титула, но что еще?

Смешки.

– Ratnakara, – сказал одногруппник из Индонезии.

– Индийский океан, – подчеркнув первое слово, повторил Ари.

– Ziwa Kuu, – не сдавалась Аяана.

– Индийский океан.

– Ziwa Kuu! – поддержали двое студентов из Пакистана.

Группа взорвалась криками, которые не меняли иностранную политику Китая. Лектор, покраснев от ярости, наблюдал за беспорядком, но наконец не выдержал и вмешался:

– Западный океан! Вы находитесь в Китае.

– Западный океан, – пробормотала Аяана, исподлобья посмотрев на Ари, после чего записала слова Ziwa Kuu в блокноте, про себя радуясь развязанной ею бессмысленной перепалке и размышляя о топониме Кипате.

Преподаватель раздраженно выкрикивал свои аргументы. Когда все успокоились, то начали вновь конспектировать лекцию.

Аяана записала: «Один пояс, один путь», рассеянно слушая о планах чужой нации на ее море, и решила позже спросить Мухиддина о разных названиях географических точек на Кипате.

Спор, начатый в классе, с новой силой разгорелся после завершения лекции, и в этот раз стороны разделились на страны по культурным особенностям. Аяана оказалась в самом центре оживленного обсуждения, опираясь на зыбучие пески истории, собственной памяти и молчания таких людей, как Мехди. Поражало полное неведение, построенное на обломках знакомых людей, искаженные данные, часто о вещах, присвоенных себе другими. Например, странно было узнать, что дау существовали где-то еще. Отсутствие достаточного лексикона вызывало страх от невозможности объяснить свою точку зрения, вновь забрать и завладеть исконно африканскими понятиями. Аяана попыталась рассказать о поэзии жизни моря: о бесконечных приливах людей из других стран – торговцах, учителей, искателей приключений – и отливах местных жителей – навигаторов, кораблестроителей, рыбаков. А также об их возвращениях.

– Ты забыла упомянуть рабов, – добавил Ари.

Аяана гневно воззрилась на него. Она никогда так много не говорила перед всей группой и сейчас с язвительной медлительностью холодно сказала:

– Мы хотим получить обратно своего махараджу. Сардара Сингха из Джодхпура.

Ари сделал неприличный жест и фыркнул.

Раздражение Аяаны улеглось так же быстро, как и возникло. Охваченная ужасом от бессловесного настоящего и от тех молчаливых и сломленных людей, которые его населяли, а также от того, что вскоре не останется никого, кто мог бы защитить имя океана Кипате, она развернулась и ушла.

Какой смысл в этом споре?

В этой стране говорили о будущем морей на мандаринском и английском, а не на суахили, малайском или гуджарати.

Аяана направилась к сверкающим водам, высматривая закономерности. Темно-фиолетовые облака с юго-запада говорили о приближении холодного фронта. Она прошла мимо студента в возрасте, погруженная в размышления о том, что не успела изучить морские карты для подготовки к завтрашней практике по судовождению, которая должна была пройти в открытом океане, и не заметила, как обернулся следившей за ней мужчина в костюме от Ёдзи Ямамото.

63

Из-за дождя и тумана видимость упала практически до нуля, почти скрыв дым от взрыва, который только что погубил грузовое судно. Оно стало бесполезным. Так сказал чиновник с шанхайским акцентом, наслаждаясь ужасом Лай Цзиня. Тот повысил голос, протестуя против озвученного плана, тем самым обнаружив свою слабость и скрепив судьбу своего корабля, послужившего разменной монетой в расплате за потерю контрабандного груза. «Цингруи» обрекли на утилизацию. Сбор официальных документов для проведения процедуры законным путем занял некоторое время. Она совпала по времени с окончанием тюремного срока бывшего капитана. Зрелище подкосило его, резануло по сердцу. Взрыв. Лай Цзинь видел его, слышал его, принял сокрушительный удар на себя. Это явно планировалось намеренно, хотя наверняка будет объявлено трагической случайностью. Сраженный собственной беспомощностью, которую только усугубило недавнее пребывание в тюрьме, Лай Цзинь наблюдал за бессмысленной гибелью любимой спутницы, красавицы «Цингруи». Она всегда решительно пересекала все моря и непременно приводила экипаж в порт. Взрослый мужчина, неспособный оплакать собственные потери, горестно завыл, отсалютовал погибшему судну и пожелал умереть, не желая больше жить в этом бесчувственном мире.

Капитана «Цингруи» арестовали, осудили и вынесли вердикт «виновен» по обвинению в халатности, учинении помех правосудию и косвенной ответственности в гибели незарегистрированного пассажира. До того как Лай Цзинь успел хоть что-то возразить на это абсурдное, нелепое утверждение, его приговорили к тринадцати годам тюремного заключения, обрекая на потерю репутации. Потерю жизни. Потерю себя самого. Потерю души. Однако, несмотря на удар судьбы, подсудимый не потерял ясность сознания. Он потерял лишь голос.

Лай Цзинь сошел со своего судна и вернулся на территорию родной страны в цепях, а его домом отныне являлось общежитие, где жили убийцы и растратчики госимущества. Все они отбывали повинность с помощью общественно полезного труда на полях и дорогах. Единственным смыслом жизни бывшего капитана стала рутина. Ритм, подобный морским волнам, сохранял рассудок. Спустя некоторое время Лай Цзинь научился игнорировать кошмары, пока и они тоже не утратили голоса. Спустя год и месяц отбывшему тюремный срок заключенному вернули имущество. В том числе часы Мухиддина.

Дзинь!

В конце, как и всегда в жизни Лай Цзиня, было пламя. Если прохожие и удивлялись, заметив всклокоченного мужчину, который смотрел в сторону моря, горбясь возле временной свалки, то ничего не говорили.

Дзинь!

Часы, знак чувств, напоминали ему о ней.

Единственное желание – увидеть Аяану, чтобы вернуть подарок и покончить с прошлым. Лай Цзинь являлся достойным представителем нации, в чью привычку входило переписывать себя и всегда начинать заново.

Дзинь!

Он отдал все долги.

Однако сейчас смотрел на минутную стрелку часов так, словно она могла завертеться в обратную сторону.

Дзинь!

Осталось только настоящее время.

Желтый огонь, густой черно-серый дым и зловоние погибшей мечты. Вначале тоже было пламя. Вдали пять ржавых кораблей медленно уплывали навстречу другим странам. Лай Цзинь же снова стоял на распутье. Он переступил с ноги на ногу, разминая затекшие мышцы. Под башмаком хрустнул какой-то хрупкий предмет. Мужчина наклонился и поднял осколки вазы, украшенные узором синих волн и летящих над ними красных ласточек. Рельеф покрывала тонкая глазировка. Ничего особенного.

Следующий взрыв всколыхнул воздух и окончательно уничтожил бывшее грузовое судно «Цингруи». В небо поднялся клуб черного дыма. Лай Цзинь едва не вскрикнул снова, но из хаоса поднялась душа корабля и нашла капитана. «Мы обязательно еще выйдем вместе в море», – хотел было пообещать он верной спутнице на английском – общем языке в любых водах, – однако все померкло.

Даже обещания.

Над пламенем плыли темные, похожие на овец облака. Лай Цзинь наблюдал за ними и слушал крики чаек, парящих в потоках воздуха и время от времени нырявших за рыбой.

Жизнь.

Каков теперь будет его следующий пункт назначения? Пальцы коснулись рельефной глазури на зажатом в ладони осколке вазы, взгляд упал на рисунок. Как этот обломок попал сюда? Дождь, солнце и пыль оставили следы на хрупком кусочке керамики. Сердце дрогнуло. Лай Цзинь дотронулся до разнообразия трещин. Откуда ваза взялась? Он огляделся по сторонам в поисках других осколков, поднял выброшенный пластиковый пакет и начал складывать туда другие части разбитого сосуда. Кому он принадлежал, когда еще был целым?

Нахлынули воспоминания о матери, Наре, и ее ремесле гончара.

Она иногда опускала маленькие ручки сына в сырую глину и смеялась. Он тоже хихикал, удивленный неожиданными поступками матери. Другие называли ее сумасшедшей. Она хохотала громко, от души, а еще извлекала из почвы странных существ и оживляла их, называя сосудами, вместилищами призраков, хотя Лай Цзинь тогда был еще слишком мал, чтобы понимать вложенный в эти слова скрытый смысл. Они часто смеялись вдвоем, до того как мальчика забрали. Он знал, что ночь предназначена для творения, поэтому иногда выбирался из постели, брел к матери и наблюдал за ее работой, пока не засыпал. Наблюдал, потому что боялся, как бы ее не заставили покинуть его. Так и случилось. Без предупреждения. Просто однажды кирпичную печь для обжига и гончарный круг Нары разобрали. Однако Лай Цзинь все равно продолжал ходить по ночам в мастерскую матери и силой воли пытался заставить вращаться колесо, пока сам не уехал. Чтобы учиться, как объяснили ему.

Появился охранник свалки и прогнал бывшего капитана, видимо решив, что тот является одним из бездомных, подбиравших крошки с чужого стола жизни. Лай Цзинь поспешил прочь, забросив на плечо пакет, набитый множеством осколков.

64

Аяана закуталась в кокон ночи и превратилась в одного из многих анонимных жителей Сямыня, гуляющих после захода солнца. Мгла пульсировала в собственном ритме. Из деревянного загона, где спали лебеди, недалеко от линии моря, девушка наблюдала за мигающими искусственными источниками света, похожими на звезды, под которыми она так жаждала оказаться. Этот пейзаж, в отличие от дневного, с размытыми предметами, размытыми границами, размытыми эмоциями ей нравился гораздо больше.

Аяана не могла заснуть. В лучших случаях удавалось задремать на четыре часа. Ничего не помогало. Не желая пить снотворное, она предпочитала наблюдать за ночью, будто находилась на капитанском мостике корабля, направляя его через бурные течения под строгим взглядом постоянных звезд.

Тишина.

Затем что-то зашевелилось в перелеске. Послышался треск ветвей, вой ветра, крик одинокой птицы. Донесся соленый запах моря. Здесь он отличался от того, что был на Пате, как и тишина. По ночам Аяана могла заглянуть в самые потаенные уголки собственного сердца и различить отголоски молчаливых надежд. Вскоре охватило ощущение, что кто-то нарушил ее одиночество.

Как-то ночью – дзинь! – словно часы Мухиддина и их потерянное время вновь нашли путь к владелице. Она не обернулась, лишь закрыла глаза и вспомнила непонятный шепот джиннов на море. Два дня спустя Аяане доставили запакованную посылку. Внутри обнаружился подарок Мухиддина. Обратного адреса не было. Часы звякнули, отсчитав минуту. Сердца коснулось неясное ощущение. Такое же, как при взгляде на картину Чжао Уцзи.

Мунира позвонила дочери, чтобы поделиться последними новостями.

– Поговаривают, что Сулеймана завербовал сирийский освободительный фронт исламистов. – Не услышав от ошарашенной Аяаны ни слова, мать продолжила: – Амина Махмуда разгуливает по острову, проклиная звезды и требуя, чтобы Бог вернул ее сына.

Девушка вздрогнула. Перед глазами возник образ Фазула из Египта. Нахлынули воспоминания, как ее воля испарилась от слов, прикосновений и взглядов ужасного мужчины. Аяана обхватила себя руками и обернулась через плечо.

– Мам, а стрекозы уже вернулись?

– Еще нет, но скоро. А почему ты спрашиваешь?

– Просто так. – Аяана скучала по этим золотистым созданиям. Скучала по предвкушению их прилета. Скучала по тому, как они приносили с собой дожди и теплый ветер матлаи. Она повторила: – Просто так.

Но позднее прошептала в темноте ночи, что стрекозы отправятся на далекий остров Пате, что когда-то знакомый парень, возможно, оказался в плену бездны ненависти.

Где-то еще.

После бесконечно тянущегося зрелища уничтожения любимого корабля мужчина посвятил целый год длинной дороге к одному из тех мест, которые раньше считал домом. Гуанчжоу в провинции Гуандун. Оттуда он отправился покорять мир, оставив позади озабоченного карьерой отца и мачеху – красавицу без души, и оказался в Пекине, чтобы изучать бизнес, физику и изобразительное искусство, прежде чем по воле родных переехать сначала в Сингапур, а затем в Канаду.

Лай Цзинь отказался от слабых попыток поддерживать отношения с семьей, когда понял, что все живут дальше без него, и вместо этого сосредоточился на безупречном освоении бизнеса, а после встречи с Мэй Син – на том, чтобы стать отличным мужем, каким его отец никогда не был для матери, Нары. Теперь наступило время сделать шаг назад. Опустошенный мужчина застыл на месте, с удивлением разглядывая многофункциональный комплекс, построенный на месте здания, где раньше жили родные.

В поисках работы Лай Цзинь обратился к бывшему знакомому по бизнесу. Тот сейчас занимался производством чайников для поставок за рубеж и предложил должность сторожа на заводе. Бывший капитан, бывший менеджер компании попытался возразить, попытался уточнить, каким образом пятно на репутации – тюремный срок – мог обесценить все знания в глазах того, кого считал близким партнером, с кем много раз напивались. Единственное пятно на безупречной репутации – и теперь за ним не замечали человека, каким был раньше и до сих пор являлся Лай Цзинь. С пустыми глазами, с потрескавшимися губами он забрал немудреные пожитки и осколки разбитой вазы, после чего молча ушел.

Сломанные иллюзии и сломанные надежды сломленного мужчины, которому для сохранения рассудка оставалось вспоминать лишь шторм и внушенное им чувство важности жизни.

Лай Цзинь бесцельно брел, не зная, сумеет ли в этот раз найти пристанище. За спиной в такт шагам брякали собранные осколки. Во время одного из закатов, глядя на море рядом с бывшей рыбацкой деревушкой, которую постепенно вытесняли бетонные коробки, возведенные с помощью современной техники, когда последние солнечные лучи упали на волны, на ум пришла собственность Мэй Син в заливе Ханчжоу. Хотя все уже наверняка конфисковано по приговору, когда не доставившего контрабанду капитана приговорили к лишению свободы.

65

Xinchun kuaile – счастливой новой весны! Xinxiang shi cheng – пусть сбудутся все ваши мечты! Добродушие с оттенком ностальгии. Молодая женщина хихикала в набитом людьми помещении, в котором уже витал дым с запахом незаконных препаратов. Дурманящее ощущение бытия клубами свивалось в ее груди, ритмично пульсируя в ритме громкой музыки. Все приобрело дополнительную глубину. Жизнь била ключом с такой силой, что зачарованная Аяана ненадолго забыла об осторожности.

Кто-то поставил новый плейлист, и вместо подростковых, одинаково звучащих голосов одинаково звучащих песен с одинаковыми мелодиями вездесущих корейских поп-групп полился необычный напев, сопровождаемый переборами ситар[25] неизвестного мужского исполнителя. Экраны огромного телевизора, висящего на трех стенах, мерцали. Создания на них призывно манили и вздыхали, как тонущие тени. Никто не смотрел трансляцию. По всей комнате после безразличных гостей валялись остатки специально приготовленной к вечеринке в честь празднования китайского Нового года еды: пельмени с самой разнообразной начинкой, спринг-роллы, няньгао, танъюань для гармонии в семье и рыба, чтобы приманить процветание.

Аяана старалась избегать блюд с лапшой. Было также полно пенящихся напитков и контрабандного алкоголя, от которого речь гостей становилась все более бессвязной, а объятия все более крепкими. Круглые и оранжевые цитрусы, красно-золотой декор помещения. Голоса и слова на мандаринском, английском, хок-кьень и кантонском. Сегодня здесь присутствовали беженцы весенних каникул – студенты из других учебных заведений, не имевшие родственников поблизости.

Слегка покачиваясь, девушка наблюдала за танцующими, не подозревая, что скоро ее займет новый секрет. В свою очередь, за ней наблюдал Корай Терзиоглу. Они единственные остались в стороне от всеобщего веселья. Другие студенты из разных стран собрались в тесный круг, чтобы отметить – нет, не праздник, но собственную тоску по дому. Разглядывая толпу, откинувшийся на фиолетовой подушке мужчина рассеянно потирал скулы и нос выступающей частью латунной печатки, искоса изучая смеющуюся девушку. Остальные гости выстроились в длинную извивающуюся колонну для танца под музыку, которая являлась концентрированной одышкой, по мнению Корая. Незнакомка же, похоже, знала слова, потому что ее губы шевелились. Он сам никогда раньше не обращал внимания на современные индийские песни и решил, что будет придерживаться этой тактики и дальше.

Один из самых взрослых студентов, Корай мог похвастаться рельефной мускулатурой, необычным разрезом глаз и полными губами, а его густые, блестящие, курчавые черные волосы даже получили в «Твиттере» собственный хештег. В правой мочке покачивалась серьга, хотя этот эксперимент, кажется, было пора завершать. Корай был в студенческой среде кумиром, потому что единственный мог позволить себе жить в роскошных апартаментах с видом на море, а также щеголял безупречным английским произношением, освоенным с помощью оплаченного родителями репетитора. Красивый, богатый, умный – он представлял собой завидную добычу и прекрасно знал об этом. Капитан баскетбольной команды, основатель клуба сомелье в университете, он считался лучшим учеником по точным дисциплинам и примером для подражания среди одногруппников, пока не объявилась девчонка из всеми богами забытой африканской деревушки и не затмила Корая. Информация, что Аяана является своего рода символом Китая, лишь подхлестнула его интерес. Однако когда мужчина отыскал ее с целью познакомиться, то остался с бешено колотящимся сердцем и пересохшим ртом, когда благоухавшая незнакомыми ароматами, высокая и изящная девушка проплыла мимо, даже не заметив Корая. Она слушала музыку в наушниках и смотрела себе под ноги, поэтому не обратила внимания, когда он пошел следом. И это задело самоуверенного мужчину. Он решил изучить Аяану, как сделал бы со страной, которую решил покорить.

Его мысли прервала новая песня, заставившая схватиться за голову. Того же самого исполнителя либо его более хриплого двойника, которого нельзя было изначально подпускать к микрофону. Губы Аяаны опять шевелились, произнося неразличимые среди шума слова. Наверняка в этой песне говорилось о чем-то важном, вроде жирной птицы, которая успешно поймала рыбу или лягушку. Корай наклонился, поправил рукава рубашки и заново завязал шнурки на модных кроссовках, после чего поднялся одним слитным движением. Оно привлекло внимание некоторых из опьяневших поклонников, которые тут же замахали, приглашая присоединиться к танцу. Мужчина проигнорировал их, направился к столу с напитками и решил взять стаканчик с дешевым саке.

Корай допивал последний глоток, когда почувствовал запах роз и обернулся.

Аяана стояла рядом и разбавляла фруктовый коктейль водой со льдом.

– Gong Xi Fa Cai! – Прозвучавшее пожелание заставило девушку обратить внимание на говорящего. – Безалкогольный? – Он сделал шаг, войдя в личное пространство собеседницы и побудив ее отступить. Она подняла на наглеца изучающий взгляд и еще попятилась от Корая. Из всех студентов в кампусе только он излучал непередаваемую ауру беззаботности, словно хорошие или плохие оценки не имели значения. Он ласково посмотрел на Аяану. – Твоему напитку, кажется, нездоровится. – Она воззрилась на свой стакан с бледно-зеленой жидкостью и хихикнула. – Хорошо, я хотел услышать твой смех. Скажи, откуда ты знаешь слова того проклятия? – Когда Аяана вскинула голову и недоуменно нахмурилась, мужчина пояснил, махнув в сторону колонок: – Подозреваю, ты считаешь это музыкой.

– Это песня «Любимая» из фильма «Байкеры», – расхохоталась девушка.

– Каким образом эта жуть дошла до Африки? – вопросительно изогнул бровь Корай.

– С помощью Болливуда, – ответила Аяана, внезапно ощутив неловкость.

Как рассказать в нескольких фразах, насколько шире, красочнее и музыкальнее стала жизнь, благодаря погружению вместе с Мухиддином в мир индийского кино? Девушка уже повернулась, чтобы уйти, но собеседник ее остановил.

– Я уже давно хотел с тобой познакомиться.

Аяана резко обернулась. Корай потянулся, чтобы взять ее за руку, приняв блеск в больших, слегка раскосых глазах за проявление интереса, и произнес, подчеркивая каждое слово:

– У нас много общего: Китай, занятия, вера, история, море… и судьба? – он шутил только наполовину. Затем покачал пальцем перед носом Аяаны, глядя на нее сверху вниз. – Не нужно меня игнорировать. – Она вспомнила, что следует забрать руку из ладоней Корая. – Твои оценки по точным дисциплинам недостижимы, и мне никак не удается превзойти их, что невероятно раздражает. – Покраснев, он наклонился и прошептал на ухо: – Я никогда еще не проигрывал.

Вызов и предупреждение. Аяана почувствовала одновременно и замешательство, и неожиданную дрожь от сочетания прикосновения и запаха одеколона – металл и морской бриз – Корая. Он обладал внушительным телосложением и высоким ростом, которые женщины зачастую путали с надежностью и обещанием защиты. Девушка заморгала, как кошка.

– Корай, – сказал мужчина и в ответ на вопросительный взгляд собеседницы пояснил: – Мое имя, canim. Корай Терзиоглу. – Она пожала плечами и направилась в противоположный конец помещения, когда он окликнул ее: – Аяана! Я собираюсь покорить тебя и заставить твое сердце биться только для меня.

Глаза девушки изумленно расширились, а потом она рассмеялась. Да как: низким голосом, заразительно, не сдерживаясь. Все, кто это слышал, поддержали веселье. Корай тоже улыбнулся, и в эту секунду начался фейерверк, заставив расхохотаться мужчину уже по другой причине: его скука рассеялась. Предстояла охота за достойной добычей. Он наблюдал, как остальные студенты потянулись к балкону, чтобы насладиться красочным зрелищем.

Аяана завороженно смотрела на призрачную красоту освещенной яркими вспышками ночи, а в ушах эхом раздавался вызов странного мужчины. Устав от собственных тревог и невозможности спокойно заснуть, она поморщилась. Что-то в свободолюбивых фейерверках призывало к безрассудству.

Девушка выпрямилась и посмотрела на Корая. Они действительно вместе посещали одно занятие. Он ожидал безусловного преклонения, как Сулейман – убийца ее котенка. Поэтому она проигнорировала наглеца. Однако любимец студенток и кумир студентов снова оказался рядом, разбрасываясь высокопарными и бессмысленными фразами на плохом мандаринском:

– А ты взлететь не можешь, моя птичка.

Аяана лишь молча улыбнулась.

Корай поймал ее взгляд и указал вверх, принося обет.

Она обернулась и увидела, как гаснет фейерверк.

– Прошу прощения, – тихо сказала Аяана, протискиваясь мимо стоявшей рядом с Кораем студентки. – Доброй ночи. – И выскользнула из помещения, чтобы отправиться в общежитие.

– Я провожу тебя, – сказал мужчина, догнав девушку.

– Я и сама могу дойти, – Аяана сунула руки в карманы.

– Ты очень красивая, – прокомментировал Корай.

– Как и ты, – отозвалась она.

– Сарказм, мисс Африка? – усмехнулся он, а не получив ответа, добавил, проследив за взглядом собеседницы на голубые вспышки и оранжевые купола: – Далеко забралась от дома.

– Как и ты, – вздохнула она.

– Фейерверки – великолепное зрелище. Может, поговорим? – предложил Корай. – К чему тратить такую великолепную ночь?

– Нет, – покачала головой Аяана и поспешила прочь, пробираясь между толпами задравших головы к небу людей.

– Помедленнее, – запротестовал Корай, нагоняя девушку. – Я живу в Стамбуле. Когда-нибудь слышала о Турции? – Она молча закатила глаза. – Изучаешь навигацию, верно? – не оставлял попыток разговорить ее спутник.

Аяана ускорила шаг, начиная жалеть о выбранной тактике. На заднем фоне, над назойливым шумом сирен из ближайшего морского порта, чувствовались обычные запахи Сямыня, смешанные с фосфором. Ночные облака нависали над тысячами красных фонариков, которые украшали улицы. С юга дул освежающий прохладный бриз.

– Где ты выучила английский? – поинтересовался Корай. Аяана только стиснула зубы. – У нас в Турции тоже есть африканцы, знаешь ли. Они прибывают на лодках в попытке сбежать от нищеты и войн. Мы предоставляем убежище, – серьезным тоном добавил он. – Некоторые живут в нашей стране поколениями. Кем являлись их предки? Рабами?

– Сколько государств находится на территории Африки? – спросила спутница, внезапно останавливаясь.

Корай пренебрежительно отмахнулся.

С тех пор как Аяана сошла на берег в Сямыне, ее сопровождало полное невежество в отношении родного континента. В связи с нахождением в Китае Потомка считали также «послом Африки», поэтому пришлось перелопатить огромное количество материала, чтобы подготовиться к неизбежным идиотским вопросам, которые задавали не со злыми намерениями, как девушке показалось сначала, а из-за полного непонимания, имевшего множество граней. Слово «Африка», похоже, высвобождало какой-то гормон глупости. Когда профессор по физике поинтересовался, почему соотечественники Аяаны едят друг друга, хотя вокруг полно львов, которых можно было бы употреблять в пищу вместо людей, она поняла, что вопрос был вызван искренним любопытством, а не безумием, и долгое время пыталась развеять заблуждения, находя внутри себя новый голос, но сейчас уже приблизилась к поворотной точке.

Медленно, как могла бы поступить мать Сулеймана, Аяана смерила взглядом собеседника, отметила блестящую серьгу у него в ухе и сощурилась, после чего холодным тоном отрезала:

– Корай, используй время в университете, чтобы лучше узнать мир, потому что сейчас звучишь не умнее, чем ствол баобаба. – Она кивнула на округлое здание, в котором горели несколько окон. – Мое общежитие. – И направилась к входу, но обернулась и через плечо бросила: – А что это у тебя в ухе? Кольцо для управления быком? Не понимаю, зачем людям на себя такое навешивать.

Корай с приоткрытым от удивления ртом наблюдал, как Аяана скрывается в здании. Неужели она действительно только что сравнила его с домашним скотом? «Не умнее, чем ствол баобаба» – ну надо же так сказать! Мужчина дотронулся до серьги и зашагал прочь, пылая от ярости, но уже скоро остыл, почесал в затылке и издал сухой смешок.

66

Мне бы мой вид на море с дыханьем весеннего цвета.

Хай Цзы

Придание формы глине. Удерживая волны и направляя время вспять. Ощущая, касаясь, смачивая, вылепляя новую жизнь, сосуды. Пыль заключала в себе историю, воспоминания, пепел душ из-под пресса земного. Когда мужчина притрагивался к глине, то словно возносил молитву, которую знал с самого детства. Выбор стоял такой: заняться этим либо умереть. Придание новой формы, заделывание пустоты в жизни. Каолин пятнал фартук мастера, его смоченные водой ладони сжимали влажный ком, прижимая его к вращающемуся диску гончарного круга и создавая ровную поверхность, придавая форму, а большой палец двигался вверх и вниз в центре.

Мужчина смочил руки и снова приступил к лепке. У него получалось все лучше и лучше ощущать глину: когда растянуть ее, когда сгладить, когда полить водой и смягчить. Он работал над новым изделием, пока вращался круг, расширяя горловину. Правая рука, пальцы, обе ладони на коме, придавая ему форму. Затем делая стенки все тоньше, пока в заброшенном убежище, присвоенном гончаром, не начал проступать сосуд. Теперь нужно сгладить горловину. В памяти постепенно всплывали детские воспоминания о молча работавшей матери. Как и она, мужчина потерял себя, а сейчас заново искал смысл, нащупывая в темноте, выуживая из обрывков снов, пока придавал окончательную форму сосуду с помощью скальпеля, отсекая чужеродные элементы. А затем планировал обжечь в печи. Тридцать пятая попытка. Если и было что-то хорошее в несправедливом тюремном заключении, так это обретение навыка работы с разными типами почв во время изнурительного, выматывающего тело и душу труда на полях.

67

Аяана с покрытой ярким розовым шарфом головой выбежала из маленькой мечети. На лице явно читалось неудовольствие. Вездесущий запах уличной еды вызывал дурноту. Девушка прикрыла нос, не решаясь снять платок, который прятал ужасный результат первого визита к парикмахеру. Тот сначала долго и с ужасом таращился на необычную клиентку, точно ее волосы могли превратиться в змей и укусить, но затем все же собрался с духом, велел ей наклониться над тазом и принялся скрести и тереть голову. Процедура продолжалась около пятидесяти минут, во время которых поток жалоб и стенаний не стихал ни на секунду. Это привлекло всех остальных посетителей и работников салона. Они столпились вокруг Аяаны, бросая на нее убийственные взгляды и периодически что-то восклицая. Некоторые потерли ее кожу, будто ожидая, что золотисто-коричневый оттенок окажется ненастоящим.

Девушка стерпела все, так как соскучилась по ощущению теплых, заботливых рук на своей голове. Соскучилась по уходу и мытью, после которых выходишь из салона обновленной и красивой. Но не получила ничего из перечисленного.

Несмотря на победный вид парикмахера, явно довольного результатом работы и внешностью клиентки, теперь отдаленно напоминавшей внешностью высших существ – местных жителей, сама она теперь жаждала отрезать себе не только волосы, но и голову. Едва переставляя ноги, Аяана выбралась на улицу и немедленно бросилась искать ближайший магазин одежды, где без возражений купила шарф из искусственного шелка ранее не виданного неоново-розового оттенка и тут же повязала на голову.

Тяжкий груз безымянного отчаяния привел девушку в мечеть, хотя посещение вышло незапланированным. Внутри рыжебородый имам трактовал священные тексты на прекрасном мандаринском. Аяана не разобрала большинство слов, но пока молитвы других людей плескались вокруг, уговаривала себя, что должна чувствовать благодарность: ей повезло получить стипендию, занятия ей нравились, отношения с матерью налаживались. А волосы выглядели спутанным кустом, на ощупь больше похожим на переплетение металлических полосок.

Аяана торопливо шагала прочь, когда ее окликнул знакомый голос.

– Добрый вечер!

Корай. Он ждал ее.

– Так и подумала, что это ты.

– Наблюдательность – очень привлекательное качество в привлекательных девушках, – улыбнулся мужчина, приподняв одну бровь.

Аяане совершенно не хотелось разговаривать с кем бы то ни было сейчас. Она плотнее стянула платок на голове и ускорила шаг.

– Ex Africa semper aliquid novi, – процитировал Корай, а когда собеседница обернулась, расшифровал, подстраиваясь под ее скорость: – Из Африки всегда появляется что-то новое.

Аяана посмотрела по сторонам, отметив, что запахи стали менее угнетающими, и поморщилась. В любой другой день она наслаждалась бы разнообразием всевозможных ароматов и выстраивала бы новые маршруты, чтобы ощутить нечто неизведанное.

– Пятьдесят четыре суверенных государства, два частично признанных другими странами де-факто и десять спорных территорий, включая Майотту, Лампедузу и Реюньон, – наклоняясь к спутнице, объявил Корай. – Всего шестьдесят шесть.

– Что? – вздохнула она.

– Стран в Африке, – пояснил собеседник. – Я изучил вопрос. И подробнее присмотрелся к Кении. Твоей родине. – Он выглядел довольным собой. – Теперь я готов переспорить тебя по любому вопросу. – Им обоим пришлось почти прижаться к стене здания, чтобы пропустить мимо выплеснувшуюся волну спешащих на обед офисных работников. Однако Корая это не остановило. – Амир Али-бей жил на ваших островах и сражался на вашей стороне против европейских мародеров. – Он победно улыбнулся. – Вот еще общее между нами, уважаемый потомок двух наций.

– Ага, – выдавила из себя удрученная Аяана, уголки ее губ печально опустились.

– Мы можем продолжить спор и в другое время, – заметив ее состояние, мягко предложил Корай. Она подняла на него взгляд. Глаза мужчины блеснули. Он прикоснулся к плечу спутницы и тихо сказал: – Я планирую тебя очаровать и думаю, тебе нужно чуть больше веселья в жизни. И еще, смею надеяться, нужен друг.

К горлу Аяаны подкатил соленый ком.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, – взмахнул рукой Корай и в ответ на вопросительный взгляд девушки погладил ее по щеке. – Мне известно, каково это – потеряться в чьей-то чужой безграничной мечте. Все ждут, что ты назовешь Китай новым домом, вольешься в здешнюю жизнь, но при этом охраняют душу страны с ревностью хладнокровного дракона, не подпуская близко. А для тебя, обладающей кровью сразу двух наций, недостаточно наблюдать из-за ворот, верно? – На глаза Аяаны навернулись слезы, но она попыталась улыбнуться. Ободренный реакцией собеседницы, мужчина взял ее за руки. – Так что тебя на самом деле расстроило, canim?

Она посмотрела на Корая из-под платка, но промолчала, лишь туже стянула на голове ткань. Какое-то время они шли в тишине. Наконец спутник не выдержал и спросил:

– Скажи, могут двое уже слегка знакомых людей с общей историей хотя бы разделить трапезу?

Тронутая, согретая участием и добродушием, Аяана поняла, что проголодалась.

– Так как? Согласна? – уточнил Корай и, получив кивок в подтверждение, воодушевленно продолжил: – Тогда позволь показать тебе одно местечко, где подают не только потрясающую лапшу и цыпленка в сладком соусе, но и халву!

Слезы прорвали плотину и хлынули неудержимым потоком.

Свернув за угол, Аяана выдохнула, взяла себя в руки и в благодарность за проницательность собеседника попыталась поддержать разговор:

– Халуа?

– Халва, – медленно и четко повторил Корай.

– Халва? – переспросила Аяана, и глаза ее приняли мечтательное выражение.

– Да, верно, мисс Африка, халва, – кивнул он и потянул ее в обратную сторону против течения толпы, расталкивая пешеходов.

– Но… люди… – задыхаясь, попыталась возразить Аяана, тем не менее следуя за спутником.

– Люди могут и расступиться. А нас ждет халва! Скорее!

– Халва, – почти пропела девушка.

– Халва, – выкрикнул Корай.

Толпа образовала проход для двух безумных иностранцев, которые плыли против течения по их стране в поиске сладостей.

Тени от фонарей снаружи просачивались сквозь открытое окно потрепанного ресторанчика. Одиннадцать часов вечера застали девушку и ее спутника сидящими над источавшим пар блюдом. Вокруг лежали остатки предыдущего чревоугодия: кости, кожа, раковины. Собеседники пили кофе из одной кружки, находясь в отдельной вселенной, где не существовало гудков машин и шума шагов прохожих. Время от времени пара переставала разговаривать, чтобы прислушаться к музыке: незнакомой, но странным образом понятной. В маленьком помещении остались только они двое да владелец ресторанчика, сидевший в углу и наблюдавший за посетителями и за миром.

Пара нырнула в водоворот очертя голову. Игра «кто кого переглядит» превратилась в вопрос. Корай зажег сигарету и предложил Аяане. Та сморщила нос, резко отвернулась и закашлялась.

– Курение – явно не твое, – серьезно объявил мужчина, пока девушка хватала воздух ртом, затем наклонился, похлопал ее по спине и пробормотал: – Моя бывшая дымила как паровоз. Ненавидел эту никотиновую вонь.

– Ты и сам куришь, – заметила Аяана.

– Просто тебя проверял, – отозвался Корай и затушил сигарету.

Девушка уставилась на собеседника слезящимися глазами. До того как она успела что-то сказать, он поднес ее запястье к носу, вдохнул запах и прокомментировал:

– Дамасская роза. Из Турции.

Прикосновение. Но обмен ароматами оказался даже более интимной вещью, словно тебя вдыхали. Пытаясь скрыть замешательство, Аяана спросила:

– Дамаск в Турции?

– Этот сорт роз – да, – сверкнул Корай улыбкой и наклонился, чтобы поцеловать девушку в лоб и нос, и до того, как она смогла отреагировать, уже со смехом откинулся обратно на сиденье.

Новый розовый шарф Аяаны упал на пол, показывая результат неудачного похода в парикмахерскую. Непокрытые волосы вступили в сражение с миром – непокорная, жесткая прическа. Корай засмеялся. Девушка вздохнула.

– Красота – страшная сила, – прокомментировал он, и они оба расхохотались.

Сердце Аяаны затрепетало. Раньше она никогда не встречала человека, умеющего так развеселить незнакомца.

– Что значит слово houyi, которым тебя так часто называют? – поинтересовался Корай, не выпуская запястья собеседницы.

– Кровные узы, – пожала она плечами. – Кажется.

– Но ты из Аф… – Он осекся и поправился: – Из Кении.

– Мы делим море. И прошлое.

– Мы тоже делим море, кузина.

Аяана рассмеялась, но почти сразу замолчала, вспомнив бездну тишины матери после вопроса: «Кто мой родной отец?»

– Призраки преследуют? – осведомился Корай, заметив, как вздрогнула девушка, а когда она повернулась, попросил: – Расскажи мне всё.

– Нет, – покачала головой она.

– Я настаиваю. – Заметив, как Аяана молча смотрит на него, не шевелясь, он подвинулся на сиденье и запустил пальцы в миску со сладким. – Я хочу тебя узнать. Обнажить все секреты. – Мужчина усмехнулся, его взгляд потемнел и стал почти обвиняющим.

– Зачем ты приехал в Китай? – вместо ответа спросила девушка и закрыла глаза, чтобы не отвлекаться при виде самого непохожего на студента студента.

– Чтобы изучить его, – вскинул брови Корай. – Мы с этой страной не питаем заблуждений насчет намерений друг друга, houyi. – Он потянулся и взял Аяану за руки. – Не рассказывай никому, но моя семья отправила меня сюда, в Сямынь, с далекоидущими целями.

– Какими же? – с любопытством уточнила она.

– Слышала про «Китайскую международную выставку инвестиций»?

– Нет, – покачала головой девушка.

– Она проходит в сентябре и является одним из главных событий года, о котором говорят повсюду, – объяснил Корай и взял с ее тарелки еду. – Будущее мировой торговли закладывается именно там. Тебе следует посетить мероприятие. Придешь в качестве моей гостьи?

Аяана неопределенно пожала плечами.

Собеседник откинулся на спинку сиденья и внимательно посмотрел на нее, затем добавил:

– Я приехал в Китай заранее, чтобы завести полезные знакомства, наладить отношения, улучшить знание языка и понаблюдать за привычками местных жителей. Все это намного легче сделать со студенческой визой. – Корай побарабанил пальцами по столу, когда повисла тишина, словно вокруг сгустился лишающий сил туман. – Ты счастлива?

– Я счастлива быть здесь, – ответила Аяана.

– Я спрашивал не об этом, – заметил Корай.

– Я скучаю по дому… несмотря на… – Слова вырвались у нее помимо воли, заставив покраснеть, такое иногда случалось: – Несмотря на то что на большинстве карт мира моего родного острова не существует.

– Только посмотрите! – с улыбкой воскликнул Корай. – Передо мной сидит призрак из несуществующего времени и пространства! Когда я тебя увидел, то именно так и подумал.

Аяана рассмеялась.

Снова воцарилось молчание.

Наконец Корай сказал:

– Дом – это эфемерное понятие, мисс Африка. – Когда собеседница вскинула голову, он пояснил: – Мы из другого поколения, совсем другие люди и обладаем новыми представлениями о жизни. Наш дом везде. Везде, где только пожелаем. Будущее – это не страна. Не для меня и не для тебя.

Эти слова зачаровали Аяану. Корай следил за ней расчетливым насмешливым взглядом, отчего по спине пробежал холодок. Девушка отвела глаза, по ошибке приняв ощущения за влечение.

Многозначительное молчание. Отголоски криков морских птиц.

Официант принес миску с чем-то напоминавшим куриные крылышки.

– Опять грустишь, sevgilim? – подметил Корай.

– Не совсем, – с полуулыбкой покачала головой Аяана и потянулась к стакану с безалкогольным напитком.

– Расскажи.

Их глаза встретились. Она указала на блюдо, вспомнив историю садовых овсянок:

– Такие маленькие.

– Жизнь полна абсурдных ситуаций, – нахмурился Корай. – Включая страдания птиц. – Он подхватил куриное крылышко и бросил в рот, пока девушка рассеянно водила пальцем по столу, рисуя узоры. – Мм.

Аяана посмотрела на широко распахнутую дверь и увидела, как женщина с длинными волосами моет пол. Нежный голос Биби Чжоу наполнял воздух. Аяана какое-то время слушала песню и жевание спутника, потом потянулась, взяла лукум щипцами и положила на тарелку рядом с фисташковой халвой, мысленно витая далеко. Сердце и разум пребывали в замешательстве, не зная, как относиться к доминирующей развязности Корая. Желудок, набитый сладостями, тоже добавлял разлада.

– Пора возвращаться, – наконец сказала Аяана.

– Уже?

– Завтра занятия, – напомнила она, поставив локти на стол.

– Усердная девочка xiao jie Аяана.

– Верно, xiansheng Корай.

– Друзья? – с серьезным выражением лица спросил он таким тоном и смерил таким взглядом, словно в словах крылось нечто большее. С придыханием добавил: – Аяана?

Она подняла глаза, тут же их опустила и покраснела, но затем вскинула подбородок, чтобы ответить. Корай схватил ее за руку, словно под влиянием эмоций, и взмолился:

– Не говори пока «да» или «нет»… однако, пожалуйста… на каникулы в августе, перед торговой выставкой, едем со мной домой в Турцию. Тебе понравится Стамбул. У тебя будет своя комната для гостей семьи. Мама будет рада познакомиться с тобой и убедиться, что я не погряз в разгульном одиночестве, находясь в чужой стране. – Он поднял ладонь. – Нет, не нужно решать сейчас. Пусть мысль уляжется в твоей прелестной головке. Пока же… – мужчина поднялся, – пора возвращаться в неприветливый мир. Я провожу тебя до общежития, после чего отправлюсь к себе, лягу спать и буду грезить о тебе и твоем… – его глаза сверкнули, – невидимом острове.

Аяана шлепнула его по руке.

Корай усмехнулся и прокомментировал:

– Обычно бьют тех, кто нравится. – Он взял ладонь девушки. – А ты мне очень нравишься, мисс Африка.

Они пошли к общежитию кружным путем, по дороге то и дело поднимая яркие предметы и бросая их, гоняясь друг за другом, огибая пешеходов, пока не добрались до достаточно свободного пространства, где Аяана принялась кружиться. Корай наблюдал за ней. Они оба смеялись, держались за руки и разговаривали, а когда слова закончились, шагали рядом в умиротворенном молчании.

Перед входом в общежитие Корай поцеловал Аяану в щеку. И еще раз.

Дни летели, как тени стремительных орлов, камнем падая на добычу – студентов. Периодически возникали угрозы появления больших ураганов с разными именами, но явился только ветер, который заставил море волноваться и пениться.

На этом фоне Корай становился все более и более притягательным для Аяаны. Обаятельный друг, изысканно выглядящий студент, он постоянно находился поблизости, дав понять остальным, что предпочитает общество девушки. Когда они находились вдвоем, она иногда думала, что означает слово «мужчина», и замечала странные вещи: грубые жесты, поджатые в задумчивости губы, а кожу покалывало от неосознанных ласк. У Корая вошло в привычку брать ее ладонь и приглашать погулять. У Аяаны вошло в привычку соглашаться.

68

Aingiaye baharini huogelea.

Тот, кто отправляется в море, должен уметь плавать

С воздуха пролив Босфор напоминал бирюзовую ленту, которая по концам расплывалась огромными синими пятнами Черного и Мраморного морей.

– Под каналом река. Шестая по величине в мире, – сообщил Корай Аяане, не отрывавшей глаз от водной полосы. – Она питает моря. А еще разделяет два континента. Вон там Европа, – он указал в одну сторону, – а здесь – уже Азия, – взмах на другой коричневый отрезок суши.

Некоторые виды невозможно описать словами. Аяана прижалась к иллюминатору, не сводя взгляда с открывавшегося внизу зрелища. В университете они проходили Босфор, считавшийся сложным испытанием для навигаторов, которым требовалось справляться с изменениями курса на сорок пять и восемьдесят градусов, одновременно сражаясь с непредсказуемыми течениями, блокирующими вид излучинами и плотным потоком кораблей сразу. Узкие водные пути вообще представляли собой нелегкую задачку, и пролив возглавлял список худших, опаснейших вызовов для любого моряка. Аяана знала, что полюбит Босфор.

Их самолет начал снижаться.

– Добро пожаловать в Турцию, мисс Африка, – сказал Корай и сжал ладонь девушки и, когда она придвинулась ближе, зарылся носом в ее волосы, пообещав: – Тебе здесь понравится.

Аяана не сомневалась, что так и будет.

Когда они вышли наружу и оказались в приветственных объятиях теплого вечера, Корай глубоко вдохнул запах цитруса и тайны, запрокинул лицо к небу и объявил:

– Моя страна.

Отголоски прошлого просачивались в атмосферу и сквозь поры. Государство с богатейшей, древней историей. Аяана наблюдала, как пересекаются людские миры. Это место было запечатлено в поэзии океанов, которые повествовали о тех, кто побывал здесь и вернулся домой с рассказами о загадочном Босфоре, где обитали невиданные морские существа.

В воздухе витали голоса и цвета. А еще едва слышный шепот азана, донесшийся до ушей Аяаны и пронзивший ее в самое сердце, заставив его затрепетать в предвкушении, несмотря на некоторую неуверенность. Хотелось с головой окунуться в этот соблазнительный новый мир, в котором чувствовалось отдаленное эхо родного дома.

Аяана обернулась к Кораю и засмеялась, когда он поднял ее и закружил. Сразу забылись первые ошибки: разрешение спутнику заниматься организацией путешествия и передача ему своего паспорта, который так и остался у него после прибытия. Девушке и не приходило в голову, что понадобится позднее просить его вернуть документы.

Снаружи, прямо перед аэропортом, остановился голубой «мерседес», нарушая правила парковки, но никто из охранников не явился, чтобы призвать к ответу. Корай открыл для Аяаны дверцу, пока водитель в сером костюме складывал чемоданы в багажник.

Под Босфором действительно существует целая вселенная. На глубине течет река с притоками, быстрыми течениями и водопадами. Она питает своих обитателей и несет в себе историю, золото и нефть, невидимую постороннему взгляду.

Как под поверхностью, так и над ней, щупальца свивались вокруг жертвы, отчего она вздрогнула, заметив тьму, промелькнувшую в глазах Корая.

Они подъехали к белой вилле рода Терзиоглу – одного из трех настоящих властелинов страны. Немного потрепанное, но в приемлемом состоянии поместье являлось самой ценной собственностью семьи. Оно размещалось в уединенной части переполненного Стамбула и было окружено тремя акрами густых зеленых садов.

– Я вырос здесь, – сообщил Корай гостье. – А в двенадцать меня отправили учиться в Англию, – при этих словах его лицо омрачилось.

Аяана завороженно рассматривала огромный дом, словно оказалась в необычном, роскошном сне. Когда ладонь спутника легла ей на талию, девушка вдохнула запах его одеколона, сделала шаг назад, опираясь на Корая, провела рукой по лицу, будто попала в паутину, и вздрогнула при виде полуулыбки мужчины, смотревшего сверху вниз.

Большие двери распахнулись, выпуская сильно накрашенную, сияющую от радости женщину. Ее духи – насыщенный цветочный аромат с нотками специй – заслонили собой все остальные запахи. Изящные руки так и мелькали из-за постоянной жестикуляции, производя впечатление какого-то экзотического танца, как и остальные движения. Расшитое жемчугом платье отчасти скрывал накинутый сверху шелковый халат. Густые волосы, собранные в пучок на голове, были окрашены в светлый оттенок.

Корай спокойно выступил вперед, чтобы поприветствовать мать. Он расцеловал ее в обе щеки и воскликнул:

– Дай мне на тебя наглядеться. – Затем представил гостью: – Это Аяана.

Женщина, Нехир, склонила голову набок, внимательно рассматривая девушку, после чего выдала заключение:

– Она подойдет, милый. – Потом обратилась к Аяане, которая бессознательно изобразила полупоклон: – Прелестное создание. Поцелуй же меня. – Взяла ее за руку и подставила щеку.

Девушке пришлось наклониться, чтобы выполнить просьбу.

– Мы обязательно познакомимся поближе, – заверила Нехир и упрекнула сына: – Корай, это совсем не та маленькая, голодная островная птичка, которую ты описывал. – Затем приблизилась к гостье и прошептала ей на ухо, обдав запахом кардамона: – Мой сорванец выбирает только самое ценное. – И рассмеялась, словно рассказала одной ей понятный анекдот, отчего Аяана похолодела. Хозяйка дома же добавила: – Следуй за мной, я провожу тебя в комнату – самую дальнюю от спальни сына. – Она снова расхохоталась и на прощанье заявила Кораю, будто в шутку: – Девочка как незаконченная картина: лицо без макияжа, губы без помады. Мы прекрасно с ней повеселимся.

Аяана оглянулась на спутника. Тот подмигнул. Она последовала за Нехир мимо двух каменных, покрытых трещинами волков, охранявших вход в дом, затем вверх по лестнице. Огромная ржавая дверь привела в тускло освещенный коридор, от которого ответвлялись комнаты. Девушка заглядывала по пути в открытые помещения, наполненные книгами и картами. На длинном стеллаже вдоль прохода стояли древние томики и фолианты. Авторами на них значились тот или иной из Терзиоглу.

Из-за спертого воздуха создавалось впечатление, что время отматывается назад, что хозяйка дома ведет гостью в иную реальность. На стенах висели разнообразные картины и гобелены со сказочными мотивами. Зеркала в позолоченных рамах размером с окно зрительно увеличивали помещение. Персидские ковры на полах, византийские вазы в укромных нишах. Некоторые комнаты скрывались за стальными дверями с заклепками, точно в сейфах. Бесшумно ступавшие слуги приводили в порядок вселенную Терзиоглу с незаметной молчаливой эффективностью, украдкой косясь на Аяану. «Где я оказалась?» – подумала она.

69

Время в доме текло, повинуясь нерушимому графику: завтрак, обед и ужин. Затем напитки сервировали в гостиной, где затаилось большое, блестящее черное фортепиано с открытой верхней крышкой, напоминая притворяющегося мертвым крокодила в ожидании легкой добычи. Иногда за напитками собравшиеся беседовали, но чаще слушали музыкальные композиции религиозного содержания либо классические, мечтательно-грустные мелодии. Гостеприимство семьи Терзиоглу выражалось в ритуалах и правилах, о которых Аяане приходилось только догадываться. Каждый жест нес какой-либо скрытый смысл. Несмотря на постоянные чествования и восхваления, она чувствовала, что любое ее слово или движение взвешивалось и оценивалось, а потому только в два раза сильнее нервничала и в три раза отчетливее ощущала витавшую в воздухе недосказанность. Обретенная в Китае уверенность постепенно сходила на нет под постоянными взглядами хозяев дома, которые, казалось, обладали способностью перекроить всю вселенную и забраться даже во сны Аяаны.

– Значит, твой отец тоже связан с морем? – интересовалась у нее Нехир, томно поглядывая подведенными, как у индийской танцовщицы, глазами то вверх, то вниз, то в стороны.

– Он навигатор, – тихо ответила Аяана, чуть повысив Мухиддина в должности, а затем добавила: – В отставке.

– Наверное, хорошо зарабатывает?

– Мама! – вмешался Корай.

– Это очень важный вопрос, – возразила Нехир. – Так как, дорогая?

– Он делает все от него зависящее, – глядя в тарелку, отозвалась Аяана и пнула спутника под столом, без слов пытаясь понять, рассказал ли тот родным всё.

Корай только улыбнулся.

– А чем занимается твоя матушка?

– Наведением красоты.

– Работает косметологом, значит?

– Да, – кивнула Аяана, хотя не знала этого слова, рассудив, что все профессии в этой сфере так или иначе связаны.

– Наша гостья изучает навигацию, – лениво протянул Корай и обменялся взглядами с матерью.

– Мой сын говорил, что в Китае ты считаешься величайшей драгоценностью, – продолжила Нехир, вновь вернув внимание Аяане, а когда та поперхнулась, требовательно уточнила: – Разве это не так? Ты уже познакомилась с китайской частью своей семьи? Нет? Не бери в голову. Этот народ очень, очень непростой. Они одержимы ужасным голодом, просто невообразимым. Но ты уже изучаешь их привычки – это необходимо, чтобы иметь будущее.

Аяана сглотнула, ощутив внезапное желание встать на защиту Китая, сказать что-то вроде: «Они умеют трудиться и мыслят широко, глобально. А еще они очень любезные». Но вместо этого лишь отвела глаза, посмотрев на Корая в надежде, что он вмешается. Но тот только молча наблюдал за беседой с самодовольным видом, сложив руки на груди.

– Каково это – быть наследницей сразу двух наций? – наклонилась к девушке Нехир, но, услышав предупреждающее покашливание сына, который сопроводил это отметающим жестом, сменила тему: – Значит, навигация? – прозвучало это так, словно женщина просила передать перец к супу. – Полагаю, ваше поколение желает испытать всё. И наверное, ты хочешь однажды на собственном судне отправиться покорять великие океаны. – Она взмахнула руками и лукаво улыбнулась Аяане. – Женщинам нужно иметь мечты… вероятно, даже больше, чем мужчинам. Корай говорил, что мы тоже состоим в мореходном бизнесе? У нас есть танкер и семь кораблей. Четыре названы в мою честь. Эмирхан, мой супруг, меня балует… Но ты кушай, кушай.

Ароматы розы и мяты в бульоне заставили Аяану мысленно перенестись на простую кухню Муниры, ощутить тоску по дому. Девушка уже подняла голову, чтобы рассказать о матери, когда Нехир воскликнула:

– Ты такая красивая! С такой экзотической внешностью. – Она коснулась раскосых глаз собеседницы. – У сына прекрасный вкус.

– Я не… – попыталась возразить Аяана.

– Ты религиозна? – перебила ее Нехир.

Гостья застыла, не донеся ложку с бульоном до рта, так как не представляла, что и как можно ответить на подобный вопрос.

– Аяана – лучшая ученица в нашей группе, – невпопад сообщил Корай.

– Так ты верующая, дитя? – не позволила сбить себя с темы Нехир.

– Я… – девушка бросила отчаянный взгляд на Корая.

– В вопросе нет ничего сложного. Тут либо да, либо нет, – вздохнула хозяйка дома. – Ты соблюдаешь религиозные обряды?

– Да.

– Отлично, – кивнула Нехир, будто проставив галочку в соответствующем пункте. – Важно соблюдать умеренность. Золотая середина хороша в любом деле. Прошлое обязано подстраиваться под требования времени. Если помнить об этом, то не впадешь в крайности. Полагаю, ты захочешь посетить мечеть? Корай, предупреди Халди. Это наш шофер, – пояснила женщина для Аяаны. – Он в твоем распоряжении, дорогая.

Не так себе представляла студентка свои первые летние каникулы.

Когда она вернулась на виллу после целого дня знакомства со Стамбулом, его историей, запахом беспокойного города, руинами, разочарованной надеждой на неведомое будущее и уступками прошлому, благодаря которым даже уродливые современные здания перекрашивали в традиционные цвета, Аяана обнаружила, что ее красный рюкзак сменили два модных розовых чемодана, а сандалии и поношенные кроссовки – пять пар дизайнерской итальянской обуви: босоножки, ботинки, балетки на плоской подошве, туфли с открытыми носами и сандалии на танкетке. В отдельной коробке лежала черная шелковая сорочка. Простая повседневная одежда исчезла, зато появились платья в стиле Одри Хепбёрн четырех цветов: черного, белого, синего и красного. А еще целая коллекция аксессуаров от платков до сумочек тех же оттенков.

– Мои вещи отдали в стирку? – спросила Аяана, едва дождавшись ужина.

– Нет, милая, – отозвалась Нехир, набирая в ложку куриный суп с овощами и поднося ее ко рту.

Корай разломил лепешку.

– Тогда куда делась вся моя одежда? Моя сумка?

– Пожалуйста, не сутулься, дорогая. Разве ты не находишь новые вещи более подходящими? Я хотела сделать сюрприз, чтобы ты чувствовала себя комфортно. Неужели это так плохо? И… Корай поддержал мою идею. – Услышав это, Аяана чуть не подавилась, а Нехир продолжила как ни в чем не бывало: – Я приготовила для нас угощение: дегустацию шоколада. Ты будешь в абсолютном восторге, обещаю! – Она похлопала девушку по щеке и прощебетала: – Слышала, ты сладкоежка.

Аяана почувствовала, как затекли напряженные плечи, заколотилось сердце, перехватило дыхание.

Сразу после ужина она подкараулила Корая, однако он только приподнял ее подбородок двумя пальцами и лениво улыбнулся:

– Мне нравится этот вид разъяренного котенка, canim! Да ладно тебе, подыграй матери. Она желает только добра.

Аяане казалось, что мужчина общается с ней на иностранном языке.

– Я…

– В семье Терзиоглу, – небрежно перебил ее Корай, – не существует слова «я». Только «мы». – Затем достал звонивший телефон и подмигнул девушке. Она слушала беседу на турецком и наблюдала за оживленной жестикуляцией. Повторив несколько раз «Сирия», мужчина раздраженно нажал «отбой» и быстро направился по своим делам, бросив через плечо: – Кое-что произошло. – Потом остановился, вернулся, поцеловал Аяану в лоб и погладил ее по щеке. – В этих нарядах ты будешь смотреться великолепно. А мы любим великолепие.

Она смотрела в спину удаляющегося мужчины, желая спросить о планах насчет поездки в Конью на могилу Джалаладдина Руми, насчет купания в Босфоре. Дегустация шоколада?

В ту ночь сон Аяаны был хоть и беспокойным, но без сновидений.

За ужином члены семьи периодически разговаривали то на турецком, то на английском, то на французском, то на немецком языках. Несмотря на то что за беседой было сложно следить, эта интернациональная демонстрация власти и богатства казалась невероятно увлекательной, давая понять о невысказанных склонностях тех, кто знал, что они диктуют правила, чтобы мир продолжал пребывать в беспорядке.

– Ты счастлива? – спросил Корай Аяану.

Дегустация шоколада в тот день стала загадочной чередой поглощения твердых, расплавленных и ароматизированных сладостей под крики экскурсовода:

– Побалуйте свои вкусовые рецепторы!

Этот опыт девушка явно не хотела бы повторить в ближайшее время.

– Да, – заверила она Корая.

Все, на что она надеялась, сменилось бесконечными требованиями к тому, что значило «быть Терзиоглу». Теперь одетый в костюм и рубашку с запонками мужчина, казавшийся в этом месте старше, больше, выше и жестче, разговаривал с Аяаной совсем другим тоном – вымученным, стесненным – и точно больше ничем не напоминал студента. Он расхаживал повсюду с видом хищника, который едва сдерживался, чтобы не броситься, и излучал магнетическую, первобытную, соблазнительную ауру. Сейчас любая доброта или свет в нем создавали ощущение искусственности, наигранности. Аяана не ожидала подобного изменения. Обманутая, она совершила ошибку и посчитала текучесть собственного «я» имеющим смысл. Решила, что может тоже лучше понять мир с помощью постоянного обретения новой себя, и начала с того, что попыталась исправить осанку и манеру двигаться: шаги стали короче, спина всегда прямая, улыбка меньше. Новый порядок оказался изнуряющим.

70

После завтрака Аяана потягивала апельсиновый сок и просматривала газету. Чуть ранее взгляд Корая надолго задержался на развороте с изображением настоящего кошмара: лицо мужчины в воде, плывущие по поверхности моря тела, бледные спасенные – женщины, дети, старики, темнокожая пара, прижимающая к себе трупик младенца.

Никогда прежде Аяана не понимала, что означает неприкаянность.

Корай заявил:

– Они сделали неверную ставку и проиграли. Никто не обязан нести на себе груз поражения.

– Поражения? – переспросила девушка, едва не подпрыгнув на месте.

– Им выгодно выжить, не так ли?

– Каким образом это они остались виноватыми в катастрофе?

– Не будь такой наивной дурой! – резко бросил Корай и поднялся из-за стола. – И не спорь со мной о том, чего никогда не поймешь. – Затем выхватил газету из рук Аяаны и вышел, громко хлопнув дверями.

Она же еще долго сидела, разглядывая ковер под ногами.

«Самые важные вещи невидимы глазу, самая главная истина кроется между строк», – однажды сказал ей Мухиддин.

Аяана решила обратиться за утешением к стихам Рабиа, но так как не захватила с собой зеленую книгу с покореженными водой страницами, то пришлось воспользоваться интернетом.

«Дела склоняются перед велением сердца», – посоветовала поэтесса.

Корай появился через четыре часа с шоколадом и извинениями, объяснив свою вспышку стрессом.

– Не совсем те каникулы, которые я запланировал.

Он освободил остаток дня, чтобы показать Аяане нетуристический город. Она настороженно приняла приглашение.

Они ходили по узким улочкам, заходя в мечети. Девушка останавливалась перед каждым встреченным антикварным магазином, но ничего не покупала, пока не увидела наконец украшение веры, художественные цвета и дарящие благословения слова каллиграфии басмалы. На глаза навернулись слезы.

За парой долгое время следовали три кота. Коты, кошки и котята были повсюду, даже в магазинах. На улицах несколько детей выкрикивали:

– Edeny felos.

– Кто они? – спросила Аяана.

– Попрошайки. Беженцы, – выплюнул Корай. – Теперь пойдем в Софийский собор или хочешь посетить Гранд-базар? – Затем раздраженно окликнул: – Не поощряй их. И убери сумку, если не хочешь начать мятеж. – Он схватил Аяану за руку и потянул прочь от окружившей их ребятни, изрыгая ругательства. Что бы он ни сказал, это напугало оборванных мальчишек настолько, что они бросились врассыпную. – Эти воришки живо приведут родителей. Отвратительные вымогатели.

Кружащие над головой птицы, солнце, голубое небо и призывы муэдзинов. Мир проносился перед глазами Аяаны. Разнообразная местная музыка, еда и запахи. Розовую воду с самым ярким ароматом девушка выбрала в подарок матери, но когда потянулась за деньгами, то увидела, что Корай уже оплатил покупку, и вопросительно к нему повернулась, однако встретила спокойное объяснение:

– Ты гостишь у нас, так позволь тебя побаловать. – После паузы он добавил: – Мама всегда хотела дочку, которую можно холить и лелеять.

– А где твои братья? – спросила Аяана, чтобы отогнать сомнения, не ведет ли она себя неблагодарно.

– Они… переехали. Решили, что Канада и Чили станут более гостеприимным домом. Но они в любом случае не вписывались в нашу семью, – мрачно ответил Корай, забирая завернутые покупки. – Однажды они еще приползут обратно, – пробормотал он, увлекая спутницу через улицу Истикляль к кондитерской, говоря на ходу: – Мама очень рада, что ты приехала. Она всегда хотела…

– Дочь, которую можно холить и лелеять, – закончила предложение Аяана и тут же пожалела об этом, когда Корай ухмыльнулся и сказал:

– Мы уже мыслим одинаково, мисс Африка. – Когда девушка остановилась, чтобы посмотреть на место, так непохожее на ее родной остров, он добавил: – Улица Истикляль. Я дарю ее тебе.

– Ого, – выдохнула Аяана, разглядывая водоворот красок и прислушиваясь к шуму: базар вобрал в себя великое разнообразие всего на свете.

– Ты кажешься такой удивленной, – прокомментировал Корай, целуя ее в лоб. – У нас есть в запасе еще несколько часов, но вскоре нужно будет возвращаться домой. Сегодня неожиданно решил приехать отец… – Улыбка мужчины стала мрачной. – Он тебя одобрит.

– Это необходимо? – спросила Аяана, провожая немного завистливым взглядом оживленно жестикулировавшую женщину в узких джинсах и свободной рубахе.

– Да, – натянуто отозвался Корай.

Девушка посмотрела на него и снова неловко отвернулась, наблюдая за проходившими мимо людьми со всего мира и все острее ощущая, что ее гонят в каком-то неясном направлении. Затем посмотрела на широкую, длинную, вымощенную булыжниками улицу. В самом конце на флагштоке развевалось красное полотнище с полумесяцем и звездой – символ Турции.

– Корай, я не знаю, кто мой настоящий отец, – выпалила Аяана, не успев обдумать, что делает. – Я сама выбрала Мухиддина. – И с неуверенным смешком добавила: – Млинготи Баадави.

Между шагающей парой надолго повисло молчание.

– Выбрала? – наконец уточнил мужчина. – Мухиддина?

– Моим отцом может быть кто угодно. Даже ветер, – усмехнулась Аяана, поймала недовольный взгляд Корая, который поджал губы и выглядел так, будто сейчас взорвется, но не смогла удержаться и передразнила Нехир: – Крайне важно знать, с кем имеешь дело.

Он проигнорировал сарказм. Девушка глазела по сторонам, наблюдая за уличными торговцами через дорогу.

– Мы можем продолжать стоять тут, – проворчал Корай, наконец приняв решение. – Или можем пересечь улицу и купить все виды халвы, какая только здесь продается.

– Халва? – вздохнула Аяана.

– Халва, – лаконично согласился Корай.

Она скучала по легкомысленности и свободе их прежних отношений, но пожала плечами и постаралась отогнать дурное предчувствие.

Эмирхан оказался тучным, устрашающим, мрачным мужчиной с пытливым взглядом, который свидетельствовал о ненасытном интересе к вещам и людям. Вставал отец Корая с помощью специальной черной трости, которая при ходьбе издавала постукивание, задавая новый ритм звукам в доме. Хромота казалась почти незаметной благодаря жесткой дисциплине, не позволявшей показывать боль и слабость. Эмирхана окружали запахи опасного богатства: дым сигар и дорогой одеколон. Черные волосы с редкими седыми прядями были тщательно уложены.

Экспрессивные приветствия, с которыми встретил гостью хозяин дома, несколько не вязались с излучаемой им аурой отстраненности. Объятия казались слишком крепкими, слишком настойчивыми, слишком навязчивыми.

Знакомство состоялось в небольшой, оформленной в черно-коричневых цветах и обставленной кожаной мебелью библиотеке. Из скрытых динамиков лилась классическая мелодия, создавая эффект отделенной от остального мира музыкальной шкатулки.

– Как тебе понравилась наша страна? – выдохнул Эмирхан.

– Здесь… – Аяана замялась, подбирая слова, смущенная его властным присутствием. – Здесь есть всё.

– Особенно очаровательной показалась нашей гостье встреча с местными бездомными, – добавил Корай.

– Такова жизнь с ее превратностями… – просиял Эмирхан и взмахнул рукой, обозначая незначительность темы. – Насколько я понял, ты считаешься в Китае диковинкой. Хорошо, очень хорошо. Африка? В августе 2011-го я посещал Сомали вместе с нашим премьер-министром. Наши страны – братья. Чистая энергия, достоинство и всеобщее счастье. Равноправное партнерство и так далее. – Он улыбнулся, как могла бы улыбнуться гиена антилопе – неискренне. – Ты знаешь, в чем заключается наш бизнес?

– Морские грузоперевозки? – неуверенно ответила Аяана.

– Можно сказать и так, – расхохотался Эмирхан. – Мы действительно пользуемся старыми водными торговыми маршрутами. Верно, сын? А! – Он ткнул в карту, висевшую на стене. – Это зеленое пятнышко и есть твой остров, дитя? В самом чреве морском. Хорошо, очень хорошо. – Он обнял Аяану за плечи, направил к креслу, тяжело опустился в него и с тяжелым вздохом поднял одно из прямоугольных черных устройств. Одно нажатие – и музыка резко изменилась. – Вот, Збигнев Прайснер, послушай.

«День слез» из «Реквиема по моему другу».

Эмирхан осел в черный кожаный шезлонг, прислонив рядом зловещую трость. У Аяаны пересохло во рту.

– Наклонись, kuzucuğum. Ближе.

Корай неподвижно стоял рядом как статуя. Отец задумчиво посмотрел на него.

– Я размышлял над последними событиями… Как и тебе бы следовало. – На виске забилась жилка. – Наша нация – Стикс. И все станет только хуже.

Корай фыркнул, но тут же сделал вид, что чихнул.

– На самом деле, сын, – Эмирхан многозначительно воззрился на него, – у меня есть все причины думать о смерти. И тебе бы следовало. А теперь слушай Прайснера. – Это прозвучало как приказ.

Аяана чуть не подскочила на месте. Корай плюхнулся в соседнее кресло и бросил недовольный взгляд на отца. Они сидели в тишине и внимали звукам «Судного дня» снова и снова.

Позднее, ошеломленная кипящими эмоциями, которые сочились из невидимых пор этого дня, Аяана разыскала слова песни, которые могли бы подсказать, о чем шла речь. Ужин и последующие напитки тянулись бесконечно долго. Фальшивое веселье, тосты в честь здоровья незнакомых людей. Несмотря на то что каждая фраза представляла собой опасное подводное течение, Терзиоглу, подобно опытным пловцам, умело избегали окончательного утопления. Аяана наблюдала за ними, переводя взгляд с Корая на его отца, которые обменивались резкими выпадами на французском языке. Внезапно они перешли на английский, и беседа продолжилась вполне доброжелательно. Нехир тоже то флиртовала, то сыпала саркастичными замечаниями, похоже стараясь выбить мужа из равновесия.

Нехир: «Как проходит торговля, дорогой?»

Эмирхан: «Все еще приносит достаточную прибыль, чтобы оплачивать твои астрономические счета, любимая».

Нехир: «Назревает что-нибудь неприятное, способное навредить нам?»

Эмирхан: «Ничего такого, из чего ты бы не извлекла выгоду. Организуй всё как обычно. А еще мы должны обсудить ресторан в Аскарае. Он нам нужен… дорогая».

Нехир испустила преувеличенно тяжелый вздох, подчеркивая неудовольствие выразительными глазами, и пожаловалась:

– Опять? Я только недавно его заново обставила. Это будет дорого тебе стоить, любимый.

– Как и всегда, – усмехнулся Эмирхан и повернулся к сыну. – Как там твои братья?

– Нормально.

– И что это значит? Они вернутся или нет?

– Если захотят… – начал Корай.

– Захотят? – взорвался Эмирхан.

– Нас слышит гостья, мальчики, – со смешком вмешалась Нехир.

– Украшение нашего дома, – просиял хозяин и наклонился к Аяане, погладив ее по руке. – Такая свежая внешность. Я буду рад познакомиться поближе – очень близко, малышка.

Девушка отстранилась, ощутив, как каждый волосок на теле встал дыбом от животного ужаса.

– Когда ты вернешься к своим лодкам? – резко спросила Нехир.

– Я завершу все начинания из нашего потрясающе комфортного дома… дорогая.

Корай с матерью обменялись взглядами и поморщились. Она допила свой напиток и сделала вид, что зевает, прикрыв рот вышитым белым платком. Потом приподнялась, поцеловала мужа в щеку и пробормотала:

– Спокойной ночи, Эмир, – после чего протянула руку к Аяане. – Идем, дочка, пусть мужчины поговорят без помех о своих мужских делах.

Корай метнул на девушку короткий испуганный взгляд, но притворился, что лишь хотел взять бутылку вина.

– Аяана, – позвала Нехир тоном, не допускающим возражений, а когда гостья поднялась, уронив зубочистку, то продолжила: – Согласись, прекрасный вечер? Луна сегодня такая яркая, белая. Да еще и наш дорогой Эмирхан сделал сюрприз и неожиданно вернулся. Есть за что быть благодарными небесам.

Как только за женщинами закрылась дверь, в библиотеке разгорелся спор.

Нехир увлекла Аяану по коридору, поджав губы, а спустя некоторое время сообщила, схватив ее за руку:

– В таких домах, как наш, следует выбирать одно направление и придерживаться его. В конце концов, пункт назначения предрешен, верно? Поэтому, дитя, не беспокойся о шуме. Это нормально. – Полуулыбка. Молчание. – Мой муж предложил мне заняться обстановкой нового отеля. Мы с тобой выберем цвета для декора. – Аяана вздрогнула. Она-то собиралась позвать Корая прокатиться на пароме по проливу. Нехир тем временем продолжала: – Это станет нашим общим приключением. Я хочу сделать что-то в духе Марракеша в твою честь, дорогая. – Она повернулась к спутнице и добавила: – Мы должны наслаждаться тем, что имеем. Понимаешь?

– Нет, – покачала головой Аяана, посмотрев в глаза матери Корая.

Удивленная прямым вызовом, та отвела взгляд и глубоко вздохнула.

– Еще поймешь. – Потом выпустила руку девушки. – Самое ненавистное женщины быстро учатся прятать в самых дальних уголках души… А теперь ступай в нашу маленькую библиотеку и найди музыку Латифа Болата. Он хорошо умеет играть на струнах сердца. Спокойной ночи. Завтра обсудим, что значат для нас его песни.

Нехир свернула налево, оставив Аяану одну в медленно дышащем от беспокойства доме. В библиотеке она разыскала не только музыку Латифа Болата, как велели, но и Прайснера, который играл до того, а позднее, уже в своей комнате, включила телефон, чтобы перевести текст песни. «День слез» отсылал к древним христианским обрядам для умерших. Вскоре на экране всплыли слова на английском:

О, в тот день траура и слез

Из праха человек воскрес.

К суду ты подготовь его.

Милостивый Боже, пощади его!

Аяана с колотящимся сердцем пробежала глазами по строкам, чувствуя, как ее все глубже затягивает на дно. Во что она ввязалась? Еще несколько дней, и нужно будет придумать предлог для отъезда.

От стука в дверь Аяана едва не подпрыгнула и удивилась, увидев Корая, так как ожидала появления Нехир.

– Я… – начал он. – Прости…

– Ничего, – инстинктивно сказала девушка, впустила его в комнату и закрыла дверь.

Корай упал в объятия Аяаны и разрыдался. Она молча поглаживала его по волосам и размышляла о прочитанных словах песни, музыка которой крутилась в голове. Слезы оставили пятна на платье.

Наконец мужчина выдохнул, отстранился и вытер слезы, после чего поцеловал девушку в губы, поблагодарил и вышел.

Аяана провела пальцами по губам и уставилась в пустоту. Потом села на край кровати и застыла неподвижно. Глубинные течения. На ум пришло предупреждение Мухиддина во время одного из их занятий: «В таких течениях кроется особая опасность, как в готовой к нападению змее. Такие злонамеренные потоки слегка подталкивают несчастных прочь от безопасных вод, пока жертва не осознает, что осталось лишь уповать на милость необузданных сил природы».

Аяана взяла телефон, вбила в строку поиска «Латиф Болат» и выбрала наугад одну песню. Началось воспроизведение, однако мысли витали возле слов «Дня слез».

В эту ночь заснуть так и не удалось. Оставалось наблюдать за яркой, чистой луной.

71

– Когда я упоминаю о Марракеше, что ты представляешь?

«Ничего», – подумала Аяана, но вслух ответила: – Песок?

Она вздохнула, оглядев разложенные ворохи с образцами тканей, заполнявшие все свободное пространство.

– Песок и пурпур! – воскликнула Нехир. – Кубба аль-Баадийин. Верблюды. Это омерзительные существа, но мы должны помнить о самых ярких приметах пустыни. Элегантная простота. Красота. Дюны и барханы очень красивы. Каждая комната будет посвящена крупицам кварца, то есть песку. – Она улыбнулась Аяане. – Я так счастлива, что ты рядом. – Затем изящно пожала плечами, возводя выразительные глаза танцовщицы к потолку.

К концу утра девушка осознала, что ее главная роль – восхищаться любому решению Нехир. Та, довольная уступчивостью помощницы, сказала:

– Скоро вы с Кораем объявите о помолвке?

– О помолвке? – пискнула Аяана, не удостоившись внимания женщины, и про себя простонала.

– Африка никогда раньше не приходила мне в голову, – после паузы продолжила Нехир. – И неудивительно: ходит так много ужасных слухов, которые заставляют тревожиться. – Она одарила девушку лучезарной улыбкой. – Но теперь, как и сын, я очарована и вижу, что он оказался прав, поэтому настаиваю, чтобы вы переехали сюда. – Затем сжала ее руку в своей. – Пурпурная ткань с серебристыми нитями отлично подойдет для занавесок, как считаешь? – До того как Аяана успела открыть рот, женщина ответила сама: – Конечно подойдет.

Корая нигде не было видно, поэтому обсудить «помолвку» с ним никак не удавалось. Аяана начала подыскивать дешевые отели, где смогла бы вновь вдохнуть полной грудью, однако нельзя было отрицать и притягательность нового опыта: потрясающая одежда и макияж позволяли выглядеть как изысканные актрисы из фильмов, которые они с Мухиддином раньше смотрели. В конце концов девушка перестала искать отель и решила с головой погрузиться в книгу Хан Сона «Высокоскоростная железная дорога», привезенную с собой.

Аяана завела привычку просыпаться в полпятого утра и бродить по саду среди предрассветных цветов. Это время принадлежало ей одной. Когда она выходила, навстречу попадался худой, бледный англоговорящий мужчина с красными глазами, сопровождавший отца Корая. Незнакомец всегда будто ждал, пока откроется дверь, будто боялся сам сообщить о своем появлении. Поначалу он вздрагивал при встрече с Ааяной, словно опасался наказания, но на четвертое утро робко улыбнулся в ответ на ее приветствие по-арабски.

Мужчина нес два портфеля, всегда держал глаза опущенными, всем поведением выражая скромность, но постоянно косился по сторонам, точно ожидая нападения. На лбу виднелся розовый шрам в форме треугольника. На вид одному из девяти или десяти слуг, бесшумно скользивших по коридорам виллы Терзиоглу, можно было дать около сорока. Он также входил в ограниченный круг людей, имевших доступ в закрытые помещения.

Вскоре вернулся привычный распорядок дня с совместными ужинами и распитием напитков. Когда Корай соизволил появиться, Аяана сидела рядом с ним, хмурая и неразговорчивая.

– Хорошо прошел день? – каждый раз спрашивал он.

– Почти, – всегда отвечала она, наполняя слово сарказмом.

– Отлично, – игнорируя истинный смысл, кивал Корай.

Однажды вечером, когда все поднялись из-за стола, чтобы направиться в гостиную, Аяана потянула мужчину за рукав и тихо сказала:

– До конца каникул осталось меньше двух недель. Я хочу успеть посетить Измит… или Конью.

– Конью? – переспросил Корай и насмешливо добавил: – Этот город ревностных почитателей Руми?

– Да, – кивнула Аяана. – А еще было бы замечательно увидеть устье Босфорского пролива в Бейкозе.

– Никто не ожидал, что Эмирхан вернется так скоро, – провел рукой по волосам Корай. – Да еще с такими новостями…

– Какими?

– Неважно, – отмахнулся собеседник.

– Тогда я просто поеду туда одна, – твердо заявила Аяана.

– Нет, не поедешь, – взяв ее за руку, тихо и напряженно проговорил Корай. – Обстановка сейчас… накалилась. – Он закрыл глаза. – У нашей семьи есть враги. Опасные люди, готовые причинить боль любому из тех, кто с нами связан. Включая тебя, к сожалению. Ты появлялась с нами на публике и поэтому стала мишенью.

– Тогда верни мне паспорт, – вздохнула Аяана. – Я вернусь в Китай. Там будет безопасно.

– Думаю, нет, – погладив ее по щеке, покачал головой Корай, и в его глазах блеснул интерес.

– О-о! – воскликнула Нехир, врываясь в помещение. – Как же хорошо быть молодыми и красивыми. Не медлите, дети, женитесь быстрее. Хочу внуков с корнями из двух… нет, трех миров. – И она упорхнула.

– Ты сказал матери, что мы помолвлены? – нахмурилась Аяана.

– Не совсем так, – прошептал Корай. – Послушай, güzelim, завтра я должен отправиться на один из наших кораблей…

– Можно поехать с тобой?

– Я вернусь уже после обеда. И вместе посетим Измит, хорошо?

– Но твой отец…

– …проживет несколько дней и без меня.

Однако хмуриться Корай не перестал.

Отец с сыном снова ссорились. Конфронтация началась в гостиной, пока Нехир, игнорируя окружающих, перебирала клавиши фортепиано. Затем оба спорщика вышли, чтобы продолжить обсуждения уже без посторонних взглядов.

– Доброй ночи, – осмелилась выдавить Аяана вослед, устав от висевшего в воздухе напряжения.

Существовали негласные правила, кто мог покидать помещение первым: старшие выходили раньше младших.

– Аяана, – окликнула Нехир, продолжая тыкать в случайные клавиши. – Прислушайся… – Из-за двери доносились разгневанные голоса. – Что ты спровоцировала.

– Я…

– Тсс, – сказала Нехир. – Такие страсти тоже иногда необходимы. Нашим мальчикам нужно было выпустить пар. Они разбираются сейчас с серьезными делами. – Она посмотрела на Аяану. – Они похожи, знаешь ли. Здесь наше море, наши торговые пути. И там случаются шквалистые ветра, которые отсеивают слабых. Остаются те, кто не желают идти ко дну или становиться пищей другим. – И арпеджио: – Ты любишь моего сына?

– Именно в этот момент – нет, – ответила Аяана, опустив голову.

– В достаточной мере, чтобы стать его женой? – улыбнулась Нехир.

– Женой? – пискнула девушка, с недоверием глядя на хозяйку дома.

Та отбросила всякое притворство, встала и неторопливо подошла.

– Какое выражение лица. Не уверена, что в данный момент я сама тебе сильно нравлюсь. Но это и неважно. Главное, мне нравишься ты. – Она рассмеялась. – Живи с нами, и мы будем тебя смущать, а ты будешь нас развлекать… Ты и твои дети – трех будет достаточно, – поможете нам забыть о том, что необходимо забыть. – Она провела кончиком пальца по линии челюсти Аяаны, потом погладила ее по волосам и направилась к дверям, но по пути помедлила и оглянулась через плечо. – Живи с нами. Корай попросит твоей руки. Пожалуйста, соглашайся. Нам вместе будет очень весело. Я научу тебя, что можно говорить, а что нет. Кроме того, если ты все еще хочешь управлять кораблем, чтобы обучение в Китае не прошло даром, то сын подарит его тебе. – Нехир снова рассмеялась и подмигнула. – Скажи, что мне это доставит удовольствие.

Как только женщина оказалась за дверью, Аяана осела на колени и обхватила себя руками, ощущая покалывание в легких – признак приближения астматического приступа. У нее не было с собой ингалятора, потому что он не требовался уже очень давно. Грудь сдавило, сердцебиение участилось, дыхание стало затрудненным.

«Вдох и выдох, – скомандовала себе девушка. – Вдох – раз, выдох – два».

72

Сегодня Аяана проследила траекторию вечно опущенного взгляда мужчины, поняла, что он смотрит на свои коричневые начищенные ботинки – поношенные, в трещинах, с неровными подошвами, – и воскликнула, не успев сдержаться:

– Сколько километров прошла эта обувь?

Мужчина наконец поднял расширенные от удивления глаза на девушку и пробормотал что-то неразборчивое. Она внимательно разглядывала его лицо, на котором страх оставил свои отметины, на искаженную шрамами красоту, затем подошла ближе и сразу вспомнила однажды виденного христианского бога – обнаженного, истекающего кровью, страдающего на кресте, сломленного.

Улыбка мужчины проникла в самое сердце Аяаны.

– Здравствуйте. Кто вы? – прошептала она.

Но он отвернулся и молча зашагал прочь.

Девушка выбежала в сад.

На следующее утро она получила ответ на свой первый вопрос.

– Бесконечные расстояния. Эти ботинки побывали за пределами вечности.

– Как вас зовут? – поинтересовалась Аяана, желая вновь услышать музыкальный голос мужчины.

– Я еще не решил, – пробормотал он, подняв взгляд темных – почти фиолетовых – глаз, после чего едва слышно выдохнул: – Будьте осторожны. – Дождался, когда на лице собеседницы отразится понимание, и повторил: – Будьте здесь осторожны.

Прошептанное предупреждение прозвучало так тихо, что к концу дня Аяана почти уверилась, что слова ей лишь почудились.

На следующий день мужчина заговорил первым:

– Откуда вы?

– Из Кении.

– Похоже, это где-то недалеко – звучит похоже на Конью, – пошутил он.

Аяана рассмеялась и осознала, как ей это было нужно.

– А я из Дамаска, – сказал собеседник.

Дамаск. Розы и кровь. Визуальная литания мировых фиаско. На истерзанном лице мужчины читалось его одиночество. Топография: контуры жизни, обрамленные ужасом. Тишина. Аяана ощутила потребность изгнать отчаяние нового знакомого, чтобы исправить несправедливость, чтобы они не преследовали ее, как уже преследовали вид шрамов и звук голоса, поэтому сочувственно положила руку на плечо мужчины.

Он уставился на ладонь девушки, зная, что от заботливого прикосновения рассветного создания должны остаться ожоги на коже, затем прошептал:

– Будьте осторожны. Простите, мне пора идти.

И проковылял к входу в дом.

На рассвете следующего дня Аяана открыла дверь и врезалась в мужчину. Он бросил портфели, чтобы успеть подхватить девушку. Электрический разряд соприкосновения.

– Простите, – пробормотала она.

– Ничего, – покачал он головой, держа за тонкую талию обеими ладонями и вглядываясь в лицо проникающими в душу глазами, и наконец спросил: – Когда вы уезжаете?

Аяана сглотнула.

Мужчина опустил руки, дотронулся до ее щеки, но тут же покраснел и бросился подбирать портфели, проклиная себя, что забылся и позволил лишнее. Несколько секунд оба стояли молча.

– Берегите себя.

Аяана натянула куртку поплотнее и зашагала по направлению к саду. Мужчина смотрел ей вслед.

На следующий день, когда стамбульский муэдзин начал призывать к молитве, девушка вручила новому знакомому коробку с шоколадом, подаренную Кораем. Внутри лежал лист бумаги с выведенной каллиграфией басмалой. Назавтра – тогда еще Аяана не знала, что они встречаются в последний раз, – мужчина нес картонный ящик, поверх которого уложил оба портфеля.

– Чем сегодня торгуете? – поддразнила девушка.

Собеседник замялся, колеблясь. По его лицу скатилась слеза. Из-за утреннего солнца она казалась большой, блестящей, кровавой.

– Мы торгуем обреченными душами. – Пока Аяана размышляла над непонятными словами, ей почудилось, что мужчина добавил: – Уезжайте отсюда, покуда еще можете. – Но когда она посмотрела на него, глаза его, хотя и покрасневшие, были ласковыми. – Шоколад – это нектар, его суть – песня. Его обертка станет заплатой на дыре в моей душе, пусть и ненадолго. Я буду ценить подарок, как ценю наши встречи.

Аяана коснулась руки собеседника и на секунду ощутила ответное пожатие.

– Завтра? – прошептал он.

Девушка кивнула.

Примерно в два часа ночи, между двумя раскатами грома ночь прорезал ужасный мужской стон, за которым послышались три отчетливых щелчка и сразу же – захлебывающийся вскрик. Затем наступила тишина.

Аяана лежала в постели, страшась неизвестного, и пыталась составить карту звуков, чтобы понять их значение. Приглушенные голоса. Шум шагов. Толчки и шепот. Шорохи. Грохот. Двадцать минут спустя завелся двигатель машины, и вскоре она уехала, прошуршав шинами по гравию.

Девушка подошла к окну и выглянула наружу. Гром. Молнии. Странно. Она и не представляла, что в Стамбуле бывают дожди. Автоматические ворота открылись, пропуская черный автомобиль.

Аяана вернулась в постель, дрожа от страха, и накинула одеяло. В голове всплывали разрозненные мысли: «нужно уезжать» и «сирийцы».

Спалось в эту ночь плохо. Девушка то и дело вскакивала от ударов грома.

Чуть позднее четырех часов ночи Аяану разбудил громкий стук в дверь.

– Это Корай, – послышался голос.

– Да?

– Открой.

Девушка выбралась из кровати и отперла замок. В комнату вошел Корай, впустив также внутрь резкий, неприятный запах, и принялся мерить шагами помещение. Аяана вернулась в теплую постель, откинулась на приподнятые подушки и стала ждать объяснений.

– Ты должна впредь воздержаться от слишком фамильярного общения со слугами, – наконец сказал Корай, останавливаясь перед изножьем кровати. – Дистанция сохраняет баланс. Именно поэтому все здесь проходит так гладко. Любое искажение привычного порядка имеет последствия.

– Ч-что? – запинаясь, переспросила Аяана, едва соображавшая из-за беспокойного отдыха.

– Ты должна перестать бродить по утрам.

– Но почему? – требовательно уточнила она, потирая глаза и стараясь отогнать обрывки сна, и одновременно размышляла, что именно узнал Корай.

Он тоже помолчал, похоже обдумывая что-то, затем велел:

– Не выходи сегодня из дома.

Аяана накрылась одеялом с головой, сосчитала его удалявшиеся шаги и только потом высунула лицо и поинтересовалась:

– Этой ночью кто-то кричал. Кто это был?

Корай резко обернулся, блеснув остекленевшим взглядом, и монотонным голосом спросил:

– На что именно ты намекаешь?

Проникшее в комнату зловоние медленно распространялось, пропитывая постельное белье. Аяана отвернулась от запаха и чего-то темного и ужасного между ними.

Предупреждение.

«Будьте осторожны».

Корай молча ждал ее ответа.

– Гром, – наконец осторожно произнесла она. Пропасть осталась позади. Воцарилась тишина. – Послушай, – прошептала Аяана, внезапно почувствовав страх, – я хочу вернуться в Сямынь.

– Только вместе со мной.

– Твоя мать считает, что мы должны пожениться, – еще один гвоздь. Напряженный взгляд. – И говорит, что тебе следует подарить мне корабль.

– Ты этого хочешь? – спросил Корай, наклоняясь ближе. – Тогда так и будет.

Подводные течения, как и гроза снаружи, захватили их и теперь управляли ими.

– Я… я недостаточно хорошо тебя знаю, – запинаясь, пролепетала Аяана.

– Я всему тебя научу, – заверил Корай, подхватывая ее на руки. – Мы можем стать кем пожелаем, – солгал он. – Между прочим, меня считают завидной партией. – Она покачала головой. – Я уже давно хочу остепениться и завести прочные отношения с одним человеком. А еще детей. Может, троих?

Нехир – всезнающая женщина. И так всегда теперь будет. Аяана ощутила, как сжимается сердце. Снаружи пошел дождь. Донесся новый поток отвратительного запаха.

– Ты это чувствуешь? – она принюхалась.

– Что? – нахмурился Корай.

Может, это был дождь и принесенная им смена настроения. Может, ощущение вины. Капитан корабля до сих пор тенью мелькал на периферии зрения.

Аяана погладила Корая по волосам, стараясь понять, чего же хочет. В соседнем помещении раздался шум, послышались голоса. Мужчина настороженно поднял голову, но потом расслабился и повернулся к девушке, властно поцеловал ее, положив руку на левую грудь.

Аяана посмотрела на него, как на рисунок Чжао Уцзи – загадку, – после чего поинтересовалась:

– Можно сопроводить тебя на корабль?

– Никогда больше не задавай этот вопрос, – Корай бросил на нее косой взгляд. – Ради твоей же безопасности… и моей. – Повисла тишина. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Донеслись голоса. Крик. Мужчина напрягся, насторожился. Наблюдая за ним, Аяана поняла: чтобы быть счастливой, ей нужно всего лишь подчиниться. – Я наметил твое сердце своей целью. А я никогда не промахиваюсь, – заявил он.

В глазах защипало. Жжение распространилось по всему телу и превратилось в мурашки. В сознании всплыла картинка: сети, развешанные для поимки садовых овсянок.

Она летела вслепую.

В доме в тот день царил беспорядок. Единственная официального вида машина. Обычно невидимые слуги носились по коридорам. После обеда Аяана все же решила нарядиться и дождаться Корая в маленькой библиотеке, а через час отважилась заглянуть в кабинет Эмирхана. Дверь оказалась открытой, хотя всегда раньше запиралась во время отсутствия хозяина. На месте ковра остались только контуры на голом полу и разбросанные обрывки бумаг. На некоторых из них просматривались очертания материков, как на морской навигационной карте. На противоположной стене виднелись размытые пятна, которые явно безуспешно пытались оттереть. Облако угрозы, висевшее в помещении, казалось осязаемым. Аяана отпрянула и выбежала из дома, бросая вызов предупреждению Корая. Ей необходимо было на свежий воздух.

Снаружи небо затянули тяжелые черные тучи, окутывая поместье, предостерегая об опасности нового всепоглощающего шторма.

Аяана зашагала вверх по дорожке в византийском стиле к холму позади виллы. Оттуда открывался вид на город и воду, чего так сейчас не хватало. Свернув налево, девушка заметила застрявший в коричнево-зеленой листве неизвестного куста ботинок и наклонилась, чтобы рассмотреть его внимательнее. Это оказался мужской башмак с правой ноги. Поношенный, покрытый трещинами, с подошвой, вытоптанной так, что возле каблука появилась дыра. Когда-то дорогая обувь когда-то успешного человека. На стельке расплылось темное пятно. Такие же темные брызги виднелись на носке, на язычке и на шнурке.

Аяана смотрела на ботинок до тех пор, пока вновь не стала семилетней девочкой, склонившейся над неподвижным трупиком любимого котенка. Мир изменился после его смерти. Погрузился во тьму. Но ей нужно всплыть на поверхность. Продолжать путь, словно не случилось ничего необычного. Шагать молча, вслепую, оглохшей. Как учил Мухиддин: «Самые важные вещи невидимы глазу, самая главная истина кроется между строк».

Поэтому Аяана пошла дальше. Ей нужен паспорт, чтобы вернуться домой. Какая из комнат принадлежала Кораю?

Когда девушка возвращалась с прогулки, ботинок уже исчез, как и следовало предполагать.

Сидя на краю кровати в своей комнате, Аяана таращилась на белые стены. Что за день. Стамбул, перекресток мировых путей, врата для мелочных человеческих надежд и возможностей, которые предлагала война. Девушка молилась, чтобы те, кто не мог платить, не умирали. Молилась, чтобы владелец исчезнувшего ботинка остался в живых и нашел дорогу домой. Молилась, чтобы под «обреченными душами» мужчина не подразумевал свою собственную. Интернет не работал. Мобильный сигнал отсутствовал. Все попытки позвонить матери потерпели неудачу. Но Аяана продолжала набирать номер. Нужно вернуть паспорт.

Она не видела выхода. Не понимала, что происходит. Что реально, а что – нет. Во время семейного ужина тем вечером Аяана постаралась придать лицу пустое выражение, похожее на маску Нехир. Это выражение прекрасно сочеталось с черным платьем в стиле Одри Хепбёрн. За столом девушка вела светский разговор и держалась рядом с Кораем, словно тот был магнитом. У него находился ее паспорт. Как только она это допустила?

Аяана слушала рассуждения Эмирхана об экономике Греции и о войнах на ее границах. О том, что ИГИЛ[26] – очистительная сила, отражение людского выбора. Она слушала и кивала в нужных местах, поглядывая на Нехир, которая наблюдала за девушкой с заинтересованным, хищным видом и салютовала ей бокалом вина, когда их глаза встречались. А один раз мать Корая прошептала одними губами:

– Удачи.

От признания Нехир ее усилий Аяана заморгала. Ей стало трудно дышать. Теперь она знала, каково это – тонуть, глотая воду в надежде, что в легкие хлынет кислород, пока тело и душа вопят от отчаяния.

73

– Я хочу получить обратно свой паспорт.

– У меня он будет в безопасности.

– Лучше пусть полежит у меня.

– Нет, Аяана.

– Верни его.

– Нет.

– Но почему?

– Потому что, – лениво улыбнулся Корай, играя с девушкой.

Она отшатнулась, ошарашенная и напуганная бессмысленностью происходящего, испытывая отвращение от собственной беспомощности.

Аяана подкараулила момент и подняла важный для себя вопрос за ужином.

– Корай, мне нужен паспорт, чтобы чувствовать себя спокойно во время завтрашней прогулки по городу, – улыбнулась она.

– Прогулка по городу? – воскликнула Нехир. – Дорогая, со всей этой неопределенной обстановкой… Сынок, почему ты не озаботился безопасностью гостьи и не объяснил все как следует?

– В годину пертурбаций паспорта являются величайшей ценностью, – наблюдая за Аяаной, проронил Эмирхан. – Красавица моя, надеюсь, ты не чувствуешь себя в опасности здесь, с нами?

– Нет… просто…

– Значит, все решено.

Родители обменялись взглядами с сыном. Аяана замолчала, понимая, что каждое ее слово извратят, перевернут, исказят, обыграют, как котята играют с комком шерсти. Хотя в этом случае скорее три льва. Однако ей тоже придется научиться играть в эту игру. И очень быстро. Девушка поджала губы и метнула испепеляющий взгляд на Корая.

– Вина, canim? – спросил тот.

– Нет, спасибо, – ледяным тоном отозвалась Аяана.

– Должен извиниться, что плохо исполнял обязанности хозяина. Обещаю отложить все дела на выходные и показать тебе мой любимый cosmoi.

Родители Корая тихо рассмеялись, пока Аяана думала, почему не слышит веселья в их голосах. Затем утешила себя тем, что осталось шесть дней. Всего шесть дней до обратного перелета в Китай.

74

«Эсмерай». Ресторан назвали в честь лунного затмения. Он располагался в лабиринте квартала Тарлабаши, настолько похожего на улочки восточноафриканских городов, что Аяана немного расслабилась. Они с Кораем двинулись от площади Таксим, позволяя толпам из разных стран обтекать их. Яркое биение жизни, громкая ритмичная музыка, внимательные взгляды. Похожая на статую европейская женщина, которая оказалась мужчиной. Зловоние среди насыщенных запахов специй и цитрусовых. Аяана цеплялась за руку Корая, напуганная направленным на нее вниманием.

– Ты их очаровала, – сказал он, притягивая ее ближе к себе, затем показал на восток. – Бульвар Тарлабаши. Известен своими борделями. Подумай, раньше здесь находились семейные дома. Греческие. До массового переселения. Сейчас в этом районе обитают те, кто прибыл в страну незаконно, – полуулыбка.

На темно- и светло-коричневых лицах африканцев повсюду читалась раздраженная надежда, словно все, во что они верили, когда начинали свое фантастическое путешествие к земле обетованной, просто испарилось сразу же после прибытия.

Везде продавалась еда, однако Корай высматривал особое место. Только в Тарлабаши мог существовать «Эсмерай», процветающий за счет парадоксов и обмана зрения. Играл анатолийский рок, когда старуха в цветастом платке встретила гостей у входа в ресторан и провела их за уже приготовленный столик в дальнем конце помещения. Аяана тяжело опустилась на сиденье, чувствуя, как обострилось восприятие мира, и подозрительно сощурилась, прислушиваясь. Корай речитативом перечислял непонятные блюда, оживленно жестикулируя: джаджик, лахмаджун, погача, базлама, манты, маринованный острый перец, тавук-гёксу, пахлава, жиро и лабане в масле. А еще халва всех видов и пишмание.

– Всё это ты заказал? – спросила Аяана.

– Да, и кое-что еще, – глаза Корая танцевали. – Ни одно чувство не останется незатронутым.

Она молча уставилась на спутника.

Старуха с лицом, на котором пересекались миллионы морщин, подошла и принесла мерджимек чорбасы с долькой лимона в супнице.

– Нам обоим требовалось выбраться из дома, – посмотрел на Аяану Корай, а не получив ответа, продолжил: – Я всё организовал. Мы не вернемся туда еще несколько дней.

Он потер ладонями лицо и вздохнул. Почувствовав, как участился пульс, а в голове зазвенело, девушка выпалила, заикаясь:

– У м-меня н-нет запасной одежды.

– Купишь все необходимое в магазине. – Корай устало потер глаза. – Последние несколько дней выдались очень тяжелыми, canim. Я задолжал тебе выходные. – Он рухнул на свое место, не сводя взгляда с Аяаны. – Итак, новости. Эмирхан… в общем, причина его отвратительного поведения… рак поджелудочной железы. Диагноз подтвержден. Похоже, старому хрычу грозит самая мерзкая из всех возможных смертей, – глаза мужчины блеснули.

Аяана немного смягчилась и наклонила голову, отчасти удивленная, насколько глубоко проникли миазмы виллы на холме в душу. Говорил ли он правду?

– Ты попала в самый разгар сезона передачи дел, – посмотрел на спутницу Корай. – Прости, я планировал для нас совершенно другие каникулы.

– Сочувствую насчет твоего отца, – проговорила Аяана.

Однако беспокойство не исчезало. «Разгар сезона передачи дел» не объяснял ни мозаики ужаса, написанной на лицах тех, кто бесшумно скользил по коридорам дома, ни одинокого ботинка с пятнами крови в саду. Ни расчетливого взгляда Корая, который точно следил, какое воздействие произвели его слова. Поэтому Аяана постаралась излучать вежливое сочувствие.

– Мисс Африка, ты можешь мне доверять, – понизив голос, заверил мужчина, прикасаясь к ее руке.

Девушка вздрогнула. Неужели она ведет себя настолько очевидно? Как раз в это время молодой человек с едва пробивавшимися над губой усиками принес их заказ. Корай что-то сказал официанту. Минуту спустя музыка изменилась.

– Омар Фарук Текбилек, – пояснил собеседник, несколько секунд послушав новую мелодию. – Это еще можно терпеть. – Он улыбнулся Аяане. – Что будешь пить? Шербет? Очень рекомендую такой сладкоежке, как ты.

Несмотря на свои опасения, она откинулась на спинку и почувствовала, как тугой ком нервов в животе немного распускается, позволяя дышать свободнее. Корай немедленно начал рассказывать новости дня, в частности об обвале на фондовом рынке в Китае и об удручающем влиянии ситуации на простых людей, объяснив всё менталитетом.

Аяана глубоко вдохнула, прежде чем возразить:

– Даже так называемые «маленькие люди» имеют право мечтать.

– Бессистемные фантазии приводят к провалу, – медленно произнес Корай, окуная палец в соус. – Это необходимые меры. К счастью, твой любимый Китай слишком велик, чтобы рухнуть.

Молодой официант принес заказанный розовый шербет, пока они говорили о море, жизни, выборе профессии и кораблях. Корай пошутил о режиме строгой экономии в Греции:

– Какая самая большая благотворительная организация в Евросоюзе? Греция. – Затем перевел тему на увлекавший его предмет: террористов. – Стратегический объект превратился во Франкенштейна! Гротеск и смерть как мотивация! – фыркнул он. – Этот мир рехнулся.

Аяана засунула ладони в подмышки, завороженная этими вариантами Корая: обаятельный хамелеон, неистовый пророк, заботливый гид, властитель судьбы, источающий шарм мужчина. Он показал ей новые грани Стамбула, полного сокровищ, секретов и шепчущих людей, которые могли продать что угодно, даже фиолетовый эликсир вечной жизни. Показал магазин картографии, напоминавший лабораторию алхимика, где Аяана, потеряв счет времени, долго бродила среди карт и других магических предметов. Ее лицо отражало замешательство и интерес, а еще восторг, отвращение и дурноту. Соблазн. Он заставил вновь увидеть притягательность и красоту спутника, который уже избавился от серьги в ухе и теперь представал приятным сочетанием Корая-студента и стамбульского Корая. Оборотень, способный и желающий изменить жизнь Аяаны так, чтобы той больше никогда не пришлось беспокоиться о неизвестном будущем. Она представила встречу мужчины с Мунирой и Мухиддином. Последний наверняка заманил бы опасного богача на рыбалку, бросил его в воду, чтобы посмотреть, выживет ли он… или нет. Девушка улыбнулась, потягивая шербет. Когда она допила, рядом появился графин с вином. Корай наполнил ее бокал.

– Напиток для больших девочек. Чему ты улыбалась?

– Эмирхан, – ответила она вопросом на вопрос, – можно ли ему еще чем-то помочь?

– Жизнь иногда подбрасывает дерьма, – склонил голову Корай, быстро скрыв промелькнувшую в глазах тоску, затем наклонился к Аяане и приподнял ее подбородок. – Ты, мисс Африка, должна понимать, что жизнь – это не право человека, а колесо рулетки. – Заметив ее взгляд ребенка, чью единственную мечту грубо растоптали, добавил: – И наш номер уже выпал.

– Что ты можешь сделать? – спросила девушка и обмякла на сиденье в ожидании ответа.

Корай отставил вино в сторону. Снаружи ветер начал тихо завывать. В помещении же воцарилась оглушительная тишина. Аяана оглянулась через плечо на вход, будто оттуда мог появиться неведомый враг с клыками. Ужас принес с собой вопрос: что было настоящим, а что нет? Она водила кончиками пальцев по узорам басмалы на столешнице, пока разум лихорадочно метался среди смыслов зловещих правд. Запятнанная ткань бытия – что с ней можно поделать? Однако в каждом безумном бормотании слышались отголоски призыва муэдзина с родного острова: простая, несовершенная, человеческая искренность. Несмотря на все произошедшее, нет-нет да и проявлялись небольшие жесты доброты и радости. Но затем снова возникали картины мира, объятого пламенем, массового переселения, женских страданий, сломленных детей. Ее сломанного детства. Обрывками проносились перед глазами образы из дома: рыболовецкий флот капитана Али, его увлеченность ежегодными миграциями косяков марлинов, его громовой смех, когда день выдавался удачным, и смирение перед судьбой, когда лодки возвращались пустыми; а еще садик матери, с трудом созданный на сухой, соленой земле, в котором Мунира выращивала травы и напевала песни, не подозревая, что они тоже служили бальзамом для души дочери. А еще один из штормов Пате – громогласный, ослепительно полыхающий молниями, поднимающий волны, свивающий кольцами небо и тьму. «Мирам не предназначено быть одинаковыми», – поняла Аяана.

Снаружи доносились звуки жизни: блеяние коз, гудки машин, человеческие голоса, крики невидимых раненых и музыка, музыка, музыка. Девушка вздрогнула, когда вспомнила, где находится.

Корай внимательно наблюдал за сменой настроений на ее лице.

– Если бы я мог, то никогда не позволил бы никому другому смотреть на тебя, – пробормотал он. – Вместо этого нарисовал бы твой портрет и показывал бы его только избранным. Изобразил бы тебя теми оттенками, которые бы выбрал сам. – Отвечая на вопросительный взгляд Аяаны, он тихо и мягко добавил: – Я готов защитить тебя от всего, yavrum. Только скажи. – Она заморгала, тяжело вздохнула, налила себе в чашку чай со специями, сконцентрировав внимание на тепле напитка и гладкости посуды. – Только скажи, – настойчиво повторил Корай.

Аяана выплюнула горячую жидкость, которую пыталась проглотить.

– Твой отец…

– …умирает, – мрачно завершил фразу Корай. – Такой прагматик неспособен торговаться со смертью и крайне недоволен ее дерзостью.

– Нехир…

– …сделала решения отца своей целью в жизни и является наследницей его привычек, – злой огонек вспыхнул в глазах Корая, но тут же потух.

– А твои братья…

– …не обладают достаточной смелостью, чтобы удержать судьбу за рога. Я единственный наследник.

– Так в чем конкретно состоит семейный бизнес? – уточнила Аяана.

Корай вперил в нее немигающий взгляд и долго смотрел в упор, потом бросил:

– Ответ на этот вопрос тебе лучше не знать. – Он заказал стакан клюквенного сока. – Нет, постойте, лучше принесите бутылку хорошего вина. И выберите подороже. – Обратился к Аяане: – Будешь пить?

– Нет, – качнула она головой.

– Однажды ты захочешь вина.

– Никогда.

В этом Аяана была уверена. То пойло, которое они пробовали вместе с подругой Шалом, на вкус оказалось похожим на одну из самых противных настоек матери.

– Я расскажу тебе все свои секреты, но хочу иметь возможность винить во всем алкоголь, – заявил Корай, не сводя с собеседницы глаз. – Составь мне компанию.

– Если я соглашусь выпить вина, то ты расскажешь все свои секреты? – с улыбкой уточнила она.

– Ты уверена, что хочешь их знать? – удерживая взгляд Аяаны, спросил он. – Потом уже нельзя будет всё вернуть. Если я открою эту дверь, то ее уже нельзя будет закрыть. Подумай хорошенько.

Перед девушкой предстали врата в ад. Еще можно было уползти, можно было сбежать обратно к солнцу. Она посмотрела на Корая и впервые заметила темные круги у него под глазами. Руки: с длинными пальцами, с двумя золотыми кольцами, на тыльной стороне покрытые черными волосками. Сердце: бьет набатом. Бросало то в жар, то в холод. Мысли плыли.

– Так что, хочешь услышать мою исповедь? – склонив голову набок, уточнил мужчина.

Аяана вспомнила, как однажды ее грязно-белый котенок прождал целый день, когда крот высунется из укрытия – своей подземной норы, – чтобы схватить его. Даже тогда, в детстве, маленькую девочку поразила покорность пойманного существа. Оно не взвизгнуло. Сейчас же время утекало. Звучащая музыка служила симуляцией суфийского зикра[27]. Морские пейзажи ночью и подводная тьма. Был момент, когда переставало хотеться дышать. Аяана расслабилась, зная, что время отступит. Она прикоснулась к горлу и посмотрела в глаза Кораю, приоткрыв рот, понимая, что тонет, и тихо сказала:

– Да.

И наконец вдохнула.

– Мы прагматики, мисс Африка, – медленно-медленно растянув губы в улыбке, протянул Корай. – И всегда ими были. Корабли. Перевозки. Контроль торговых путей. Морских маршрутов. Мы устанавливаем собственные правила, и если объявляем что-то законным, то оно становится таковым. Мы зарабатываем деньги. Такова наша миссия, наша мания. Если земля превратится в зону военных действий, то это тоже принесет нам прибыль. Отец прекрасно умеет чувствовать возможности получения дохода в любых темных уголках, куда большинство людей боятся даже заглядывать. Товары, легальные или нет, должны доставляться, и тогда мы предоставляем свои услуги. – Корай вдохнул аромат своего вина. – Эта прогнившая часть города тоже в основном принадлежит нам, скорее всего.

Музыка сочилась из динамиков. Певец вырезал путь для надрывных слов. Аяана слушала и мелодию, и Корая.

– Отец знает находящихся в смертельной опасности людей, которым требуются… необычные услуги за огромное вознаграждение, чтобы достигнуть… убежища, – продолжил он. – Наша семья предлагает посредническую инфраструктуру по льготной ставке. – Он сделал паузу. – Конечно, существуют также и те, кому, в свою очередь, требуется найти людей в смертельной опасности. За правильную цену мы готовы помочь и в этом. – Он пожал плечами и добавил, пережевывая хлеб: – Еда здесь отличная. – После чего продолжил: – Мы поставляем спасательные жилеты и шлюпки…

Мужчина потянулся за одним из кебабов.

Тишина.

Рассказчик внимательно изучил лицо Аяаны, написанное на нем замешательство с оттенком страха, а потом заявил:

– Помни, canim, никто не жалуется на цвет денег и не выспрашивает об их источнике. Главная цель войн – заработать состояние. Индустрия, рабочие места дома и власть. Люди же всегда были и всегда будут, – Корай улыбнулся, – разменной монетой.

С этими словами он принялся за суп.

Аяане следовало закричать. Следовало возразить. Однако она понимала смысл покорности крота в пасти котенка, а потому стала есть салат, разрывая листья, пока мысли витали в другом месте. Еда перестала лезть в рот. Признание Корая находилось в серых зонах шкалы оттенков этого необъяснимого мира.

– Зачем ты тогда возносишь молитвы? – наконец поинтересовалась девушка.

– Странный вопрос, – поерзав на сиденье, прокомментировал Корай.

– Ответь на него.

В Сямыне, несколько месяцев назад, глядя на зал молящихся в мечети мужчин, Аяана почувствовала притяжение к одному из них, который шептал самозабвенно, выкладывался, как танцор. И когда он поднялся, она поняла, что это Корай, и ощутила резкое, как разряд молнии, смущение от своего внезапного желания оказаться как можно ближе, увидеть то, что он видел, узнать то же, что и он.

– Разве я молюсь?

– Да.

– Может, мне нужно услышать кого-то, кроме себя самого, – рассмеялся Корай и наклонился, чтобы вытереть пятно от соуса с подбородка собеседницы. – Кроме того… мечеть – отличное место для обретения стратегически важных контактов. Ладно, – он бросил взгляд из-под полуприкрытых век, – признаю, что мне любопытно. Всегда думал, что смерть – невыносимая морока. Особенно теперь, когда отец… – Он осекся, но быстро взял себя в руки и невозмутимо улыбнулся. – Мой отец говорит, что я впустую трачу твой потенциал. – Аяана вскинула голову в ожидании пояснения. – Эмирхан считает себя ценителем женщин. Его хобби – оценивать их стоимость. Существуют некоторые, кто разделяет его пристрастие. Мужчины, готовые заплатить высокую цену за возможность насладиться твоей компанией. И еще выше цену – за возможность завладеть твоим телом.

Аяана похолодела.

Корай потянулся к ней, но она отмахнулась от его руки, мрачно посмотрела на него и ледяным голосом сообщила:

– Мне уже встречались подобные демоны.

– И где же? – прорычал мужчина.

– Дома.

– Ага! Значит, таинственный остров не такой уж и безукоризненный.

– Это были чужаки.

– Они навредили тебе?

– Пытались.

– Но ты дала им отпор, верно?

– Моя мать.

– Хорошо, – блеснув хищным взглядом, кивнул Корай.

Глаза Аяаны расширились от наплыва эмоций, кипевших в ней. От удивления и отвращения, страха и странного притяжения, всего известного до того и того, что никогда не станет ясным, жадного любопытства.

– О, canim, видела бы ты свое лицо! – расхохотался Корай, а когда девушка поспешила отвернуться, окликнул: – Эй! Эй, религия должна пройти испытания реальностью. – Он положил ладонь ей на щеку. – Я ищу на рынке только одну драгоценность… если ты готова ее продать.

Аяана открыла было рот, но тут же решительно захлопнула.

– Не нужно так беспокоиться, – ухмыльнулся Корай. – Просто попроси меня защитить тебя. Я смогу это сделать. Даже от мира и всех его… чужаков.

Аяана сложила руки на груди, слушая турецкую шутку, после чего неожиданно осведомилась:

– Корай, что произошло с тем сирийским слугой?

– С кем? – нахмурился он, но тут же понял: – А, ты про того раба-мигранта? – И поднял ладонь, отсекая возражения девушки. – Я знаю, что между вами не было ничего предосудительного. – Мужчина помолчал, оценивая риск от того, что раскроет правду. Его зрачки увеличились. – Наша работа привлекает разнообразных людей. Особенно ценятся беженцы с высокой квалификацией. Их услуги дешевы, а сами они послушны. Мы нанимаем слугами именно таких. Твой знакомый тоже добросовестно выполнял свою работу, пока не зациклился на тебе. Пришлось его уволить. – Корай сделал паузу. – Он бросил в нас ботинком. Ты его, случайно, не видела?

– Ты имеешь в виду ботинок с кровавыми пятнами? – уточнила Аяана.

Взгляд Корая снова стал хищным, глаза сверкнули голодом и осознанием собственной силы.

– Мы успешно ведем бизнес, – медленно произнес он, – потому что не берем заложников. И на этом, дорогая моя Аяана, экскурсия в глубины моей тайной сущности завершена.

Продолжился вечер, наполненный неожиданностями и противоречиями. Когда Корай говорил, страхи девушки утихали. Он отпускал шутки по поводу совместных занятий, на разные голоса изображая лекторов университета, устраивал целое представление, декламировал и даже вскочил, чтобы станцевать под турецкую поп-музыку, чем заставил Аяану рассмеяться до слез. Когда зажигательная мелодия окончилась дрожащим вскриком, мужчина попросил:

– Расскажи мне что-нибудь еще о своем мифическом острове.

Аяана принялась описывать Муниру и Мухиддина, сообщила о появлении и исчезновении Зирьяба. Корай внимательно выслушал все и прокомментировал:

– Жизнь состоит из отсутствий.

– Ты имеешь в виду братьев?

– Да, – после недолгого колебания сознался Корай и начал рассказывать о любимой музыке, даже поведал о своих посещениях центра поклонения Руми, о которых никогда никому не говорил. – В детстве я хотел стать дервишем, чтобы одеваться в рубище и вращаться вокруг своей оси часами. – Он перегнулся через стол и погладил Аяану по волосам, по лицу. – Танцы действовали на меня завораживающе. Если бы не обстоятельства – так много обстоятельств, – я мог бы заняться танцами профессионально.

Аяана рассеянно потеребила пряди, вспомнив, как Корай молился в мечети, и уже открыла рот, чтобы рассказать об этом, когда заметила блеск в глазах собеседника и склонила голову набок, демонстрируя готовность внимать.

– Gel, gel, ne olursan ol yine gel / Ister kafir, ister mecusi, ister puta tapan ol yine gel… Ты когда-нибудь слышала эти строки? «Приди, приди, кем бы ты ни был, / Странник, верующий или тот, кто всегда убегает, – мне все едино…» Я брал уроки фарси и планировал поселиться в Мевлане навечно.

Молчание окутало пару. Корай нахмурился, его мысли лихорадочно метались.

Мужчина-хамелеон. Кем он на самом деле являлся? Аяана последовала за спутником сюда. Могла ли она… сбежать? Что за слово… Словно речь шла о заключении под арест. Могла ли она схватить сумочку и торопливо раствориться во тьме, освобождаясь от влияния мужчины, который притягивал как магнитом? Который изъяснялся полуправдами, искусно вплетая ложь в истину. Тот слуга из Дамаска. Той ночью раздался чей-то крик и прозвучали выстрелы. Потом появился запятнанный кровью ботинок… От виллы отъехала загадочная машина. Затем… пришел Корай.

Он соблазнял, этот мужчина без рамок и границ… Он не был хорошим человеком, да и не притворялся таковым, не извинялся за свою сущность, наоборот, манкировал своими недостатками, служил проводником в самые темные уголки мира, куда не проникали солнечные лучи. Не боялся бездонных пропастей, а сам создавал их, расширял и за отдельную плату строил через них мосты. Обращал неуверенность в деньги. Не различал правду и ложь, принимая их за нечто единое, и готов был пообещать что угодно ради власти, а к свету стремился только тогда, когда это сулило выгоду.

Все эти соображения пронеслись в сознании Аяаны в те секунды, которые потребовались Кораю, чтобы перейти с вина на бледно-зеленый сок. Слова мужчины затягивали ее в омут, все глубже и глубже опутывая щупальцами вожделения, пока оно наконец не вытеснило побуждения сбежать.

Аяана ждала, что случится дальше.

Тихий, уверенный, обволакивающий голос Корая громом раскатился от смеха. Она опустила голову на стол, пытаясь утихомирить сердце.

– Я знаю, что смог бы полюбить тебя, – прозвучало признание. Тишина. Мужчина положил ладонь на руку Аяаны и продолжил: – Я хочу, чтобы ты взяла это. – Он положил перед ней небольшую черную коробочку, открыл, продемонстрировав кольцо с синим камнем, и добавил: – Мадагаскарский сапфир.

– Что это значит? – спросила девушка так тихо, что спутнику пришлось наклониться ближе.

– Рискованная игра.

– Для чего? – покачала она головой.

– Возьми.

Музыка Турции времен правления Эрдогана. Мелодии, которые хотели воспарить, но лишь раз за разом обрушивались в Босфор. Они звучали как ода потерям.

Аяана опускалась все ниже и ниже, не представляя, что делать и куда идти. Корай поднялся и пробормотал:

– Идем, güzelim, потанцуем.

– Но…

– Я буду танцевать за нас обоих, – прошептал он. – А ты просто встань мне на ноги.

Тоска по дому, приподнятое настроение, утомление и угощение ударили в голову Аяане, и она сдалась. Завтра. Завтра можно будет продолжить сомневаться. Теперь же она нуждалась в том, чтобы ее вели в танце, направляли, сжимали в объятиях. Нуждалась в тепле мужского тела, противоположного ее изгибам и хрупкости. Поэтому девушка обвила Корая, подобно ползучей лиане, проигнорировав внезапно диссонансом зазвучавшую в сознании мелодию, которую когда-то внимала в компании призраков обреченных душ: Lacrimosa dies illa / Qua resurget ex favilla… Проигнорировав предупреждение. Аяана просто закрыла глаза и перестала слушать. Завтра, всё завтра. Теперь же она позволила широкоплечему мужчине вести ее в танце.

– Зачем мне тебя отпускать? – спросил Корай, наклоняясь к девушке.

Она слышала его слова, но решила, что даст ответ завтра. Она чувствовала исходившие от него запахи вина и сладостей, горечи и крови, но ничего не говорила.

Шел дождь. Снаружи доносились шорохи капель по тротуару и пронзительные крики тех, кого ливень застал врасплох. Аяана же танцевала в полумраке ресторанчика, всем телом прижимаясь к партнеру. Внезапные повороты. Резкие па. Она летела прямиком в водоворот, вращаясь, крутясь, падая.

На одно мгновение вне времени она вновь очутилась в каюте корабля, в объятиях совсем другого мужчины. Воспоминание заставило Аяану широко распахнуть глаза. Если бы Корай в этот момент смотрел на нее, то заметил бы промелькнувшее на лице девушки изумление при виде него. Но он не смотрел. Поэтому они вдвоем покинули ресторан, покачиваясь то ли от танца, то ли от опьянения, и вышли в безлунную, сияющую неоновыми огнями ночь.

Ветер швырял в них мусор. Аяана схватила Корая за руку, цепляясь за его уверенность, представляя, что может позаимствовать ее у спутника. Их окружала кромешная тьма, но пока мужчина шептал утешения на ухо, можно было ничего не бояться. Поднявшийся туман заглушал шаги. Корай обнял Аяану, плотнее прижимая к себе. Она вообразила, какими тропами бродило его сердце, и порадовалась, что мгла являлась его подругой.

Он рассмеялся и отпустил комментарий о сиренах, которые девушка не слышала. Легкое прикосновение страха. «Завтра, всё завтра», – сказала ему она.

Шепот проносящихся мимо призраков: неведомого отца, Фазула из Египта, Ва Машрика, Сулеймана. Голодных, пустых созданий, которые поглощали любимых: котенка, Мухиддина. Молчание матери, наполненное виной. Голос Корая, похожий на пение флейты.

Аяана забыла, что должна помнить о слуге из Дамаска в объятиях спутника, даривших головокружение, точно от вина. Она и была пьяна. Подобно той ночи на корабле, сверкнула вспышка молнии, заставившая цепляться за руку мужчины-хамелеона, который предлагал ночным божествам в качестве подношения слова и подводил ее к вратам, сквозь врата, пока охранявших их часовой безразлично наблюдал за парой.

– Если кто-то спросит, скажи, что мы заключили мисьяр, – сказал Корай и рассмеялся.

Брак путешественников.

Аяана засмеялась в ответ.

75

Корай сообщил, что она будет его невестой. Аяана решила отложить на потом все тревоги на эту ночь – одну ночь, когда можно наконец поддаться чувствам, изведать всё, упасть в бездну. Решила прекратить ждать.

Всё.

Позднее.

Метаморфозы.

Он. Нежное прикосновение. Укрытая, окруженная им, его страданиями, его тьмой, обещанной им свободой, Аяана упивалась удовольствием и болью, терзающими тело, падая, падая, падая во всепоглощающую бездну, в ее зловещую, жадно распахнутую пустоту.

Позднее.

Он пробормотал:

– Ты теперь принадлежишь мне.

Тоска, сдержанность и разочарование. Это – поведанный шепотом секрет, разделенная близость – все это не может длиться вечность.

Аяана посмотрела на Корая. Она оцарапала его лицо. Разукрасила шрамами, окровавленными полосами.

– Ты видишь то же, что и я? – сощурив глаза, спросил он. – Видишь, gülüm?

Картография обладания. Этого и следовало ожидать. Теперь Аяана стала заложницей Корая. Они пропахли друг другом. Липкие, потные тела. Ее опухшие губы. Его исполосованное лицо. Ей больно. Ему приятно.

Из сплетенной им паутины сверкнули покрасневшие глаза Корая.

– Моя, – объявил он и написал свое имя на обнаженной груди Аяаны.

Сделка на крови. Ее крови. Не его.

Оба ее запястья заключены в жесткие тиски его рук.

– Я мог бы убить ради тебя, – сжимая хватку, произнес Корай будничным тоном.

Перед глазами Аяаны вновь всплыл образ запятнанного кровью ботинка, и она поспешила отвести взгляд, пряча мысли.

– А теперь я хочу получить твою душу, – прошептал Корай.

«Никогда», – подумала она.

Внутри себя, в самых потаенных уголках сердца, где еще таились мечты, Аяана осмелилась заглянуть за край этого соблазнительного хаоса, чьи стоны так напоминали зов моря, но не обладали его истинностью. Следовало внимательнее слушать Делакшу, чтобы научиться падать.

Аяана наблюдала за Кораем в ярких солнечных лучах. Утренний свет заливал его большое тело. Появилась круглая радуга. Тяжелые веки, угловатое лицо, полные губы, которые уже привычно касались ее губ. Новые красные линии от намеренных попыток пролить его кровь.

– Мы охотники, – заявил Корай, имея в виду себя самого, но, заметив непокорный блеск в глазах Аяаны, добавил: – Я хочу знать твои мысли. – И потянулся к ней, прикрыв веки, погладил по щеке. – Я мог бы полюбить тебя, birtanem. И понял, что ты подойдешь мне, в ту же секунду, как услышал твое имя.

Аяана провела кончиками пальцев по телу Корая. Отголосок мысли, мимолетная реакция, как першение. Но ощущение мелькнуло и исчезло. Мужчина же тяжело задышал, застонал. Его руки и рот находились повсюду, добиваясь своего.

– Отдай мне свою душу.

– Никогда! – в экстазе выкрикнула Аяана решительный отказ.

Твердый, настоящий, нерушимый.

Она могла бы продолжать прятаться за Корая, растворяться в нем, невзирая на едкое послевкусие крови на языке, ее сладкую горечь при его прикосновениях. Мужское тело обволакивало, поглощало, позволяя ненадолго почувствовать себя в безопасности, и Аяана жаждала ощущать этот вес, этот ритм, эти раздирающие, разбивающие на осколки эмоции обладания и потери снова и снова.

Тишина.

На лице Корая читалось будущее. Оно отражалось в его глазах. Там, в этом горниле желания, девушка видела то, что от нее останется, свои обломки.

– У меня есть кое-что для тебя, – сказал он.

Аяана выжидательно молчала. Корай достал из кармана валявшихся на полу джинсов маленькую черную бархатную коробочку и открыл ее. Внутри находилось кольцо с сапфиром – точная копия подарка, врученного в ресторане.

– Вот, – улыбнулся мужчина.

– Еще одно? – осторожно уточнила Аяана, стараясь разгадать загадку.

– Это настоящее, gülüm, – сообщил он и поднес камень к свету. В лучах солнца стало очевидно, что второй сапфир был более глубокого оттенка синего, чем первый. – Видишь? Вкрапления? Позволь мне надеть истинную драгоценность тебе на палец.

– Вкрапления? – с широко распахнутыми глазами переспросила Аяана, хотя ее не слишком заботил подарок. – Оно слишком большое.

– Посторонние элементы, заключенные внутри формирующегося кристалла, считаются очень редкими и дорогими, – шепотом пояснил Корай, дотрагиваясь пальцем до кончика ее носа, и рассмеялся, словно над одной ему понятной шуткой. – Очень тебе подходит.

Аяана почувствовала, как онемели губы. По-новому услышала собственное сердцебиение, как приливы и отливы. По-другому оценила язык тел, устремленных навстречу затаившейся пустоте, разделенной на фрагменты, как осколки синего света. Что же являлось истинным, настоящим?

– Этот сапфир живой, – сообщил Корай, лаская драгоценный камень. – Его оттенки меняются. Он дышит.

Аяана присмотрелась и заметила фиолетовый цвет в глубине.

Тем временем мужчина поднял кольцо к солнечному свету, точно принося жертву богам.

Голубой луч упал на тело девушки, ударом молнии испарив угрозу появления слез.

Ненависть раскаленной печати в форме звезды засияла внутри камня, и притягательность Корая, ее всепоглощающая мощь, власть соблазняющей жажды заслонили драгоценность и ее копию, с кристальной ясностью напоминая о его словах про Потомка – и стратегическую важность этого статуса для будущего семьи Терзиоглу в Китае. Для их ослепительного, великолепного будущего.

Аяана слушала вполуха, снова дрейфуя в потоке неуверенности, стремясь сохранить душу.

Оставшаяся без якоря. Попавшая в течение воспоминаний, увлекающих в разные стороны. Не понимающая, что думать о словах про свой статус Потомка, национальную реликвию Китая.

Возможно, в любых близких отношениях один из партнеров обязан предложить нечто ценное для другого. Корай обладал связями, Аяана – влиянием на умы жителей огромного государства.

Собеседник тем временем рассуждал о важности оценки рисков во всех значимых аспектах жизни, в том числе при выборе женщины, и в конце концов резюмировал:

– Я решил оставить тебя себе.

«Никогда», – хотелось крикнуть Аяане, но она лишь покорно придвинулась, вновь окунаясь в иссушающую, как пустыня, чужеродность Корая. Парадокс. Но теперь ориентиры почти сместились.

Позднее.

– Мы должны вернуться домой, – сказала Аяана.

Лицо Корая стало нечитаемым, тени омрачили взгляд.

Они внимательно рассматривали друг друга.

– Лучше создадим собственный, – наконец предложил Корай, поднял левую руку, положил ее на шею девушки, нащупывая ее пульс под ухом, после чего кончиком пальца провел по линии челюсти.

«Никогда», – хотела ответить Аяана, но лишь глубоко вдохнула, превращая воспоминания о Пате в свой талисман.

Снаружи завывания любопытного ветра утихли до едва слышного причитания.

«Сегодня, призраки, вы стали свидетелем моего падения», – подумала она.

Трансформации.

Аяана точно знала, что течения являются носителями направлений. Через распахнутое окно в комнату проник резкий рыбный запах, вынуждая девушку прикрыть нос простыней. Корая же, похоже, зловоние ничуть не беспокоило.

Чем больше Аяана наблюдала за ним, тем меньше понимала.

Оглушительное молчание. Сплетение рук и ног. Ладонь мужчины у нее на животе.

– Я подгоню кольцо под твой размер, – пообещал Корай, и пальцы девушки зарылись в его мягкие кудри, словно обладали собственной волей. Его глаза блеснули и сомкнулись. – Мать хочет, чтобы оно было у тебя.

«Конечно, не обошлось без всеведущей Нехир», – подумала Аяана, вслух же спросила:

– Этот дом принадлежит ей?

– И мне, – пробормотал Корай.

Грудь сдавило, будто под грузом гранитной плиты, будто старая астма снова пыталась выбраться на поверхность.

Аяана задержала дыхание, защищаясь от приступа.

День ворвался в комнату, обнажая тела. Отвратительный запах жизни вызвал то особое одиночество, которое возникает только в присутствии другого человека.

Перед наступлением рассвета следующего дня Аяана натерлась маслами, широкий ассортимент которых стоял на полочках в ванной, попробовав их все. Рука Нехир ясно прослеживалась повсюду. Затем девушка натянула на себя старую потную одежду и покинула убежище спавшего Корая, оставив ему настоящий и фальшивый сапфиры, чтобы вынести наружу загадку своей новой сущности. Улицы заливал неяркий свет зарождавшегося мрачного дня, завораживая Аяану. Она прикоснулась к припухшим губам, дотронулась до пылающих щек, после чего двинулась через мрачный лабиринт, через зловонный дым, через столетия, которые наполняли узкие проходы, стараясь не обращать внимания на слезящиеся глаза и уничижительные окрики голодных незнакомцев, напоминающие кошачьи вопли. Те явно считали, что одинокая женщина в подобном районе в такой час могла лишь торговать собой.

Приходилось искать укрытие в воспоминаниях о шуме волн, сопровождаемых голосом Делакши: «А правда, что существуют летучие мыши, которые пьют кровь, пока жертва спит и чувствует приятную опустошенность и только при пробуждении осознает, насколько сильно она изменилась?»

76

Когда Аяана добралась до площади Таксим, то оставила воспоминания на потом. Вокруг сновали толпы со всего мира, сталкиваясь друг с другом на перекрестках и задевая головами низко нависавшие камни древних зданий. Попрошайки. Время. Зычные голоса. Американцы? Отчаяние. Невыразимый крик из самой глубины сердца: «Где я оказалась?»

Аяана осмотрелась. Она стояла на берегах Босфора, но вместо восторга и удивления испытывала непередаваемый ужас, замечая сквозь призму чужого восприятия лишь отчаяние потерянных душ пилигримов, прибывших сюда с мечтой о заморском блаженстве. Безымянные, невидимые, забытые, они шептали на разные голоса: «Расскажи нам о земле».

Аяана сорвалась на бег.

– Где находится посольство Кении? – задыхаясь, спрашивала она прохожих в стремлении вновь оказаться дома.

– В Анкаре, – наконец последовал ответ сотрудников информационного бюро.

– Мне нужен новый паспорт, – со слезами сообщила близкая к отчаянию девушка.

– В Анкаре.

Потерянная, отмежеванная от родных земель, она бродила по городу, подобно Икару, восторженному глупцу, который взлетел на крыльях, скрепленных воском, к солнцу. Сердце терзал страх, желудок – голод. Крики птиц диссонансом звучали над головой.

Аяана заглядывала в открытые двери, окна и проулки Стамбула, однако видела только по-человечески умные глаза котов, наблюдавших за ней в ответ. Она блуждала по какофонии Гранд-базара до полного изнеможения, периодически заходя в книжные ларьки, утопающие в музыке, и высматривала на корешках знакомые имена и названия, касаясь их. Вот Гурна, Агуалуза, Идума, Таджо – авторы с родного континента. А там Селаси.

Позднее, уже вечером, Аяана вернулась на виллу Терзиоглу, как живой мертвец прошла мимо Нехир, не расслышав ни единого сказанного той слова, молча направилась к своей комнате и заперла дверь, после чего свернулась на кровати в позе моллюска, подтянув колени к груди, лицом в окропленную слезами подушку, прижимая к себе книгу Хан Сона «Высокоскоростная железная дорога». Чужое воображение позволяло отрешиться от собственных воспоминаний, от невыразимого чувства потери. В сердце засела тупая заноза ноющей боли. Телефон разрывался от звонков. Аяана не обращала на них внимания.

77

Корай настойчиво стучался. Со скрипом открылась дверь в соседнее помещение, но он лишь удвоил усилия. В конце концов Аяана отодвинула стул, которым подперла ручку. На пороге стоял небритый, разгневанный мужчина.

– Какого хрена? – прорычал он, оттесняя в сторону одетую в футболку девушку и влетая внутрь. – Это не игра, canim. – Смерив ее недовольным взглядом, Корай вжал черную бархатную коробочку в ладони Аяаны и поджал губы. – Ты оставила это. И выглядишь ужасно. – Затем принялся метаться из угла в угол, сжимая и разжимая кулаки, пристально всматриваясь в ее лицо. – Почему ты ушла? – Она лишь молчала с вызовом в глазах. – Женщины, которые бродят в одиночку по тем улицам, исчезают навсегда. Ты подвергла себя смертельному риску. – Мужчина нахмурился, схватил Аяану за плечи и встряхнул.

– Ты хорошо меня обучил.

Ее слова заставили Корая отшатнуться, как от пощечины. Однако он тут же пришел в себя, рассмеялся, намотал волосы девушки на кулак и потянул. Она отказалась реагировать.

– Нас ждут к ужину, canim.

Кожу Аяаны будто пронзило булавками. Она прибегла к ледяному молчанию.

– Приведи себя в порядок, – резко бросил Корай, сжав ее подбородок, а когда она вырвалась, добавил с недобрым блеском в глазах: – Любопытное создание. Ужин через тридцать минут. Поняла, любимая?

Последнее слово прозвучало с нажимом. Губы мужчины скользнули по правому уху Аяаны, заставив ее вздрогнуть.

Возобновился привычный распорядок жизни на вилле Терзиоглу: завтраки, обеды, ужины с напитками, светские беседы о погоде, покупках, литературе Памука. Однако за гостьей теперь следили с удвоенным вниманием. Корай садился рядом, всем видом обозначая, что она принадлежит ему. Нехир источала явное удовлетворение. Во время одной из трапез Аяане сообщили, что уже запланировано официальное объявление о помолвке.

– Мероприятие только для членов семьи и близких друзей, – проинформировала Нехир до того, как собеседница хоть что-то успела возразить, и добавила, что уже составляет список приглашенных, что все ее вещи после вечеринки переместят в комнаты Корая, что хочет украсить столы букетами лилий, что с нетерпением ждет совместных походов по магазинам с будущей дочерью, а в конце тирады прощебетала: – Я так счастлива, моя дорогая! Нам предстоит много дел.

Аяана слушала, загнанная в угол, о процессе превращения ее в Терзиоглу и понимала, что скоро окажется вкраплением инородного тела в эту семью. Затем встала, подошла к окну, чтобы взглянуть на приглушенные краски рассвета, и стала наблюдать за следами дыхания на стекле, напоминая себе: «Вдох-выдох». И позднее, облачаясь в униформу Терзиоглу для похода по магазинам – красное платье в стиле Одри Хепбёрн – и выбирая сумочку в тон, повторяла заклинание: «Вдох-выдох».

Администраторы бутика и мириады ассистентов уже покудахтали над Аяаной, которая должна была предстать на мероприятии в пенообразном платье цвета ржавчины, опускавшемся чуть ниже колена, и теперь суетились вокруг Нехир, а потому та, увлеченная приготовлениями, не заметила, как девушка вышла из магазина и побрела вдоль прилавка с мороженым и витрины с мужской обувью, пока не услышала навязчивый мотив из песни и решила последовать на звук, поняв, что никто не обращал на нее внимания.

Мелодия вилась по улочкам между ларьков среди дневной суматохи и цитрусовых запахов, становясь все громче по мере приближения к Эски. Аяана свернула налево и заметила игравшего на арабской лютне уличного музыканта с перебинтованной рукой, из которой сочилась желтая жидкость. Пожилой мужчина в грязном, когда-то белом рубище с зеленым джемпером сверху выглядел совсем иссохшим и дряхлым, череп выступал под кожей так явно, словно недавно был выкопан из могилы. Из лютни лилась заунывная, траурная мелодия, красивая и нездешняя. Отчаяние, которое испытывала Аяана, выплеснулось на поверхность и неожиданно превратилось в свет, пролившийся на всё вокруг. Старик смотрел прямо перед собой в одну точку, пока музыка рыдала вместо него.

Аяана прижалась к стене, не замечая прохожих. Из-за инструмента музыкант обратился к слушательнице по-арабски, предположив, что она со Среднего Востока:

– Что ты видишь, дитя?

– Рыбацкие лодки возвращаются в порт, полные улова, – пробормотала девушка на родном языке.

– Откуда ты? – сделав паузу, спросил заинтригованный старик.

– С острова Пате, что в морях Суахили. Наши рыбаки поют, когда возвращаются.

– Что они поют? – Тишина. – Спой.

– Мой голос… – Аяане не хотелось признаваться, что ее музыкальные способности с возрастом не улучшились.

– Спой.

– Ua langu silioni nani alolichukuwa? – сдалась она, но почти сразу осеклась, потому что видение того, другого мира стоном отозвалось в душе.

– А почему ваши рыбаки поют? – поинтересовался музыкант и тут же сам ответил на свой вопрос: – Потому что жизнь подобна стрекозе: она трепещет, блестит на солнце, пролетает и исчезает. – Затем провел по струнам, обратил к собеседнице взгляд. – Значит, в мире еще остались места, где человек может услышать песни возвращающихся домой. – Запавшие глаза словно смотрели куда-то далеко. – Да будут благословенны их сны. Пусть враги обходят их стороной. – Долгая пауза. – А где находится твой остров?

– В Кении, – ответила Аяана.

– А она где?

– На восточном побережье Африки.

Музыкант прижал к груди свой инструмент и заставил его рыдать навзрыд. Слушая, Аяана испытывала эмоции, для которых не существовало названия, точно внимала безутешным крикам мириадов существ.

– Почему вы играете такую музыку? – наконец выпалила она.

– Что, душа болит? – кивнул старик. – Тогда поплачь за меня. Однажды в благословенной Маалуле существовал домик с камином, пока не обернулся в одночасье пепелищем. Пока сквозь крышу не проникла ракета. – Он снова ударил по струнам. – Семь детей. Гарам, моя жена, моя нежная птичка, стройная, как веточка, даже после нескольких родов. – Заиграл. – Человеческое тело горит, как жареное мясо. – Сделал паузу. – Конец, – выкрикнул. – Смерть, дитя, самое чудовищное из всех слов.

Музыкальная элегия вызвала к жизни воспоминания о зловещем отсутствии говорящего по-английски безымянного слуги из Дамаска, о безжизненном тельце грязно-белого котенка, о страданиях садовых овсянок, а еще о раненной самой Аяаной душе и о теле, которое она использовала, чтобы предать и нанести эту рану. Образы заставляли рыдать, как никогда раньше. Несколько прохожих бросили монеты в открытый футляр лютни, прежде чем продолжить путь.

Старик прекратил играть и спросил:

– Куда ты теперь собираешься?

– Я… я должна… вернуться… домой, – выдавила разбитая Аяана.

– Да, домой. Ты хочешь найти его, пока тот существует.

Девушка нащупала в сумочке пачку лир и положила их в футляр уличного музыканта. Затем, повинуясь инстинктам, наклонилась к нему, чтобы погладить по морщинистому лицу.

Старик схватил ее пальцы и сказал:

– Окружающая тебя сейчас тьма послужит саваном. – Слова служили ледяным контрастом солнечным лучам, проникшим в этот уголок. Собеседник хрипло прошептал: – Беги, дитя. Расскажи своему народу, что мир окрашивается в кроваво-красные цвета, пока рыбаки просто поют. – Он перебрал струны лютни и крикнул: – Беги!

Охваченная животным ужасом, Аяана помчалась по широкой улице, выбросила по пути телефон, ощутив мимолетный укол сожаления из-за утраты первой купленной для себя на собственные деньги вещи, пробежала мимо худой женщины, которая безуспешно пыталась успокоить ревущего младенца, и запнулась, когда их глаза встретились. Незнакомка сама едва не плакала.

– Ana asfa – «простите», – прошептала Аяана и устремилась дальше.

Вскоре она увидела стоявшее на углу пустое такси, запрыгнула в него и попросила отвезти к главному офису китайского консула.

78

Аяана, потомок двух наций, почетная гостья Китая, объявила, что рюкзак с паспортом, вещами и почти всеми деньгами украл злобный разбойник, наслаждаясь каждым словом, пока описывала коварного негодяя, ранившего ее и гнавшегося по пятам, чтобы схватить. Девушка попросила убежища у генерального консула, потирая глаза и оглядываясь по сторонам. В офисе царили неспешность и атмосфера бюрократии. Разница во времени с Пекином составляла пять часов, поэтому нельзя было запросить немедленное подтверждение истории Аяаны. Но она не могла задерживаться в Стамбуле больше ни на мгновение.

Мелкий чиновник, даже не консул, неодобрительно смотрел на рыдающую девушку, которая умоляла, дрожа всем телом и вытирая слезы:

– Пожалуйста, если вы откроете интернет, то увидите мою историю с фотографиями. Или позвоните в Океанографический университет Сямыня, там подтвердят мою личность.

Аяане велели ждать. Она села на стул, у которого шаталась одна ножка, и постаралась не шевелиться. К чести обычно неповоротливого бюрократического аппарата, историю Потомка выяснили за рекордные шесть часов. После подачи заявления в полицию чиновник взял на себя обязательство прочитать студентке лекцию об опасности отъезда из общежития, не поставив в известность ответственных за нее лиц, даже если речь шла о каникулах, после чего выразил свое неодобрение. Главной задачей получавшей стипендию девушки было учиться.

Аяана слушала молча, опустив голову, и желала лишь одного: поскорее покинуть Турцию. Казалось, время тянулось бесконечно. Сердце колотилось как бешеное, сжимаясь от боли и неуверенности. Что делать? Требовалось где-то остановиться, но денег на съем жилья не хватало. Представители посольства выгнали бы жертву обстоятельств разбираться со всем самой, если бы та не являлась своего рода гостьей страны, а потому выделили складское помещение и дали складную кровать, чтобы провести ночь. Аяану, вполне отдохнувшую, несмотря на холод, вызвали в главный офис и вручили временный паспорт. Обратный билет поменяли, и уже вечером она летела назад в Сямынь – голодная, вымотанная и давно не принимавшая душ, но в приподнятом настроении.

79

Лента выдачи багажа международного аэропорта Гаоци в Сямыне ожила, и по ней поехали чемоданы и сумки всех цветов, форм и размеров. Оформление огромного помещения в космическом стиле дарило ощущение анонимности, создавая иллюзию, что подобное место могло оказаться в любом уголке мира.

В кафе слева от зала прилетов по телевизору шли новости об освобождении Гао Юй, затем снова включилась программа. Пересекая помещение, Аяана остановилась взглянуть на изображение гибких рук, которые лепили из глины сосуд на гончарном круге. Образы на экране менялись: приливы, птицы, колосья, небеса, цветущие деревья, облака – и снова завораживающие движения пальцев гончара. Когда они смяли ритуальным жестом почти готовый горшок, Аяана невольно отшатнулась и снова влилась в поток пассажиров, толкавших тележки с чемоданами. Этот поток вынес ее навстречу вечеру в Сямыне.

Снаружи на ботанических беженцах из Восточной Африки – огненных деревьях – распустились ярко-красные цветы. В лучах заходящего солнца они напоминали огромные фонари. Вдали виднелась поблескивающая полоска Южного моря. Аяана ощутила странное чувство возвращения. Затем вспомнила, что ей нужно купить новый телефон.

Позднее, уже из комнаты в общежитии, Аяана позвонила Мунире и, услышав самый лучший голос на свете, прошептала:

– Мама… Как же я тебя люблю, – пробуя слова на вкус.

Сил продолжать не было.

– Что случилось, mwanangu?

– Мама… – Аяана утерла слезы, понимая, что не может рассказать о произошедшем. – Просто скучаю по тебе.

– Мой цветочек, моя малышка-розочка, – проворковала Мунира.

Аяана закрыла глаза, чувствуя ломоту в теле, которое обрело новое знание. Чувствуя, что украдкой проникла в святая святых и похитила секреты культа жизни.

– Лулу, – после паузы продолжила мать, – у меня есть для тебя новости. – Она замолчала в нерешительности. – Мы обязательно скоро их обсудим, а пока помолись за меня, помолись за нас.

– Мухиддин? – с внезапным ужасом спросила Аяана.

– Что? Ты про этого нахала, который толстеет день за днем? – Мунира хихикнула. – Ты бы его слышала. Высказывает свое мнение по каждому вопросу как непререкаемую истину. Стоило только стать капитаном собственного корабля.

– Как там… М-мозамбик? – слово прилипало к языку.

– Всё хорошо, – рассмеялась мать, заставив Аяану состроить гримасу. – Ты сама-то как, дочка? Сдавала экзамены? И из-за этого так долго не звонила? Я сказала твоему отцу проявить терпение, но ты же его знаешь – он вечно выдумывает проблемы на пустом месте. Решил, что в Китае тебя съели морские монстры, – снова смешок.

– Где Мухиддин сейчас? – криво улыбнулась Аяана от того, насколько близко к правде было предположение.

– Уехал обратно на Пате. Позвони ему на домашний телефон. Номер помнишь? Как прошли экзамены?

В сердце Аяаны билось молчание. «Если бы я смогла вновь обрести веру в Бога, Всемогущего, вобравшего в себя все сущее, включая историю Китая, то, наверное, научилась бы опять молиться. Жаль, что ты сейчас не на Пате, мама. Мне бы хотелось завтра вернуться домой, к тебе, и поступить в ученицы к Мехди. Я отдала свое тело мужчине, которого боюсь, и он пытается теперь проглотить целиком мою душу. Китай не стал моим домом. И никогда не станет. Сердце же затерялось в безымянных водах. А еще я теперь боюсь теней».

– У меня всё в порядке, – вместо этого произнесла Аяана.

– Бог любит тебя, – сказала Мунира.

– Мам, а ты поешь в Мозамбике? – внезапный вопрос.

– Пока нет, – неловко откашлялась невидимая собеседница.

– А можешь мне спеть?

– Ua langu silioni nani alolichukuwa? – со смешком уточнила Мунира.

– Да, ее. – Аяана села на корточки и плотнее прижала телефон к уху, чтобы лучше слышать голос матери.

Чтобы получить новый паспорт, Аяана сняла деньги со счета и купила билет второго класса на ночной поезд до Пекина. Поспав в вагоне и сойдя на южной железнодорожной станции, она отправилась прямиком в посольство Кении и была вынуждена остановиться, пережидая внезапный приступ острой тоски по дому, когда увидела красно-черно-бело-зеленый флаг родной страны.

Внутри, пока обрабатывали заявку на получение нового паспорта, уроженка Африки испытала безумную радость, разговаривая на суахили, наслаждаясь чаем «Кетепа» с мандази из рисовой муки и просматривая кенийские газеты, с особым удовольствием читая новости о привычной коррупции чиновников страны. Не желая сильно отдаляться от бастиона родины, Аяана решила отправиться за новыми вещами в магазины поблизости, а по пути зашла в кинотеатр, повинуясь импульсу.

В фильме говорилось о великом императоре, который влюбился в соловьиный голос слепой крестьянки, когда та пела за сбором скромного урожая. В некоторых местах Аяана рыдала.

Когда после обеда она вернулась в посольство, то узнала, что новый паспорт будет готов только через двадцать один день, поэтому провела ночь в Пекине, остановившись в отеле района Дунчэн, где сняла номер за шестнадцать долларов, а назавтра села на обратный поезд до Сямыня.

Студенческое общежитие стояло почти пустым. Осенний семестр начинался только через девять дней. Аяана скучала по привычной какофонии мелодий разных стран, несущейся из комнат. Чтобы убить время, приходилось заниматься уборкой, снова и снова переставляя книги на полках. Этим вечером девушка взяла один из томиков и уснула за чтением.

Свежее утро. Прохладный воздух. Во время поездки на велосипеде по окрестностям Аяана остановилась, чтобы полюбоваться на недавно окрашенный тренировочный корабль университета, где будут проходить практические занятия в новом семестре. Именно тогда настигло понимание: можно поставить в расписание дополнительные уроки, чтобы ускорить обучение, окончить курс в этом году и покинуть Китай раньше срока. Удовлетворенная планом, она провела следующие несколько дней, заплетая волосы в мелкие косички с коралловыми бусинами на кончиках, сидя на кровати со скрещенными ногами и пустым разумом, снова и снова выводя узоры басмалы каллиграфией, находя свой голос в мелодии арабской лютни старого беженца, которая заставляла рыдать.

Спустя два дня Аяана лениво жевала обед и листала газету, когда неожиданно увидела фото с рисунком Чжао Уцзи, который висел над столом, выронила палочки и с жадностью впилась глазами в текст статьи. Там говорилось, что в галерее Шанхая пройдет выставка работ известного художника. В расписании поездов обнаружился один, уходящий из Сямыня завтра в девять часов тридцать четыре минуты утра и прибывающий в пункт назначения в полшестого вечера. Как и большинство крупных городов, Шанхай никогда не спал.

Аяана брела к картинной галерее по набережной Вайтань, часто поворачиваясь, чтобы посмотреть на воду. Смог мешал любоваться видом на противоположную сторону, окутывая здания легкой дымкой. Предыдущую ночь, сразу после приезда на центральный вокзал, девушка провела в пансионате. Сейчас же приближалась к цели своего путешествия – национальной картинной галерее на улице Восточный Чжуншань, где проходила выставка работ Чжао Уцзи. Колени ослабли. Чтобы не упасть от наплыва эмоций, Аяана была вынуждена присесть на скамью, слепо глядя перед собой и видя образы прошлого. Моменты, проведенные на корабле, казалось, тянулись вечно, словно под воздействием магии. Наконец девушка взяла себя в руки, встала и отправилась на встречу с картиной Чжао Уцзи. «4.4.85, 1985. Масло на холсте». Ностальгия.

«Что ты видишь?» – спросил он тогда.

«Эхо», – могла бы ответить Аяана сейчас.

Histoire sur la mer, 2004. Она сидела перед каждой картиной или репродукцией, пока не иссякли мечты и день, и среди последних посетителей покинула галерею, а уже позднее вечером присоединилась к реке душ этого наполненного движением города и поплыла вместе с ними по течению, оказываясь то там, то здесь, окруженная торопливыми жителями Шанхая, став частью нерассуждающей пустоты в попытках вспомнить море, только море. На следующий день Аяана вновь вернулась в галерею и оставалась там до тех пор, пока не пришла пора отправляться на вокзал, чтобы сесть на обратный поезд в Сямынь.

Начало нового семестра отметило особенно солнечное утро. Поток студентов и издаваемых ими звуков наполнил пространство. Чен Шень – Шалом – заметила косички Аяаны и воскликнула:

– Ты выглядишь в точности как одна из жительниц Тибета!

После чего сделала несколько селфи с подругой, хотя та выглядела недовольной, так как намеревалась подчеркнуть свою африканскую часть личности.

80

Аяана торопилась с занятий по морской экологии в общежитие, чтобы успеть поспать перед ночной практикой, перепрыгнула по пути через ведро и резко остановилась перед двумя розовыми чемоданами, которые стояли возле двери в ее комнату. Сердце заколотилось. В сумках наверняка лежали вещи, брошенные в Стамбуле. Корай вернулся.

Девушка осмотрелась по сторонам, прежде чем завезти чемоданы, словно там могли оказаться гранаты, затем обошла розовые осколки кошмара вокруг, не сводя с них глаз, выбежала в коридор и помчалась в библиотеку, где соблюдалось строгое правило сохранять тишину.

– Аяана, – зло прошептал Корай, разыскавший ее в столовой на завтраке рано утром в один из следующих дней. – Отличная работа, ты привела мать в бешенство. – Он улыбался, но глаза метали молнии. – Как ты сумела уехать? – в вопросе звучал беспримесный гнев.

Девушка расхохоталась, чтобы еще сильнее вывести из себя Корая, чтобы высмеять собственный страх.

– Я тебя повсюду искал. Можешь себе представить, какой позор ты навлекла на нашу семью?

– Нет, – фыркнула Аяана и положила себе на тарелку еще креветок.

– Мы обручены, любимая, – прошептал Корай ей на ухо, и в его голосе слышалась дрожь, страсть.

– Нет, не обручены… – спокойно отозвалась девушка. – Любимый.

– Жизнь – это война, – прошипел он, наклоняясь ближе. Его глаза блестели: одиночеством, жадностью, тревогой. – Мы авансом платим за победы и именно поэтому никогда не проигрываем. Именно поэтому будущее принадлежит нам. – Когда Аяана повернулась наполнить чашку жасминовым чаем, он продолжил: – Я выбрал тебя. Научись это ценить, потому что будешь жить с этим выбором вечно. А теперь двигайся дальше и не задерживай очередь.

Несмотря на то что в столовой стояла удушающая духота, Аяана похолодела. Ей хотелось закричать. За ее спиной Корай сказал:

– Шагай вперед, малышка, ты заставляешь всех ждать.

Девушка отложила поднос и вышла из столовой.

Аяана решилась покинуть убежище запертой комнаты в общежитии только ночью, чтобы посидеть на любимой скамье с видом на озеро и послушать звуки темноты. Место казалось пустынным, но безопасным. Тишина. Мягкий соленый бриз.

– Корай вернулся, – пробормотала девушка себе под нос.

Эта ночь, эта темнота не была ни счастливой, ни печальной. Мысли вихрем кружились в голове: сдаться, забыть обо всем, ничего не чувствовать – так соблазнительно. Но затем от воды, издалека донеслись знакомые звуки. Плачущий зов джиннов, другие морские шепотки, торопливые и искаженные.

Через три дня взвыли сирены, объявлявшие о приближении штормов. Тайфун, уже потрепавший соседний Тайвань, сменил направление и теперь устремился прямиком на Фуцзянь. Улицы разом опустели, здания стояли закрытыми, косые струи дождя колотили по асфальту, а ветер завывал, стонал, жаловался.

Аяана забилась в кладовку в верхней части их корпуса, чтобы увидеть, на что похож тайфун, и теперь прислушивалась к воплям штормового ветра скоростью под сотню километров в час. Затем заметила, как по главной улице прокатилось самое большое из огненных деревьев, словно было легкой картонной коробкой, и выпрямилась, чтобы рассмотреть, как огромные волны сталкиваются с набережной. Вода затопила авеню. Джинны сегодня ревели во весь голос: Ni shi shei?

Чувствуя странное веселье, девушка старалась различить малейшие оттенки в яростном биении жизни. Некоторые из окон зданий, обращенных фасадом к морю, полопались, издав симфонию мелодичного перезвона. Тайфун, однако, был вызовом. И Аяана могла его прочитать не хуже самого Фунди Мехди.

81

Udongo utakuita.

Глина тебя призовет

Его жизнь постепенно превращалась в литургию, рожденную из глины. Он путешествовал с призраками: с пожранной огнем женой, с пожранным огнем кораблем и с морским созданием Аяаной, которая теперь парила в вихре ночных сновидений и вмещала в себя сразу и океан, и жену, и корабль. История превращалась в воду с землей и движения рук на гончарном круге. Ладони порхали, подобно маленьким пичугам, прислушиваясь к глине, формируя ее, превращая в нечто иное. Сам же мастер стал израненной, покрытой шрамами вазой, горшком, сосудом.

82

Эту землю никогда не останавливали трагедии моря. После тайфуна все вернулось в привычную колею. Занятия тоже возобновились. Неумолимые шестеренки механизма. Студенты, стуча инструментами, учились, ремонтировали и проверяли металлические детали. Топливо, запах дремлющего огня. Тренировочный корабль шел по морю.

Корай присоединился к Аяане в симуляторе машинного отделения, где она проходила практику, заткнув уши берушами, а глаза защитив пластиковыми очками. Девушка в синей спецодежде лежала на спине под трубами и проверяла их на протечку как часть упражнения. Рядом валялись кабели и блестящие инструменты разной величины. Корай с серьезным лицом и угрозой в полуприкрытых глазах склонился над Аяаной, которая как раз очищала разлом, держа разводной ключ в зубах.

– Что? – грубо спросила она, заметив, как шевелятся губы мужчины.

– Новости, – сказал он едва слышно среди шума и указал наружу.

– Что? – повторила она, стуча по выступу ключом.

– Идем сейчас же, – Корай ткнул пальцем в часы, потом написал что-то и сунул под нос собеседнице.

Она отвернулась и принялась проверять гайку.

«В офис администрации вызывают. Срочно» – появилось дополнение синими чернилами.

– Корай… – начала было Аяана.

– Они отправили меня за тобой, – перебил он.

Она вылезла из-под механизма, источая запахи дизеля и масла, затем сняла защитную экипировку, вытерла руки засаленной коричневой тряпкой и поплелась следом за провожатым.

Их шаги эхом проносились по коридору. Уже вдали от шума и грохота машинного отделения Аяана спросила резким голосом:

– Что случилось?

– Просто идем со мной, canim, – уклонился от ответа Корай. – Телефон у тебя с собой?

Аяана посмотрела на него и почувствовала, как дрожит, поэтому поправила комбинезон, чтобы отогнать внезапный страх. Спутник протянул ей руку. Девушка не отреагировала, и они порознь вышли в мир Сямыня с его благоуханным, напоенным дождем воздухом, который пах цветами и невидимыми специями. От ветра по морю бежала рябь, листья шелестели.

Сердце Аяаны едва не вырвалось из грудной клетки.

Мухиддин.

83

Зачарованный новой жизнью, опьяненный постепенно возрастающим благосостоянием в семье и делах, снова влюбленный в окружающую действительность, Мухиддин чувствовал себя неуязвимым. Он взял перерыв в работе на Пембе, чтобы торжественно вернуться на остров Пате, где требовалось кое-что сделать. Следовало убедить Мехди переехать в Мозамбик и уже там развернуть судостроительную и ремонтную мастерскую. Еще Мухиддин хотел нанять лодку для жены. А также сделать ей сюрприз, заново перекрасив и обставив оба их дома. С такими планами он прибыл на Пате с тремя рабочими с Пембы и из Момбасы.

Эти детали Аяана узнала намного позднее, когда расспрашивала на Пате одного человека за другим о том, что они видели, слышали или думали о Мухиддине до того, как тот исчез.

Он объявил:

– Об этой стране должны вновь заговорить.

Затем передал часть своих старых фолиантов в школьную библиотеку. Насмешливо проинформировал владельцев лодок, что тем следует расширить услуги, потому что иммигранты из Европы ищут легкие способы проникновения из Омана в Мозамбик и Анголу по морю и готовы платить авансом в евро.

Молодежь прислушалась к Мухиддину и начала искать контакты. Сам же он днями следил за ремонтом дома и предлагал дополнительную подработку тем из жителей острова, кто давно сидел без дела, а также произносил пламенные речи, запугивал, учил и даже зарезал козу – как в качестве благодарности, так и желая поделиться наградой. Ночами же и вечерами снабжал травами и тониками, включая привезенные с Мозамбика, вновь вошел в круг мабараза и развлекал собеседников на площади рассказами о жизни в другой стране, о работе капитаном на судах, которые в будущем будут перевозить нефть, и восхвалял главное чудо – свою жену Муниру.

Худхаифа сообщил Аяане:

– Мухиддин светился, словно побывал в раю, и говорил, что теперь любит весь мир.

Портной сообщил Аяане:

– Твой отец посетил нас, будто солнце сошло с небес.

Дюра, бывшая одноклассница, теперь замужняя женщина с тремя детьми, припомнила, что Мухиддин пытался утешить убитую горем мать Сулеймана. Рассказывал, что ее сына теперь показывают на «Ютьюбе». Что тот теперь стал сильным, щеголяет густой бородой и носит черный платок на голове, как многие мужчины в эти дни, а еще имеет собственный гранатомет, желает власти халифата над всеми неверными, включая жителей Пате, и обещает вернуться на родину как праведный огонь. Мухиддин также говорил, что это хорошие новости и что в таком случае древний остров поможет усмирить в душе Сулеймана пламя, разожженное чужим фанатизмом. Би Амина застонала, запричитала и заплакала, услышав эти слова, заставив смутиться отца Аяаны. Он всплеснул руками и спросил, разве не рада мать услышать о возвращении сына домой, а затем хотел показать ей видео из интернета, но ссылка больше не открывалась.

Мухиддин проводил большую часть свободного времени на Пате с Фунди Алмази Мехди, а также с его новым партнером по бизнесу Мзи Китваной Кипифитом, чья задача в основном заключалась в нанесении символов на лодки и штопке парусов. В предыдущие три года те объединились в общем деле и ремонтировали корабли в товарищеском молчании, глядя на море, слушая новости о приливах и отливах. Партнеры также гуляли и ели вдвоем, а Мзи Китвана даже построил хижину рядом с жилищем Мехди.

Мухиддин сразу понял, что сумеет убедить переехать только обоих корабелов, однако старик-китаец не желал покидать Пате, и постепенно уговоры превратились для всех троих в повод для бесед на разные темы в октябрьский сезон миграции стрекоз, поводом вспомнить Аяану, обсудить ее жизнь в Китае. Мухиддин выспрашивал у Мзи Китваны слова на мандаринском, чтобы удивить приемную дочь, а однажды сообщил Мехди, что экспериментирует с прощением.

– Это как? – уточнил тот с интересом, так как желал испробовать метод и сам.

Мухиддин тогда не ответил, лишь постучал себя по носу заговорщическим жестом, загадочно блеснул глазами и пообещал, что чудеса явят себя при следующем его визите на Пате.

– Еще мы говорили о Зирьябе и его исчезновении, – сообщил Мехди Аяане. – А еще о море. – Его взгляд затуманился воспоминаниями – не об упомянутой беседе, но о безбрежных водах.

Спустя два дня Мухиддин пришел к корабелам с покрасневшими глазами, всклокоченными волосами и – впервые с возвращения на Пате – без улыбки на лице. Он опустился на землю и долго молчал, водя взглядом по сторонам, лишь через час произнес:

– Зирьяб явился мне во сне. Где бы сейчас ни находился мой сын, дела у него обстоят плохо.

По словам Мухиддина, Зирьяб лежал на узкой металлической койке в крошечной комнате, залитый таким ярким светом, что можно было в деталях разглядеть превратившееся в сплошную рану тело. Во сне отец с ужасом чувствовал зловоние смерти, которое сочилось из разбитого сердца сына, и слышал его шепот сквозь слезы:

– Папа, хорошо, что ты пришел. Мне недолго осталось жить.

– Нет, не сдавайся! – велел Мухиддин и принялся трясти Зирьяба, бить его по щекам.

– Бесполезно, – вздохнул тот. – Видишь мое сердце? Оно гниет.

– Тебе нужно сердце? – вскричал тогда отец. – Возьми мое. Оно большое. Его будет достаточно.

Во сне он вырвал из груди сердце и отдал сыну, пока оно не начало биться уже в его груди.

– А как же ты, папа? – с отчаянием спросил Зирьяб.

Мухиддин сообщил, что тому придется жить за них обоих, как рассказывал потом Мехди. После чего поинтересовался у собеседников, что мог означать этот сон.

Все помрачнели.

– Это видение затронуло и нас тоже, – сообщил Мехди Аяане.

Чтобы успокоиться, мужчины заговорили о море, о лодках, о рыбе, о течениях и приливах. Мухиддин рассказал морякам о том, что знал, а затем, из желания облегчить душу, и о том времени, когда был абдом и как его тогда спас океан. Муэдзин объявил о полуденной молитве. Трое собеседников прервались, чтобы вознести хвалы небесам – каждый по-своему, – и вернулись к прерванному обсуждению.

– Море – самая древняя из историй, – сказал Мухиддин.

– Песня, – предложил свой вариант Мехди.

– Верно, и я их слышал великое множество. Но только одна несла оттенок цитрусов и меда. И я отведал ее.

– И я, – кивнул корабел.

– Как можно отведать песню? – воскликнул тогда внимавший их речам Мзи Китвана.

– Она находит тебя сама, в море, – ответил Мехди.

Мухиддин попросил его построить лодку и назвать ее в честь Муниры, пообещав оплатить работу вперед.

С этими словами корабел указал Аяане на дау, над которым еще трудился, после чего припомнил их разговор о Кении, почему она делала шаг вперед лишь для того, чтобы затем сделать восемь шагов назад. Еще Мухиддин рассказывал о Пембе, Мозамбике и тамошних обитателях.

– Посмотри, каким модником я стал. Gome la udi si la mnu kauvundo – «Жизнь в цивилизации влияет на людей».

Тогда они посмеялись.

Но Мзи Китвана настаивал:

– Так как же можно отведать морскую песню?

Молчание.

Плеяды казались особенно яркими и голубыми тем вечером. Трое мужчин смотрели на них.

– Сумею ли я когда-нибудь узнать, какова на вкус цитрусово-медовая песня моря? – умоляюще спросил Мзи Китвана.

– Я отвезу тебя в то место, где впервые услышал ее, – пообещал Мухиддин. – Но не могу гарантировать, что она появится вновь.

Два утра спустя они с Мзи Китваной поставили парус на возвращенной к жизни лодке и отправились в море. Никто не беспокоился о моряках, пока не прошло полных четыре дня. Телефоны не отвечали. Проплывавшие мимо рыбаки сообщили, что позавчера наблюдали странное голубое фосфоресцирующее свечение на воде. Оно мигало, словно кто-то пытался передать непонятное послание. Однако ни одна живая душа не видела ни Мухиддина, ни Мзи Китвану. На их поиски отчалила целая флотилия местных моряков. На шестой день Фунди Алмази Мехди взял на себя тяжкое обязательство позвонить Мунире, чтобы сообщить о пропаже ее мужа.

Услышав новости, она выждала еще сутки, прежде чем связаться по телефону с университетом Аяаны, умоляя, чтобы рядом с ней кто-то находился, когда она узнает о случившемся. Администрация учебного заведения, будучи в курсе личной жизни студентов, заручилась помощью Корая.

В простой прямоугольной комнате с зелеными папками на стеллажах и висящим в воздухе запахом недавно съеденной свинины свет лился золотистыми, мягкими лучами на лицо вестника в вельветовом костюме, отчего губы, произносящие ужасные слова, выглядели ярко-розовыми. Аяана осознала всю деликатность народа по тому, как местные жители сообщали плохие новости. Формальное послание содержало ровно необходимую толику сочувствия, легкий поклон и произнесенные мягким тоном факты без эвфемизмов – затем следовала пауза, чтобы дать переварить услышанное, и новый поклон. Поэтому, несмотря на желание выброситься из окна, лишь бы избавиться от душераздирающего, невыносимого ужаса, рвавшегося наружу, несмотря на желание вцепиться себе в волосы, лишь бы избавиться от внутреннего давления на голову изнутри, Аяана не могла так поступить. Из-за сочувственного поклона. И из-за Корая, который находился рядом, как валун, обняв ее на случай, если обезумевшей от горя девушке не захочется больше думать, двигаться или планировать. Тени, подобно горячим алым призракам, парили на периферии зрения. Но после того как вестник закончил выражать сожаления о причиненной боли, Аяана отстранилась от Корая и пробормотала:

– Спасибо, но мой отец сам является морем, а потому не мог утонуть. Он волна, но также и прилив. Он вернется.

Каждый день мать и дочь разговаривали по телефону. Сначала они слушали молчание друг друга.

– Он вернулся? – спрашивала затем Аяана.

– Пока нет, лулу, – отвечала Мунира.

Тишина.

– Мы постоянно обращаемся к морю и всем его божествам с просьбой проявить милосердие, – говорила мать.

– Я хочу побеседовать с водой, – в пятницу вечером объявила Аяана Кораю, который стоял рядом.

Он послушно отвел ее к морю, хотя по пути старался воззвать к логике. Однако девушка не слушала спутника, разбирая лишь отдельные слова: «эмоциональный паралич», «не можешь думать рационально», «бредишь», а затем «принять судьбу», «снова начать жить».

Чувствуя себя легкой как перышко, Аяана парила в воздухе, когда покидала комнату, шла к лифту, спускалась по ступеням, шагала по улице, одновременно ощущая тупую боль в желудке, пустоту в сердце, жжение в животе, туман в голове. Но по мере приближения к морю сознание просветлялось, ведь чем ближе было море, тем ближе был и Мухиддин.

– Zar! – раздался плачущий зов ночных джиннов.

Аяана не могла притвориться, что не слышит его, и из-под толщи воды своего полусуществования увидела лицо Мухиддина.

– Где ты? – выдохнул он.

ай чоу – «печаль». Палитра теней жизни. Значение: болезненный, страдающий, сломленный, а также раненый, разделенный, грустный.

Когда Мунира позвонила следующим вечером, Аяана слушала ее и стонала до тех пор, пока находившиеся рядом не отобрали телефон. Оставалось плыть неведомо куда без карты. В этой стране нельзя было жаловаться на родном языке. Ожидание проникало метастазами в костный мозг, в мышцы, в поры. А затем появились новые голоса: шепот моря. Девушка слушала их, но скрывала это от окружающих за вежливыми улыбками, за прилежным трудом.

За ней постоянно наблюдали доброжелатели, а также Корай, который нес свою роль опекуна как темный, тяжелый, дорогой плащ.

Аяана презирала слова. Они не могли вернуть Мухиддина. Они притворялись, что в состоянии объяснить чувство опустошения от отсутствия рядом отца.

Мухиддин.

Иногда Аяана просто произносила его имя вслух.

Вчера джинны снова звали ее. Говорили, что пора уже свыкнуться с исчезновениями. Она же отвечала, что отсутствие кого-то – вещь непредсказуемая и на всех людей влияет по-разному.

Аяана перестала есть и пить.

Ей вызвали врача. Толстячок в очках разговаривал мягким тоном на мандаринском, периодически переходя на ломаный английский, и сам смеялся над собственными непонятными шутками. Он подумал, что Аяана хочет утопиться.

– Да нет же, – возразила она. – Я просто хочу побеседовать с водой.

Врач ушел. Позднее явилась медсестра с физраствором. Чтобы продемонстрировать свою вменяемость, девушка позволила поставить капельницу и воткнуть себе в вену иглу. Однако в вещество подмешали снотворное, поэтому Аяана очнулась лишь спустя тридцать два часа, испытывая легкое головокружение. Мир накренился еще сильнее, медсестра с физраствором исчезли, а горе стало еще глубже, превратилось в постоянный шум, словно душа плакала втайне от всех.

Посольство Кении направило новый паспорт по почте. Аяана восприняла это как знак, что Мухиддин скоро вернется.

84

Аяана внимательно рассматривала посылку среднего размера с обратным адресом на мандаринском:  – По Фу, остров Шенгси, залив Ханчжоувань, архипелаг Чжоушань. Это место было незнакомым. Наконец девушка осторожно развернула бумагу. Внутри оказалась черная лакированная ваза в форме большой слезы со вставками из красных, зеленых и янтарных осколков стекла. Узоры складывались в трехмерный пейзаж, на котором привлеченное огнем почти синее мифическое существо летело сквозь мрак ночи. Картина менялась в зависимости от угла зрения и освещения. Сосуд испускал едва заметный аромат жасмина, словно сама сущность цветка переплелась с глиной, и ласкал ладони Аяаны гладкими округлостями.

Корай зашел днем, застал ее за разглядыванием вазы и сказал:

– Это что-то новенькое. Что это?

Аяана подняла подарок к лицу, молча пожав плечами.

– Что-то имеющее отношение к статусу Потомка? – поинтересовался мужчина. – Позволишь взглянуть поближе? Кто это прислал?

Он забрал вазу и поднес ее к свету. Те, кто понимали, куда смотреть, немедленно бы опознали одну из работ современного мастера по керамике, который появился словно ниоткуда, вел отшельнический образ жизни и подписывался По Фу, – что обыгрывало фразу «сломанный сосуд», имея в виду как себя, так и мир, согласно интервью гончара, так и не пожелавшего показать лицо.

Аяана встала, забрала вазу и приподняла ее со словами:

– Какая красота.

– Ты не говорила, что тебе нравятся керамические изделия, – поджав губы, прокомментировал Корай. – У нас дома на складе хранится целая коллекция.

Аяана повернулась к собеседнику, желая сообщить, что легкий аромат жасмина, вплетенный в украшенную вазу, которую доставили на закате в период печали, значил гораздо большее, чем просто подарок.

Корай какое-то время наблюдал, как девушка держит сосуд, как ласкает пальцами лакированные бока, прежде чем поставить его на полку, а затем молча вышел из комнаты.

Шаги в непроглядной темноте ночи, будто морские джинны, покинули привычную среду обитания и отправились на поиски по земле, решив, что раз не могут призвать Аяану песнями, то сделают это с помощью заколдованных сновидений, где они рыдали до тех пор, пока горе не покрывало ее лицо слезами. Щеки всегда теперь были мокрыми при пробуждении.

Последние новости с острова Пате: Мухиддин все еще не вернулся.

Дождь. Гроза разразилась в полночь.

Аяана выскользнула из класса в десять утра и спустилась по пожарной лестнице, чтобы попасть к воротам на пляж Байчэн и добраться до моря, куда ей запретили ходить – для собственной же безопасности, по заверениям психолога. Там протиснулась через ограду и устремилась по боковой дорожке вдоль гниющего причала, пока не оказалась на каменистом берегу, где чуть не упала на мокрых водорослях, но успела поймать равновесие и запрыгала с валуна на валун, позволяя морским брызгам окатывать волосы, тело, одежду и наполнять душу. Затем остановилась и посмотрела вдаль. Серо-стальные волны качали большую мертвую птицу.

В небе кружили чайки. Аяана запрокинула лицо вверх, следя за их танцем, их узорами, взлетами и падениями, потом подняла руки и вытянула их над водой, ожидая покалывания в кончиках пальцев как знака, что Мухиддин услышал крики из самой глубины сердца дочери.

Ничего.

Ничего.

Аяана вернулась в университет вымокшая, дрожащая, молчаливая, оставляя за собой след песка с пляжа.

Из общежития она позвонила матери, которая сразу же ответила «нет» на невысказанный вопрос.

– Прошлой ночью я слышала зов джиннов, – прошептала Аяана.

– Не откликайся, – резко сказала Мунира.

Вскоре по почте пришла еще одна посылка. Внутри оказалась белая лакированная ваза с небесно-голубыми вкраплениями, которые создавали ощущение объема. Грубоватая поверхность заставляла нервные окончания на коже вспыхивать, поэтому Аяана прикасалась к сосуду снова и снова – то ладонями, то тыльной стороной руки, то щекой. Новый подарок источал насыщенный запах темной земли.

85

Дверь в комнату Аяаны раскачивалась на петлях от ветра, проникшего через большие открытые окна и теперь гулявшего по коридору. Воров здесь не водилось, потому что преступления в университете карались лишь немногим милосерднее, чем расстрел. Исключение считалось самым мягким наказанием. Поэтому она не встревожилась, обнаружив дверь и окна распахнутыми. Может, сама забыла запереть?

Осколки.

Обе вазы лежали грудой обломков на полу.

Ветер не мог собрать разбитые фрагменты в одну кучу. Именно это зрелище вывело Аяану из себя. Слезы, запертые между сердцем и разумом, казалось, просочились сквозь прерывистое дыхание. Безумие. Гнев. Никогда! Крик исходил из самых глубин ее естества, пока она опустошала рюкзак и складывала в него осколки, раня ладони об острые края. Затем девушка бросилась в кладовку, разыскала адрес на упаковке посылки, переписала его, пылая яростью, осторожно завернула в оберточную бумагу обломки, чтобы защитить их. В глазах зажегся опасный огонек.

Еще до рассвета Аяана покинула общежитие, движимая лишь одной целью. Содержимое рюкзака побрякивало при каждом шаге. Внутри лежали разбитые фрагменты обеих ваз, кошелек, блокнот с адресом, бутылка с водой, нижнее белье и запасная футболка. Девушка отправилась в путешествие, подгоняемая гневом. Никогда! Она стояла на платформе северного вокзала Сямыня в ожидании скоростного экспресса, не имея никакого плана, не считая желания отыскать гончара.

86

Kusi huleta mvua.

Южные муссоны приносят с собой дожди

Поезд мчался в северо-восточном направлении через огромные расстояния, проносясь мимо городов, которые походили друг на друга, точно отражения. Вид из окна. На переднем плане бетонные однотипные коробки заслоняли небо, а между ними стлались смог и туман. Сзади все расплывалось, словно на самом деле ничего не двигалось, ничего не менялось.

Аяана сидела в большом красном кресле внутри стремительно летящего вагона, скрытая от окружающего мира. Теперь у нее было время дотянуться до Мухиддина. Она прижала ладони к стеклу в бешено мчащемся, поскрипывающем поезде, пока на коленях лежал рюкзак с глиняными осколками. Океан проглядывал урывками, будто тоже оказался разбит на удобные кусочки.

Коричневые утесы, серые пики гор. Внизу – еще один город, еще один мост, еще один район, где на плоских экранах рекламировали все доступные человечеству удобства. Пассажиры на соседних местах прихлебывали из мисок еду, читая книги в телефоне или отгораживаясь от остальных с помощью наушников. Громкий голос объявлял остановки, предупреждал об отправлении и просил не покидать поезд на полном ходу. Через окно было видно, как набирающий скорость экспресс пытается обогнать стая диких гусей. Аяана сосредоточила на них взгляд, чтобы не замечать опухоль на земле в форме нового каменного города.

Конечный пункт – Чжэцзян. Сначала метро, потом автобус. Путешествие по морям и рекам через широкие мосты – свидетельство человеческого гения и безумия, знак упорного сжатия мира, доказательство распространения культуры пауков, которые забрасывали паутину в космос, отдаленные места и уже расшатанные страны. Через восемь часов после отправления из Сямыня Аяана въезжала в Ханчжоу, который находился, хотя она об этом вспомнила только сейчас, рядом со священной и вечно меняющейся рекой Цяньтан – по поверьям, местом обитания Серебряного дракона. Некоторые волны доходили до устья против течения. Приливный вал. Так их учили на занятиях.

Такие мысли крутились в сознании Аяаны, пока она пересекала шоссе по направлению к мосту, не обращая внимания на любопытные взгляды и стараясь отогнать до сих пор тлевший в сердце гнев. На противоположной стороне из зелени возле холма Юэлунь постепенно появлялась восьмиугольная пагода шести гармоний. Увидев ее, девушка наконец сдалась и заплакала. Свет дня согревал ее и плавил холодные острые края ветров утрат. Рыдать над разбитыми вазами? Эта мысль едва не заставила Аяану рассмеяться над собой. Мухиддин. Она глубоко вдохнула и впустила эмоции от его исчезновения. Они оказались куда менее болезненными, чем были в Сямыне.

Девушка перекинула рюкзак с одного плеча на другое, звякнув осколками, и быстро зашагала к автобусному вокзалу, чтобы отправиться в уезд Синьчан, а оттуда пересесть на паром до острова Шенгси. Там она планировала разобраться, на каком из четырех сотен островков архипелага мог обосноваться гончар, славший ей в подарок вазы.

Аяана поправила рюкзак и осторожно зашагала вниз по песчаному склону, испещренному коричневыми ракушками, которые с хрустом крошились под ногами, следуя по следам быка. Они привели к соседнему полю, где росли зеленые побеги пшеницы. Вдали, по левой стороне, шумел укутанный туманом залив. Холодный ветер пронизывал одинокую путницу. Она остановилась, чтобы впитать в себя запахи моря и перевести дыхание, чтобы определить направление бриза по его дуновению на лице.

Вдох-выдох. Вниз, вниз, вниз с холма, пока тот не достиг жемчужно-серых песков, на которых виднелись отпечатки ног и обрывки водорослей. Пляж заканчивался возле самодельного причала. Дальше тянулась вымощенная валунами дорога, сливаясь с нагромождением камней. Над ними возвышался одиноко стоящий маяк, подобно забытой всеми легенде. Даже дикое море, которое когда-то плескалось рядом, отступило после землетрясения. Именно это строение служило пунктом назначения Аяаны. Она снова и снова репетировала про себя заготовленную для незнакомого гончара речь: «Ваши вазы разбились. Пожалуйста, почините их. Я могу подождать».

Вечер. Волны разбивались о черный галечный пляж. Маленькие лодочки качались на блестящей воде чуть поодаль. Внутри на скорую руку отремонтированного маяка скрипел деревянный пол, на стеллажах лежали морские раковины. Высокие, потрескавшиеся окна открывали вид на горизонт и отбрасывали тени на край уступа.

Аяана нерешительно шагнула за порог.

Гончарный круг и длинный верстак. Хозяин дома сидел на изогнутой скамье посередине и ощутил исходивший от гостьи аромат роз еще до того, как увидел ее саму. Она стояла у двери, волосы падали на лоб, а темные глаза казались еще более напряженными, глубокими из-за пережитого и оттого более красивыми и лихорадочно горящими. Затем медленно приблизилась, вглядываясь в гончара. Сражаясь с собой, он остался на месте. Аяана вздрогнула, узнав его, но не удивилась. Возможно, она уже чувствовала в глубине души, кого увидит.

Окутанный тенями силуэт, устремленный перед собой взгляд. Закатные лучи обрамляли черты девушки сверкающим ореолом. В последний раз он видел ее в Сямыне, в ночных садах, когда приехал, чтобы вновь ощутить ее присутствие, хотя пытался убедить себя, что собирался сообщить новости о Делакше. Как и тогда, сейчас тоже пропал дар речи.

Аяана выронила рюкзак, шагнула навстречу, дрожа всем телом.

– Я… – начала было она, затем потянулась и на ощупь нашла ожоги на лице мужчины.

Знакомые глаза теперь запали, как после длительного страдания. Сам он похудел, щеки ввалились, волосы отросли. Руки покрывала серая глина.

Гончар вернулся к занятию, медленно вращая круг, мягко спросив:

– Ni shenti haihaoba? – «Ты в порядке?»

– Haihao – «нормально», – едва сумела выдавить Аяана и стала наблюдать за трансформацией глины под руками, затем обвела взглядом когда-то коричневого цвета запачканный фартук, выкрашенные белым стены, две репродукции Чжао Уцзи.

Издалека доносился плеск разбивавшихся о камни волн. В воздухе витали запахи моря: ракушек, помета чаек, моллюсков, рыбы.

Аяана ссутулилась, ощутив, как сжимается сердце, и тихо произнесла:

– Здесь осколки вазы, – и тут же добавила: – Это не я их разбила.

Когда она поняла, что стоит на коленях, горюя о потере, то сразу вскочила, не представляя, что делать дальше. Слезы бесшумно закапали на пол. Обломки, защита, фрагменты.

Лай Цзинь слушал, вплетая слова и утешение в глину, смешивая их воедино. Аяана пришла, хотя и не должна была. Аромат роз щекотал ноздри обещанием новой жизни, как запах цитруса. Старый маяк пропитался светом и морским бризом, которые проникали во все щели. Снаружи скорчились обрубки деревьев, покрытые солью и налетом времени. Привычный ритм вращения гончарного круга успокаивал.

– Ni shi shei? – спрашивало море. – Кто ты? – требовало оно ответа.

– Я больше не могу разговаривать с океаном, – поднимаясь с колен, призналась Аяана, потом достала осколки сосудов из рюкзака и положила их на верстак. – Ты можешь починить вазы? Они разбиты. Я приехала ради этого.

Лай Цзинь зачерпнул глину, замедлив вращение круга, но не переставая лепить, мять, растягивать, создавать.

Аяана завороженно наблюдала за плавными движениями рук, чувствуя, как тяжесть в груди ослабевает.

– Ты сможешь что-то сделать? – спросила, имея в виду – с разбитыми вазами, с разбитым сердцем, с разбитым миром, а также с пропавшим Мухиддином.

Лай Цзинь заново прочитал позу гостьи: сгорбленные под гнетом горя плечи, печально опущенную голову. Он остановил гончарный круг, чтобы взять ее руки в свои.

Наполовину готовый сосуд смялся.

Прикосновение.

Аяана горячо ответила на рукопожатие.

Время перестало существовать.

– Значит, ты теперь живешь здесь? – неловко кашлянув, кивнула она.

– Да.

– А что с «Цингруи»?

– Ее убили.

Аяана обессиленно закрыла глаза, добавив незабвенный корабль к преследовавшим ее призракам утраченного. Она уже перестала задаваться вопросом: «Почему?»

Новые репродукции Чжао Уцзи были выдержаны в небесно-голубых тонах. Темно-синие, красные и черные мазки выделялись, точно цветные шрамы на светлом фоне. Если бы Аяана знала слово «палимпсест», то использовала бы его при описании. Закат и вечно новое сияние открывали иную кожу на древней душе.

Дождь забарабанил по крыше. Воробьи нахохлились на карнизе.

Аяана развернулась, выбежала за порог, чтобы посмотреть на них, прокомментировав:

– Птицы прощения.

Затем вытерла со щек влагу. Капли дождя. Слезы. Они намочили одежду и кожу. Очищающая вода стекала, омывая сердце.

Лай Цзинь встретил девушку с красным полотенцем и проводил ее к уже включенному горячему душу. Свернутый бежевый халат предусмотрительно лежал на деревянной скамье.

Позднее, подкрепив силы супом, они проговорили до рассвета. В основном вспоминая работы Чжао Уцзи и улыбаясь над историями о пластиковых лягушках и уточках, до сих пор плавающих по бескрайним просторам океанов. Аяана рассказала об исполнении роли Потомка и своей потребности сбежать от этой доли.

– Я хотела вновь обрести море. – Пауза. – Но оно больше не откликается мне.

Наконец они очутились в безмолвии, которое отдыхает между словами. Вплыли в него. Сместились, чтобы сесть ближе, еще ближе, пока тела не соприкоснулись. Послышалось чириканье воробьев. Аяана с Лай Цзинем посмотрели в сторону птиц прощения.

Он подумал, что собеседница ссылалась на провал великой кампании по изгнанию этих пичуг, до сих пор преследовавших дух нации, так как наверняка уже знала эту историю, как знала и то, что они вернулись, несмотря на все обрушенные на них кары. Птицы прощения. Отныне Лай Цзинь называл их только так.

– Мой отец отправился в море и больше никто его не видел, – прошептала Аяана. Их глаза встретились. – Мы до сих пор ждем его возвращения.

Ее взгляд спрашивал, знал ли Лай Цзинь об этом. В его взгляде отражалось подобие ее горя. Сегодня именно это требовалось увидеть Аяане. Именно поэтому она обвила руками шею мужчины и спрятала лицо у него на груди. Он притянул девушку к себе, достаточно разбираясь в жизни, чтобы понимать: сейчас слушать важнее, чем говорить.

Ночь. Впервые за все время пребывания в Китае Аяана увидела звезду, о которой говорила наставница Руолан, – никогда не заходящую звезду, посвященную богине Доу Му. Как же не хватало настоящей темноты, не разбавленной неоновыми вывесками, не затуманенной облачным покровом. В глубине этой ночи, пока Лай Цзинь спал, Аяана услышала шедший будто изнутри нее самой мотив на арабской лютне, исполненный одинокой душой на перекрестках между мирами, между войнами. Тогда девушка в мужской рубахе встала с постели, приблизилась к окну и выглянула наружу, пытаясь обнаружить песню в странных чужих небесах.

Аяана все еще плакала. Она хотела рассказать, что утратила силы продолжать торговаться за существование на мандаринском. Хотела объяснить, что ее мечты затопило потоком языков, погружая в молчание. Но слов не осталось.

На следующий день они сидели вдвоем на скамье, которую Лай Цзинь смастерил под изгибом древней ивы и установил в таком месте, откуда можно было почти разглядеть, если прищуриться особым образом, встающее над заливом Ханчжоу солнце среди смога, заслонявшего обзор. А иногда – перистые облака. Щупальца, тянущиеся по небу. На воде сверкали медные блики. Четыре упитанные утки совсем близко проплывали мимо. Они никому не принадлежали, просто объявились в один прекрасный день, уставшие, потрепанные. Видимо, отстали от стаи, как предположил Лай Цзинь.

– Почему ты поселился здесь? – спросила его Аяана.

Он рассказал о произошедших с ним событиях: об обвинении, о проклятом отчете, о тюремном сроке. Последнее Лай Цзинь поведал осторожно, подозревая, что гостья окажется не в восторге от новостей и поспешит уйти. Но этого не случилось. Тогда он сообщил о самом сложном – судом над кораблем и последующей огненной казни.

– Я на самом деле приказал затопить те контейнеры с убитыми животными, – признался бывший капитан «Цингруи», когда Аяана отвернулась, чтобы посмотреть на коричневое небо.

– Хорошо, – сказала она и улыбнулась, а потом обхватила его лицо ладонями, сверкнула глазами и поцеловала. – Хорошо.

Поздний вечер. Птицы уже разлетелись. Шелест листвы, шорох ветра.

Во время наблюдения за землей Аяана поняла, что жизнь мимолетна, ничто не длится вечно. Тогда она закрыла глаза и сжала руку Лай Цзиня. Тишина между ними впитала слова-паразиты. Где-то внутри маяка что-то звякнуло.

– Ты нашел часы, – заключила Аяана.

– Да.

– Ты приезжал в Сямынь?

Лай Цзинь склонил голову.

Температура резко упала, и они оба дрожали.

Он отправился в Сямынь, чтобы сообщить о Делакше и Ниореге. Хотя на самом деле это служило лишь отговоркой. Настоящей причиной поездки было желание увидеть, пусть на мгновение… нет, даже не Аяану, но саму возможность существования иных миров. И даже это, наверное, неправда. Он, мужчина, хотел навестить женщину. Нет, тоже не то. Снова молчание.

– Значит, теперь ты работаешь с глиной? – нарушила тишину девушка.

– Сначала, только выйдя из тюрьмы, я попробовал готовить – и сжег все продукты, – начал вспоминать Лай Цзинь, наклоняясь, чтобы с улыбкой провести ладонью по суглинку. – Затем попытался торговать: покупал вещи в Гонконге и продавал в Мьянму. Брал один кредит за другим. Но никто не вернулся с моими деньгами. – Взгляд мужчины стал несчастным. – Тогда я вернулся к началу. К огню.

Аяана поерзала рядом, впитывая каждое слово, как молитву, затем спросила:

– Здесь твой дом?

– Он был разрушен, – Лай Цзинь огляделся.

Отдаленный шепот. Они прислушались к отступавшему морю, к завываниям ветра.

– Ni shi shei? – плакал океан.

Как и раньше, никто не откликнулся.

Аяана положила голову Лай Цзиню на плечо. Слова застревали в горле.

– Те часы… Они издают такой звон…

Слезы снова покатились по щекам. Никак не удавалось произнести имя – Мухиддин.

Аяана вспомнила, как прижималась к Лай Цзиню, облаченная в его водонепроницаемую куртку, как прикасалась к его рукам. Как он смотрел на нее. Манящий зов глубины, где, слой за слоем, отражались цвета тоски, мерцающий синий фитиль, который поджег море, а вместе с ним – два тела. Глаза Лай Цзиня встретились с глазами Аяаны. Дрожащие пальцы провели по ее губам. Она потянулась, дотронулась до его щеки, оказалась в его объятиях, зарылась лицом в грудь, успев схватить достаточно воздуха, чтобы не протестовать. Там, между поверхностью и дном, сердце снова запело и все демоны исчезли. Аяана опускалась ниже и ниже в пузыре молчания, в коконе спокойствия, чувствуя искушение задержаться. Она погладила Лай Цзиня.

– В этот раз… – предупредил он, до боли стиснув ее в объятиях. – В этот раз…

– Что? – прошептала девушка, отстраняясь, чтобы заглянуть в лицо мужчине.

– Что? – спросил он, не скрывая больше ничего, позволяя прочитать все мысли, и взгляд его потемнел.

– Я ездила в Шанхай на выставку Чжао Уцзи, – сказала Аяана.

Лай Цзинь кивнул.

Она положила голову ему на плечо. Он обнял ее рукой за плечи.

На следующий день Аяана бросилась в омут повседневных хлопот. Она использовала все специи на кухне Лай Цзиня, чтобы приготовить подобие плова с курицей бириани, наблюдая, как гончар обжигает глину, наблюдая за его руками, сосредоточенностью, спокойствием. За телом, которое знала наизусть – на вкус, на ощупь. Знала каждый шрам, каждый ожог. И внезапно почувствовала всплеск в глубине души. Вихрь, подобный ветру. Звон. Затем вспомнила об эфемерности всего сущего.

Лай Цзинь заметил взгляд Аяаны. Она смутилась и, чтобы избежать прямого вопроса, начала рассказывать о мелочах: об увиденном в Шанхае, о вырезанной из слоновьего бивня статуе Будды. Потом обернулась через плечо, словно ждала появления чего-то ужасного.

Лай Цзинь гадал, от чего или от кого бежит девушка, но не хотел испытывать судьбу, задавая лишние вопросы. Что бы там ни было, оно привело Аяану сюда, к нему.

Она рассказывала о том, что ждет возвращения Мухиддина, прижимая руки к животу.

Дом.

В последнее время это понятие стало эфемерным обозначением места, где она обитала, и не гарантировало защиты. Совершенно не хотелось думать об ожиданиях жителей Пате, которые, как Аяана уже понимала, она не сумеет оправдать, так как не являлась китаянкой и не могла остаться в чужой ей стране. «А вдруг дома не существует?» – возникла внезапная мысль, от которой перехватило дыхание. Аяана посмотрела на Лай Цзиня так, будто он мог знать всю цепочку ее рассуждений.

Позднее девушка с легкостью съела палочками свою порцию риса с курицей из небольшой деревянной миски. Лай Цзинь рассмеялся, припомнив, насколько тяжело давалась поначалу Аяане наука обращения с этими пыточными приборами, чем заработал косой взгляд собеседницы, после чего посмотрел в собственную тарелку на рис и нахмурился. Давно пора было рассказать о Делакше.

– Я как твои утки, – заметила Аяана.

И Лай Цзинь вновь рассмеялся, вместо того чтобы сообщить новости.

Ночной вид: ни занавесок, ни ставней, и ветер иногда находил путь через щели в окнах.

На Аяане красовалась одна из просторных рабочих рубах гончара. Они ютились на маленьком матрасе. Лай Цзинь лежал на боку справа. Девушка устроилась слева. После нескольких минут оглушительного молчания она повернулась, прикоснулась к губам мужчины, провела пальцами по его обожженной части лица. Он заморгал и осторожно дотронулся до щеки Аяны, словно она была сделана из глиняных осколков.

– Я встретила в Турции одного старика, – сказала она. – Кажется, он был пророком.

Лай Цзинь провел кончиками пальцев по векам девушки, стирая слезы и вычерчивая ими узоры на ее лице, как художник кистью. Теплое тело, теплая грудь, теплые бедра. Теплый голос.

– И еще один человек просто испарился. Оставил после себя только ботинок. Запятнанный кровью ботинок, – теперь уже Аяана принялась выводить в воздухе узоры. – А затем пропал и он. – По щекам заструились слезы. Лай Цзинь снова их вытер. – Хоть кто-то в этом мире находит то, в чем нуждается, капитан? – ее голос пресекся.

– Каждый новый день есть надежда, – отстранился мужчина.

Повисла тишина.

– Даже ты бросил море, – обвинила его Аяана.

В ее голосе слышался надлом. Лай Цзинь покачал головой, снова принимаясь водить пальцами по коже девушки. У него накопилось столько вопросов! Он хотел знать о причинах появления бездонной боли в ее взгляде.

Ее рука касалась его живота, его ладонь лежала на ее груди.

– По Фу? – спросила Аяана.

– Имя, подходящее для изгнанника, – подобрав нужные слова, ответил Лай Цзинь и улыбнулся, поворачиваясь к собеседнице.

Она увидела мерцание его души, точно та до сих пор принадлежала морю.

Аяана прижималась все теснее и теснее к Лай Цзиню, пока между ними не осталось пространства, и постепенно, вдох за вдохом, стала погружаться в сон. Прикосновение. Мужчина крепко обнимал ее, поглаживая спину, оживляя воспоминания о шторме. Их шторме. О бушующих красках.

Аяана спала глубоко и крепко и пробудилась уже в полдень. Когда она открыла глаза, вокруг маяка и его обитателей сгустился плотный туман, закутывая в кокон безопасности и уединения.

Она лежала под ним, направляя в глубины своего тела. Обволакивая. Новое начинание. Внутрь. Безвременье. Они были единственными людьми на много километров вокруг. Толчки, равномерный ритм, и всё заново. Снова и снова растворяясь в пламени. В потоках сновидения, в соленой влажности и в желании.

На следующий день Аяана взобралась на вершину скал, чтобы попытаться поймать сигнал телефона, чтобы уведомить администрацию университета о своем отъезде в крайне уединенное место, и в итоге оказалась в святилище рядом с морем.

– Алло! – воскликнула собеседница. – Это неприемлемо! Немедленно возвращайся…

Аяана выключила телефон, подбросила его в воздух и поймала прежде, чем тот упал.

– В Китае не существует секретов, – предупредил ее Лай Цзинь.

Она заключала сделку с судьбой, обменивая призраков: Пате за Мухиддина.

Вдвоем они гуляли вдоль моря, которое тянулось вдоль старого побережья. Три километра пути, прежде чем перед ними засверкала серебряная поверхность воды. Аяана и Лай Цзинь казались чужаками. Они выдержали любопытные взгляды и невысказанные вопросы, распространяя вокруг себя тишину, пока шли по пляжу и прислушивались к волнам. Время от времени мужчина наклонялся, подбирая выглаженные водой цветные стеклышки: белые, зеленые, голубые. Спутница подражала ему. Потом подняла красный осколок к свету, чтобы оценить работу моря. Только ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к воде, Аяана нашла портал на самой кромке пляжа, откуда могла позвать Мухиддина, и тогда испустила громкий крик, прорезавший ветра, заставивший их выжидательно внимать. Лай Цзинь наблюдал за девушкой, а море спрашивало: Ni shi shei?

Они были странной парой: сидели, позволяя мраку вплетать их черты в окружающий пейзаж, и смотрели на ночное море. Лай Цзинь вглядывался в темные волны, ожидая подсказки, и вскоре понял, как восстановить разбитые вазы Аяаны. Для черного сосуда он использует золотую краску, а для белого – медную.

Вымешивание глины ночью. Тихо-тихо, с помощью вопросов, состоящих из одиночных слов и длинных пауз, Аяана интересовалась у собеседника, почему мир таков, каков он есть. Лай Цзинь отвечал, что не может сказать, но может вернуться к основам: земле, воде, огню и тишине. А также к прикосновениям. Прикосновение являлось непременным условием.

На следующий день гончар высыпал все осколки и под пристальным взглядом гостьи начал брать каждый из фрагментов разбитой вазы один за другим, то касаясь пальцем краев, то сдувая крошки, выкладывая на отдельный прямоугольный поднос. Затем достал из шкафа необходимые для восстановления инструменты, чтобы обломки вновь могли обрести целостность и смысл. Аяана наблюдала за лицом, за телом мастера. Наконец он поднял голову, посмотрел на девушку в ответ и улыбнулся. Она выдохнула.

Назавтра она проснулась еще до рассвета, чтобы прогуляться к морю. Там она по пояс вошла в холодные, обжигающие волны – максимум, который могла выдержать в ледяной воде, – и вознесла молитву Богу, который отхлынул из ее жизни после отъезда с Пате, о том, что Мухиддин был частью ее сердца, души, дыхания, что море и высшие силы должны вернуть его, и установила крайний срок. Прилив накатывал, атакуя просительницу плавучими обломками деревьев, заставляя ее выбраться на берег и отправиться назад к маяку.

Аяана взяла в обыкновение устраиваться на скамье между ног Лай Цзиня, прижимаясь спиной к его груди и оборачиваясь время от времени, чтобы ощутить на щеке его теплое дыхание, возраставшее напряжение и желание, сдержанное вожделение, кожа к коже, и стремление к воссоединению. Гончар создавал сосуд, нагибаясь к девушке, касаясь губами ее шеи под ухом. Тихие дни. Немногочисленные слова.

Лай Цзинь привык прислушиваться в ожидании звука шагов Аяаны, предвкушая целеустремленность, с которой она бросалась в его объятия, с которой она бросалась в омут нового дня. Судьба. Каковы были отношения с судьбой? Имя девушки, властное, как предназначение, солью чувствовалось на языке. Хаяан. Она была здесь.

Сама она взирала на странность своей жизни, будто сторонний наблюдатель, размышляя, что бы произошло, если бы турист из Китая не вручил девочке с далекого острова сухой розовый лепесток?

Прозрачный лак. Золотой лист. Обломки вазы, когда-то имевшей форму слезы.

– Ты сможешь собрать всё воедино? – прошептала Аяана.

– Я попытаюсь.

– Сосуд будет нести на себе шрамы.

– Да.

– И уже никогда не станет таким, как раньше.

– Он станет иным, станет чем-то большим.

– Но не таким, как раньше.

– Верно.

Лай Цзинь поднес тонкую кисточку с лаком к керамическому обломку, держа палитру в левой руке. Точные, осторожные движения. Аяана сидела рядом, поджав под себя ноги, и наблюдала, представляя, как внутрь вливаются морские волны.

Мухиддин.

Отец.

Его отсутствие резало больнее всего.

– Ni shi shei? – плакал океан.

Ответ колыхался вне пределов слышимости.

Вечером они сидели вдвоем на каменной скамье под вековым деревом. В небе плыли облака. Далекий залив скрывался за пеленой тумана. Аяана положила голову на плечо Лай Цзиню, сдаваясь на волю неизвестности, не прося ничего, кроме настоящего момента. На ужин были жареные устрицы с рисом и сушеными водорослями, дополнением служила растворимая лапша. Пара обсуждала знакомые миры и прочитанные книги, море и сложные случаи навигации. Разговор затянулся до самого рассвета, когда оба наконец вспомнили, что должны отдохнуть.

Позднее Аяана побрела к душу, под которым стоял Лай Цзинь, и после наблюдения за стекавшими по его телу каплями сказала, что он похудел, и спросила, вспоминает ли он тот знаменательный шторм.

– Каждый день, – откликнулся бывший капитан.

– Я хочу попробовать на вкус воду на твоих губах, на твоих глазах, на твоих шрамах.

– Ты останешься в Китае? – спросил он.

Но у Аяаны не нашлось ответа, поэтому она продолжила молча наблюдать, как Лай Цзинь, возбужденный, восставший, выключает душ, как сушит волосы, как оборачивает полотенце вокруг бедер. Она наблюдала и ждала, а когда снова услышала вопрос, останется ли в Китае, призналась:

– Я не знаю.

– Иди сюда.

Робкие шаги к ждавшему мужчине.

Изгнание демонов, экзорцизм. Очищение сердца и кожи от пятен и стыда, одно за другим, по отдельности. Так Аяана могла решить, какие из них сделать частью иных версий себя.

Лай Цзинь проснулся и спросил, останется ли она. Не ради него, но ради моря. Он уже привык к беспокойному сну девушки и привлек ее к себе, чтобы поделиться призраками. А затем сказал, что ее светло-карие глаза служили для него целой галактикой.

Аяана вспомнила, что мать уже отняла ее Орион. Но Лай Цзинь дал другое имя – «Хаяан», которое останется навсегда и всегда будет нести в себе частичку моря.

Девушка вслушивалась в тихие слова мужчины, впитывала их, сохраняла на полках памяти, чтобы извлекать драгоценные секунды потом. А когда его нежные пальцы скользнули по телу, растворилась и уплыла, грезя, что он все еще здесь, присматривает. Лай Цзинь касался Аяаны, ее мерцающих в рассветных лучах обнаженных форм, завороженный загадкой женских изгибов и тем, как свет ласкает их, как отвечает на это зрелище жаждущая плоть.

Аяана посмотрела из-под полуприкрытых век и печально прошептала:

– Я не вижу, кто я такая.

– Со мной? – расстроился Лай Цзинь.

– С этой нацией, – тут же возразила девушка, поворачиваясь, чтобы обхватить его лицо ладонями, чтобы притянуть его к себе. – Я не могу быть их Потомком. – И она прижалась лбом к его лбу.

Они покинули пространство неоформленных грез, перестали звучать в унисон.

– Ты уедешь, – с горечью констатировал Лай Цзинь очевидное.

«Отречение, – подумала Аяана. – Это слово кажется подходящим». Однако сама мысль о прощании ножом полоснула по сердцу, вырвала отчаянный всхлип, смешанный с надеждой, что он возразит, что попросит остаться. Но он промолчал, как и сама девушка, лишь провел кончиком языка по ее соленому лицу.

– Слезы?

Безмолвные утренние тени.

Полосы на двух сплетенных телах.

Сложенное расписание говорило, что последний поезд до Сямыня в понедельник отходил в восемь тридцать семь вечера. Лай Цзинь проводил Аяану до станции в Ханчжоу. Между ними воцарилась неловкость после спора накануне – не из-за желания, которое толкнуло их в объятия друг друга, а из-за смысла слов. Страх замаскировался под раздражение. Обретший утешение в глине гончар не ожидал, что испытает такой ужас при новости об отъезде Аяаны, и взорвался, не желая отпускать ее, зарываясь пальцами в ее волосы:

– Что тебе нужно?

– Откуда мне знать? – возмутилась она с болью в голосе.

Они удалились в свои пещеры молчания, пока не оказались вновь рядом, брошенные огненными течениями в объятия друг друга, торопливо, губы к губам, лишая слов, лишая дыхания. И опять тишина распространила внутри свои щупальца, извиваясь, паря, покачиваясь, утягивая вниз.

Воробьи наблюдали за ними с карниза, воркуя, прислушиваясь.

Чувствуя, как тонет, как меняется безвозвратно, как сдается, Аяана забилась, извернулась, вырвалась на поверхность, стремясь сбежать от мужчины, и оказалась за порогом, где взглянула на вечернее небо, вдохнула прохладный воздух и наконец обернулась к маяку. Из окна печально смотрел Лай Цзинь. Она уставилась в его глаза, вкладывая все, что хотела сказать: «Откуда мне знать?»

Он целовал ее снова и снова, уже не спрашивая, вернется ли она.

Последний поезд в южном направлении на сегодня. Уже восемь часов пятнадцать минут вечера. Двое бок о бок сидели на стальной скамье, наблюдая за спешащими мимо людьми.

– Хаяан… – неловко произнес Лай Цзинь, а когда девушка повернулась, откашлялся и продолжил: – Твоя подруга с корабля, Делакша…

– Да? – улыбнулась она.

Следующие слова поглотил шум приближающегося поезда.

– Сколько времени? – прокричал Лай Цзинь удивленно, затем подскочил, аккуратно надел рюкзак на плечи следящей за остановкой вагонов Аяаны, схватил ее за руки и сказал на ухо: – Я отправлю отреставрированные вазы почтой. – Затем обхватил ее лицо ладонями и повернул к себе, не обращая внимания на любопытные взгляды прохожих. Она зажмурилась. – Посмотри, осенние воробьи.

Девушка открыла глаза, ощутив легкое касание губ, которое могло значить все и ничего.

Они дождались, пока большинство пассажиров сядут на поезд. Отзвучало несколько объявлений. Тогда Аяана поцеловала обожженное лицо Лай Цзиня, провела пальцами по его щеке, затем торопливо шагнула к вагону, споткнувшись о ступеньку, пока поднималась.

Мужчина проследил, как девушка исчезает в поезде, услышал гудок и ссутулился, но спустя полминуты расправил плечи и глубоко вдохнул ночные запахи соли, моря и – только сегодня – дикой розы. Потом развернулся и медленно зашагал прочь, в обратное путешествие к своему убежищу.

Когда Лай Цзинь вернулся, то обнаружил среди сложенной одежды каллиграфию басмалы, выведенную черным на белом листе, словно запечатленный в полете воробей, хотя и не подозревал, когда Аяана успела это сделать.

87

Бессонница. Тронутые золотом предрассветные часы, когда в городе было почти тихо. Аяана наблюдала за небом, пока кружилась в водовороте жизненных течений, которые сошлись в одной точке: отсутствие, желание, выбор, уверенность. Вскоре она открыла чемодан, где хранила памятные безделушки: теперь молчащие часы Мухиддина, пожелтевшую часть карты, украденную из его сундука, подаренные матерью благовония, вдохнувшие в комнату жизнь, и репродукцию картины Чжао Уцзи. Девушка притянула колени к груди и уставилась на сокровища так, словно они могли указать путь.

Скромный розовый костюм, туфли с открытыми носами и собранные в пучок волосы придавали студентке чинный и благопристойный вид. Камуфляж. Она направилась в кабинет администрации университета и, прождав час, наконец попала к женщине с жестко остриженными черными локонами, похожей на супергероиню из одного аниме. Эта суровая чиновница прочитала целую лекцию о том, что внезапный отъезд вызвал сильное неудовольствие всего педагогического состава и администрации университета, после чего отвела девушку к другому кабинету, где та прождала еще два часа, сидя в благопристойном молчании со скромно опущенной головой. Наконец появился несущий за пребывание в Китае Потомка чиновник и пригласил студентку внутрь.

Она вошла в помещение, сутулясь, всем видом выражая раскаяние, и принялась оправдываться на самом близком к идеалу мандаринском, какой только сумела подготовить, репетируя речь:

– Приношу искренние извинения за причиненные неудобства. Мне не следовало думать лишь о себе, однако глубочайшее горе требовало выхода, иначе взорвало бы меня изнутри. – Она осеклась, подумав, не слишком ли экспрессивное слово «взорвало», однако продолжила: – Мне требовалась помощь, однако в погоне за призраком моего отца я навлекла позор на вас, моих уважаемых опекунов. Умоляю простить меня. – Пожалуй, призрак отца тоже не следовало упоминать, чтобы ее не отправили на обследование у психиатра. – Я отчаянно хотела взглянуть на другое море.

Последняя фраза была чистой правдой. Слова застряли в горле. Аяана замолчала, опустила глаза и начала считать плитки белого и неприятно-бежевого оттенка с узором под мрамор, краем уха слушая подробную лекцию о важности поддержания установленного порядка, процедур, о манерах и хорошем поведении, а также о позоре, который неорганизованный человек может навлечь на свою страну. Мысли девушки витали далеко, рядом с маяком и выглядывавшим из окна Лай Цзинем.

В конце концов лекция завершилась. В кабинете воцарилась тишина.

– Позволите сказать? – спросила Аяана и после кивка собеседника заверила: – Теперь я готова работать в три раза усерднее и завершить обучение в течение года. – Ответственный за нее чиновник никак не отреагировал. Тогда она начала: – Потомок…

Сил продолжать не было. Весь этот эксперимент по объединению двух наций оказался выматывающим. Бюрократический аппарат, приведший Аяану в Китай, уже проложил другой путь к символическому союзу, нашел новые свидетельства общих корней с Африкой: археологические экспедиции, культурное сотрудничество, совместные промышленные проекты, миграция и соблазнительные предложения по займам.

– Постарайся сдать экзамены хорошо, – вздохнул чиновник. Студентка кивнула, зная, что сумеет выполнить обещание. – Xuexi jinbu – «удачной учебы», – добавил он.

Аяана снова кивнула, вышла и поспешила прочь, как только за ней захлопнулась дверь.

Когда девушка ворвалась в комнату, сердце колотилось в груди как бешеное. Позднее, укрытая одеялом, потными руками Аяана решилась набрать номер матери.

– Дочка! – воскликнула Мунира.

– Привет. – Пауза. – Есть новости?

– Нет.

– Мам?

– Да?

– Кто мой отец? Который по крови? – Воцарилось молчание, вобравшее в себя всю тишину мира. Обеих собеседниц сотрясала дрожь. – Мне нужно знать, – добавила Аяана отчаянно, но не добилась ответа и тогда крикнула: – Этот вопрос как дыра внутри меня. Я смотрю на каждого мужчину и гадаю…

– Я не знаю, – тихо произнесла Мунира. Аяана ждала, сжимая вспотевшие ладони в кулаки, слыша отголоски собственных слов: «Я не знаю». – Разве Мухиддина, которого ты выбрала сама, недостаточно? Разве не стал он тебе отцом?

– Нет, – слабо прошептала Аяана.

– Лулу, эти вопросы как пожирающие изнутри призраки, – всхлипнула Мунира, стоя на коленях в новом доме на Пембе.

– Я живу с ними с самого детства! – воскликнула дочь. – Живу в их тени.

– Что с тобой произошло? – после паузы обеспокоенно уточнила мать. – Почему? Почему сейчас?

– Я спрашивала и раньше.

На Пембе, возле моря, Мунира сидела на коленях. Плач младенца в доме привлек ее внимание, и она подняла голову, прислушиваясь. Помедлила. Но этот звук послужил знаком, вдохновением произнести следующие слова:

– Zamani za kale – «когда-то давным-давно», – голос оборвался. Мунира начала заново. – Жила-была на свете девушка. И считала она, что любой встречный будет обожать ее без памяти. Мнила себя королевой истории и думала, что каждая сказка написана лишь для нее одной… – Она заплакала, но продолжила: – Вообразила, что может покинуть Пате и отправиться в Англию, Парагвай, Италию, Иран… куда душа пожелает… – Аяана внимала, затаив дыхание. – Девушка эта была самой красивой на острове и во всех ближайших морях, – со слезами проговорила Мунира. – Ею восхищались. Ей завидовали. И тогда пожелала она в гордыне своей себе в пару зачарованного принца, достойного ее, который увез бы ее с маленького клочка суши. – Душераздирающий вздох.

На несколько секунд Аяана вновь услышала шелест листьев на родном острове, увидела перед глазами нависавшие тени, почувствовала ритм своего моря.

– Однажды в Момбасе, где училась та девушка, она заметила сияющее создание, украшенное золотом, увешанное сверкающими обещаниями, – тихо продолжила Мунира. – Когда оно говорило, остальные прислушивались. Заметила она его и полюбила с первого взгляда.

– Мой отец, – объявила Аяана, словно встретив его сама.

– Да, – подтвердила мать.

– Как он выглядел?

Мунира сражалась с собственным сердцем, стараясь припомнить лицо того, кого однажды, как ей казалось, любила больше жизни, больше смерти. Но остались лишь отголоски эмоций. Она ощутила резкий приступ ликования – изгнание завершено.

– Я не помню, – сообщила мать Аяане. – Не представляю больше его лица. – Добавила неуверенно: – Он был высоким, как ты.

Мунира не стала рассказывать дочери о том, как осталась одна, какой ужас испытывала, как умерла внутри. Поведала лишь минимум информации:

– Мы не сочетались законным браком. В этого мужчину я верила сильнее, чем в Бога, потому что могла потрогать. Понимаешь? – Согласие застыло на языке Аяаны. – Когда я зачала тебя, он ушел, а после длительных поисков выяснилось, что даже имя его оказалось ненастоящим.

– Угу, – неразборчиво пробормотала дочь.

– Я осталась одна, когда ты родилась. Сама судьба помогла тебе выжить. Мне пришлось много работать, чтобы вернуться на Пате. – Тишина. Мунира закончила историю: – Моя семья уехала, чтобы избежать позора.

Повисла пауза. Обе собеседницы ждали, что скажет другая.

– Из-за меня? – наконец нарушила молчание Аяана.

– Нет, из-за меня, – возразила мать, тяжело дыша.

– Почему ты не вышла замуж?

– То, что осталось от моей жизни, mwanangu, принадлежало только тебе. – Тишина. Мунира признала: – И потому что мне следовало повзрослеть.

Аяана потерла грудь напротив сердца, начиная понимать, что некоторые отсутствия являются частью мироздания и навсегда будут безлицыми и безымянными. Затем вытерла слезы. У нее есть отец. И спросила:

– Мухиддин ведь вернется? – Когда Мунира лишь тихо всхлипнула, Аяана внезапно добавила: – Я очень по тебе соскучилась, мама.

– И я, – прошептала та, не сразу обретя голос.

После этого телефонного разговора, который длился почти два часа, Аяана еще долго сидела в тишине за письменным столом, погруженная в раздумья.

88

Снаружи, перед менявшими цвет водами, которые казались обиженными и сморщенными, как неугодный пророк, Аяана задрожала и поплотнее закуталась в пальто. Она сидела на скамье рядом с фонтаном возле озера, ела роллы, скармливая любопытным птицам крошки, а велосипед лежал неподалеку на земле. Приближение Корая ощущалось, словно грозовая туча. Он опустился на скамью, уперся руками в колени и начал:

– Скажи мне, Аяана, – девушка продолжала игнорировать незваного собеседника, – говорят, ты отправилась в какой-то морской храм. Поездка оказалась полезной? – Она не ответила. – Похоже на то. А еще ходят слухи про твое окончание курса экстерном. Ты не собиралась мне об этом сообщить?

– Нет, – отрезала Аяана.

– Халвы? – предложил Корай.

– Нет, спасибо, – отказалась она.

– Может, все же халвы? – настаивал он, хоть и тихо. Затем взял ее за руки. – Любимая.

Аяана вздрогнула, но собралась, напустила на себя безразличный вид и снова принялась за еду.

– Супружеская измена и вероотступничество караются смертной казнью, – сообщил Корай и фыркнул. – По разным причинам у меня есть право на возмездие. – Он побарабанил кончиками пальцев по скамье.

Аяана бросила косой взгляд, оценивая угрозу, затем вернулась к прерванному поглощению пищи.

– Что ты на это скажешь, дорогая?

– Сдохни, Корай.

– Ты была одна в том «храме»? – прошептал он собеседнице на ухо, наклоняясь ближе.

– Конечно нет, – ответила Аяана, поддавшись мстительному порыву.

– С мужчиной?

– О, взгляни на тех непослушных маленьких птичек, – указала она подбородком на озеро.

– Он к тебе прикасался? – настойчиво выспрашивал Корай.

– Как там твои занятия? – смерив его ледяным взглядом, поинтересовалась Аяана.

– Где ты спала? – с опасным блеском в глазах собеседник навис над ней всем телом.

– Это ты разбил мои вазы? – хмуро уточнила девушка.

Его зрачки расширились. Корай прижался носом к шее Аяаны, а когда она попыталась высвободиться, ткнул в нервные окончания на руке и бедре. Обжигающая боль заставила девушку повалиться обратно на место.

– Кто он? – прорычал мужчина, дыша ей в лицо.

– Ай! – вскрикнула она, но Корай лишь надавил сильнее, отчего у Аяаны заслезились глаза. – Хватит!

– Так кто? – повторил он, хватая ее за волосы и дергая.

– Отвали, – сжав зубы, прошипела девушка.

– Неверный ответ, canim. Я могу сделать так… – Корай обхватил ладонями ее горло. – И так. – Сжал. – Все это в общественном месте с видом на озеро с лотосами… И никто не узнает, что ты умираешь, кроме меня… И тебя, естественно. Это и есть настоящая власть.

Аяана била руками по воздуху, лишь заставляя противника смеяться, затем закрыла глаза. Приступы астмы немного напоминали нынешние ощущения. А еще погружения глубоко под воду. Всегда наступал момент, когда отступала человеческая потребность дышать. Девушка расслабилась в ожидании этого мгновения. Время остановилось. Голоса отдалились, превращаясь в шепот – все злобные слова Корая, который оскорблял ее, ее расу, ее нацию, ее остров, ее тело и описывал, что сделает с ней, требуя:

– Сопротивляйся!

«Никогда», – это была последняя мысль Аяаны.

Ее власть состояла в отстраненности.

Аяана пришла в себя. Корай исчез. Она сидела на скамье одна, не считая стайки птиц у ног. День стал оранжевым. Велосипед лежал рядом.

Девушка прикоснулась к саднящему горлу.

Позднее, когда она вернулась в комнату, заперлась изнутри и подперла дверную ручку стулом, то увидела в зеркало синяки. Затем легла в постель и уставилась в потолок, прислушиваясь к шагам в коридоре и вспоминая Делакшу. Слез не было. Перед глазами уже стоял пример, как женщина может стать преследуемой призраками тенью. Потом на ум пришло надежное средство изгнания демонов, предложенное еще Мухиддином – каллиграфия басмалы.

На следующий день Аяана в топе с низким вырезом, открывавшем синяки на шее, и собранными в хвост волосами вошла в класс и продемонстрировала всем свои налившиеся цветом кровоподтеки. Корай первый воскликнул:

– О, canim, ты что, упала? – И подошел, чтобы обнять девушку и прошептать ей на ухо: – Что ты делаешь? Немедленно прикройся.

Она сжала его руку, заставив охнуть от неожиданности, и пробормотала:

– Длинный стальной наконечник сейчас направлен тебе в сердце. Только шевельнись, и я проткну твою грудь.

– Ты, стерва, смеешь мне угрожать? – высоким, но спокойным тоном произнес Корай.

– Нет, canim, просто информирую, – отозвалась Аяана и после паузы добавила: – Улыбайся, дорогой, а то совсем позеленел.

– И что ты хочешь от меня? – спросил противник, а почувствовав, как переместилось острие, предположил с яростью в голосе: – Чтобы я извинился и поклялся никогда больше не пытаться тебя задушить? Или что-то настолько же банальное, а?

– Нет, – фыркнула Аяана, отстраняясь и убирая ручку для каллиграфии в сумку. – Просто хотела посмотреть, влияет ли угроза гибели на тебя. – Кивнула. – О да, еще как влияет.

– Тебя прикончить – раз плюнуть, – с яростью прошипел Корай, смерив собеседницу холодным взглядом.

– Верно, – ледяным тоном отозвалась она. – Но клянусь, что успею проткнуть тебя, так что ты истечешь кровью и умрешь вместе со мной.

Затем она развернулась, помахала Ари, пробормотала что-то Шалом, после чего рухнула на стул возле стены до того, как подогнулись колени, откинулась на спинку, совсем как один из гангстеров в болливудских фильмах, и дрожащими руками вставила наушники, окунаясь в тишину выключенного телефона. Сердце бешено колотилось, к горлу подкатывала дурнота. Аяана сдержалась, чтобы ее не стошнило на книги, отчаянно желая приближения сессии по судоходной картографии.

Вскоре после противостояния Корай исчез из жизни девушки, чем только заставил ту сильнее нервничать и постоянно оглядываться через плечо. Аяана проводила дни и ночи в библиотеке, а также записалась на практические занятия в море, ожидая новостей из дома со все возраставшим отчаянием. Где же Мухиддин? Мысли о возвращении на маяк всплывали снова и снова.

Проходившие дни приносили отфильтрованные известия о волнениях в мире, и очень скоро – слишком скоро – наступил день рождения Аяаны. Она подумывала отметить его в тишине, но рано утром, открыв дверь, обнаружила на пороге корзину, наполненную персиками, грушами, финиками, цветами лилий. Еще внутри была розовая халва и красный конверт с запиской, которая содержала всего пять слов: «По-прежнему очарован. Навеки твой, Корай».

89

Lenye mwanzo lina mwisho.

Где есть начало, там есть и конец

Аяана сидела возле озера и кормила лебедей в последний раз, вспоминая заведенных за время обучения друзей и знакомых со всех уголков мира. Опустив руки в воду, она вызвала в памяти воспоминание о гончаре, который жил в маяке.

Ночной телефонный звонок укрепил решение покинуть страну.

Без всякого вступления Корай будничным тоном заявил:

– Я в Стамбуле. Прошлым вечером мой отец, Эмирхан Терзиоглу, скончался. Мы находились рядом.

– Соболезную, – заморгав, пробормотала сонная Аяана.

– Его смерть была мучительной, – сообщил Корай, пока ее мысли лихорадочно метались. – Теперь ты должна приехать.

Эти слова произвели на девушку такой же эффект, как свалившийся ледяной блок, и вызвали в памяти отчетливый образ уступа и желания спрыгнуть. Она посмотрела в окно на полную кроваво-красную луну. Тишина.

– Аяана? – не получив ответа, произнес Корай.

Среди рыбаков ходило поверье, что в полнолуние всем людям следует проявлять повышенную осторожность, так как кровь, подобно морю, подчинена приливам. В такие периоды сильнее становилось притяжение к небесному телу, неудержимее стремление сбежать, особенно с помощью беспокойного океана. В культурах, где проводились обряды экзорцизма, первым шагом стало бы объявление имени демона – Корай. Отречение, лишение власти – предложение безопасного будущего – являлось итоговым и бесповоротным действием. Из самых укромных уголков души Аяаны вырвалась сила, которая заставила ее выключить телефон.

Всю оставшуюся ночь девушка просидела, закрывая руками лицо, погружаясь в глубины сердца, окруженная гулом заново вскрытых тайн. Она словно наяву видела Эмирхана, чувствовала горе тех, по кому никто не скорбел, проплывала мимо Корая. Его лицо, лицо незнакомца, лицо любовника, предлагало вселенные в обмен на ее душу со всеми призраками. Лунный свет касался кожи, точно обещал стать свидетелем происходящему. По рукам стекала влага. Но затем Аяана решила, что с нее достаточно, усвоив еще один урок: расставания были репетицией смерти. Смерть же служила основой жизни.

Через два дня на пороге обнаружился большой коричневый пакет. Аяана нашла и вскрыла посылку на рассвете, после бессонной ночи. Внутри оказались две обернутые в воздушно-пузырчатую пленку вазы. Гончар использовал для их восстановления золото, медь и лак. Оба сосуда выглядели еще более совершенными теперь, с отшлифованными недостатками.

90

Спустя две недели Аяана вернулась туда, где испортили ее прическу. Парикмахер отшатнулся, заметив приближение клиентки, но подавил ужас и улыбнулся.

– Отрежьте их, – велела она, усаживаясь в кресло, в котором едва поместилась.

Изначальный ступор парикмахера сменился профессиональным рвением. Он достал ножницы и расческу с частыми зубцами, призвал с новой уверенностью помощников и принялся обсуждать с ними роли в эксперименте с головой Аяаны. Когда же та появилась из облака обрезанных прядей, вся команда сошлась во мнении, что им удалось создать еще одну Рианну.

– Лианна, – объявил парикмахер.

Остриженная девушка безропотно выдержала новую фотосессию – последнее свидетельство пребывания в Китае – и уставилась на снимок. Мир и опыт изменили внешний вид запечатленной там молодой женщины.

Аяана покинула Сямынь и страну.

Отъезд: желудок сжался в твердый ком. Жизнь вертелась на кончике языка, когда самолет до Кении взмыл в воздух, выше и выше, будто никогда больше не собирался возвращаться на землю. В середине пути Аяана посмотрела вниз из иллюминатора – всё заслоняли непроницаемые для взгляда облака. Тогда она обратила внимание на соседей. Почти все пассажиры самолета оказались гражданами Китая. Имя стюардессы – Ачинг – заставило девушку улыбнуться.

Несколько часов спустя они приземлились в Найроби. Ничто не имело значения, кроме яркого и ласкового африканского солнца. Его лучи падали на лицо Аяаны. Она вдохнула родные запахи: смесь манго, гвоздики, земли и огня.

Дородный таможенник в черном костюме и галстуке спросил:

– Umerudi? – «Возвращаетесь?»

– Nimerudi – «возвращаюсь», – ответила Аяана.

91

Mtumbwi wa kafi moja huanza safari mapema.

Лодка с одним веслом отчаливает рано

Через семь месяцев после того, как Аяана покинула Китай, в художественной галерее Гуанчжоу произошло крайне любопытное событие. Там проходила выставка последних работ ведущего уединенный образ жизни мастера по керамике По Фу под названием «Об этой земле, женщина». Разнообразные сосуды были выполнены в формах, намекавших на округлости и изгибы тела женщины. Пресса объявила работы чувственными, наполненными драматизмом и новаторскими. В основном это были черные и коричневые лакированные вазы. Особый отклик вызвал триптих. Составленный вместе, он демонстрировал наклонные формы, украшенные сзади узорами, похожими на татуировку хной, а также источал аромат жасмина, что служило характерной чертой всех работ мастера.

Критики-искусствоведы превозносили выставку на все лады. Фотографии разместили в газете «Чайна дейли». Бурные восторги и дифирамбы привлекли внимание мужчины, который лениво пролистывал прессу по возвращении из Турции в Сямынь. Он читал и перечитывал фразу из статьи: «Работы вдохновлены личным опытом, полученным в водах Западного океана сквозь призму взглядов и прикосновений потомка двух наций».

Три дня спустя куратор галереи звонил по телефону ее владелице с сообщением, что один иностранец хочет приобрести самый дорогой предмет коллекции – тот самый триптих. Еще через четыре дня неестественно высокая женщина в облегающем черном дизайнерском платье и дорогих туфлях на высоких каблуках, инкрустированных бриллиантами, вернулась из Австралии и процокала по полам галереи, которой владела, чтобы лично встретиться с покупателем триптиха. Выписанный чек уже прошел проверку и получил подтверждение из банка. Сам клиент вскоре тоже появился в закрытом для посетителей помещении, хотя и раньше оговоренного времени. Для почетного гостя устроили частный показ коллекции.

Темноволосый мужчина с тяжелым взглядом из-под полуприкрытых век, облаченный в костюм от «Хьюго Босс» – владелица галереи всегда обращала внимание на такие детали, – оказался немногословным. Темные очки бросали тень на скулы. Сделанные на заказ наручные часы были из платины. Женщина внимательно посмотрела на богатого, привлекательного покупателя и жеманно улыбнулась. Ассистенты и куратор галереи топтались рядом.

– Чек прошел? – растягивая слова, спросил мужчина.

– Да, сэр.

– Значит, эти произведения теперь принадлежат мне?

– Да, сэр.

– Отлично. – Он подошел к триптиху и провел по контурам сосудов кончиками пальцев. – Великолепная работа.

– Сэр, есть ли пожелания, каким образом отправить их вам?

Покупатель поднял один из трех предметов и бросил его на пол. Керамическое изделие разбилось. Куратор галереи вскрикнул и подбежал к обломкам, но Корай остановил его, выставив ладонь в предупреждающем жесте и смерив суровым взглядом. Вскоре к первой груде осколков присоединились вторая и третья.

Владелица галереи подошла к изучавшему дело своих рук мужчине и протянула ему визитную карточку:

– Поужинаем?

Корай посмотрел на собеседницу, приподнял бровь и улыбнулся. Затем взял визитку и в сопровождении женщины направился к выходу, однако задержался возле сбившихся в кучку сотрудников галереи и положил руку на плечо рыдавшему мужчине.

– Вы куратор? – В ответ на поклон собеседника Корай на сносном китайском литературном языке сказал: – Передайте послание человеку, изготовившему вот это, – кивок на три груды обломков, – что не следует заходить на чужую территорию. Те моря и все, что в них содержится… Нарушители границ частной собственности будут разгромлены.

Куратор снова поклонился, но это не удовлетворило покупателя.

– Повторите мое послание.

Несколько раз работник галереи запинался и путал слова, но наконец правильно произнес сказанное, подчиняясь властным кивкам владелицы. Корай одобрительно потрепал его по плечу, обернулся, поцеловал женщину в щеку и зашагал прочь, насвистывая мелодию из раздражающей, но прилипчивой корейской поп-песни.

Владелица галереи отправила Лай Цзиню оговоренную долю от продажи, не проинформировав о постигшей его работы судьбе, после чего призвала подчиненных хранить молчание о происшествии под страхом смерти.

Спустя несколько месяцев Лай Цзиня посетили восемь лицемерных чиновников, которые кружили рядом, как почуявшие добычу падальщики, размахивая чертежами и заявляя, что маяк, остров и вся прилегающая территория принадлежат им. Показывали проекты нового отеля.

Лай Цзинь остановил гончарный круг, вытер руки и только потом обернулся, чтобы посмотреть в глаза слугам народа. Разлука с привычным местом и родной страной требовала времени. Он ожидал этого. Снаружи удовлетворенно крякали утки.

Лай Цзинь стряхнул засохшие частички глины с рук и одежды, вспомнив воробьев, которые вернулись весной и обнаружили разоренные гнезда, затем посмотрел в окно на затянутый туманной дымкой горизонт, чтобы отвлечься от болтовни чиновников.

– Вначале был… – Оглянулся. – События отбрасывают длинные тени, – так было сказано. – Воды? – предложил гончар незваным гостям, пытаясь проявить вежливость.

Позднее он наблюдал, как один из явившихся выселить его мужчин ставит жирный крест на маяке от имени нации.

После визита чиновников Лай Цзинь провел ночь за изучением старого компаса, подаренного ему Аяаной в поисках направления. В поисках севера.

В течение следующего месяца бывший капитан, бывший гончар собрал все свои вещи в восемь коробок, сделал серебряный браслет с полой серединой, куда поместил оставленную девушкой каллиграфию басмалы, и попробовал прогнать удивленных и возмущенных таким поведением уток. Те уковыляли прочь, но потом вернулись стаей.

– Всем покинуть корабль, – скомандовал Лай Цзинь птицам, земле, маяку и морю.

И уехал в Гонконг.

Потребовалось более трех месяцев, чтобы избавиться от большей части своего имущества и наметить новый пункт назначения.

92

Kilichomo baharini, kakingojee ufukoni.

То, что находится в море, рано или поздно выносит на берег

Возвращение Аяаны совпало с визитом совсем другого океанского странника-предвестника. Капитан с Пате Мохамед Лали Комбо и двое членов экипажа лодки извлекли из сетей это существо, которое назвали морским псом, привезли его на берег и выложили возле причала на всеобщее обозрение. Любопытные зеваки быстро разнесли новость по всему острову. Находка даже стала предметом репортажа по радио и привлекла внимание окрестных знатоков, определивших в создании морского льва, который оказался далеко от родных мест, далеких морей.

Все поняли – это мигрирующий с течениями предвестник, промахнувшийся мимо цели назначения. После длительного совещания большинство жителей острова решили считать предвестника и его путешествие священным, а посему вернули его в лодку капитана Комбо, а тот доставил его обратно в море. На острове привыкли к другим мигрирующим существам: птицам, прилетающим вместе с матлаи, золотым стрекозам, дельфинам. Все они предсказывали смену сезона. Исчезновение звезд.

Новые ветра приносили с собой на темные песчаные пляжи Пате время, обломки дерева и человеческих душ. Аяана неожиданно появилась на архипелаге, к которому принадлежал ее родной остров. Ее голова гудела от нахлынувших от возвращения эмоций. Слова. Язык. Дом. Свет, падавший на покосившийся причал. Кожа окружающих людей такого же оттенка, как у самой девушки. Блестящая река. В памяти всплывали до боли знакомые цвета мысли, вкус сказанного, запах увиденного, умение жить здесь и сейчас.

Аяана прислушивалась к ветру, различая обрывки песен. Новости о приливах, о бесконечных выборных гонках Кении. Все жители страны не упускали возможности охарактеризовать своих политиков: крохоборы, падальщики. И всеми подходящими синонимами: wabeberu, washenzi, kingugwa, adui, wahuni. Блудная дочь смеялась, с радостью вновь окунаясь в знакомое национальное недовольство. Она переминалась с ноги на ногу, стоя на причале с двумя сумками.

Привычные звуки. Тишина между ними, преображавшая обычные вещи: гиены могли сплетничать с зайцами; Лионго Фумо, легендарный вождь, мог по-прежнему ходить по земле, оставляя огненные следы; рев ослов мог нести скрытый смысл, и не каждый человек был существом из плоти и крови.

Самолет, высадивший Аяану на острове Ламу, взлетел с новыми пассажирами. Она проводила его взглядом, а потом опять повернулась к родному морю, читая настроение вод, словно они представляли собой одну из тех детских историй, каждое слово которых высечено в памяти, знакомо на вкус и на ощупь, много раз являлось в сновидениях.

Аяана стояла лицом к лицу с древним городом на кромке моря и вслушивалась в смех детей, нырявших в блестящие волны. Хотелось кричать. Звучали бесконечные приветствия прохожих. Цвета, краски, оттенки пьянили, вызывали головокружение.

Дом: прибывающие люди. Немного туристов. В основном немцы, которые проигнорировали предупреждения для путешественников. А еще watu wa bara, приезжие с континента, чиновники с полным отсутствием юмора. И возвращавшиеся домой. Сегодня Аяана присоединилась к последним. Синий цвет, фиолетовый, оранжевый. Свет, который заставлял все эти краски блестеть. Она и забыла, что свет может быть таким. На ближайшем поле копались курицы, паслись козы, овцы и коровы. Сердце наконец замедлилось, входя в привычный ритм. Ветер шелестел золотыми и коричневыми листьями.

А затем – азан:

– Аллах акбар…

Объявление. Обещание.

– Аллах акбар…

Песня набирала силу.

– Аллах акбар…

Непривычное воззвание разнеслось из мечетей над водой. Аяана выдохнула и запрокинула лицо к небу. Оттуда к ней тянулся шепот из другого времени:

Поприветствуй себя

В одной из тысяч новых форм,

На гребень волны взбираясь,

Дабы вернуться домой…

Паром до Пате прибыл к причалу, загруженный товарами, а также животными и людьми, ожидая вместе с капитаном прилива. Можно было различить голоса, поэзию родных мест. Гравировку жизни, оттиснутую на земле в словах на диалектах кипате, киаму, кимвата и киунгуя, а также всех, кто нашел здесь дом. Поездка на пароме до Пате занимала три-четыре часа, после чего потребуется еще час, чтобы дойти пешком до города.

Аяана внезапно решила нанять катер, выбрала самый новый и уговорила его молодого капитана Али позволить ей управлять скоростным суденышком в заливе Мканды. Она спешила домой.

93

Те, кто знали Аяану ребенком, ошарашенно смотрели на элегантную женщину с короткими волосами, в больших очках и высоких черных сапогах. Она вернулась, управляя одной из скоростных яхт с Ламу, причалила и вышла на берег с властностью и изяществом, заставивших всех свидетелей разинуть рты в немом восторге.

Аяана осмотрелась, ожидая, пока приветственный механизм вступит в действие. Мужчины поспешили помочь выгрузить из катера багаж, выкрикивая приветствия и изумленные реплики:

– Не может быть!

Вскоре по всему острову разнеслась новость: Аяана вернулась из Китая!

Желавшие поздороваться и посмотреть на девушку сумели обнаружить в ней намек на прежнее морское существо, как и исходивший от нее аромат розовой воды.

– Аяана!

Мвалиму Джума приблизился к бывшей ученице и взял обе ее руки в свои. Превосходные результаты экзаменов наконец принесли ему немалое вознаграждение в виде поста ответственного за образовательную программу всего округа. Поэтому преподаватель широко, во весь рот, улыбался.

– Ты вернулась! – Он отметил усталое лицо девушки, новые морщинки. Мир обошелся с ней сурово. – Alhamdulillah.

– Я здесь, – сказала Аяана, приспустив солнечные очки, чтобы взглянуть в глаза учителя.

– Angepaa kipungu, marejeo ni mtini… – «Орел может высоко воспарить, но однажды придется вернуться на дерево», – пропел один из проходивших мимо рыбаков.

Аяана рассмеялась. Последовали приветствия и причитания, восклицания и восторги. Pole kwa safari – проявление участия к путешественнику. Погружение в беседу, чтобы примириться с горем и потерями.

Молодой имам объявил, что постоянно молится о возвращении Мухиддина.

– Океан – это загадка. – Все с ним согласились. – Нам остается только ждать.

Правда.

Приветственная делегация проводила Аяану до города целой толпой. Через полтора часа они зашагали между развалин. Здесь царил знакомый упадок: древние руины, могилы и гробницы. Посвящения поэтов Пате, его ученых, святых и путешественников.

Пересекая рынок, Аяана наткнулась на женщину с ввалившимися щеками, но облаченную в модный наряд коричнево-золотых оттенков. Та обернулась и уставилась на девушку, затем раздраженно фыркнула:

– Ты! Вернулась, значит?

Мать Сулеймана.

В сердце Аяаны вспыхнул целый калейдоскоп эмоций, тронутый оттенками прежних страхов. Би Амина смерила ее презрительным взглядом и заметила:

– Выглядишь как мальчишка, китаянка. Тощая – одни кости. Что, собаки и змеи пришлись не по вкусу? – После паузы добавила: – А вернулась почему? Депортировали?

С ближайшего дерева мать Сулеймана поддержала одна из вездесущих ворон. Прибой на фоне вплетал в шумы привычный с детства ритм. Аяана принюхалась: запах моря смешивался с диким жасмином. Хорошо. Она медленно выдохнула.

– Рада снова вас видеть, Би Амина. Отлично выглядите.

И девушка неспешно продолжила путь по улице, ведущей к заколоченному дому матери. Худхаифа выбежал из магазина и поспешил следом, размахивая позвякивавшими ключами, которые оставили нанятые Мухиддином строители. Как и всегда в таких случаях, рабочие отправились на поиски новых клиентов сразу же, как остались без присмотра.

– Mashallah! – воскликнула Аяана, завидев дом, где прошло детство.

Он по-прежнему казался ответвлением кораллового рифа. И таким маленьким. А еще… старым. Донесшиеся из заросшего садика матери ароматы окутывали целым шлейфом запахов. С веток папайи свисали перезрелые плоды.

Аяана взяла ключи у Худхаифы, вставила в замок, открыла дверь и вошла в дом. Внутри скопился густой слой пыли. В темном помещении царили запустение и затхлость.

Девушка поставила сумки и осела на пол, потеряв дар речи. Обхватила себя руками.

Боль.

Дома.

В землях, подобных острову, где люди постоянно уезжали и возвращались, существовало много способов воссоединения. Объятия. Смех. Благодарности. Еда и напитки: чай, кокосовое молоко. Некоторые приходили, чтобы поприветствовать и выразить соболезнования, произнося: «Твой отец…» – и замолкая. Один старик вознес молитвы о возвращении Мухиддина и добавил, что все местные жители рады видеть Аяану живой и здоровой.

День плавно сменился ночью. Кто-то зажег три керосиновые лампы. Разнесся запах дыма от скрытого под стеклом огня. Дом.

– Расскажи, каково было в Китае? – спросила одна женщина.

– Хорошо, – после длинной паузы ответила Аяана.

– Тамошние жители похожи на тебя?

Она молча улыбнулась, ничего не сказав.

– А на нас похожи? – продолжила допытываться собеседница.

– Они похожи на самих себя, – наконец откликнулась девушка, поборов побуждение всех путешественников приукрасить действительность.

– Ты еще туда вернешься?

– Я не знаю.

– О… – разочарованно протянула женщина.

– Для меня там ничего не осталось, – добавила Аяана, про себя признавая правду: «Если бы я задержалась в Китае, то исчезла бы как личность. Сердце уже не выдерживает. Теперь сны разговаривают со мной на мандаринском. Даже мои демоны превратились в красных драконов».

– Расскажи о том самолете, который до сих пор не могут найти.

Аяана нахмурилась, вспоминая, о чем идет речь. Потом поняла: рейс МН370. В Китае это исчезновение наделало много шума и вызвало отклик населения. В классе они изучали процесс наблюдения за морским дном с помощью сонара, предпринятый властями в попытке обнаружить пропавший самолет.

– Загадка, – вздохнула она.

– Им следовало проконсультироваться с нашими пророками, – заявил еще один из гостей.

– Лучше с рыбаками, – предложила женщина, заставив многих рассмеяться.

– Ты слышала, что к нашим берегам вынесло морского льва?

– Да, – встрепенулась Аяана, и ее глаза вспыхнули.

– Что хотели от тебя в этом Китае?

Она промолчала, не находя слов.

– А на кого ты выучилась?

– На бакалавра морских наук.

– И что это значит?

– Что я могу провести судно домой.

– Ты?

– Да, я.

– Ого!

Тишина.

Все собравшиеся смотрели на Аяану.

Тогда она начала расспрашивать о старых знакомых. Некоторые умерли. Другие уехали с острова в Момбасу, или Найроби, или Оман, или Занзибар, или Дубай. Затем посыпались рассказы о глупых, глухих, слепых, невежественных чиновниках и их махинациях, о затянувшейся борьбе с терроризмом, которая теперь коснулась и их страны. Казни, убийства, пятничные облавы в Момбасе. Пастухи вырезали целые стада овец, чтобы насытить неуемный голод незнакомцев. Да, кто-то из молодежи действительно подался в «Аль-Каиду» и другие группировки, представляя, что попадут в рай.

Тишина.

Бесформенный и бесплодный гнев. Затем рассказы продолжились, но уже понизив голос. Аяана узнала о предательствах, смертях и страданиях. О жизнях и чужой войне. По спине пробежал холодок, когда прозвучала новость о возможном закрытии вечного канала Мканда, о новой бухте, построенной на средства Китая, чтобы проложить нефтепровод в обход Ламу, где планировали возвести угольный завод, превратив остров в черный, лишенный растительности клочок суши. Все это благодаря китайским партнерам. Аяана вспомнила свое впечатление о стране, где гостила, как о пауке, раскинувшем сети по миру.

– Ты сможешь обратиться к ним от нашего имени?

Девушка склонила голову и села на пол.

Огромные тени зашевелились на стене: очертания голодного, жадного мира, который, как казалось, остался позади. Призрак раскрывал гнилой рот, желая поглотить потенциал Пате. Газ. Нефть. Уголь. Море.

– Ты сможешь обратиться к ним от нашего имени?

Когда вопрос прозвучал вновь, Аяана подняла взгляд на собравшихся. Что она могла им сказать? На каком языке? В воздухе витали знакомые запахи керосина и жареных махамри. В чайнике булькала вода. Колыхалось красное пламя. Вдали шумело море. Жители Пате смотрели на вернувшуюся дочь Муниры, и в их глазах отражались вера, гостеприимство, остатки рожденных солеными водами мечтаний. Если эти люди разбредутся по разным уголкам мира, поймут ли где-то еще эту преданность морю? Аяана отвела взгляд, сморгнув слезы, но ничего не сказала о марширующих сюда страшных силах, а отогнала невеселые мысли и выпрямилась. На Пате всегда находился иной способ выхода из ситуаций, верно?

– Ты сможешь обратиться к ним от нашего имени?

– Я попытаюсь.

И они сменили тему, заговорив увереннее. Последовали неиссякаемые жалобы на Ламу. Обсуждение серий мыльной оперы, которую показывали уже давно, но хотелось воскресить в памяти. Потому что здесь, на Пате, воспоминания являлись вечным и уважаемым источником развлечения, обучения, привития цивилизованных взглядов – своеобразным эталоном моды в здешних местах. Сожаления о жестоком течении времени, сожаления о вероломстве Ламу.

Затем опять воцарилось молчание, которое призраки используют, чтобы утвердить свое присутствие среди собравшихся. Снаружи ветер журчал, подобно ручью. Утихла перекличка птиц, и наконец стало слышно шум родного моря.

Аяана вытерла беззвучные слезы. Но на этот раз она плакала не одна, а вместе со всем островом, который свернулся вокруг нее, угнездился в сердце, возвращая чувство сопричастности, принадлежности к этому месту. Смех ребенка. Разделенный хлеб. Что станет с ними? Тихий шепот ветра. Девушка прислушалась и вспомнила, что на Пате и раньше являлись злонамеренные силы, однако остров всегда справлялся с нашествием жаждущих крови и богатств.

Почти наступило утро следующего дня, когда ушел последний из тех, кто хотел поприветствовать Аяану. Затем она вновь погрузилась в привычное одиночество среди гулявших по острову извечных призраков. Им можно было противопоставить густонаселенные районы Китая. Однако все попытки дотянуться до них сквозь облака оканчивались безуспешно: воззвания звучали на мандаринском.

Поняв это, Аяана встала и пошла в свою старую спальню – маленькую, скромно обставленную, почти пустую по стандартам Китая комнату – и остановилась перед письменным столом, глядя на лежавшие там предметы: книгу стихов Рабиа, последнюю из нарисованных на Пате каллиграфий басмалы, жемчужину от Сулеймана, пластиковую уточку с пляжа, выцветшие фотографии Муниры и Мухиддина. Прикоснулась к снимкам. Увидела записку, написанную для нее наставником давным-давно. Торопливым почерком бумагу заполняло обещание: «Абира, я уехал, чтобы найти Зирьяба, но обязательно вернусь. Будь храброй. Защищай маму. Не забрасывай учебу. Твой настоящий отец, Мухиддин».

Последние слова пронзили Аяану, словно нож под ребра, заставив задохнуться. Она разрыдалась.

После Аяана спала обнаженной, хотя никогда бы так раньше не сделала, и прислушивалась к шепоту моря, чувствуя искушение побежать к нему немедленно. Прислушивалась к скрипам дома совсем в других местах, не тех, что она помнила. И ждала. Затем она закрыла опухшие от слез глаза и погрузилась в сон, а пробудилась лишь вечером следующего дня.

94

Пришлось привыкать к прохладе: капал мелкий дождь, морские запахи проникли в атмосферу. Перепрыгивая через лужи, закутанная в розовую шаль матери Аяана вскоре добралась до кромки пляжа, атаковала волны, прыгнула и оказалась на выступавших из воды камнях, прислушиваясь, сжимая в кулаке смятый клочок бумаги. Иные миры. Ночной пейзаж, грохот моря о берег. Затем девушка простерла ладони в привычном ритуале, стараясь дотянуться, почувствовать Мухиддина Баадави, отца, единственного отца. Ощутила присутствие других поздних наблюдателей, слушателей, зрителей. Услышала шепот призраков, которые знали все укромные места тех, кто отсутствовал, кто когда-либо взбирался на мыс. Аяана запрокинула лицо к звездам и призвала ветер, желая, чтобы вихрь отнес Мухиддину его фрагмент пожелтевшей пергаментной путеводной карты, которая жила между страниц старого коричневого фолианта. Ленивый бриз подхватил клочок бумаги с раскрытой ладони и закрутил в воздухе, а потом понес все выше и выше в небо, чтобы обогнуть землю и устремиться в море.

Днем Аяана вернулась, чтобы прочесать пляж в поисках следов – мужских, – и проверила все прибрежные дюны, заглядывая везде, где могли затаиться выпавшие из карманов Мухиддина вещи. Сердце билось в ритме, который выстукивал: «Я здесь, возвращайся».

Позднее Аяана позвонила матери, чтобы рассказать о приезде на Пате.

Мунира выслушала дочь и с напором уточнила:

– Но ты вернешься в Китай?

– Не знаю, – ответила Аяана.

Тишина.

– Ты приехала, чтобы искать его? – едва слышно спросила Мунира.

– Да.

– Подумай о своем будущем, – вздохнула мать, а не получив ответа, добавила: – Что собираешься делать?

– Может, найду работу в порту на какое-то время, пока не решу, чего хочу.

– Дочка! – с ужасом воскликнула Мунира. Затем помолчала и уже тише предложила: – Хотя бы отправляйся для этого в Момбасу. Не оставайся ржаветь на Пате, слышишь?

Аяана задумчиво пожевала нижнюю губу, но ничего не сказала.

На следующий день девушка наняла троих ngarawas, чтобы проследить путь Мухиддина и последовать за ним. Там, среди просторов спокойного синего моря, недалеко от покрытых деревьями островов с белыми пляжами, под ярким небом, где парила одинокая птица, в центре ритма голосов нанятых мужчин, которые гребли рядом в деревянных лодках и высматривали малейшие признаки жизни на воде, – среди всей этой красоты Аяану затопило глубинное осознание, принятие собственной сущности, и неожиданно для самой себя она начала рыдать, лелея в себе новообретенное чувство, а дух ее воспарил, как бессловесная молитва.

И отправилась на поиски Мухиддина.

Сосредоточив все внимание на задаче, они прочесывали море целый день. Потом продолжили занятие завтра. И послезавтра, вернувшись на берег раньше только из-за поднявшихся волн.

На пятый день после приезда на Пате Аяана отправилась от дома к дому, расспрашивая людей о том, что они могли видеть или знать об отце. Мвалиму Джума сообщил о заявлении Мухиддина: «Об этой стране должны вновь заговорить» – и вручил бывшей ученице переданные в школу книги.

Худхаифа добавил:

– Твой отец больше никого не ненавидел.

– Твой отец вернул нам солнце. Пемба пошла ему на пользу, – заметил портной.

Дюра рассказала о том, как Мухиддин пытался ободрить Би Амину по поводу ее сына, Сулеймана.

На седьмой день Аяана добралась до пещеры, где Мехди ремонтировал лодки.

Он сообщил гораздо больше, чем все остальные.

Корабел отложил две прибитые к берегу деревяшки – одну для Мухиддина, вторую для Мзи Китваны, назвав их указателями, и сказал:

– Твой отец хотел, чтобы я построил лодку для Муниры. Я работаю над этим. – Аяана дотронулась до каркаса, до носа будущего судна. Мехди продолжил: – А еще он уговаривал меня отправиться на Пембу. Только я не мог бросить Мзи Китвану одного. У него никого здесь больше нет. – Пауза. Промелькнувшая в глазах печаль. – Поэтому я не мог уехать. – Мужчина повернулся к Аяане и задумчиво посмотрел на нее.

Некоторое время они наблюдали за возвращением рыбаков с вечернего лова, наслаждаясь покоем, который наполнял подобные закаты. Затем Мехди добавил:

– Во сне Мухиддин разговаривал с Зирьябом и отдал ему свое сердце. Пророческая жертва. – И тихо произнес: – Если бы мы знали, то попросили бы Китвану подождать.

Внезапно корабел закашлялся, согнулся пополам. Из груди его вырвался единственный надрывный всхлип. Так же внезапно все прекратилось.

В воцарившейся тишине они наблюдали за семейством воронов, которые поселились на территории Мехди. Три взрослые птицы и четыре птенца разгуливали с важным видом, уверенные, что место принадлежит им. Один из них то и дело притаскивал светлые камешки корабелу. Он пожал плечами:

– Не прогонять же их. Твой отец говорил о воде. Рассказывал о своем дяде. Ужасный был человек. Знал цитату из священных текстов по любому поводу. Да только кто может утверждать, что понимает истинные мотивы других?

Карканье.

Мехди махнул рукой, отгоняя птиц, но те едва отлетели.

– Твой отец отправился в море, потому что отчаянно мечтал о чуде. И Мзи Китвану тоже. Они сидели вон там, когда приняли это решение. – Он указал на место неподалеку, затем повернулся к плещущим волнам, прищурился. – Bahari usichungue, utajitia wahaka, – процитировал слова старой песни о таинственном море. – Но они не вернулись. – Тишина. Оба посмотрели на подернутую серебряной дымкой водную гладь. – Я искал их. – Пауза. – Расспрашивал ветра, но не получил ответа. Пришлось звонить твоей матери и сообщать новости. Ужасный был день.

Мехди уставился под ноги. По радио начали передавать информацию о приливах. Высшая отметка в этот день ожидалась в тысяча девятьсот сорок семь часов[28].

Аяана сидела рядом с деревяшкой Мухиддина, перебирая в руках порванный парус, который зашивал Мзи Китвана до того, как исчез. Нашла толстую иглу, чтобы закончить работу.

Мехди некоторое время наблюдал за девушкой, изучая ее склоненную голову, ее лицо с оставленными жизнью отметинами, короткие волосы, необычную красоту. Потом перевел взгляд на порванный парус и большую иглу в тонких пальцах, но ничего не сказал. Как ничего не сказал и когда Аяана вернулась на следующий день, чтобы задержаться до вечера.

Владельцы лодки были родом с Унгуджи. Мехди успокоил себя, что они никогда не узнают, кто именно работал над починкой паруса. При этой мысли губы сами собой растянулись в лукавой улыбке. Сам корабел всегда получал удовольствие от компании Аяаны.

– Мы будем продолжать искать, – пообещал он ей. – Пока не узнаем наверняка. Даже после того, как умрем.

Девушка не отрывалась от работы, вспоминая слова из записки: «Твой настоящий отец, Мухиддин». Слезы капали на парус.

95

Рыбацкие лодки мигрантов из других портов пристали к берегу Пате, чтобы переждать быстро приближавшийся шторм. Как и многие другие жители острова, Аяана явилась, чтобы послушать истории о других морях. Отголоски тех же самых жалоб: косяки рыб пропали или уплыли из-за опустошающих воды траулеров из хищных стран, власти не отвечают на запросы, ностальгия по временам пиратов с Сомали – героям, которые отпугнули жадных чужаков и восстановили приток марлинов.

Аяана потом расспросила заезжих рыбаков, не слышали ли они о моряке по имени Млинготи, но получила отрицательный ответ. Хотя два года назад поговаривали об одном мужчине с этим именем, который имел связи с пиратами. Те искали и хотели задержать корабль с названием «Вирсавия», если тот когда-либо приблизится к берегам Восточной Африки. Всем знакомым тоже рекомендовали поместить людей с этого судна в самые отдаленные места с минимальной оплатой на самый длительный срок.

Больше рыбаки не смогли ничего припомнить о моряке с именем Млинготи. Эта новость бальзамом пролилась на душу Аяаны, служа весточкой о попытках отца защитить дочь от всех ее страхов. Ва Машрик вряд ли когда-то сумеет вновь приблизиться к здешним берегам.

Через две недели Аяана отправилась в Найроби, замечая вьющуюся вдоль бесплодных пейзажей железную дорогу, построенную по стандартам Китая, и читая на огромных плакатах вдохновляющие воззвания: «Сегодня – работник низкой квалификации, а завтра – главный инженер». Имя потомка двух наций внесли в списки посетителей на раннее утро в посольстве Китайской Народной Республики на территории Республики Кения. Объявления на воротах гласили: «Семинар по расширению сотрудничества».

Завернутый в красную бумагу подарок, который несла Аяана в своей большой фиолетовой сумке, просканировали при входе, после чего девушку проводили в кабинет советника по культуре и образованию. Две минуты спустя в помещение вплыла Шу Руолан в кожаных туфлях.

Аяана вскочила, обеими руками протянула ей подарок: зеленый с белым платок лесо с вышитой на нем фразой: Elimu ni kama bahari, haina kuta wala dari, и произнесла:

– Се се нин – «спасибо».

– Бу ке ци, – после секундного колебания Шу Руолан приняла подарок и пожала протянутую Аяаной правую руку.

– Се се нин, – повторила девушка, затем склонила голову и покинула кабинет.

Наставница Руолан наблюдала за бывшей ученицей, пока та не оказалась за воротами посольства, затем небрежно открыла подарок, внимательно изучила цвета ткани и вышивку, про себя переведя надпись: «Знание – это безбрежный океан без стен и крыши».

Ученик должен уважать наставника.

96

Usiku mwaka.

Ночь равна году

Судьбы. Дети, следующее поколение жителей острова, прибежали в мастерскую Мехди, разыскивая Аяану, которая помогала ему, натянув на себя запачканную спецодежду, и хором закричали:

– Би Аяана!

Девушка выключила резак по металлу и подняла ржавый щиток, чтобы выслушать маленьких гонцов, а узнав новость, сорвалась с места на полной скорости так, что дети не поспевали, и вскоре уже увидела его, гиганта. Время смягчило его черты, он выглядел спокойным и неподвижным. Рядом стоял огромный предмет, завернутый в зеленую парусину. Помимо этого, из багажа имелась только простая сумка из черной кожи.

– Ниорег! – воскликнула Аяана, забыв обо всем, словно уже не устроила достаточную суматоху на острове после приезда, и бросилась в раскрытые объятия великана. Он поднял девушку в воздух, как пушинку, и на лице, изборожденном множеством морщин, наметилась улыбка. – Что ты здесь делаешь? Где Делакша?

Аяана осмотрелась по сторонам в поисках подруги, затем сосредоточила внимание на поседевшем, усталом Ниореге.

– Она тут, – вздохнул он, забрал у носильщика сумку и вручил ему несколько евро.

– Где? – переспросила Аяана, переводя взгляд на дорогу.

Ниорег достал деревянный ящик с гравировкой. Внутри на темно-синем бархате покоилась разрисованная урна. Слова не требовались. Достаточно было молчания, чтобы правда стала ясна. Она всегда крылась в моментах между прошлым и настоящим, в шепоте невысказанной тишины. Такой способ познания превосходил любые объяснения. Однако Аяана отказывалась понимать. Она взглянула на Ниорега и спросила:

– Что это? – ее голос надломился.

Великан отвел глаза и принялся рассматривать окружающий пейзаж и бесконечное небо, которое встречалось с морем. Переходы между одним и другим. Возраст столетий изгладился с коралловой поверхности здешней земли, рассеянный ветрами с необычными, мелодичными названиями. Ниорег видел перед собой стройную молодую женщину, во взгляде которой отражалась вся ее душа, и хотел сказать: «Такова жизнь, и вот ее заключительный аккорд. В отличие от приливов, мы не всегда можем предугадать, что грядет, но, если повезет, можем дождаться момента, когда наполненная горестями судьба предстанет перед нами в образе друга. Все рано или поздно подходит к концу. Даже преследование призраками. Остается лишь единственная истина: меня любили. И я любил. О, как я любил!»

– Petite Аяана, – с мягкой улыбкой произнес Ниорег, – я привез Делакшу домой. Найдется ли кто-то осмотрительный, кто поможет нам предать ее земле здесь, на твоем родном острове?

– Да, – прошептала девушка, склонив голову, чтобы скрыть сбежавшие по щекам слезы. – Идем. – Они зашагали в направлении дома шейха Шамума, который очень вольно и творчески трактовал веру, подстраиваясь под любые перипетии человеческих судеб. – Что случилось? – всхлипывая, наконец спросила Аяана.

– Наша прекрасная Делакша… – Ниорег бросил на нее неуверенный взгляд. – Она упала.

– Упала?

– Очень сильно.

Молчание.

Они продолжили путь в тишине, лишь песок хрустел под ногами.

Что-то сломалось, раздался скрежет металла, и трап грузового судна «Цингруи» дернулся влево, подбрасывая Делакшу вперед. Она рухнула на землю и ударилась головой о торчавший стальной предмет. Хруст сломанной шеи прозвучал очень громко. Ниорег отшвырнул сумки и в одну секунду оказался рядом. Он различил булькающее бормотание:

– Прости, мой дорогой, мой любимый.

Он ничего не мог сделать для Делакши и, не умея еще кричать вслух, содрогнулся внутренне.

– Не покидай меня, – пролепетала она. – Помолись.

– Как…

– «Спать ложусь, гашу огни…»

– Делакша…

– Люби меня…

– Делакша…

В этой атмосфере тихой катастрофы ошарашенные наблюдатели смотрели, как на лице черного колосса, мускулистого иностранца, собираются морщины и тени, губы сжимаются в одну линию, а кожа принимает землистый оттенок, пока истекающая кровью женщина билась в агонии у него на руках. Подбежавшая бригада медиков суетилась рядом, опуская носилки и доставая инструменты. В несущейся по дороге машине скорой помощи Ниорег следил, как на лицах мелькают отблески фар проезжавших мимо автомобилей, и медленно осознавал, что не будет никакой философии в заключении больничных врачей: «Делакша мертва».

Через две недели после гибели в самолет до Рима загрузили запечатанный свинцовый гроб. Сопровождавший его неразговорчивый мужчина сидел в салоне бизнес-класса и изучал документ на мандаринском, прикрепленный к нему грубый перевод на английский и еще более грубый перевод на французский, сосредоточив внимание на разделе, в котором говорилось: «Делакша Тарангини Судхамсу Нгобила, жена Ниорега Мари Нгобила».

Смерть не нарушила планов, которые они строили вдвоем. Он выполнил все пункты намеченной поездки, внеся всего пару коррективов: в Риме ждал катафалк, плюс добавилась ранее вычеркнутая по настоянию Ниорега церковь Святого сердца, где находился Piccolo museo del purgatorio. Там мужчина впервые заговорил с Делакшей. Спустя много месяцев после их бесед его гулкий голос превратился в мягкий шепот, так что приходилось наклоняться и прислушиваться, чтобы разобрать слова великана. Жизнь наемника охранного агентства для него закончилась. Посланные на поиски пропавшего сотрудника люди доложили, что некоторые из известных всем им демонов наконец добрались до Ниорега.

– В часовне museo помолились за Делакшу, – сказал он Аяане и после паузы добавил: – Провели литургию за упокой души. – Легкая улыбка. – Я не смог ее покинуть. Даже после Кералы, с матерью, чей разум… раскололся. Она бы не знала, что делать с телом дочери. Поэтому мы отправились в долгий путь. Мы с Делакшей. Вместе плакали, вместе побывали везде. Я не смог ее покинуть. Купил место на кладбище в Испании с видом на море и кремировал ее там. Когда мне отдали урну, она осталась со мной. Она хотела быть с теми, кто любит ее, понимаешь? Однажды во сне я увидел нас здесь, на острове. – Ниорег обвел глазами окрестный пейзаж. – Сначала сомневался, будешь ли ты тоже тут. Но все предопределено. Значит, ей будет хорошо в этих местах.

Аяана кивнула, вытерла слезы и подняла руку, чтобы постучать в дверь дома шейха, но та уже сама отворялась им навстречу.

Они похоронили Делакшу на закате, воскурив благовония и утешив свои души загадкой ароматов. Ее последнее пристанище находилось в тени дерева папайи, под которым упокоились и маленькие косточки давно погибшего котенка. Предавая земле прах женщины, ей дали еще одно имя – Рабиа, чтобы связать ее с Пате и его людьми. После простой церемонии Ниорег решил прогуляться вдоль пляжа, утратив дар речи, и остановился, только когда набрел на маленькую рыбацкую хижину, где обитал раньше искатель в изгнании, теперь принадлежавший к числу пропавших жителей острова. Это было хорошее место, чтобы остаться здесь на некоторое время, не зная, что делать дальше.

Тем вечером Аяана позвонила Мунире.

– Сегодня мы похоронили мою подругу.

– Кого?

– Делакшу. Мы встретились с ней на корабле, – тихо сообщила Аяана, мысли которой разбегались.

– Она была добра к тебе?

«Она была моим маяком», – подумала девушка, но вслух ответила: – Да.

– Такова жизнь – полна смертей, – тонким голосом произнесла Мунира, помолчала, а затем добавила: – Очень скоро мне тоже придется вернуться на Пате.

Ниорег объявился вновь почти месяц спустя и отправился к Аяане, чтобы попрощаться. Она молча проводила великана до пристани. Он пообещал вернуться и уплыл на катере до Ламу, где пересел на самолет до Момбасы. Много недель спустя в газете появилась небольшая заметка об обосновавшемся на побережье магнате с европейскими корнями, чья жена несколько лет назад пропала и была объявлена утонувшей. Ночью он ехал на машине домой из своего частного клуба и столкнулся с развалюхой, неожиданно вывернувшей с боковой дороги, а когда выскочил отчитать виновника аварии, проявив хорошо известный многим горячий темперамент, то подвергся жестокому избиению. Нападавшего описывали как огромного африканского мужчину. Он нанес серьезные травмы магнату, сломав ребра, зубы, челюсти, нос, а также повредив позвоночник, после чего швырнул пострадавшего на обочину и растворился в ночи. Врачи выдали заключение, что пациент поправится, однако никогда больше не сможет ходить прямо или есть твердую пищу. Брошенная развалюха оказалась незарегистрированной, а внутри не сумели обнаружить ни одного отпечатка пальцев, даже на руле, что удивило полицию и журналистов. Но такова уж была жизнь в эти неспокойные времена.

Аяана перечитала статью несколько раз и поняла, что никто никогда больше не увидит Ниорега на берегах Восточной Африки.

97

Предвестники.

Над Пате нависла черная туча, в центре которой сверкала радуга. Температура резко упала. Жители острова поглядывали в небо и предсказывали, что скоро появятся ветра и принесут с собой послание о смене сезона.

Тридцать один день спустя сошедшая на берег трехлетняя девочка по имени Абира смотрела на мир широко распахнутыми карими глазами, точь-в-точь похожими на отцовские. Любопытная и решительная, она раньше матери спрыгнула с лодки, действуя так уверенно, словно знала, что делать, но споткнулась и упала в воду, после чего выбралась на песок и попыталась отжать промокшее насквозь платье. Присутствие на острове этого ребенка оказалось такой же неожиданностью, как и ее матери.

Издалека заметную в свитере цвета фуксии, надетого из-за холодного ветра, Муниру приветствовали как горюющую вдову уважаемого моряка и почетную гостью и относились так, будто в прошлом между ней и жителями Пате не было никаких разногласий.

Сойдя на берег, она обернулась, чтобы взглянуть на море, и пробормотала:

– Владычица волн, моя вечная соперница, неужели обязательно забирать всех моих мужчин? – По ее щекам сбежали слезы. – Чем я тебя обидела, ведьма?

Мунира взяла за руку маленькую девочку.

– Как зовут нашу гостью? – спросил один из рыбаков.

– Она не гостья. Это дочь Мухиддина.

– У него есть дочь?

– Мы назвали ее Абира.

Столпившиеся вокруг люди ворковали и охали над малышкой, которая выглядывала на незнакомцев из-за матери.

Когда до Аяаны дошли новости, что Мунира наконец приехала, хотя и на три дня позднее ожидаемого срока, она со всех ног побежала к причалу и издалека начала махать руками и кричать, завидев мать, пока наконец не очутилась в ее объятиях. Они обе смеялись, плакали, пытались заговорить и снова плакали. И снова смеялись.

Аяана повернулась, чтобы помочь с багажом, только тогда увидела девочку и сначала решила, что та приехала с другими пассажирами, но потом заметила похожие на Мухиддина черты и выронила сумки. Время застыло. Во рту возник противный металлический привкус, ладони вспотели.

– Кто это? – резко спросила Аяана у матери и подозрительно сощурилась.

– Твоя сестра Абира, – с полуулыбкой Мунира погладила старшую дочь по щеке.

– Абира? – Повисло напряженное молчание, прежде чем вернулся дар речи. – Твой… ребенок?

– Да. – Мать протянула обе руки к Аяане. – Мы хотели сообщить…

– Ясно… – ледяным голосом произнесла та. – Лучше поскорее отправиться домой, вы наверняка устали.

С этими словами она вскинула сумки и зашагала вперед, не дожидаясь, пока за ней последуют мать и сестра. К лицу прилила краска, сердце сжалось, в желудке образовался ледяной ком. «Я. Не. Стану. Плакать, – зло думала Аяана, разваливаясь на части, пытаясь переварить нереальную реальность. – Сестра? Никто ничего не удосужился рассказать. Дочь Муниры и Мухиддина. Абира!»

Ревность свивалась кольцами: отобрали отца, мать и даже имя. Затем накатила меланхолия. Эмоции горчили на языке, отдавая одиночеством и ужасом оттого, что теперь она никому не нужна.

Когда Аяана зашла в дом, она бросила вещи на пол, промаршировала в свою комнату и захлопнула за собой дверь. Рухнула на кровать, не зная, как собрать уже разбитое на мелкие осколки сердце.

Новая приветственная делегация гостей, выражавших соболезнования и осыпавших вопросами. Много еды. Аяана выбралась из комнаты и уселась за стол, молча слушая разговоры и избегая внимательного взгляда младшей сестренки. Не представляя, как теперь быть.

Далеко за полночь, когда в доме снова стало тихо, девушка подошла к комнате матери и какое-то время наблюдала, как та успокаивает беспокойную Абиру.

– Какая ты высокая, – заметив в дверях Аяану, сказала Мунира. – И красивая. Как дела с учебой?

– Хорошо.

– Какая специализация у тебя сейчас?

– Бакалавр морских наук.

Глаза матери заблестели.

Затем последовало напряженное молчание.

– Мы ждали, чтобы сообщить тебе лично, до того… До того… – Она неопределенно махнула рукой, не переставая укачивать Абиру. – Что не так, лулу? – вздохнула Мунира, и тени наползли на ее лицо.

– Другие знают, – резко заявила Аяана, указав на малышку. – Все знали, кроме меня. Скрывать целого ребенка?!

– Дочка… – Мать переложила уснувшую девочку на кровать и подошла, раскрыв объятия.

Аяана отпрянула и нахмурилась.

– Это случилось так неожиданно, – голос Муниры задрожал, протянутые руки тоже. – Я не думала, что смогу выносить дитя. Но всё в руках Божиих… и малышка стала нам даром свыше. Родить в моем возрасте… И Мухиддин… Он был так счастлив и заявил, что мы должны сообщить тебе лично, вдвоем. Решил назвать ее в честь тебя, в честь первого человека, искренне полюбившего его…

Мунира осеклась, ее губы затряслись.

Мухиддин пропал.

Обе женщины пережили слишком много потерь и теперь не могли говорить о слишком многих вещах, не бередя раны.

Оцепенение.

Пытаясь вынырнуть из водоворота непривычных эмоций, Аяана бросила взгляд на спящую девочку и холодно сказала:

– Мама, мы с ней связаны по крови, но на этом всё. Она для меня пустое место.

Затем резко развернулась, ушла к себе в комнату и закрыла дверь.

Когда бы Абира ни пыталась войти в спальню старшей сестры, та кричала:

– Toka! – «Убирайся!»

Аяана не брала девочку на руки, не помогала кормить и одевать ее, не успокаивала, пока та плакала, а вместо этого убегала к Мехди в мастерскую еще затемно и возвращалась только поздно вечером, брала ужин с собой в комнату и запирала дверь. Вскоре при виде старшей сестры Абира начала замирать и дожидаться, пока та уйдет.

Жители острова сплетничали:

– Аяана одержима китайскими джиннами.

Однажды к старшей дочери попыталась воззвать Мунира.

– La kuvunja halina ubani – «благовония не могут скрыть запах гнили», – огрызнулась девушка и выбежала из дома, упрекая себя за обострение конфликта, но не желая сдаваться.

Растерянная Мунира, испытывая отчасти стыд, отчасти чувство вины, с головой погрузилась в вопрос ремонта домов и начала сперва гоняться за рабочими, затем стала заказывать стройматериалы на остров из Момбасы и Найроби. А также старалась следить по телефону за делами на лодке, принадлежащей Мухиддину, которая занималась грузовыми и пассажирскими перевозками по морю.

Однако это только усилило грусть и расширило пропасть между матерью и старшим ребенком. Теперь она не могла прочитать, что скрывалось за бесстрастным выражением лица Аяаны и обращенным внутрь себя взглядом. Мунира волновалась, чувствуя, как над ними вновь нависает грозовое облако, а окружающие опять начинают шептать у нее за спиной «кидонда», поэтому принялась ухаживать за заброшенным садиком, пытаясь успокоить нервы, поверяя свои страхи растениям и земле.

Однажды во время посещения мечети женщина заметила там мать Сулеймана. Они кивнули друг другу. В душе поочередно расцвели боль при мысли об Аяане, горе при воспоминании о Мухиддине и глубокая благодарность за дитя небес, Абиру.

Как-то вечером Мунира решила разыскать Мехди. Он встал, приветствуя жену друга, и сказал до того, как та успела произнести хоть слово:

– Время лечит. Аяана скучает по отцу. Я тоже скучаю по ее отцу и своему брату. – Он устало потер лицо и добавил: – Би Бадаави, liwapokuwa, lakuwa – «чему быть, того не миновать».

Абира теперь осмеливалась лишь издалека следовать за старшей сестрой, чья отстраненность лишь придала новый магический ореол. Аяана иногда резко оборачивалась и видела девочку, которая таращилась на нее из-за комода или кресла большими глазами, где плескалось нечто похожее на преклонение, а когда бродила снаружи, то замечала маленькую фигурку, поспешно нырявшую в куст, и едва могла сдержать смех, но упрямо поджимала губы, полная решимости игнорировать ребенка.

98

Спустя шесть недель осмелевшая Абира проследила за старшей сестрой до мангровых зарослей, куда Аяана свернула, чтобы понаблюдать за прибывающими лодками, по пути к Мехди. Уже занимаясь делом и вычерчивая наброски чертежей для приложения, которым могли бы пользоваться рыбаки, чтобы посылать кратковременные сигналы с координатами на берег, она обдумывала, как активировать систему, чтобы база данных обновлялась автоматически, когда услышала душераздирающий крик:

– Аяа-а-а-ана!

Девушка вскочила и бросилась навстречу матери, которая летела по тропинке к мастерской.

– Абира! – схватив Аяану за плечи, Мунира бешено оглядывалась по сторонам. – Где она? С тобой?

– Нет, – фыркнула старшая дочь, возмущенная, что все опять сводилось к заменившей ее девчонке.

– Я смотрела повсюду, – рыдая, выдавила мать. – Где она? Абира постоянно ходила за тобой по пятам. Ты ее не видела?

– Идем искать, – вздохнула Аяана, почувствовав, как сжалось сердце, а по спине пробежал холодок.

Они обшарили весь остров вдоль и поперек, выкрикивая имя малышки. Некоторые из жителей Пате присоединились к поискам. Каждый зов врезался в Аяану, словно камень. Она не заметила младшую сестру, потому что привыкла игнорировать ее, поэтому сейчас окликала:

– Абира! – стараясь отогнать отвращение к самой себе, стараясь не думать, что же наделала своим холодным отношением, и обещая исправиться.

«Я буду любить тебя. Прости меня. Только вернись», – мысленно взывала она.

Абира поскользнулась и упала со склона в мангровых зарослях недалеко от того места, где утром сидела старшая сестра. Течение отнесло девочку примерно метров на двадцать, где она застряла в морских наносах среди корней деревьев. Аяана, которая кружила по острову и решила вернуться к мангровым зарослям, услышала свое имя, произнесенное слабым голосом, почти неразличимым за карканьем потревоженных ворон. Она бросилась на звук, подстегиваемая страхом, увидела следы в трясине и спрыгнула в солоноватую воду. Начинался прилив, и уровень уже доходил до середины бедра. В глаза бросилось трепетание прозрачных крыльев тысяч стрекоз, которые летали рядом с нависавшей ветвью дерева. За нее цеплялась перепачканная грязью девочка.

В надвигавшихся сумерках покрытая пятнами Аяана несла к дому младшую сестру. Та не шевелилась. Заметившие это предположили самое худшее из-за хранившей гробовое молчание девушки и поспешили отвернуться, скорбя о потерях, постигших семью: слишком много горя. Мунире, издалека заметной в своем свитере цвета фуксии, сообщили, что ее дочь найдена, и порекомендовали крепиться. Кидонда умела слышать правду между слов, в выразительном молчании. Затем до нее донесся плач Аяаны, ужасный звук, словно что-то бесконечно прекрасное и любимое утрачено навеки. Женщина рухнула на колени, отмахнулась от протянутых рук, предлагавших помощь, и поползла к дому, не чувствуя боли в оцарапанных ладонях. Горе заглушало всё.

Аяана укачивала сестру на руках. Чтобы схватить ее, пришлось отпустить Мухиддина. Этот поступок вверг девушку на самое дно невообразимых страданий. Именно по потерянному отцу она сейчас и рыдала – как по тому, который так и не объявился, так и по тому, которого она выбрала сама. Она оплакивала Мухиддина.

Шепот прошелестел в самой глубине души, легкий как перышко: «Я обещал никогда не покидать тебя. Видишь, ты снова меня нашла. Я буду всегда любить тебя».

Даже Абира услышала эти слова и тихо спросила:

– Папа?

– Да, солнышко, – кивнула Аяана.

Мунира, едва помня себя от горя, вползла за порог и застыла, не веря своим глазам: обе ее дочери были живы и здоровы. По городу разнесся дикий женский смех – смех безудержный, яркий, счастливый.

На следующий день, скрыв под накидкой покрасневшие глаза, Аяана выбежала из дома еще до рассвета и бросилась к сгорбленному, древнему муэдзину Абази, желая выговориться.

– Я ненавидела маленького ребенка, – призналась она надломившимся голосом.

Беззубый и почти слепой из-за катаракты старик долго слушал Аяану. Она не прекращала изливать душу до самого полудня, прерываясь иногда лишь на рыдания. Она рассказала всё, включая злоключения с Кораем.

Абази плакал вместе с девушкой. Затем он вытер ее слезы морщинистыми сухими пальцами и попытался подвести итог:

– Значит, тебе предложили дар падения и поражения. Ты столкнулась с загадкой человеческих безжалостности и бессилия. – Его глаза засияли, и старик добавил: – Используй этот опыт с умом.

Аяана только посмотрела на него, не в состоянии выдавить ни звука. А потом из своего кладезя слов извлекла несколько: «желание», «устремление», «томление», «ожидание» – рельеф жизни.

Под вечер Аяана жевала дамасские розы, набив маленькими лепестками рот, и знала, что язык царапали шипы шероховатости жизни. С пальцев капала вода. На плите булькал отвар листьев нима. Он избавлял от сорока недугов. Девушка попробовала горькую жидкость, основной вкус существования, который смешался во рту со сладостью роз, затем предложила один из лепестков Абире и наблюдала за выражением личика той, пока ароматная эссенция окутывала девочку.

День спустя, во время отлива, обе сестры сидели в мангровых зарослях и рассматривали прибывавших на остров путников, выдумывая о них разные истории.

– Наш папа тоже вернется на одной из этих лодок? – спросила Абира Аяану.

Она застыла, словно время пошло вспять, превращая ее снова в ребенка, а затем медленно произнесла:

– Судно нашего отца гораздо больше, а море, по которому он путешествует, тянется над небом, и ему нужно поймать две звезды – для тебя и меня, – прежде чем возвращаться домой.

Абира впитала ответ как губка и задала новый вопрос:

– Ты моя Аяана?

– Навсегда, навечно, – прерывающимся голосом отозвалась Аяана и обняла сестренку, одновременно улыбаясь и плача.

Еще чуть позже, когда начался прилив, а море прогрелось, они обе плавали и резвились в воде, не заботясь о том, кто мог их увидеть.

Аяана решила, что вскоре нужно будет познакомить Абиру с Болливудом. Сегодня же им хватало наблюдения за бескрайним небом. Они смотрели на звезды и пытались определить, какую из них привезет любимый отец.

99

Simba kiwa maindoni, hafunuwi zakawe ndole.

Лев прячет когти, когда охотится

Целую вечность тому назад – хотя имеет ли время сейчас значение? – трое незнакомцев в черном выскочили из волн и схватили Зирьяба Раамиса, оторвав его от дома, семьи и жены – парящей в вышине Хумы. Заломили ему руки, связали, набросили на голову мешок и швырнули на дно лодки, которая пристала к острову Диего-Гарсия. Там пленника пересадили куда-то еще и отправили в длительное и полное лишений путешествие. Когда несколько недель спустя он получил возможность осмотреться, то понял, что оказался в душевой кабинке концлагеря на чужой земле в безымянном заливе, среди таких же голых, избитых и изнуренных заключенных.

Бесцеремонные надзиратели вытащили Зирьяба из-под холодной воды, бросили ему оранжевую робу, ставшую единственным облачением на бессчетные годы, позубоскалили над ужасным состоянием пленника, которого одолевали надсадный кашель и понос, после чего избили, дали вместо имени номер и насильно впихнули в горло трубку для введения питания, пока несчастный не начал задыхаться, отчаянно надеясь умереть. Но уже на самом пороге обморока ему явилась парящая в вышине Хума, а из теней донесся шепот – единственная нота, успокаивающий звук, похожий на идеально ровное сердцебиение жены. Это видение, этот шепот дали Зирьябу сил открыть глаза и вернуться к жизни. Однажды ночью, когда он снова оказался при смерти, с вытекающими из души последними соками, появился отец, Мухиддин, и обнял сына. Они поговорили. Наутро же узник проснулся с успокоенным сердцем и услышал пение морских птиц, представил, как их крылья касаются его лица. И улыбнулся – впервые за долгое время в этом кошмарном месте.

Два слова, служившие прибежищем в этот темный период: kabsh alfida – «козел отпущения». Потому что в той же бесчувственной и безжалостной манере, в какой Зирьяба лишили свободы, его отпустили и сопроводили до грузового самолета, чтобы отвезти в Абу-Даби. Безо всяких объяснений.

– Вы хотите меня убить, – хрипло высказал пленник очевидный факт.

Голос сорвался от бесплодной ярости и длительного молчания. Зирьяб стоял, как одинокий остров среди потока, не сразу осознав, что поток – это люди.

– Можешь идти.

Узник пошатнулся, словно от удара, и стал ждать, когда на свет явится правда – ужасная смерть. Пока же оплакивал свою жизнь. На землю упала слеза.

– Наше расследование завершено. Ты свободен.

– Что?

– Ты свободен.

Зирьяб хватал ртом воздух, непонимающе таращась на массивную тушу сопровождающего, на его растрепанную рыжую бороду и зеркальные темные очки. Затем осмелился поднять на него глаза, не позволяя себе пока надеяться, и увидел в стеклах двойное отражение, но не узнал в том мужчине себя.

– Свободен, – повторил громила, швырнул заключенному черный рюкзак без каких-либо ярлыков или надписей и невозмутимо добавил: – Там все, что может понадобиться.

Позднее Зирьяб проверил содержимое и обнаружил новый паспорт Йемена, пачку наличных в двух валютах, хотя не стал пересчитывать деньги, а также джинсы, дешевые кроссовки, рубашку и неношеный костюм.

Кто-то хлопнул Зирьяба по плечу и произнес с ужасным акцентом:

– Ас-саляму алейкум.

Мужчина замер, сосредоточив внимание на покалывании, которое наполнило тело и душу иглами, а когда посмел открыть глаза, то вскрикнул бы от увиденного, если бы не пропал голос: вокруг по делам спешили люди. Они переходили улицы, в воздух взмывали самолеты. Зрелище из прошлой жизни. Сам же Зирьяб стоял без оков посреди толпы. Он медленно обернулся и оказался лицом к лицу с пожилой женщиной в ярко-синем хиджабе. На покрытом морщинами лице глаза блестели беспокойством.

– Jaddah-ti? – пробормотал он.

Бабушка.

– Nem, aliabn? – откликнулась она: мягкий голос, материнский взгляд.

Сынок.

Зирьяб подавил рыдание и сумел выговорить:

– Shukraan.

Женщина казалась реальной, не видением. На ее беззубом морщинистом лице читались радость и любопытство.

– Min aynanta? – «Откуда ты?»

«Haawiyah», – мог бы ответить Зирьяб, но тогда пришлось бы объяснять незнакомке детали рельефа ада, поэтому он предпочел спросить:

– Ayn ‘ana? – «Где я?»

– Негодник, зачем дразнишь мамочку? – хихикнула старушка, погрозила пальцем и поковыляла прочь, не переставая посмеиваться.

Этот звук чужого веселья отдавался в голове Зирьяба, пока не окутал сердце, где и свернулся в ожидании реакции.

Он решил отойти в сторону и медленно зашагал, переставляя одну ногу за другой и заваливаясь влево, потому что именно на этом боку предпочитал спать в своей металлической кровати. Каждую секунду освобожденный пленник ожидал получить пулю, так что невольно прижимал к груди рюкзак, будто тот был способен защитить от выстрела. Только пройдя множество перекрестков, примерно спустя час, Зирьяб осмелился поднять взгляд и посмотреть на вывески и указатели. Они сообщали, что вокруг действительно находится город-сад Эль-Айн.

Мужчина шагал, не останавливаясь и неся с собой то, что знал: ложь, уродство и ненависть; как превратить добро во зло; человеческую уязвимость перед властью; что лишь немногие могут сопротивляться соблазну сыграть со смертью на жизнь другого; как существовать под ежедневной угрозой ужасной гибели. Он шагал и нес в себе свежие воспоминания о пытках с лишением сна, еды, воды, понимая, что неуверенность являлась оружием для внушения всеобщего страха. А еще нес на себе следы повязки на глаза, которую не снимали неделями. Невидимое уродство – причина человеческой жестокости. Каждый шаг вел обратно в бездну ярких огней, громкого шума и отвратительных завываний так называемых певцов.

Чтобы выжить, Зирьяб отказался от времени. Чтобы выжить, он отбросил необходимость знать, день стоит или ночь, и нашел убежище в воспоминаниях. Там, во время заключения в одиночной камере, он вновь услышал наставление учителя, обращенное к их классу по литературе: «Роль актера заключается в отражении действительности». Там и тогда Зирьяб отыскал роль для себя и взял в качестве нового имени прозвище Кабш Альфида.

Козел отпущения, исполненный на бис Зирьябом Раамисом.

Тогда он сделал это насмешкой над собой. Однако выбранная роль позволила также научиться жалеть своих мучителей и читать постепенное отмирание души в их глазах. Позволила пустым взглядом скользить по лицам истязателей, которые привязывали беспомощного узника к стулу, чтобы принудительно кормить, бить или пытать водой. Они забыли, что ощущать можно по-разному: носом, ушами, кожей и сердцем.

Однако иногда случалось, что бескрайний океан ужаса выходил из берегов и затоплял Зирьяба. В такие периоды он желал умереть, однако это было бы неправильно, потому что тогда мучители, охваченные злобным восторгом, получили бы свое и понесли бы эту пагубную одержимость в лоно собственных семей.

Зирьяб шагал по улицам и вспоминал, как сумел спрятать свое сердце, кусочек за кусочком: один – в тишине, другой – в груди парящей в вышине Хумы, третий – среди призраков родных, которых потерял при взрыве. Четвертый же кусочек бросил Богу, оставившему его.

Зирьяб путешествовал по Абу-Даби, следуя за шепотом в голове:

Под конец реки

волк-звезда рассечет стадо овец Альгениб.

Феникс танцует

в сердцевине кобылицы.

Сияющая точка вонзится

в последователей Альдебарана.

Ночь в пустыне опаляла и иссушала не меньше, чем день. Зирьяб наслаждался зноем и неподвижным, густым воздухом, который едва проникал в легкие. Пот, выступавший на поверхности сердца, очищал его во время странствия через потрескавшиеся земли. Следующим пунктом назначения стал Оман. Бывший пленник брел к порту Хасаба, но, пересекая Бахлу, был вынужден сделать привал и купить еду – мясо и рис со специями. Мясо не удержалось в желудке, так как вызвало в памяти медленное гниение человеческих тел в тюрьме.

Как же в заключении не хватало вида ночного неба и звезд! Зирьяб жаждал еще хоть один раз взглянуть на них. Поэтому сейчас распростерся на земле и посмотрел вверх, но ничего не сумел различить из-за слез, застилавших глаза, и плача призраков в глубинах сердца.

Зирьяб не позволял себе думать об иной цели, кроме возвращения к жене. Теперь он боялся замкнутых пространств. Никогда не хотел больше в жизни видеть представителей европеоидной расы. И под страхом смертной казни не сел бы больше на самолет. Поэтому оставалось найти корабль, чтобы отправиться на Пате. Капитан Абуд Хемис, уроженец Момбасы 1964 года, взял пассажира и вышел в море. Зирьяб вновь настроился на голос родного океана, лейтмотивом которого звучало пение жены, призывающее вернуться домой.

100

Hakuna bahari, isiyo na mawimbi.

Не бывает моря без волн

Девятью месяцами ранее, когда в январе стрекозы засобирались в обратный путь, напоминавший ходячий труп мужчина появился, как призрак, на родном острове, с которого был изгнан. Вернулся обрести убежище только для того, чтобы быть похищенным. Теперь, под конец октября 2016 года, этот человек в свитере Муниры цвета фуксии шел в проточной воде среди крошечных С-образных куколок стрекоз. Теплые волны плескались вокруг ног.

Зирьяб глубоко вдохнул и закрыл глаза, чтобы лучше слышать басовитое гудение тоски, которое привело его домой. На Пате он воскликнул, обращаясь к отцу, к предателю: «Почему?»

Так прошло несколько месяцев.

Родные места.

Однако сердце так и не успокоилось, не обрело пристанища, не осознало, что требуется выучить новый язык для отражения новой жизни. Все изменилось. Все осталось по-прежнему. Голубая вспышка. Щурка-пчелоедка. Глаза невольно сосредоточились на взмахе крыльев птицы. Ее красота отвлекла от воспоминаний об отвратительных выкриках национального гимна. Все осталось по-прежнему. Все изменилось. Зирьяб вздрогнул, потому что в шепоте ветра ему вновь почудились крики ужаса, которые он так стремился обогнать, когда скрылся здесь.

Все изменилось. Теперь у него есть дочь.

«Сестра», – поправил он сам себя.

Абира уже сообщила, что Аяана приходится сестрой только ей, а не ему.

Новые раны от беспросветной тьмы боролись с переменчивыми эмоциями, с утратой иллюзий: ребенок его отца и жены.

Зирьяб усилием воли разжал стиснутые кулаки.

Он и в самом деле погиб.

Смерть наполнила опустевшие уголки существования другими вещами. Жизнь продолжилась без него.

Зирьяб мог прочитать историю своего отсутствия в глазах собеседников, в привычках жены, парящей в вышине Хумы, которая по-прежнему отводила взгляд с чувством вины и с вызовом, как любой предатель веры. Мунира не дождалась мужа, не доказала всему миру, что любовь неизменна.

– Прости меня, – таковы были ее первые слова при встрече. – Когда ты исчез, мы тоже умерли. – А потом добавила: – И теперь уже стали другими, тебе и самому это видно. – Она повторила: – Прости меня.

После двухдневного молчания Зирьяб заговорил и сказал Мунире, что лишь воспоминания о ней сохранили ему рассудок, а затем спросил:

– Почему именно он?

– Он любит то, что знает, – после напряженной паузы вздохнула Мунира.

– А я разве нет? – Зирьяб схватил ее за руку.

– Ты любишь то, чего не знаешь, – покачала головой собеседница.

– Разве это так плохо? – воскликнул он.

– Нет, – прошептала Мунира. – Но я – это и то и другое.

Худхаифа помахал Зирьябу с берега, но поспешил удалиться, ясно дав понять, что не желает разговаривать. Многие жители острова с настороженностью относились к восставшему во плоти призраку. Большинство опасались оставаться с ним наедине, подспудно ожидая, что давно пропавший сын Мухиддина превратился в джинна. Он улыбался, глядя на реакцию соплеменников, так как и сам не был уверен, что они ошибаются.

Аяана постоянно следила за Зирьябом, хотя и не спешила задавать вопросы из-за чужого выражения его лица, словно он не являлся собой в полной мере. После возвращения мужчина посвятил время наблюдению за птицами: воронами, голубями.

Однажды Аяана вышла на веранду, где он обосновался, и спросила:

– Там было очень плохо?

Зирьяб кивнул, еще не привыкнув снова выражать эмоции с помощью слов, а про себя подумал: «Это никогда не заживающая рана, которая источает нестерпимое зловоние людского зла».

Слезы потекли по щекам помимо воли.

Какое-то время они вдвоем смотрели на окружающий мир в тишине. Затем Зирьяб сказал:

– Парень из Йемена не ел почти восемь лет, но его кормили насильно каждый день. – Он осекся. – Те звери похитили единственного сына у матери. – Потом поднял на Аяану ввалившиеся глаза и добавил хриплым голосом: – Те одержимые заставляли истекать души кровью и наслаждались этим. И убивали нас, потому что считали ненастоящими людьми.

Над землей пронесся теплый ветер. Вдали волны разбивались о берег. Bahari haishi zingo – «Море никогда не останавливается».

Аяана обхватила себя руками и пробормотала:

– Мы искали тебя очень, очень долго.

Снаружи доносились песни родившихся на острове за это время детей и шелест листвы в мангровых зарослях.

Покой.

Зирьяб долго прислушивался к тишине и наконец сказал:

– Пойду прогуляюсь к морю.

Мунира направлялась к дому, неся корзину с высохшей одеждой, и отвела глаза, когда пересекла порог.

Зирьяб протянул руку и спросил:

– Составишь мне компанию?

– Скоро, – прошептала Мунира, глядя себе под ноги.

Теплый ветер закружил возле Зирьяба, когда он вышел в бледно-желтый вечер. Не говоря ни слова, мать и дочь наблюдали за шагавшим в сторону моря мужчиной.

101

Завывания джиннов перед рассветом, опустошающий, неумолчный гул. Когда Аяана услышала эти дикие, полные страдания вопли, она накинула на себя первые попавшиеся вещи и поспешила к морю, чтобы посмотреть, нельзя ли помочь горюющему существу. Она добежала до конца тропинки, пересекла черту между красной землей и черным песком и увидела Зирьяба Раамиса. Он махал руками на небо и воду, бил по груди раскрытой ладонью, а волны врезались в его тело.

102

В ту ночь Зирьяб вернулся в свою прежнюю комнату в доме Мухиддина, подумав: «Если найдется мой отец, предатель, то обнаружит меня здесь». Но когда закрылась дверь, оперся на нее спиной и расплакался, пока никто не смотрел, вспоминая свои мечты, что Мунира вот-вот постучит. Вспоминая, как не спал, считая минуты до рассвета, когда можно будет пройти по лабиринтам улиц к дому жены и хоть ненадолго увидеть свою парящую в вышине Хуму.

Сейчас же они с женой постоянно бередили едва зажившие раны друг друга, пытались очертить новые границы.

– Твой отец вернется так же внезапно, как это сделал ты? – внезапно спросила его Мунира за завтраком.

– Эта мысль неотступно преследует меня каждый день, – тихо ответил Зирьяб, и на некоторое время тишину нарушало лишь позвякивание столовых приборов, затем он осмелился поинтересоваться: – И кого ты выберешь в этом случае?

Мунира отвернулась, следя за попытками младшей дочери подражать взрослым и есть самостоятельно. Это молчание острым ножом полоснуло мужчину по сердцу.

– Абиру, – наконец сказала жена.

– Дочь, – слабым голосом произнес Зирьяб.

Ложка выскользнула из его пальцев и упала. Он наклонился, чтобы поднять ее.

– Его дочь. – Мунира посмотрела собеседнику в глаза. – Твою сестру.

После этого они ели в полной тишине.

В один из дней Зирьяб решил навестить мастерскую Мехди, но по пути отвлекся, заметив мелькнувшее в мангровых зарослях желтое платье девочки, и последовал за ней, так как испытывал смутное беспокойство.

Там, сразу за грядой песчаных наносов, под большим старым деревом манго, маленькую гостью встречала целая делегация ворон, которые подлетали, подобно голубям. Зирьяб с интересом следил, как Абира разбрасывала крошки, собранные утром со стола, и прислушивался, как она мягко выговаривает коричневой птице с оранжевым клювом за то, что та стащила большой кусок прямо из рук девочки. Следовало отметить, что как раз накануне управляющий округом запустил очередную бессмысленную кампанию по борьбе с воронами. Похоже, дочь Муниры заделалась бунтаркой с самого детства.

Наблюдая за этой картиной, Зирьяб почувствовал, как сердце обволакивает расплавленный мед, а затем услышал незнакомый звук, в котором с удивлением узнал собственный смех, и тут же зажал рот рукой.

Абира застыла, затем обернулась на шум и увидела следившего за ней мужчину. Она напряглась, широко распахнув испуганные глаза, и решила прибегнуть к крайнему средству избежать наказания – слезам, если Зирьяб начнет ругаться. Однако он приложил палец к губам и начал преувеличенно осторожно отступать назад. Девочка рассмеялась.

На следующее утро, когда взгляды двух заговорщиков встретились над столом за завтраком, Зирьяб напоказ спрятал в карман кусок лепешки. С тех пор они стали кормить птиц вдвоем. Вороны слетались и милостиво принимали еду из рук людей, демонстрируя им доверие и проявляя особый интерес к мужчине. Тот поймал себя на том, что улыбается и Абира отвечает тем же.

Покой, приливы и отливы, ребенок и птицы. Как-то раз к ним припрыгал грач с поврежденной лапкой и принялся клевать крошки. Только тогда Зирьяб впустил в сердце размышления о девочке, своей нежданной сестре. Она смотрела на него, склонив голову набок, а в больших карих глазах блестело лукавство и приглашение поддержать игру.

Однако на закате каждого дня Зирьяб по-прежнему ходил к морю, словно оно могло очистить от всех нанесенных людьми обид. Он закутывался в обноски жизни Муниры и носил их как талисман. Сегодня щитом от внешнего мира служил свитер цвета фуксии. Бывший заключенный пока не мог вновь погрузиться в повседневные заботы и прятался под защитой дома и семьи, однако перестал беспокоиться о демонах из других стран, которые беспрепятственно бродили по земле, и лишь спрашивал у волн, чем заслужил жизнь, пока других, более красивых, более отважных и более достойных мужчин, безжалостно убивали.

Интересно, на что это похоже: смотреть на мир свободно, а не через маячившие на заднем плане тюремные решетки и колючую проволоку? Зирьяб задумчиво почесал плечо, обвел глазами гладь моря в поисках очертаний погибших людей и про себя воззвал к их призракам: «Где же вы?»

Иногда выдавались дни, омраченные похожими на кошмары воспоминаниями. Страхи, прячущиеся от света, заставляли вскакивать Зирьяба по несколько раз за ночь и биться, как птица в подожженной клетке, кричать, как жертвенный ягненок. Как минимум трижды в неделю дух пытался покинуть тело, но каждый раз мужчина успевал проснуться, схватить призрачную пятку и удержать душу, однако это требовало столько усилий, что наутро он пробуждался весь в поту, ловя ртом воздух.

В октябре 2016 года на древнем острове, распростертом среди Западного Индийского океана, напоминавший ходячий труп мужчина с темными глазами и в слишком маленьком для него женском свитере цвета фуксии шел в проточной воде среди крошечных С-образных куколок стрекоз. В двенадцати метрах плескался вечерний прилив – пункт назначения. Теплые волны колыхались вокруг худых, покрытых шрамами лодыжек.

Закрыв глаза, Зирьяб вдохнул воздух, напоенный запахом соли, водорослей и земли, и прислушался в ожидании шепота теней, которые всегда издавали единственную ноту – успокаивающий звук, похожий на идеально ровное сердцебиение: басовитое гудение тоски, мелодию дома.

Через сорок минут Зирьяб развернулся и побрел обратно к земле, но уже возле самого берега заметил, как что-то блеснуло на мелководье, и поднял красное стекло, отшлифованное волнами до идеальной гладкости. Предзнаменование.

103

Вскоре море принесло и более странные знаки. Их заметили те, кто понимал, куда смотреть. Рыбак, да еще из не самых удачливых, однажды вернулся на берег с невероятно обильным уловом. Среди щедрых даров океана обнаружилась порванная веревка, запачканная пятнами крови. Под ней что-то блестело бордовым. Это оказалось кольцо с рубином, которое раньше видели на пальце Мухиддина. Тогда-то рыбак понял: с ним говорило море, и горько пожалел, что именно его оно выбрало посланником. Когда он причалил, то не стал разгружать улов, а сразу же понес кольцо к шейху, так как рассудил, что святой человек лучше сумеет растолковать явленный знак обеспокоенной семье.

104

Мунира копалась в садике, пропалывая сорняки и слушая стрекотание сверчков, пока вечерний сумрак не превратил окружающие предметы в размытые силуэты.

– Нам нужно поговорить, – прошептал Зирьяб сзади. Она обернулась и снова увидела его загнанный взгляд, заставивший сердце болезненно сжаться. – Где дети?

– Ч-что случилось? – запинаясь, выговорила Мунира.

– Отец не вернется, – со слезами на глазах сообщил Зирьяб, пока она вытирала трясущиеся руки от земли. – Возможно, ты захочешь рассказать Аяане сама. – Теперь всхлипывали уже они оба. – Вот, – на протянутой ладони лежало кольцо с рубином.

Когда жители острова увидели, как рухнула на колени Мунира, то поняли, что Мухиддина больше не нужно ждать. Окончательно же утвердились в этой мысли, когда Аяана побежала прочь, молчаливая и яростная, как неудержимая буря. Тогда они поспешили к дому вдовы.

Мвалиму Джума трижды громко повторил:

– Кто погиб через утопление, тот считается мучеником.

От пожилого Абази обитатели Пате узнали, насколько важным и примечательным было кольцо. Но слова муэдзина сопровождали неуверенные шепотки: возвращение как Зирьяба, так и украшения необязательно несло в себе сигнал о гибели Мухиддина. Это послание от моря могло также означать и «потерю», и «похищение».

Остров готовился к угрозе надвигавшегося бедствия. Он скорбел вместе с семьей Мухиддина, но не слишком усердно, а только чтобы не сглазить призрачную возможность его возвращения.

Мунира предлагала выражавшим участие гостям свой знаменитый чай на розовой воде с кокосовыми лепешками и не знала, что думать или чувствовать.

Аяана стала проводить больше времени с Мехди, скрываясь от толп соболезнующих.

– Тела нет, – сказала она корабелу. – Значит, Мухиддин вернется.

На следующий день во дворе полуразрушенной мечети поминали пропавшего моряка. Зирьяб стоял рядом с мужчинами острова, которые старались освободиться от призраков Мухиддина и Мзи Китваны Кипифита, скорбя по ним и вознося к небу просьбы подарить покой усопшему, его семье, а также защитить их. Эти бесконечные молитвы свидетельствовали о нежелании многих попрощаться с мыслью о возвращении Мухиддина, моряка, хранителя секретов, врачевателя душевных ран, владельца книг, отца Аяаны, Зирьяба, Абиры, мужа Муниры, уроженца Пате.

Абази нараспев читал басмалу. Ветер усилился. Температура упала. Свет сместился к оранжевому спектру. Сезон менялся. В словах старого муэдзина Аяана также слышала отголоски музыки из другого времени в большом доме, который теперь стал гробницей: «О, в тот день траура и слез / Из праха человек воскрес…»

Позднее, тем же вечером Мунира извлекла кольцо, спрятанное в лифчике, и протянула Зирьябу.

– Оно всегда принадлежало тебе.

– Оставь себе, – попросил он.

Она внимательно вгляделась в осунувшееся лицо собеседника и кивнула.

Мухиддин.

Inna Llilahi wa inna Ilayhi Raajicuun – «Мы принадлежим Аллаху и к нему вернемся».

Хотя, возможно, время для этого еще не настало.

105

Через два с половиной месяца Мунира постучалась в дверь Зирьяба после того, как он закричал уже в третий раз. Сначала она позвонила ему на сотовый телефон и сказала:

– Тебе опять приснился кошмар.

– Стоит мне закрыть глаза, как появляются они и приближаются… – признался Зирьяб. – Обнажив клыки. Я чувствую зловоние их дыхания, – его голос пресекся. – Они здесь.

Тишина.

Потом Мунира велела:

– Отопри дверь.

И выключила телефон.

Зирьяб был уверен, что неправильно расслышал, потому что часто принимал желаемое за действительное и больше не мог полагаться на собственный разум, но все равно медленно подошел к двери и открыл ее.

На пороге стояла Мунира.

Их взгляды встретились. Оба отвели глаза.

Затем его парящая в вышине Хума вошла и закрыла дверь. Они бок о бок поднялись по лестнице в спальню. Мунира сняла шлепанцы, сбросила шаль, расстегнула платье, собрала волосы в пучок.

Зирьяб и Мунира, ветераны войн, которые развернулись между временем и пространством, оба поседевшие и истощенные печалью после выпавших испытаний, наконец обрели покой. Сначала мать Аяаны слетала на Пембу и вернулась, а во второй раз отправила вперед спутника. Когда Зирьяб снова приехал, то выглядел уже совсем по-другому: он поправился, лицо сияло.

– Bom dia família, – объявлял он каждое утро, одновременно стараясь забыть, что сначала в памяти отложилась другая португальская фраза: was dor da alma – «страдание души».

Позднее, по смеху, сопровождавшему обмен словами на тсонга, меконде, суахили, кипате между Зирьябом и Мунирой, Аяана поняла, что они вскоре снова покинут остров Пате.

106

Однажды ночью, в четыре часа утра, до Аяны, сидевшей на песчаных наносах и в ожидании рассвета размышлявшей, что делать дальше, донесся звук шагов. Она обернулась и увидела закутанную в белое с серым женщину, под развевавшимся на ветру покрывалом которой блестели запавшие глаза, а губы складывались в гримасу страха. Аяана вскочила и приготовилась с криками ужаса бежать прочь, когда узнала мать Сулеймана.

– Помоги, – обессиленно простонала та. – Пожалуйста.

Девушка замерла на месте, не в состоянии пошевелиться.

– Мои глаза… – прохрипела Би Амина. – Я ничего не вижу. – Однако, по мнению Аяаны, со зрением женщины все было в порядке, а в пустом взгляде отражалась смерть. – Посмотри вместо меня… – попросила мать Сулеймана, протянула зажатый в руке планшет и спросила, указывая на светящийся экран: – Это он?

Там застыла сцена из современных войн: изрешеченные дворцы, обломки зданий на улице; запятнанные кровью кратеры в тех местах, где раньше пролегали дороги; застывшие на лицах людей крики, словно сама земля исторгала стон; обугленные, черные от копоти грузовики с капустой, помидорами и баклажанами. До того как взорвалась бомба, здесь находился рынок. Мужчина с закрытым лицом – в никабе? – с патронташами поверх окровавленной камуфляжной формы оказался запечатлен в ту секунду, когда вытаскивал автомат из-под груды тел недавно бывших мальчишками солдат и погибших от их действий людей.

Аяана прищурилась, внимательно рассматривая предметы торга, как мог бы сделать Корай: гранаты с ценниками, пули, магазины, ружья, ракеты, снаряды, танки, спецодежда – все складывалось в единую заляпанную кровью мозаику, которая отображалась на экране планшета. Но Би Амина хотела знать, мог ли тот мужчина на переднем плане быть Сулейманом. Аяана точно видела, что лежащее рядом тело с расколотым черепом и мертвыми глазами не принадлежало бывшему однокласснику.

– Нет, это не ваш сын, – сказала она.

– Я каждый день смотрю, – проворчала мать Сулеймана с облегчением почти привычным голосом. – Но сегодня… Не знаю… сегодня зрение подвело.

Аяана взяла планшет из руки Би Амины.

«Ютьюб», «Фейсбук», «Твиттер», память – эфемерные карты, которые мать Сулеймана и презираемая ею девушка использовали, чтобы искать человека, пойманного в тиски чужих войн, тех, что никогда не должны были коснуться их собственного мира. На светящемся экране они обе разглядывали парней и мужчин, мертвых и живых, воображая, что сумеют узнать единственного сына, бывшего одноклассника – Сулеймана. Раньше он играл в футбол и поклонялся Эминему. Планшет показывал немую сцену людских страданий. Две жительницы почти невидимого острова изучали географию сирийских населенных пунктов, пальцами пытаясь измерить расстояния на карте между странами. И улыбались, заметив название города Сулеймания, который звучал так похоже на объект их поиска.

– Разве это не одно и то же? – спросила Би Амина.

– Наверное, – ответила Аяана.

На экране появлялись разные изображения одного и того же ада: дымящиеся руины.

– Он не мог больше никуда отправиться, – наконец вздохнула мать Сулеймана, погладив планшет. – Только в это место. – Затем добавила: – Он здесь.

И они обе продолжили рассматривать лица мужчин на экране, как мертвых, так и живых.

В какой-то момент Аяана отвернулась, чтобы взглянуть на море. Оно смыло из памяти только что увиденные ужасные картины. На гребнях волн мерцали сине-серебряные отблески убывающей луны. Как ни странно, пока рыдала мать Сулеймана, ночные джинны хранили молчание. Тусклый свет обещал приближение нового дня.

– Это не значит, что теперь ты мне нравишься, – объявила Би Амина, когда окончательно успокоилась. – Мы не стали друзьями.

– Нет, конечно, – подтвердила Аяана, пожав плечами.

Повисла пауза.

– Ты до сих пор по утрам бросаешься в море?

Девушка резко обернулась и с изумлением посмотрела на собеседницу, затем запрокинула голову к небу и принялась наблюдать за тронутыми оранжевым и фиолетовым облаками, размышляя, что на острове невозможно было сохранить секреты, и чуть не рассмеялась.

– Скоро и мне придется броситься в море, чтобы вернуть сына домой, – вздохнула мать Сулеймана, поднимаясь с земли с планшетом в руке, после чего покинула Аяану, не сказав больше ни слова на прощание, и растворилась в свете наступавшего дня, будто никогда и не приходила на берег.

107

Mvua haina hodi.

Дождю не нужно разрешения, чтобы начаться

Мужчина с азиатской внешностью и в очках без оправы сошел с самолета в Найроби, планируя изучить столько оттенков этой страны, сколько сумеет впитать, до того как снова совершить перелет, пересесть на лодку и отправиться к цели назначения – отдаленному маленькому острову.

Где-то в другом месте предвестники начали отбывать вместе с муссонным ветром: птицы, рыбы с желтыми плавниками и лунного цвета стрекозы, знаменуя тем самым смену сезонов. Иногда при этом на берегу скапливалась выброшенная морем коллекция предметов. И иногда среди них оказывались чужаки: проезжающие мимо путешественники и те, кому было предначертано остаться. Они переступали пороги тех, кто до сих пор гостеприимно распахивал двери, несмотря на опалившую сердца тьму.

Почти четыре месяца спустя к причалу Мтангванды приковылял паром, который дважды ломался по пути и превратил пятичасовое плавание в семнадцатичасовую одиссею. Однако один из пассажиров вовсе не возражал против подобной задержки. Он сошел на берег с рюкзаком на спине и двумя темно-синими металлическими чемоданами в руках и осмотрелся по сторонам. Двое мальчишек, нырявших с причала, высунулись и уставились на прибывших, в особенности на странного мужчину в очках, который принюхивался, как пес, чем сильно насмешил наблюдателей. Затем он развернулся и медленно зашагал к тому месту, где земля встречалась с песком.

Пороги приводят к загадке чужих жизней. Мужчина помедлил, колеблясь. Его внимание привлекло качавшееся на ветру растение с нежными цветками, которое при ближайшем рассмотрении оказалось кустом диких роз. Дети подкрадывались к загадочному незнакомцу, пока тот склонился понюхать бутоны, желая узнать, чем тот занимается, но он внезапно обернулся, заставив маленьких наблюдателей броситься наутек, и улыбнулся, глядя им вслед. Затем на суахили с сильным акцентом – неверно расставленными паузами и резкими окончаниями – старательно выговорил:

– Hamjambo. Ninaitwa Lai Jin. Natafuta mtu wangu. Anaitwa, Haiyan. Tafadhali.

Дети рассмеялись.

Потом кто-то надтреснутым голосом произнес:

– Masalkheri – «добрый вечер».

Путешественник обернулся через плечо, увидел пожилого, сгорбленного, смуглого рыбака, который смотрел доброжелательно и открыто, и помимо воли выпалил:

– Ni hao. – Но тут же вспомнил, где находится, и опустил голову в молчаливом извинении за ошибку.

– Umekaribishwa, – улыбнулся старик, протянул руку Лай Цзиню и позвал других, чтобы помочь ему с багажом. – Pole sana – «прости нас», – мягко произнес сопровождающий.

Но за что он извинялся?

«Karibu na pole, – шепот со всех сторон. – Pole».

Лишь много позже Лай Цзинь понял, что его приняли за вестника о судьбе, жизни и смерти другого человека – Мзи Китваны Кипифита. И действительно сумел кое-что сообщить.

Двое мальчишек прыгали вокруг Аяаны, пока она спаивала звенья на якорной цепи в мастерской Фунди Мехди. По радио ведущий мерно докладывал о состоянии приливов. Дети возбужденно тараторили, отрывая от работы, но по их бессвязным выкрикам девушка вскоре поняла, что на остров приплыл чужак и спрашивал о ней, а потом направился к дому Муниры, где его будет встречать Мвалиму Джума.

– Хорошо, спасибо, – кивнула Аяана мальчишкам и вернулась к прерванному занятию.

Мехди недоуменно посмотрел на нее, но пожал плечами. В новостях сообщили о надвигавшемся шторме с рекомендацией всем морякам вернуться на берег. Оба, не сговариваясь, бросили взгляд на небо. На кучевые облака уже набежала серебристая тень.

Ближе к закату, уже после вечерней молитвы, Аяана медленно приблизилась к дому матери и сначала прислушалась к доносившимся оттуда звукам: звяканью посуды, бесконечным вопросам Абиры. Та различила шаги старшей сестры и бросилась навстречу, выкрикивая ее имя, налетела с объятиями. Аяана внесла малышку внутрь и передала матери.

– Умывайся, – сказала Мунира, которая выглядела взволнованной.

– Кто у нас? – прошептала дочь.

– Китай, – всплеснув руками, ответила хозяйка дома.

Аяана невольно напряглась, потом набрала воздуха в легкие и проскользнула на кухню, чтобы помыть руки с лицом, откладывая неизбежную встречу с незваным гостем, поэтому долго оттирала огрубевшую от работы кожу на ладонях и сушила их потрепанным полотенцем. Сердце гулко колотилось, почти заглушая болтовню сестренки.

Наконец Аяана решилась выглянуть и увидела Лай Цзиня. Он стоял перед репродукцией Чжао Уцзи, которая висела на стене в рамке. Рядом в нише красовались две вазы, собранные из осколков и покрытые лаком.

Пытаясь проглотить ком в горле, Аяана шагнула в комнату. Не оборачиваясь, Лай Цзинь сказал на мандаринском:

– Розовый аромат твоей кожи – теперь я видел его источник. – Затем он взглянул на девушку, улыбнулся ей. – Я встретил потомков.

– Они теперь принадлежат Пате, – кивнула Аяана.

Лай Цзинь молча наблюдал, как она обходит его кругом, наслаждаясь ее растерянным видом.

– Ниорег… Пассажир с «Цингруи»… Он был здесь, на острове, – наконец сообщила девушка, нервно сжимая и разжимая пальцы. – Приехал, чтобы предать земле прах Делакши. – Она посмотрела на Лай Цзиня, встретив его взгляд, подошла ближе. – Ты знал, что она умерла?

– Да, и много раз хотел рассказать тебе об этом, – вздохнул гость и отвел глаза.

Его затопили воспоминания, как он распростерся рядом с Ниорегом, который закрыл собой тело Делакши. Вспомнил, как расширились зрачки умирающей женщины, а из ее ушей и носа текла кровь, впитываясь в одежду. Вспомнил, как рыдал великан. И всепоглощающую, оглушительную тишину. Лай Цзинь с трудом заставил себя поднять голову, весившую как сотня булыжников, зная, что будет обвинен в этой трагедии и пострадает за нее.

Он повернулся к Аяане, широко разведя в стороны ладони. Она перевела взгляд на окно, за которым виднелось море. Волны вздымались в предвкушении шторма. Разум же лихорадочно метался. Что можно сказать в подобной ситуации?

– Хочешь присесть? Кофе? – спросила наконец Аяана, но Лай Цзинь лишь отрицательно покачал головой, и тогда она продолжила: – В самолете по пути домой… На борту летело больше твоего народа, чем моего. Китай – это надвигающийся на Африку шторм. – Ее мысли метались в поисках понимания. Она подняла взгляд на собеседника. – Зачем ты явился?

– Хаяан, – сквозь стиснутые зубы произнес он, сжимая и разжимая кулаки. – Я не «Китай», а просто Лай Цзинь. И приехал лишь для того, чтобы разыскать тебя. Мужчина хотел повидать женщину. – В глазах его отражалась боль, когда он приблизился к Аяане. Она опустила голову и посмотрела себе под ноги. – Обычный мужчина, не представитель нации.

– Я ничего тебе не должна, – запинаясь, выдавила девушка, удивляясь про себя, насколько легко вновь оказалось перейти на мандаринский и насколько другой она себя чувствовала, когда разговаривала на другом языке.

– Я спас тебя. – Лай Цзинь приблизил свое лицо к ее.

– Потому что был капитаном корабля, – возразила Аяана.

– Твой долг. – Улыбаясь, он погладил ее по щеке. Воспоминания. – Я много путешествовал по Африке. Твоя страна очень большая. В некоторых местах, где дороги построил наш Китай… – блеск в глазах, – в автобусах я лгал, что приехал из Японии. Дороги мы проектируем хорошие.

Лай Цзинь с явным удовольствием сказал последние слова и фыркнул, кинув камень в огород жестокой мачехи. Во время путешествия по стране было стыдно наблюдать за лежащим неровными комьями асфальтом, за незавершенными краями трасс и другими следами небрежности родного народа. Испытывая чувство неловкости за ужасное качество работы над этими международными объектами, в качестве личного протеста Лай Цзинь представлялся человеком другой национальности.

– И кем же ты себя считаешь? – приподняв бровь, уточнила Аяана.

– Простым мужчиной, – повторил Лай Цзинь.

Желание протянуло свои щупальца, путая мысли.

– И долго ты уже находишься в Кении? – запинаясь, спросила девушка.

– Сто восемнадцать дней.

– Что? – выдохнула она.

– Пытался узнать страну, в которую приехал.

Аяана отвернулась и уставилась на бушующее море, чтобы скрыть вспыхнувшие эмоции. Сто восемнадцать дней? Ее голос дрожал, когда она поспешила заполнить тишину.

– Вазы очень красивые, – взмах руки на нишу в стене. – Спасибо, что починил их. – Девушка осеклась, не в состоянии до конца поверить в присутствие Лай Цзиня здесь, в доме матери. Казалось, все происходящее является сном. Возможно, это видение навеяли шторм и воспоминания о неожиданной и выбивающей из колеи близости. – Что, если мне сейчас требуется только плечо, на которое можно опереться? Брат? – попыталась протестовать Аяана.

– Сокровище, которое ты оставила мне… – проговорил Лай Цзинь после длинной паузы, во время которой старался отсортировать мысли. На лице выступил легкий румянец. Сначала обезоружить. Когда Аяана подняла вопросительный взгляд, пояснил: – Молитва… Я ношу ее с собой. Здесь. – Он приподнял браслет. В бытность капитаном открытое море казалось менее опасным, хотя во все стороны простиралась неисследованная гладь. Сейчас же предстояло войти в неизведанные воды. – Что до твоего вопроса… – гамбит, – name wo shi ni di gege – «тогда считай меня своим старшим братом».

На мысе стояли двое и смотрели на волны, бившиеся о скалу с непривычной яростью, словно получили от высших сил выговор за леность. Голос моря, решительный, окончательный, звучал громко, объявляя о приближении шторма. Лунный свет лился на воду. Любопытное существо – кажется, коза – бродило в поисках пищи неподалеку.

Аяана придвигалась все ближе и ближе к Лай Цзиню, пока их тела не соприкоснулись. Едва-едва. Краем глаза мужчина следил за спутницей, пытаясь заново прочитать на ее лице знаки, теперь на родной земле, возле родного моря, и искал подходящие слова, чтобы завершить картину.

На причале Ламу, перед лицом грозового, фиолетово-серебряного океана, мужчину внезапно накрыло странное ощущение, что время и весь остальной мир перестали существовать. На фоне разрушенной инфраструктуры и соблазнительного запустения проступили силуэты другого прошлого и будущего, над которыми нависали призраки настоящего. Они касались кожи, отчего волосы на затылке встали дыбом. Спустя пятнадцать минут после прибытия, когда Лай Цзинь шагал по древним тропам к своему обиталищу, он заметил одинокую ворону на куполообразной традиционно китайской гробнице, подсвеченную лучами встречного солнца, и именно тогда понял, что память тоже имеет значение.

А потом увидел Аяану.

Чувство неизбежности ударило, будто ножом: осознание, что путешествие закончилось. Внизу волны разбивались о скалы. Лай Цзинь медленно выдохнул. Аяана изучала его украдкой, бросая взгляды из-под опущенных ресниц, словно пробуя на вкус.

– У меня уже был мужчина. По имени Корай. Его семья распланировала для меня все будущее в Турции, поглотив мои мечты безграничностью своих. Почти как Китай поступает с Кенией… представляя нашу страну без слонов и львов. Без нас. – Она посмотрела на Лай Цзиня в ожидании его реакции, а когда он взял ее за руку, то опустила голову ему на плечо и прошептала: – Надолго ты приехал? – Не получив ответа, вздохнула: – Как там маяк?

– Превратился в пыль.

Тишина.

– Идем. – Аяана развернулась и схватила спутника за руку. – Я представлю тебя маме… дорогой братец.

Лай Цзинь помедлил, колеблясь, заметив вызов в глазах девушки, но решил подыграть.

– Ма-е, из Китая приехал мой брат, – сообщила Аяана, открывая дверь, затем ухмыльнулась и уточнила у мужчины: – Видишь ту малышку? Правда, похожа на меня? И возраст подходящий, чтобы быть дочерью. – Когда на пороге появилась мать и посмотрела на пару смеющимися глазами, представила спутника: – Это Лай Цзинь. Он капитан корабля. А еще гончар.

Лай Цзинь снял две комнаты над магазином Худхаифы, но уже через две недели переехал в дом отсутствующего владельца из Омана за символические пятьдесят долларов в месяц. Мвалиму Джума помог заключить сделку с условием, что жилец будет делать ремонт и обслуживать помещение по мере необходимости весь неограниченный срок своего пребывания.

108

Пате постепенно проник в сердце Лай Цзиня. Во время следующего сезона он сидел с Мвалиму Джума, который согласился наставлять иноземца и отвечать на его вопросы об острове, заведенных здесь обычаях, о местных призраках и тенях. Учитель поинтересовался, знает ли Лай Цзинь, чего хочет от жизни. Тот сообщил, что является пилигримом. Их беседа растянулась надолго и не остановилась даже после прибытия к пункту назначения, перейдя к вере. Бывший капитан признался, что не понимает ее смысла. На небе собрались тучи, закапал дождь. Мужчины укрылись в небольшом кафе и стали слушать перестук струй ливня по земле.

Когда Лай Цзинь отправился в деревушку Шела близ Ламу, то намеревался устроиться помощником к одному из тех, кто занимался воссозданием тамошней архитектуры, но на обратном пути вместе с узнавшими его рыбаками с Пате, которые разрешили поучаствовать в сортировке улова, задумался об этом достойном занятии. Копируя слова и жесты моряков, бывший капитан усвоил новые выражения и новые способы смотреть на мир и отчетливо представил, как стоит на причале и обсуждает маршруты и двигатели с другими владельцами судов, постепенно превращаясь в настоящего жителя Пате, вписываясь в ритм острова. Именно те рыбаки впервые назвали Лай Цзиня Находхой Джамалом.

Однажды вечером, во время захода солнца, Лай Цзинь остановился посмотреть на гробницы. Кажется, они принадлежали периоду династии Тан, а не Мин. Над головой носились мигрирующие стрекозы. Ветер на коже. Осознание: в его присутствии здесь не было ничего уникального. Уголки губ невольно опустились. Мужчина из Китая провел ладонью по изгибу купола гробницы. Приливы и отливы. Волны. Течения. Ритм веков. Приезды и отъезды всегда являлись частью существования, поворотом потока времени.

Лай Цзинь ощутил присутствие древности – настойчивый шепот призраков – и вдох за вдохом впустил в себя остров, разрушенные торговые пути, прогнившую страну. Приливы и отливы. Волны. Течения.

Иногда Лай Цзинь ждал на гряде песчаных дюн или мысе, что Аяана присоединится, в другие дни бродил вдоль берега, постепенно понимая: чем больше он знает о жизни, тем меньше видит в ней смысла.

Мужчина поморщился.

Ожидание.

Аяана уже стояла на краю мыса.

– Wo de airen, – окликнул ее Лай Цзинь, – «любимая».

– Да? – ответила девушка, словно слышала это обращение уже сотни раз. Зеленый платок лесо, повязанный вокруг ее талии, трепетал на ветру. – Где ты был?

– В Сию, – поведал Лай Цзинь о своем путешествии на север острова.

– Один? – изогнула бровь девушка.

– Да, – улыбнулся ей собеседник.

– И зачем ты туда ходил? – она опустилась на корточки.

– На петушиные бои.

– Делать ставки? – нахмурилась Аяана.

– Нет.

– Тогда зачем?

– Для разведения.

– Для разведения?

– Да, там хорошие птицы. Очень выносливые, очень большие.

– Ты собираешься их есть?

– Китайцы употребляют в пищу всё.

– Очень смешно, – прокомментировала Аяана, которая уже открыла было рот, чтобы оспорить это утверждение, но вовремя заметила, что мужчина ее поддразнивает.

– Да.

Их глаза встретились. То же притяжение, тот же шторм. Она притронулась к своим губам под его пристальным взглядом, затем опустила голову. Теплые руки, мягкое прикосновение. Океан по-прежнему спрашивал: Ni shi shei?

Насекомые носились в воздухе.

– Скоро прилетят стрекозы? – посмотрев на пчел, спросил Лай Цзинь.

– Да, – кивнула Аяана. – Их судьбу определяет ветер. Они должны вернуться, – в слова на мандаринском закрался акцент суахили. – Но не останутся здесь.

109

Лишь краешек красного солнца еще выглядывал из-за горизонта. Вечер выдался ясным. Лай Цзинь нерешительно постучал в дверь дома Муниры и застал растрепанную Аяану возле угольной плиты в попытках раздуть огонь под кастрюлей с водой. Волосы мужчины после прогулки у моря тоже торчали в разные стороны. Он попросил об одолжении, на которое девушка согласилась с широкой улыбкой.

Полчаса спустя Аяана проскользнула к нему в дом с синим ведром, где плескалась смесь кокосового масла с алоэ и водой. Лай Цзинь уже ждал, сняв с себя рубашку. Он склонился над тазом, держа в руке пластиковую емкость с шампунем бежевого оттенка, в котором девушка опознала кошмар, испортивший ее волосы в Китае. Аяана понюхала жидкость, отставила прочь, провела ладонями по плечам, по груди полуобнаженного мужчины. Вспоминая. Здесь за ними следило множество любопытных глаз. Присутствие Лай Цзиня до сих пор вызывало вопросы, да и дочь Муниры слишком изменилась после возвращения, став для местных жителей загадкой. Саму Аяану это не беспокоило. Она прикоснулась к затылку мужчины, а когда он поднял голову, пробежала пальцами по его сухим, длинным, тронутым сединой волосам.

До того как отправиться к дому Муниры, Лай Цзинь долго сомневался. Остро ощущая свою чужеродность, он спрашивал себя, что забыл на этом переменчивом африканском острове, где история служила защитным покровом, новости из внешнего мира появлялись в виде слухов, солоноватую воду приходилось добывать из общего колодца и повсюду скитались древние призраки. Благоухающее розами видение, за которым гонялся Лай Цзинь, относилось к нему как к постороннему, пока он сам жаждал все, чем была она и что принадлежало ей, словно одержимый духом другого мужчины.

Наконец Лай Цзинь отправился на поиски Аяаны, а найдя, прошептал:

– Ты нужна мне.

Она пришла и теперь касалась его волос.

– Хочешь обрезать их?

«Пока нет», – подумал Лай Цзинь, почувствовав, как все страхи испаряются, и спросил: – Что значит для тебя Китай? – Имея в виду: «Что значу для тебя я?»

Использованная вода сбегала в сток. Аяана намыливала волосы мужчины и вспоминала их совместное путешествие через океан, обнаруженный ею новый мир, полученную ею профессию. Китай отметил потомка двух наций. Но также и ранил. Замарал, нанес травму, вписал в свои анналы. Аяана намыливала волосы Лай Цзиня, желая верить его присутствию, его жизни. Жизнь была непредсказуемой, обманчивой и опасной. Она манила ложными надеждами и безжалостно бросала любимых. После исчезновения, смерти или ссылки по-прежнему вставало и заходило солнце.

Аяана провела рукой по волосам Лай Цзиня. Он прерывисто дышал, закрыв глаза.

Каждый день она наблюдала за ним – конечно же, наблюдала, ожидая, пока Пате привяжет нового жителя крепче, а до тех пор молча наслаждаясь каждой проведенной вместе минутой. Девушка торопилась к Мехди, зная, что увидит там Лай Цзиня. Она ловила каждое его слово. Однако нуждалась в пространстве и времени, чтобы вынырнуть из глубин неизвестности, в которые погрузилась.

– А что значит Китай для тебя? – спросила Аяана, промывая длинные волосы. – Ты видел колодец с соленой водой, который соорудили американцы? А отхожие места?

– И загоны для коз, – усмехнулся Лай Цзинь.

– Да, и их, – согласилась она. – Я была еще совсем девчонкой, когда приехали эти позеры. С помпой. – Затем презрительно фыркнула. – Их представления о нас обернулись колодцем, который нельзя использовать. – Аяана смыла пену водой и добавила: – Китай утверждал, что явился к нам снова как друг. Но во время первого их визита за дружбу тоже пришлось платить. Теперь же переговоры ведутся и вовсе с Найроби, где даже не знают о нашем существовании.

Тишина.

– Витают слухи, что Китай построит гавань для кораблей, – продолжила девушка. – Что по нашей земле проложат нефтепровод. Что из моря появится целый город. Но для этого сначала нужно закрыть пролив. Однако мы слышим всё это из третьих рук, не напрямую.

Лай Цзинь слушал Аяану, всем сердцем сочувствуя ей и острову, не желая утешать ее пустыми обещаниями. С улицы доносились голоса: мама Сулеймана возмущалась нанесенным ей оскорблением, Мунира звала домой Абиру, Зирьяб кряхтел, обтесывая упрямую деревяшку. И запахи: жареной рыбы, риса с кокосом, ночного жасмина, гвоздики и розы. В воздухе проносились тени мотыльков и, кажется, летучих мышей.

Лай Цзинь вздохнул. Аяана вылила ему на голову смесь для смягчения волос и произнесла:

– Китай говорит, что адмирал Чжэн Хэ вынырнул из межвременья, чтобы продолжить свое плавание. – Она поджала губы. – Однако я мечтаю как житель Пате. – Пауза. Затем девушка вздохнула и чуть мягче добавила: – Если мечты вообще можно осуществить. Видишь ли, мы забыли даже название собственных морей. – Она принялась сушить потрепанным зеленым полотенцем волосы Лай Цзиня, который поерзал и сел удобнее. Цикады присоединились к ночному хору. – Китай уже здесь. Так же, как все остальные. И каждый заботится только о собственных интересах. – Она пожала плечами. – Что нам делать?

Лай Цзинь на секунду ощутил парализующий груз безумных исторических сил и их противоречивые призывы, придавливающие к земле.

– Готово, – сказала Аяана, бросила полотенце и наклонилась вперед, обхватывая грудь мужчины руками, так что их щеки соприкоснулись, и шепотом добавила: – Но, может, раз уж приближение этой стихии Чжун Го[29] неизбежно, то она хотя бы почтит соглашение и признает Пате хранителями гробниц?

– Xiexie xiao… meimei… – задрожав, произнес Лай Цзинь и поднес ладонь Аяаны к губам.

– Что, не wo de airen? – поддразнила она и повернулась, чтобы поцеловать его.

Они оба рассмеялись.

110

Лай Цзинь стал для семьи своего рода громоотводом. Он присоединился к ним за вечерней трапезой, когда Абира уже лежала в постели, старательно притворяясь спящей, и послужил горнилом для воспоминаний о Мухиддине. Хотя разговоры о нем открывали сердца женщин и меняли их голоса, Зирьяб при звуке имени отца тут же замыкался и замолкал.

Аяана пошла проводить Лай Цзиня и на полпути к его дому внезапно призналась, всплеснув руками:

– Мне нужен шторм.

На следующий день мужчина отправился к Фунди Мехди, так как знал по рассказам рыбаков о легендарном умении того заклинать ветра, и спросил, что может потребоваться тому, кто захочет вызвать бурю. Чисто гипотетически, конечно.

– Зачем тебе это? – удивился корабел.

Лай Цзинь замялся и не сумел ничего ответить.

Рамадан наступил и прошел. На острове объявились еще несколько изгнанников, на этот раз из Йемена. Они вооружились общей родословной, которая обеспечивала им место на Пате. Лай Цзинь вместе с Аяаной, Мунирой, Мехди и Абирой отправился на Ламу, чтобы поучаствовать в празднике Мавлид, и впервые танцевал на глазах у всех. Мать Сулеймана тоже там присутствовала, заключая сделки и обмениваясь сплетнями. Не обошла она презрением и чужака, тыкая в него пальцем и называя «сделанный в Китае».

Однако Лай Цзинь не обращал внимания, так как мысли крутились вокруг недавно полученных электронных писем: заявки на покупку его керамических изделий, отчаянные воззвания от агента и несколько просьб об интервью. Мавлид. Музыка, молитвы, танцы и громкие объявления о прибытии лодок и людей с других островов. Вечные ритмы. Оранжевый свет заката отражался от песчаных дюн. Вокруг простиралось теплое море.

«Я обручился с Западным океаном, – написал Лай Цзинь сходившему с ума агенту. – И с его непередаваемой щедростью, особенно по части света. – Музыка этих земель постепенно проникала под кожу, которая понемногу становилась бронзовой от пребывания на солнце. – Сейчас я не в состоянии тебе ответить, потому что ушел танцевать».

Иногда Лай Цзинь составлял компанию Аяане, когда та готовила розово-жасминовые благовония по поручению Муниры, мало-помалу включаясь в процесс сбора лепестков на развалинах культурного прошлого и осваиваясь среди руин и того, что они символизировали. За этим занятием Лай Цзиня однажды утром застала мать Сулеймана.

– Эй, сделанный в Китае! Воруешь чужое знание? – набросилась она с оскорблениями.

Начало дня казалось спокойным и приятным до этого момента. Лай Цзинь ощутил возмущение воздуха как свое собственное и, стараясь сохранить мир, безмятежно отозвался на суахили:

– Umerogwa. Nenda zako! – «Ты одержима. Изыди!» – пробуя на вкус новые для себя ругательства.

Би Амина замерла на месте и покраснела, бросая на обидчика уничижительные взгляды, и лишь презрительно фыркнула, когда он махнул ей, предлагая удалиться, и, больше не обращая внимания на ее присутствие, поднес бутон к носу и вдохнул аромат.

Да, Лай Цзинь действительно узнал многое о секретах изготовления розового благовония и его значении при нанесении на женскую кожу. Это привело моряка в дальние земли. Звук удаляющихся шагов. Не хотелось оборачиваться и проверять, на самом ли деле ушла собеседница.

Лай Цзинь обнаружил, что по-настоящему счастлив тогда, когда находится в мастерской Фунди Мехди. Среди лодок. Рядом с Аяаной. Глядя на море. И постепенно, незаметно и не имея изначально такого намерения, стал учиться у корабела изготавливать новые суда из мангровой древесины и чинить старые с помощью веревки, вымоченной в кокосовом масле, пока немногословный Мехди рассказывал о Мзи Китване Кипифите – еще одном призраке, судьба которого тесно сплелась с жизнью самого Лай Цзиня. Лучше всего ему работалось в тишине, нарушаемой лишь новостями о приливах, как и всем тем, кто нашел пристанище в мастерской корабела.

111

Ты смотришь на старшую дочь: высокую – выше тебя – с полными губами, пышной грудью и соблазнительными контурами тела. Настоящая женщина. Вся в бабушку и внешностью, и статью. По многим признакам, которые она пока не замечает, тебе становится ясно, что все в жизни перевернулось с ног на голову, что один приезжий на остров может изменить течение событий. Но поговорить нужно не об этом.

– Пора, – сообщаешь ты ей. – Идем.

И она следует за тобой с отсутствующим выражением лица, которое появилось с момента прибытия Китая. Пропасть между вами растет, и это сильно ранит. Но надежда тоже горит в сердце, так как мало кто решится пересечь полмира, чтобы оказаться ближе к любимой женщине. Чужак старше, чем тебе хотелось бы, но дух дочери тоже никогда не был молод. Ты гладишь по щеке свое первое дитя необузданной страсти, которое теперь старше, чем была ты, когда родила ее. Она получила образование и общается на нескольких языках, но пустила корни в остров, что стало для многих смертным приговором. Тебе этого не понять, как и других вещей. Например, как исцелить душу Зирьяба.

Работа в садике помогает отвлечься. Там растут цветы, чей запах дарует веру, надежду и красоту. Когда ты создавала это место из бесплодной соленой земли, ты мечтала восстановить и собственную жизнь. Ветер доносит шепот пересаженных роз. Сегодня они роняют лепестки, распустившиеся оранжево-красными.

– Урожай семян хороший, – говорит дочь.

– Откуда тебе это известно? – спрашиваешь, притворно хмурясь.

– Следила за тобой, – смеется она, на мгновение становясь вновь маленькой девочкой, затем срывает и очищает желто-зеленую мушмулу, забрасывает плод в рот, а коричневые косточки выплевывает. – Папа… – Повисает пауза. – Он просил рассказать ему секрет изготовления твоего халвариди. – Румянец на щеках, лишь наполовину веселая улыбка.

– Коварный коршун! – изображаешь возмущение, отгоняя присутствие любимых призраков.

– Я не рассказала ему о семенах, – фыркает дочь. – Потому что следила ради себя самой. – Она кладет ладонь тебе на щеку, глядя в глаза искренне, печально. – Чтобы найти тебя.

– И что же?

– Урожай семян собирается перед рассветом, – говорит твой ребенок, поднося к носу розовый бутон. – Ты пела растениям и рассказывала им, какие они важные и красивые. Именно поэтому они получались такими прекрасными. – Затем спрашивает: – Ты скоро уедешь?

– Уеду? – удивляешься, после чего отходишь и смотришь на свой сад, ради которого привезла навоз из самой Момбасы и удобрила почву клочок за клочком, ради которого воровала плодородную землю и перетаскивала ее в пакетах, ради которого выпрашивала, брала в долг и крала семена, травы, саженцы и кусты, ради которого научилась различать характер растений и поняла, насколько они походят на людей: кто-то отдает, кто-то забирает, кто-то делится, кто-то оставляет всё себе.

Ты отыскала побеги, очищавшие почву от соли, иначе та бы сожгла нежные корни. И земля откликнулась на заботу, помогла прокормить дочь. Лучи солнца золотят тебя и садик. Наклоняешься, чтобы зачерпнуть пригоршню грунта, сжимаешь его в кулаке и спрашиваешь:

– Поможешь сохранить все это? Эта почва тоже мать.

– Как ее зовут? – усмиряет твой гнев дочь, что-то поняв, и опускается на корточки рядом.

Ты хочешь позвать ее с собой на Пембу, но снова осознаешь, что судьба строит собственные планы, и вместо этого шепчешь имя:

– Биби Алилат Дхат-Хамин.

Дочь молча внимает. Вы долго сидите, держась за руки, как сестры, окруженные пением птиц, гудением пчел, шумом прибоя и воспоминаниями о разделенных мирах. Доносятся смех детей и завывание ветра, который Мехди, похоже, вызвал, чтобы не быть в одиночестве. Этот бриз совсем юный, теплый и любопытный, ворует запахи из твоего садика, отдавая предпочтение жасмину, лаванде и розмарину.

Дочь опускает голову тебе на грудь. Завтра ты покажешь, где хранишь сундучки с запасом семян, отдашь бледно-янтарный, почти полный флакон с розовым маслом из первого сбора, который хранишь в вырезе у самого сердца, вотрешь три капли в лоб наследницы, раскроешь секреты трав, расскажешь для кого, что и в каких пропорциях смешивать. Но пока вы сидите в тишине, пытаясь продлить это мгновение, потому что оно прекрасно. Когда-нибудь ты поведаешь эту историю внукам, скорое появление которых предчувствуешь и предвкушаешь.

112

Через несколько недель азан разнесся эхом по острову, сопровождаемый прибывшими раньше срока стрекозами, которые прилетели вместе с сентябрьским муссоном и теперь искали воду. Ветер куси промчался в сторону моря и принес с собой грозовые облака. Но так как животные вели себя спокойно, а косяки явились согласно сезону, рыбаки ничуть не встревожились.

Именно в этот день живший теперь среди них на древней, покрытой руинами земле иностранец провозгласил шахаду: Ash hadu anlla ilaha ilallah… Он обрезал волосы, принял новую веру через очистительное омовение, облачился в белые одежды и родился заново, принадлежа теперь Богу и Пате. Имам сообщил, что имя менять необязательно и можно остаться Лай Цзинем, но получил ответ, что теперь будет также Джамалом. А благодаря принадлежности к морю все звали собрата Находха – «капитан».

113

Четыре месяца спустя Мунира вместе с новообретенным мужем Зирьябом и дочерью Абирой покинули Пате и отправились в Мозамбик. Аяана неприкаянно бродила по острову, бросая на привычный пейзаж скорбные взгляды. Она ощущала пустоту в сердце от отсутствия семьи, но понимала, что не поехала бы с ними, даже если бы могла.

В доме ждал старый фотоальбом из прошлой жизни, который Мунира передала по наследству, сказав:

– Мы по-прежнему являемся тем созвездием, моя дорогая девочка.

Через семь дней Аяана вошла в море и поплыла прочь от острова вместе с отливом.

Она нырнула, отрешаясь от какофонии мира и погружаясь все глубже и глубже, ощущая, как кислорода в легких становится все меньше, пока не достигла той точки, когда проще было бы пойти ко дну, чем подняться к поверхности. Бросить вызов. Стать единым целым с морем, которое убаюкает и предложит свои бескрайние просторы.

Плыть по течению.

Дышать.

Поколению Аяаны предназначалось исследовать мир, который формировался за океаном, но она не обнаружила там ничего важного для себя, ничего, чем хотелось бы обладать. Следовало к чему-то стремиться, следовало правильно говорить, следовало мечтать о чем-то. Но чем больше девушка познавала другие способы мышления, тем лучше понимала – они не близки ей. Поэтому она вернулась в Кению, вооруженная полученными знаниями и возможностью выбирать. Например, переехать в Мозамбик.

Аяана забила ногами, начиная всплывать, обогнула дельфиний контейнер, медленно, по пузырьку выдыхая и размышляя, вернулся ли уже в родные воды заблудившийся морской лев. Наконец она вынырнула на поверхность, заметила человеческий силуэт на берегу и заморгала, пытаясь различить, кто это.

Находха Джамал случайно обнаружил ночные заплывы Аяаны. Его выгнали из дома духота, влажность и манящий зов залитых лунным светом волн. Повинуясь внезапному импульсу, мужчина отправился к пещерам, чтобы просмотреть вещи Мзи Китваны и еще раз обдумать, что здесь делает, когда неожиданно увидел, как Аяана вынырнула из вод, облаченная лишь в рваное кикои. Лунный свет серебрил ее кожу.

Когда она заметила Лай Цзиня, то каким-то совершенно естественным образом оказалась в его объятиях. И не менее естественно он прижал ее к себе и спросил:

– Что? Морской дух?

Аяана хихикнула и повернулась, не отстраняясь, чтобы посмотреть, как лунные лучи падают на океан, освещая его словно изнутри. Мухиддин когда-то назвал это явление Mahtabi. Или Akmar.

Она положила голову на грудь Лай Цзиня.

– Ты хотел побыть в одиночестве?

– Нет, совсем не хотел, – он прижал к себе девушку крепче.

– Вода такая теплая, – запинаясь, проговорила она.

– Ты до сих пор хочешь, чтобы я был тебе просто братом? – серьезно спросил мужчина.

Аяана посмотрела, как лунный свет отражается от его браслета, затем подняла взгляд.

– Нет, совсем не хочу.

Они оказались еще ближе друг к другу: вдох к вдоху, сердце к сердцу. Вокруг ног свивался прибой, качая на волнах водоросли, которые цеплялись за лодыжки, и вымывая песок из-под ступней. Луна ласково сияла в небе.

«В мечтах, – вспомнила Аяана свои мысли на корабле, – я могу путешествовать к звездам, между звездами. – Она обвила руками шею Лай Цзиня. – В мечтах я сама становлюсь тоннелем из тьмы, знаю все пути и никогда не чувствую себя одинокой, хотя рядом никого нет».

Прикоснулась к его ожогам на лице и спине, дотронулась пальцами до губ и притянула к себе, отчаянно жаждая снова ощутить его кожу и тело на ощупь. Здесь, в месте, где их могли увидеть, все чувства, все подавленные желания обострились и разгорелись.

Отдаться на волю новой неизвестности, довериться еще одному обещанию чего-то большего? Течения снова подхватывали и увлекали, но теперь Аяана знала, куда они приведут. Она опять погрузится, вглядываясь во мрак, в бескрайние глубины. Но теперь она знала, что не утонет, она просто не могла утонуть. Вдох.

Жизнь состоит из преодоления порогов. Все, к чему стремился Лай Цзинь так долго, так отчаянно, – мягкость, влажность, стоны, пульсация, биение, скользящий ритм. Карта не обладания, но – как ни странно – принадлежности. Мужчина прерывисто выдохнул, не замечая больше ничего вокруг. Аяана же нежно держала его, обхватывая руками, ногами и сердцем.

Беззвучный покой сопровождал шорох набегавших на берег волн.

Рассвет нового дня пробивался сквозь туман, издалека доносился призыв к молитве. Опыт смягчил голос старого муэдзина, придавая сердечности.

Где-то, и между ними тоже, – уютная тишина.

Возвращение домой.

Оба скрылись каждый в своем убежище до того, как их смог увидеть кто-то из рыбаков.

Завтрак. Умывание. Отдых. Работа.

Позднее, в мастерской Фунди Мехди, они слушали новости о приливах, трудясь бок о бок над судном для торговца из Омана и периодически соприкасаясь руками. Корабел в шутку предлагал Находхе на спор вспомнить морские маршруты.

– Например, от Кейптауна до Малакки в марте.

И они наперебой начинали перечислять сложности пути: скалистый мыс и сезонные накаты волн.

Звучавшие вместе отголоски бесед на суахили.

114

Mwendo dahari hauishi.

Бесконечная дорога длится вечно

Потребовалось еще время, чтобы Аяана могла простить море за похищение любимого отца, чтобы обрела мужество принять истину: жизнь имеет собственный смысл. Потом девушка занялась смешиванием трав и изготовлением благовоний по материнским рецептам, чтобы дарить с помощью ароматов целостность тем, кто поверял свои страдания, как раньше поверяли Мухиддину.

Потребовалось еще несколько месяцев, прежде чем остров Пате стал свидетелем брачных обетов между Аяаной и Джамалом.

Мероприятие провели чуть раньше запланированного из-за неожиданного происшествия.

В самый разгар одного мартовского дня Аяана закрепила канат лодки, которую позаимствовала у Мехди, чтобы выйти на утреннюю рыбалку, и поспешила по тропинке к городу, оставив улов подпрыгивать в красном ведре. На повороте под старым деревом мать Сулеймана ждала, сидя на фиолетовом скутере, который заказала из Дубая в ноябре.

– Shikamoo, – поприветствовала ее Аяана, чувствуя желание сделать реверанс, хотя уже и не являлась маленькой девочкой.

– Подойди ближе, девчонка, – велела Би Амина.

Аяана, обгоревшая на солнце, с соляными пятнами от морской воды на коже, настороженно повиновалась.

Мать Сулеймана окинула собеседницу недовольным взглядом, поджала губы, но продолжила:

– Плавать, пока никто не видит, – это одно дело, юная леди, а вот рыбачить, – женщина сделала многозначительную паузу, – да еще с выдолбленного бревна – совсем другое. Однако винить тебя в этом непотребстве сложно, учитывая отсутствие надлежащего образования. Пришла пора положить этому конец. – Широкий жест. – Я буду твоей наставницей. Скажи своей матери, что я приму в качестве оплаты услуг восемь расшитых ею лесо и три флакона лучшего халвариди. Сущая безделица, скорее, символическое признание заслуг, учитывая, – Би Амина снова помолчала и недовольно поморщилась, разглядывая Аяану, затем ущипнула ее за щеку, оценивая упругость и состояние кожи, – объем работы. Можешь звать меня Шангази – «тетушкой». И завтра же перевези свои вещи ко мне домой. Нам предстоит много дел за короткий срок. Я предупредила Би Мвадиме и еще нескольких достойных женщин, они помогут подготовить тебя к церемонии.

– Что? – пискнула Аяана, выпучив глаза.

– Ты будешь образцовой невестой, примером для подражания в ближайших городах. Теперь можешь поцеловать мою руку. – Мать Сулеймана протянула тыльную сторону ладони, а когда девушка послушно исполнила повеление, завела двигатель своего скутера и медленно покатила прочь, крикнув на прощание: – Завтра у меня дома, в девять утра. И не смей опаздывать!

Потребовалось время, но Аяану наконец приняли в мистическое общество женщин острова. Ее пригласили на таинство очищения, омовения, умащивания. Ее окутали ароматами кокосового масла, роз, жасмина, иланг-иланга, пачули, сандалового дерева и гвоздики. Нанесли на кожу узоры, призванные приманить иное существо и разделить с ним тело. Посвятили в секреты, как привлечь возлюбленного, как достичь желаемого, как сохранить надежду в период перемен, как жить с мужем душа в душу. Гортанные песнопения речитативом лились во время таинства.

Би Амина настояла, чтобы Аяану натерли самыми дорогими благовониями, пока она стояла без движения, ощущая, как тонкие ароматы проникают под кожу и меняют прошлое.

Мунира приехала с Пембы как раз вовремя, чтобы разрисовать тело дочери лучшими из когда-либо сделанных узорами из хны – настоящим произведением искусства. Несколько недель спустя изысканно накрашенную и увешанную драгоценностями девушку облачили в летящий кремовый наряд из шелка и кружева. Она плавно переступила бесчисленные пороги, эта новая, пахнущая розами Аяана, нареченная Джамала.

– Наша девочка сегодня – настоящая куколка, – вздохнула Би Амина, обращаясь к Мунире.

Они уставились друга на друга и разразились смехом, который стер последние следы тянущейся долгие годы вражды.

На пятый день празднование свадьбы разгорелось с новой силой, когда на Пате явилась веселая группа рыбаков с Тумбату, привезя с собой странствующего барда. Трое мужчин били в гигантский барабан, и грохот раскатывался по всему острову, заставляя посуду дребезжать. Проезжавший мимо свадебный фотограф сорвал голос, пока уговаривал новое поколение преданных морю людей стоять спокойно, чтобы сделать семейный портрет.

Пару месяцев спустя молодожены просмотрят все снимки с памятного мероприятия, выберут одно изображение, и Аяана аккуратно вставит его в потрепанный зелено-золотой альбом.

После фотосессии любопытная девочка упорхнула прочь от суматохи и отправилась гоняться за первыми в сезоне золотыми стрекозами, но отвлеклась на мяуканье из-за росшего на границе между морем и временем розового куста. Рядом со стоявшей на берегу лодкой обнаружился рыжий котенок с большими зелеными глазами. Он спрятался на борту и проплыл весь этот путь до Пате. Девочка погладила малыша, и тот в ответ громко замурлыкал.

Над пляжем разнесся материнский голос.

В такт ему море вздымалось.

– Ua langu silioni nani alolichukuwa? – «Мой цветок, где же ты? Кто тебя сорвал?»

Девочка подняла котенка и положила его на плечо, а потом внезапно почувствовала присутствие отца, вскинула голову и всмотрелась в бескрайние просторы моря.

– Ua langu lileteni moyo upate kupowa – «Мой цветок, сердце мне подари, цельность обрети», – пела Мунира. – Ua langu la zamani ua lililo muruwa – «Мой цветок, издревле прекрасный мой росток».

В такт пению звучал голос моря.

No mar estava escrita uma cidade.

Стоял у моря город такой.

Карлос Друммонд де Андраде

Благодарности

Этой историей я обязана Университету Квинсленда в Австралии и предоставленной им стипендии, а также факультету английского языка, теории массовых коммуникаций и истории искусств. Особенно же хотелось бы поблагодарить доктора Венеро Арманно, который не только предложил этот сюжет, но и дал мне время учиться в плодотворной на идеи стране. Ваши мудрость, опыт, советы и поддержка подтолкнули меня к принятию решений. Выражаю огромную признательность уважаемому профессору Гиллиану Уитлоку за вдохновение, бесчисленные вопросы и мотивацию.

Несмотря на то что эта история основана на реальных событиях и исторических документах, при написании я вдохновлялась также другими источниками. Shukraan чудесному старцу, мореплавателю, менестрелю, поэту, ходячей библиотеке и просто бесценному сокровищу Мзи Хаджи Гора, который одолжил свой мелодичный язык суахили и стал прототипом Мухиддина. Не менее я благодарна режиссеру Сиппи Чанда, которая давно представила миру свое видение свободолюбивой маленькой девочки с побережья Ламу в фильме «Субира». И Эду Павличу за книгу «Маленькие яркие отражения», выпущенную в 2013 году, где так наглядно изображен остров Пате. И доктору Джорджу Абунгу, морскому археологу, который занимался извлечением артефактов Китая в Восточной Африке. И сотрудникам Занзибарского международного кинофестиваля (2003–2005), как и вообще всем жителям Занзибара, которые сделали из меня настоящую гражданку тех мест. И друзьям с паломничества в 2010 году, которые наблюдали, как зарождаются ростки этой истории на берегах великой реки Конго. Большинство африканских афоризмов в книге взяты из отличного сборника пера Альберта Шевена, доступного в интернете, а некоторые предложены перечисленными ниже людьми либо позаимствованы с надписей на национальных платках лесо.

Виновата! Признаюсь в художественных вольностях, допущенных ради складности повествования, в части географических названий, языковых переложений и картографических мест. Небольшие детали я позаимствовала из истории других островов и перенесла на Пате. Клянусь, меня муза заставила!

Благодарю агентство Wylie и лично Сару Шалфант, которая поддерживала меня во всем, а также Жаклин Ко, которая с любовью и горячей увлеченностью проделала весь путь с книгой от начала и до конца, – ты настоящее сокровище. А также Альбу Зиглер-Бейли, Чарльза Бушана и Сару Уотлинг – энергичных мотиваторов, освещавших тьму, когда тучи омрачали уверенность в себе. И всю команду Knopf, включая Ванессу Хотон, Кейтлин Фриделлу, Захария Лутца, Сун Ян Квон, Линду Хуанг и особенно моего прекрасного, бесконечно терпеливого редактора Диану Миллер – ты настоящий подарок для любого писателя, истинное благословение небес; каждое общение с тобой – это урок личностного роста. Благодарю тебя от всей души. Не могу обойти вниманием и дорогую Анжелу Тсакирис и семью Дюмон. Спасибо за подсказки о новых мирах для другой истории.

Привожу список некоторых людей, повлиявших на повествование или помогавших его выстраивать (полный список занял бы много страниц): Хильдегард Киль (спасибо за убежище), Абдул Шериф, Халиджа Муса (ты наверняка узнала адаптацию некоторых из твоих уморительных приключений в Китае), Анжела Кекритц, Нгари Житуки, Абубакар Зейн Абубакар, Беттина Нгвено, Самсон Опундо, Аня Пала, Аарон Бейди, Гарнетт Олуох-Олюнйа, Шейла Очукбоджу, Ачин Оньянго, Сельвина Келли, Барбара Флинн, Кей и Пол Бертини, Майкл Оньянго, Кларисса Виерке, Нэнси Каранья, Андеа Мораа, Пол Оствальд, Фиби Босуэлл, Кен Олоо, Пьер-Эммануэль Мобер, Дорин Штраус, Маргарита ва Гачеру, Стефани Ванга, Марианна Вачира, Энн Гакере, Джеймс Огуде, Юни Дайер, Иезекиль оле Катато, Майкл Каринга, Люси Мулли, Тайе Селаши, Оюнга Пала, Пит Тайдманн, Джон Гитонго, Ребекка Юн Ае Кори, Агисо и Дэвид Одхуно, Вангечи Гитобу, Рафаэль Омонди, Пинки Мекгве, Субрай Сингх, Шарлин Тео, Дейдре Принс-Солани, Вамбуи Мванги, Юнисе Гитэ, Хамза Осси, Капитан Али (с Ламу), Габеба Бадерун, Мари Крюгер, Клаус и Айрис Шнайдер, Фарук Топан, Джо Кобути, Эммануэль Идума, Джордж Вен, Бернд Харбуг (за поддержку и фотографии), Абдулатиф Абдалла, Франсуаза Пертат, Мунира Хумуд, Мухиддин Кутенга, уважаемый Биньяванга Вайнайна, мой неугомонный рассказчик, Эмерсон «Бабу» Скинс, который первым поведал мне о великом адмирале.

Семья! Спасибо вам за поддержку, ободрение и любовь в те моменты, когда я больше всего в них нуждалась. Мари Серо Овуор, твоя вера разжигала огонь в моей душе и скрашивала жизнь. Эта книга в значительной мере посвящена тебе, женщина с большим сердцем. Память об отце во многом воплотилась в Мухиддине. Любимым братьям и сестрам: Вивьен Авити, Кэролайн Аланго, Роб де Фриз, Женевьева Ауди, Джозеф Аларо, Крис Ганда Овуор (одаренный брат, картограф этой истории, защитник, художник и человек эпохи Ренессанса, ты настоящая скала!), Джоанна Ачиенг, Фрэнк Ларок, Элисон Оджани, Джон Примроуз, Патрик Лаха. И маякам нового поколения, вдохновению, проводникам стихий, детям в поисках магии и света: Карле, Энджи, Габриэлле, Тае, Томасу, Найле и Таэре – вы мои лучики солнца.

Выражаю также признательность Рокфеллер-центру в Белладжио в Италии за предоставление места для встреч с целой когортой невероятных людей, которые придали истории новый толчок. Спасибо Пилар Паласио и ее великолепной команде. А Андреаса Делсетта и весь Дом литературы в Осло хочу поблагодарить за щедрый дар – помещение и тишину, которые помогли мне завершить написание этой книги. IWP 2017 и особенно талантливой Одри Чин, как и всему осеннему классу по литературному мастерству выражаю огромную признательность за то, что научили, зачем нужны истории, – и даже без слов.

Я также заручилась поддержкой солдат с передовой – убийц ошибок. Эта бесстрашная, гениальная, целеустремленная, внимательная команда друзей не давала пощады, прочесывая один за другим черновики текста, тратя время и энергию на вопросы, оттачивание сюжета, устранение недочетов, чтобы поток повествования струился без помех, ведя к той версии истории, которую вы сейчас держите в руках. Все оставшиеся ошибки целиком и полностью на моей совести. Этой команде я бесконечно обязана. Не хватит никаких слов, чтобы поблагодарить вас: Кегуро Мачария, Лейла Шейх Руттман (и Наэль), Аннетт Маджанья, Мшай Мвангола, Аня Бенгельсторф, Ашминдер Каур (и Сахиба), Тина Штайнер и Грегор Муйшек.

Хочу также сказать спасибо вдохновляющему сообществу друзей и фанатов, книжным клубам Кении и тем отдельным читателям, которые подходят ко мне на улицах, в ресторанах, в транспорте, на вершине горы, под водой (нет пределов для прокрастинации) с тем самым горящим взглядом, чтобы спросить, готова ли уже книга. Вы подтолкнули меня к тому, чтобы эта книга вышла в свет вовремя (относительно, конечно). А еще благодарю коллектив блогеров и сотрудников журнала «Чимуренга», которые поддерживали все мои безумные затеи.

И спасибо всем тем читателям и друзьям, которых я не смогла поблагодарить лично, – примите мою вечную признательность.

Остров Пате на архипелаге Ламу, все его призраки и обитатели и все, кто живет на море, – вы мое вдохновение и вечная, вечная любовь.

Об авторе

Ивонн Адхиамбо Овуор родилась в Кении. Автор романа «Пыль», который вошел в шорт-лист премии Folio Prize. Лауреат приза Каина в области африканской письменности, дважды получала грант по международной программе поддержки писателей. Произведения автора публиковались в ежеквартальном американском литературном альманахе McSweeney’s и других периодических изданиях. Она также являлась стипендиатом в междисциплинарных институтах в Стелленбосе, Южная Африка, и в Берлине, Германия.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Ирина Данэльян

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Мария Муравас

Корректоры Елена Гурьева, Ирина Мартынова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Мвана Купона бинти Мшуам – кенийская поэтесса XIX века. Из поучения, посвященного дочери – Мване Хешиме («Песнь Мваны Купоны»). Здесь и далее примечания переводчика.

2

Умм Кульсум – одна из дочерей пророка.

3

Медресе – мусульманское религиозное учебное заведение.

4

Используются в исламской каллиграфии.

5

Экуменический – всеобщий, общемировой.

6

Иблис – имя джинна, которого Аллах низвергнул с небес за гордыню.

7

Никаб – мусульманский женский головной убор, закрывающий лицо, с узкой прорезью для глаз.

8

Шахада – первое положение исламского символа веры.

9

Басмала – фраза, с которой начинается почти каждая сура Корана.

10

Куфическое письмо – стиль раннего арабского письма с прямолинейными угловатыми буквами.

11

Хума – волшебная птица наподобие феникса в иранской и арабской мифологии.

12

Ид аль-Фитр (араб.), или Ураза-байрам, – праздник окончания поста.

13

Кади (араб. судья), кази, казый – мусульманский судья-чиновник.

14

Никах (араб. бракосочетание), или джаваз, завадж, урс, – в исламском семейном праве брак, заключаемый между мужчиной и женщиной.

15

Аль-хамду ли-Ллях (араб.) – слава Богу!

16

Джибриль – один из четырех ангелов, приближенных к Аллаху.

17

Я не думал об этом (фр.).

18

Хорошо (фр.).

19

И это пройдет (фр.).

20

Резонансное дело 1996 года, освещенное в фильмах и песнях: румынских нелегальных пассажиров выбросили за борт.

21

Кенотаф – надгробие-памятник, под которым нет могилы.

22

«Часто раздетый смеется над человеком в порванном платье», африканская пословица (суахили).

23

Кто набирает воду в реку, тот не богохульствует (суахили).

24

Великое озеро? (суахили)

25

Ситар – струнный щипковый музыкальный инструмент, на котором обычно исполняется индийская музыка.

26

Запрещенная в России террористическая организация.

27

Зикр – прославление имени Всевышнего.

28

Военная терминология, способ указания времени, начиная с ноль сто часов (01:00).

29

Чжун Го – самоназвание Китая.

Content

Ивонн Адхиамбо Овуор
Голос моря

От автора

Голос моря

Благодарности

Об авторе

Над книгой работали

Сноски