Хулия Альварес

Девочки Гарсиа

Оригинальное название

How the Garcia Girls Lost Their Accents

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

First published in the United States under the title: HOW THE GARCÍA GIRLS LOST THEIR ACCENTS: A Novel

© Julia Alvarez, 1991

Some of these stories have appeared, in slightly different versions, in The Caribbean Writer, The Greensboro Review, Third Woman, The Syracuse Scholar, Outlooks and Insights (St. Martin’s Press, 1983), Unholy Alliances (Cleis Press, 1989), The Writer’s Craft (Scott, Foresman Co. 1986, 1989), Heresies, the new renaissance, An American Christmas (Peachtree, 1986), MSS.

Published by arrangement with Algonquin Books of Chapel Hill, a division of Workman Publishing Company, Inc., New York.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Посвящается Бобу Пэку и, конечно, сестрам

Особо благодарю

Джуди Ярнелл

Шэннон Рейвнел

Сьюзан Бергхольц

Джуди Лискин-Гаспарро

Национальный фонд искусств

Научный совет Иллинойского университета

Фонд Ингрэма Меррилла

Альтос-де-Чавон

Билла,

compañero[1]

на протяжении всех этих страниц

Генеалогическое древо

* Деревенская женщина (исп.).

I. 1989–1972

Antojos

Йоланда

Престарелые тетушки полулежат в белых плетеных креслах, с треском раскрывая и резко захлопывая веера. И хотя за пять лет многие из них облачились в серые и черные вдовьи одежды, они мало изменились с тех пор, как Йоланда в последний раз была на Острове.

На менее удобных обеденных стульях среди тетушек цветными вспышками маячат кузины в бирюзовых комбинезонах и обтягивающих трикотажных платьях.

На отдельном столике стоит торт, окруженный маленькими кузенами, соперничающими за лучшие куски. Когда препирательства исчерпывают предел материнского терпения, их отзывают няньки, восседающие фалангой белых крахмальных униформ на табуретах в дальнем конце патио.

И пока никто не обернулся поприветствовать ее в дверях, Йоланда видит себя такой же жалкой, какой увидят ее собравшиеся: черная хлопковая юбка, трикотажная кофта, сандалии на ногах, непокорные черные волосы, сдерживаемые ободком. «Вылитая миссионерка, – скажут ее кузины. – Вылитая девица из Корпуса мира вроде тех, кто приносит миру сомнительное благо, запустив самих себя».

Из кладовой в столовую выглядывает служанка – щуплая смуглая женщина в черной униформе кухонной прислуги. Вся ее голова покрыта крошечными косичками, закрученными спиралями и заколотыми невидимками.

– Донья Кармен, – обращается она к хозяйке, одной из тетушек Йоланды, – спичек нет. Хусто пошел за ними к донье Лусинде.

– Por Dios[2], Илюминада, – распекает ее тетя Кармен, – у тебя был целый день.

Служанка опускает взгляд на переплетенные пальцы вытянутых перед собой рук – и Йоланде вспоминается иллюстрация из книги для актеров эпохи Возрождения. Сцепленные руки были на странице классических жестов. «Умоляющий жест», – сообщала подпись. Такие же сцепленные в замок руки, прижатые к груди, к сердцу, принадлежали «любовнику, умоляющему возлюбленную о милосердии».

Собравшиеся замечают Йоланду. Кузина Лусинда затягивает приветственную песню под аккомпанемент нестройного хора маленьких кузенов.

– Вот она, мисс Америка!

Йоланда хватается за лоб и, как ожидалось, театрально стонет. С трудом осилив первую строку, хор бросается вперед с объятиями, поцелуями и – со стороны пары мальчишек – ложными выпадами карате.

– Выглядишь ужасно, – говорит Лусинда. – Слишком худая, и подстричься пора. Без обид.

Кузина Лусинда никогда не стесняла себя в выражениях. В дизайнерском брючном костюме, с пышной укладкой и высветленными прядями, она напоминает моделей из доминиканских журналов – этот образ всегда ассоциировался у Йоланды с девушками по вызову.

– Зажгите свечи, зажгите свечи! – дружно скандируют маленькие кузены.

Тетя Кармен поднимает раскрытые ладони к небесам в жесте, несомненно подсмотренном у кого-то из друзей-священников.

– Служанка забыла спички.

– Ох уж эта прислуга! С каждым днем всё хуже, – доверительным тоном сообщает Йоланде тетя Флор, одарив ее фирменной улыбкой.

Кузины называют тетю Флор политиком. Ее улыбка не меркнет ни при каких обстоятельствах. Говорят, однажды, во время незнамо какой по счету революции, некий радикальный молодой дядюшка и его жена заявились к тете Флор среди ночи в поисках убежища. Тетя Флор встретила их на пороге коронной улыбкой: «Как любезно с вашей стороны ко мне заглянуть!»

– Позволь рассказать тебе о последней выходке одного из моих, – продолжает тетя Флор. – Вчера шофер повез меня на новенну[3]. Вдруг машина дергается вперед и глохнет, прямо на улице. Учитывая положение, сама понимаешь, как я встревожилась: большая машина застряла посреди университетского barrio[4]. «Сезар, – говорю я, – в чем дело?» Он чешет затылок: «Не знаю, донья Флор». Какой-то добрый малый останавливается помочь, проверяет все и говорит: «Ба, сеньора, да у вас кончился бензин». Бензин кончился!.. Представляешь? – Тетя Флор качает головой. – Шофер, который не в состоянии держать машину заправленной! Добро пожаловать домой на твой маленький Остров! – Она с улыбкой распахивает веер. Так прекрасные дикие птицы расправляют серебряные крылья.

Повинуясь собственническому рывку одного из маленьких кузенов, Йоланда позволяет подвести себя к столу с тортом, по случаю праздника накрытому кружевной белой скатертью и убранному нарядными накрахмаленными салфетками. Она делает удивленное лицо при виде торта в форме Острова.

– Это мами придумала, – сияя, объясняет дочка Лусинды.

– Мы зажжем свечи везде, – добавляет другая маленькая кузина.

Ее лицо смутно напоминает кого-то из рода Йоланды. Должно быть, это дочь Карменситы.

– Не везде, – поправляет ее старший брат. – Свечи только для больших городов.

– Везде! – настаивает реинкарнация Карменситы. – Ведь правда, мами, везде? – она обращается к женщине, чье стареющее лицо менее знакомо Йоланде, чем его детская копия.

– Карменсита! – вскрикивает Йоланда. – Я тебя сначала не узнала.

– Старше, но не мудрее, – изрекает Карменсита по-английски – это результат двух-трех лет, проведенных ею в школе-пансионе в Штатах. На учебу в университете остаются только мальчики. – Мы решили отметить твое возвращение тортом «Остров»! – продолжает она по-испански.

– Пять свечей, – пересчитывает Лусинда. – По одной на каждый год, когда тебя не было!

– Пять крупнейших городов, – объявляет маленький всезнайка-кузен.

– Нет! – возражает его сестра.

Их мать склоняется над ними в роли миротворца.

Йоланда, ее кузины и тетушки сидят в ожидании спичек. Сквозь лозы бугенвиллеи, карабкающиеся по стенам патио, ползущие по решетчатой крыше и роняющие малиновые и пурпурные цветки, просачивается позднее солнце. Патио тети Кармен – место сборищ всего участка. Она вдова главы клана, поэтому ее дом самый большой. По ухоженным садам за ее патио расходятся в разные стороны узкие каменные тропинки. После торта и cafecitos[5] кузины разойдутся этими тропками по своим домам на огороженных участках. Позже они будут приглядывать за тем, как кухарки стряпают ужин для их мужей, которые разом устремятся домой по окончании «счастливого часа». Один из кузенов как-то похвастался, что этот вечерний час должен называться «часом шлюх». И не преминул растолковать Йоланде, что в это время доминиканские мужчины определенного класса заглядывают к любовницам по дороге домой.

– Пять лет, – со вздохом говорит тетя Кармен. – Уж на сей раз мы ее хорошенько побалуем, чтобы она больше не отлучалась так надолго. – Тетя склоняет голову набок в знак солидарности с остальными тетушками и кузинами.

– Бесполезно, – говорит тетя Флор. – Вы, четыре девочки, пропадаете там, наверху. – И с улыбкой показывает подбородком в небо.

– Ну, так как вы поживаете, четыре девочки? – с хитринкой во взгляде спрашивает Лусинда. В подростковом возрасте Йоланда и ее сестры приезжали на летние каникулы и шокировали кузин с Острова рассказами о своих эскападах в Штатах.

На хромом испанском Йоланда докладывает о делах сестер. Стоит ей перейти на английский, как ее одергивают: «¡En español!»[6] Тетушки настоятельно уверяют, что чем больше она будет практиковаться, тем скорее вспомнит родной язык. Да, а потом она вернется в Штаты и обнаружит, что стала внезапно забывать английские слова или, подобно своей матери, путаться в устойчивых выражениях. Впрочем, на сей раз Йоланда не уверена, что вернется. Но это секрет.

– Расскажи нам, чем конкретно ты хочешь заниматься, пока будешь здесь, – говорит Габриэла, красивая молодая жена Мундина, принца семейства. Своей бледной кожей и выразительными темными глазами героини любовного романа она вновь напоминает Йоланде о сцепленных на груди руках любовника. Хотя сама Габриэла донельзя прямолинейна. – Если у тебя нет планов, то, поверь мне, тебя завалят приглашениями, от которых ты не сможешь отказаться.

– Назови нам любой, даже самый маленький antojo! – подхватывает тетя Кармен.

– Что такое antojo? – спрашивает Йоланда.

Так и есть! Тетушки правы. После стольких лет вдали от родины она начала забывать испанский.

– Честно говоря, это слово не так-то просто объяснить. – Тетя Кармен обводит вопросительным взглядом остальных. Как бы выразиться точнее? – Antojo – это когда тебе очень хочется что-то съесть.

Габриэла раздувает щеки.

– Калории.

– Antojo, – продолжает тетушка постарше, – это старинное испанское слово. Оно употреблялось, когда этих ваших Соединенных Штатов еще и в помине не было, – язвительно замечает она. – Собственно, в сельской местности до сих пор можно встретить campesinos[7], которые используют его в старом смысле. Альтаграсия! – подзывает она одну из служанок, сидящих в другом конце патио.

К женщинам подходит крохотная старушка с собранными в тугой седой пучок волосами. Ее просят объяснить Йоланде, что такое antojo. Она прячет свои коричневые руки в карманы униформы.

– U’té que sabe, – вполголоса отвечает Альтаграсия. «Вам лучше знать».

– Полно тебе, Альтаграсия, – укоряет ее хозяйка.

Служанка повинуется.

– У меня в campo[8] мы говорим, что у человека есть antojo, когда в него вселяется santo[9], который чего-то хочет. – Альтаграсия пятится и, поскольку никто ей не препятствует, поворачивается и отправляется назад к своему табурету.

– Я скажу вам, чего хочет мой santo после этих пяти лет, – отвечает Йоланда. – Мне не терпится поесть гуав. Пожалуй, сорву парочку через несколько дней, когда поеду на север.

– В одиночку? – при этой дикой мысли тетя Кармен качает головой.

– Здесь тебе не Штаты, – со снисходительной улыбкой замечает тетя Флор. – В этой стране женщины не путешествуют одни. Особенно в нынешнюю пору.

– Ничего с ней не случится, – успокаивает остальных Габриэла. – Мундин будет в отъезде, так что можешь взять одну из наших машин.

– Габи! – Лусинда закатывает глаза. – Ты с ума сошла? «Вольво» в глубине страны при нынешней обстановке?..

Габриэла вскидывает ладони.

– Ладно, ладно! Есть еще «датсун».

– Не хочу никому причинять неудобства, – отвечает Йоланда. Все это время она держала рот на замке, надеясь, что могучая волна традиций прокатится по ее жизни и разобьется о какие-нибудь другие женские берега. Когда ропот иссякнет, она планирует снова всплыть на поверхность и поступить по-своему. Краем глаза она видит Илюминаду, входящую с коробком спичек на маленьком серебряном подносе. – Я поеду на автобусе.

– На автобусе!.. – Родня разражается единодушным хохотом. Маленькие кузены подходят ближе, чтобы присоединиться к смеху и поучаствовать во взрослом веселье.

– Йоланда, mi amor[10], ты слишком долго отсутствовала, – поддразнивает ее Лусинда. – Только представьте! – веселится она. – Йойо залезает в старенький camioneta[11] вместе со всеми campesinos, их бойцовыми петухами, козами и свиньями!

Смешки и покачивания головами.

– Я могу за себя постоять, – заверяет их Йоланда. – И о каких бедах вы все время твердите?

– Не слушай их, – Габриэла машет рукой, словно отгоняя назойливую муху. У нее длинные, заостренные пальцы; свадебное кольцо спаяно с помолвочным в один толстый обруч. «Так проще», – как-то объяснила она, дав Йоланде его померить.

– За последнее время случилось несколько досадных инцидентов, – говорит тетя Кармен тихим голосом, не терпящим возражений. Все-таки именно она правящая глава семьи.

Будто в подтверждение ее слов по стороне патио, выходящей на задние сады, проходит частный охранник, бряцая оружием. На нем армейская форма цвета хаки, на плечо вскинуто ружье. Высокая стена окружала этот участок, сколько Йоланда себя помнит. В детстве она была убеждена, что эта стена нужна, чтобы удержать море, если во время шторма оно поднимется до склона холма, на котором построены дома их семьи.

– Положение не сулит ничего хорошего. – Тетя Флор снова лучезарно улыбается. В книге для актеров эпохи Возрождения эту застывшую улыбку назвали бы «Дама, застигнутая за невольной улыбкой». – Да будет тебе известно, что ходят разговоры, будто в горах свирепствуют guerrillas[12].

Габриэла морщит нос.

– Мундин говорит, что это всего лишь сплетни.

Бесшумно подкравшаяся к ним Илюминада подает хозяйке спички. В меркнущем свете патио выражения ее смуглого лица не разглядеть.

Тетя Кармен встает и подходит к торту. Она зажигает свечи и кладет догоревшие спички на поднос, протягиваемый Илюминадой. Один огонек за Санто-Доминго, один за Сантьяго, один за Пуэрто-Плату. Дети умоляют, чтобы им разрешили поджечь оставшиеся города, но не тут-то было: тетя Кармен говорит, что они могут только задуть свечи и, конечно же, съесть торт. А зажигать – дело взрослых. Когда все свечи оказываются зажженными, кузины, тетушки и дети собираются вокруг торта и задорно поют Bienvenida a ti[13] на мелодию «С днем рождения».

Йоланда смотрит на торт. Перед ней пылает маршрут, который она составила для себя на карте: через горы к северу от города на побережье. Когда песня подходит к концу, кузины требуют, чтобы она загадала желание. Йоланда наклоняется вперед и закрывает глаза. Она хочет столь многого, что сложно выбрать единственное желание. За последние двадцать девять лет, прошедшие с тех пор, как ее семья покинула этот остров, на ее пути было так много остановок. Они с сестрами вели слишком бурную жизнь: много мужей, домов, работ, неверных поворотов. Но только взгляните на ее кузин – женщин со своим домашним хозяйством и уверенными голосами. «Пусть это окажется моим домом», – загадывает Йоланда. Она представляет себе тихую, загадочную группу служанок в конце патио, Альтаграсию, держащую ладони на коленях.

Но к моменту, когда она решает открыть глаза, полдюжины ее маленьких заместителей уже задули все свечи. Семейство хлопает в ладоши. При дележке городов вспыхивают небольшие ссоры: оба мальчика Лусинды хотят Сантьяго, поскольку ездили туда летать на планере на прошлых выходных; и дочь Лусинды, и дочь Карменситы требуют столицу, потому что обе там родились, хотя одна из них готова поступиться столицей ради Ла-Романы, где у семьи есть пляжный домик. Но, разумеется, Ла-Романа уже отдана маленькой крестнице тети Флор. Девочка страдает астмой, а потому ей нельзя перечить. Охрипшая от укрощения этой шумной ватаги, Лусинда протягивает нож Йоланде.

– Это твой торт, Йойо, тебе и решать.

На дороге, ведущей через предгорья, могут разъехаться только две маленькие машины, поэтому на каждом повороте проинструктированная кузинами Йоланда сбрасывает скорость и сигналит. Сразу за одним из крутых поворотов возведен маленький кенотаф – La Virgen[14], окруженная тремя свежепобеленными бетонными крестами.

Йоланда тормозит «датсун» у обочины и впервые с момента приезда наслаждается одиночеством. Каждая семейная вылазка возглавлялась одной из ее любезных тетушек, которая демонстрировала ей пейзаж, словно специально устроенную ради племянницы развлекательную программу.

Йоланду окружают огромные темно-зеленые предгорья, небо больше ослепляет светом, а не цветом. Легкий ветерок колышет пальмы, шелестя их ветвями, и они шепчут, словно голоса. Тут и там со склонов поднимаются струйки дыма – это живут своими замкнутыми жизнями семьи каких-нибудь campesinos. Вот по этому Йоланда, сама того не сознавая, скучала все эти годы. Сейчас, когда она стоит здесь, в этой тиши, ей кажется, что в Штатах она никогда не чувствовала себя дома. Никогда.

Услышав шум, она поначалу решает, что забыла заглушить двигатель, но звук перерастает в страдальческий рев разваливающегося мотора. Йоланда различает отзвуки мужских голосов. Она быстро забирается в машину, блокирует дверцы и снова выезжает на дорогу, придерживаясь правой стороны.

Из-за поворота, закрыв Йоланде обзор, зигзагами выезжает старый, изрыгающий выхлопные газы армейский автобус с замазанным не совсем подходящей краской официальным названием. Водитель то ли приветствует, то ли предостерегает ее, несколько раз кряду нажав клаксон. Пассажиры видят ее только в последний момент. Изо всех окон с ближней к Йоланде стороны автобуса высовываются свистящие и кричащие мужчины, размахивающие бутылками и зазывающие ее к себе. Она разгоняет машину, и хорошо смазанный «датсун» легко поднимается по извилистому шоссе, оставив мужчин позади.

На всех радиочастотах шипят помехи, напоминающие скрежет автомобильного металла; прорывающийся в эфир слабый, неясный голос принадлежит ей самой, запертой в искореженной машине и зовущей на помощь. «По-английски или по-испански?» – спрашивает себя Йоланда. Поэт, с которым она познакомилась накануне вечером на вечеринке у Лусинды, утверждал, что в минуты глубоких эмоциональных потрясений человек возвращается к материнскому языку, насколько бы ни позабыл его. Он предложил Йоланде представить себя в разнообразных ситуациях. «На каком языке вы любите?» – спросил он, пристально глядя ей в глаза.

Холмы начинают выравниваться в плоскогорье, и дорога расширяется. Слева и справа появляются придорожные лавки. Йоланда высматривает гуавы. На деревянных лотках высятся горы фруктов, которые она не видела несколько лет: желто-розовые манго, стручки тамариндов, истекающие густым соком; маленькие плоды кешью, подвешенные на веревочку, чтобы не помялись друг о друга. В окнах мясных ларьков висят облепленные жужжащими мухами куски плоти. Сложно поверить в бедность, о которой постоянно говорят радиокомментаторы. Еды здесь, похоже, полно – кроме гуав.

Оставив фруктовые лотки позади, Йоланда приближается к огороженному участку, весьма похожему на столичный участок ее семьи. Высокая бетонная стена тянется примерно на четверть мили. За решетчатыми железными воротами занимает свой пост сторож. Мельком выхваченный взглядом из-за цветущих перекладин, он похож на человека, запертого в роскошной тюрьме. За его спиной, в конце тенистой подъездной дорожки, высится трехэтажный особняк, окруженный широкой верандой. У входа припаркован шоколадно-коричневый «мерседес». Возможно, его владельцы приехали в свой загородный дом, чтобы избежать волнений в столице. Скорее всего, они приходятся ей родней. Дюжина богатых семей переженилась между собой столько раз, что их генеалогические древа переплелись корнями. Вообще-то, тетушки выдали Йоланде список с именами дядей, теть и кузенов, которых она могла навестить по пути. Возле имени каждого родственника давалось краткое описание, по которому его можно было вспомнить: «тот, у кого бассейн в форме фасолины»; «толстяк»; «бывший посол». Йоланда убрала список в бардачок еще до того, как выехала за пределы участка. Она и сама прекрасно справится.

И вот перед ней маленькая деревушка. «Альтамира» – гласят волнистые буквы на первом доме, крытом гофрированной жестью. Это небольшое скопление домов по обеим сторонам дороги – всего лишь место, где можно размять ноги, перед, насколько она слышала, крутым и слегка (тетушки предупреждали, что «очень») опасным спуском к побережью. Йоланда останавливает машину у кантины[15] с соломенной крышей, поддерживаемой несколькими столбами, и бетонным полом, в самом центре которой стоит одинокий стол для пикника. Над столом роятся мухи.

К одному из центральных столбов прикреплен пожелтевший плакат с рекламой мыла «Палмолив». Намыленная светловолосая женщина нежится под освежающим душем. Ее голова запрокинута в показном экстазе, рот открыт в немом стоне.

– ¡Buenas![16] – громко произносит Йоланда.

Из лачуги за кантиной, застегивая пуговицы на рваном домашнем платье, появляется пожилая женщина. За ней по пятам следует маленький мальчик, прячущийся за ее спину всякий раз, как Йоланда ему улыбается. Когда она спрашивает, как его зовут, он еще глубже зарывается в складки старухиного подола.

– Вы уж его извините, донья, – просит прощения женщина. – Он не привык к обществу людей. – Вероятно, она имеет в виду людей при деньгах, проезжающих через Альтамиру на пути к приморским курортам северного побережья. – Твое имя, – повторяет мальчику пожилая женщина, как будто Йоланда обратилась к нему не по-испански. Тот бормочет что-то, уставившись в землю. – Громче! – понукает его старуха и с затаенной гордостью представляет его сама: – Этого маленького незнайку зовут Хосе Дуарте Санчес и Мелла.

Йоланда смеется. Многовато имен для такого малыша: это фамилии трех освободителей страны!

– Могу ли я чем-то услужить донье? – спрашивает старуха. – ¿Un refresco? ¿Una Coca Cola?[17] – По гордости в ее голосе Йоланда понимает, что та желает угостить ее лучшим, что есть в меню.

– Я скажу вам, чего бы мне хотелось. – Йоланда бросает беглый взгляд на линию деревьев за старухиной лачугой. – Есть у вас тут гуавы?

Лицо пожилой женщины сморщивается.

– ¿Guayabas?[18] – бормочет она себе под нос и на секунду задумывается. – А как же, они у нас везде растут, донья. Правда, в последнее время я их что-то не видала.

– С вашего разрешения… – Хосе Дуарте присоединяется к группе откуда ни возьмись взявшихся мальчишек, толпящихся вокруг машины и хвастающих тем, на скольких автомобилях они катались. Когда Йоланда упоминает о гуавах, он выскакивает вперед, показывая на верхушки западных холмов через дорогу. – Я знаю, где найти целую рощу спелых гуав.

Маленькие товарищи Хосе, стоящие за его спиной, кивают.

– Так идите же! – его бабушка топает ногой, словно прогоняя животное. – Принесите донье гуав…

Несколько мальчишек бросаются через дорогу и исчезают на крутой тропе склона, но, прежде чем Хосе успевает последовать за ними, его окликает Йоланда. Она тоже хочет пойти. Мальчик неуверенно поглядывает на свою бабушку. Пожилая женщина качает головой. Донье будет жарко, она запачкает свою нарядную одежду. Хосе принесет донье столько гуав, сколько она захочет.

– Но они гораздо вкуснее, когда собираешь их самостоятельно, – Йоланда слышит, что ее голос звучит резко. Сейчас вся власть над семьей сосредоточена в руках старухи.

Несколько мальчиков, оставшихся у кантины вместе с Хосе, снова собираются вокруг машины. Каждый из них утверждает, что сторожит ее для доньи. Йоланде приходит в голову, что из этого может получиться неплохое развлечение.

– Что скажете, если мы проедемся?

Мальчишки откликаются восторженными криками.

Это неплохая мысль, соглашается пожилая женщина. Если донья настаивает на поездке, то пусть едет по грунтовке, а потом свернет на дорогу, вымощенную до самых кофейных амбаров. Старуха указывает на юг, в сторону большого дома. Многие работники таким образом срезают путь.

Они набиваются в машину: полдюжины мальчишек на заднее сиденье, а Хосе – в качестве второго пилота рядом с Йоландой. Они съезжают с шоссе на ухабистую дорогу, которая становится все ухабистее, поднимаясь в более дикую и безлюдную местность. Дверцы машины царапают ветки, по дну стучит галька. Йоланда хочет повернуть назад, но места для разворота не хватает. Наконец с громким треском прутьев и хлестом веток по лобовому стеклу, словно сельская глушь никак не хочет их выпускать, машина прорывается на гладкий асфальт и свет дня. По обеим сторонам дороги растут рощи гуав. Мальчишки, опередившие их пешком, уже сгибают ветви и стряхивают на землю целый град плодов.

Йоланда тут же съедает несколько гуав, наслаждаясь ощущением слегка бугристой кожуры в своей ладони и жадно уплетая хрусткую сладкую белую мякоть. Мальчишки наблюдают за ней.

Группа разделяется, чтобы собрать плоды. Йоланда и Хосе, которые пошли вместе, забредают далеко от пересекающей рощу тропы. Вскоре им приходится согнуться почти вдвое, чтобы не запутаться в густой листве над головами. С каждым новым прибавлением из доверху наполненной пляжной корзины Йоланды вываливаются фрукты.

Обратный путь оказывается куда более долгим. Йоланда начинает беспокоиться, что они потерялись, а потом – тревога порождает тревогу – ей приходит в голову, что они уже довольно давно не слышали и не видели остальных мальчишек. Сквозь кружево ветвей просвечивает темнеющее небо. В ее памяти мелькает заключенный в затейливую цветочную тюрьму сторож. Шуршащие ветви деревьев вторят предостережениям ее пожилых тетушек: ты потеряешься, тебя похитят, тебя изнасилуют, тебя убьют.

Но тут заросли гуав расступаются, и им открывается тропа. К облегчению Йоланды, машина по-прежнему на обочине. Она с удовольствием разгибает спину. Хосе кладет свою ношу на землю и выпрямляется в полный рост. Йоланда поднимает взгляд к небу. Солнце висит низко на западном горизонте.

– Остальные, наверное, пошли собирать хворост, – замечает мальчик.

Йоланда смотрит на часы: уже минуло шесть. Такими темпами ей ни за что не успеть на северное побережье до темноты. Она поторапливает Хосе к машине, рядом с которой на обочине лежит груда оставленных другими мальчиками гуав. Этакой кучи на всю жизнь хватит даже самому жадному островному santo!

Они быстро набивают фруктами багажник и забираются в «датсун», но, не проехав и метра, машина с ужасным толчком дергается вперед. Йоланда закатывает глаза, кладет голову на руль и смотрит на Хосе. Тот оглядывает салон автомобиля, пытаясь понять, что случилось. Разумеется, этот ребенок тоже не умеет менять спущенное колесо.

Солнце вот-вот сядет, и сразу же спустится ночь: в отличие от Штатов, сумерки здесь мимолетны. Она объясняет Хосе, что у них спустило шину и придется вернуться к большому дому. Кто бы ни ухаживал за коричневым «мерседесом», он наверняка умеет менять колеса.

– С вашего разрешения… – вызывается Хосе. Донья может просто подождать в машине, а он вмиг вернется с кем-нибудь из дома Миранда.

Миранда, Миранда… Йоланда наклоняется, достает из бардачка тетушкин список – и, само собой, в нем оказываются тетя Марина и дядя Алехандро Миранда Альтос де Альтамира. В записке поясняется, что это тот самый дядя Алехандро, «который держал английских верховых лошадей и научил вас, четырех девочек, ездить верхом».

– Ладно, – говорит она мальчику. – Вот что я тебе скажу. – Она показывает на свои часы. – Если вернешься к тому времени, как эта стрелка будет здесь, я дам тебе… – она поднимает палец, – один доллар.

У мальчика отвисает челюсть. Он выскакивает из машины со своей стороны и бегом пускается к дому Миранда. Йоланда тоже вылезает из «датсуна» и быстро шагает за ним, пока мальчик не исчезает за одним из поворотов.

Со стороны тропки, пересекающей рощу на противоположной стороне дороги, доносятся шорох раздвигаемых ветвей и хруст прутьев под ногами. Из-за деревьев появляются двое мужчин, один невысокий и смуглый, а другой – стройный и светлокожий. На них оборванная, запятнанная рабочая одежда с кругами пота; у них осунувшиеся лица. С ремней свисают мачете.

Но при взгляде на нее их лица резко оживляются. Потом они смотрят на машину за ее спиной. Смуглый незнакомец заговаривает первым.

– Это ваша? Какая-то неполадка? – спрашивает он.

Тот, что повыше, окидывает Йоланду заинтересованным взглядом. Они останавливаются на дороге перед ней, преграждая ей путь к отступлению. Оба – Йоланда, в свою очередь, успела смерить их взглядом – сильны и вполне способны поймать ее, если она бросится бежать. Впрочем, ее ноги словно приросли к земле, и она все равно не смогла бы пошевелиться. Она хочет объяснить им, что просто решила прокатиться перед ужином в большом доме, чтобы эти мужчины решили, будто кто-то знает, где она находится, и будет искать, если ее попытаются похитить. Но язык словно забили ей в рот, как кляп, чтобы помешать разговаривать.

Мужчины обмениваются – как кажется Йоланде – заговорщицким взглядом.

Потом невысокий смуглый незнакомец снова обращается к ней:

– Сеньорита, с вами все в порядке? – Он всматривается в ее лицо.

Ростом этот человек не выше Йоланды, но настолько широк в плечах и крепок, что кажется крупным и как будто не до конца выструганным из цельного куска дерева. Его товарищ худощав и высок, а густой оттенок его золотисто-каштановых волос сочетается с золотисто-карими глазами. В любых других обстоятельствах он показался бы Йоланде необычайно привлекательным, но здесь, на пустынной дороге, под темнеющим с каждой секундой небом, его сногсшибательная внешность выглядит опасной приманкой.

– Мы можем вам помочь? – повторяет коротыш.

Красавчик понимающе улыбается. На его щеках появляются длинные, глубокие, похожие на порезы ямочки.

– Americana[19], – говорит он своему смуглому спутнику, показывая на машину. – No comprende[20].

Тот прищуривается и на несколько секунд задерживает изучающий взгляд на Йоланде.

– ¿Americana? – с растерянным видом спрашивает он.

Все это время она была слишком напугана, чтобы следовать какой-то стратегии, но теперь перед ней открылся новый путь. Она сцепляет ладони на груди, чувствуя, как колотится сердце, и кивает. Потом, как если бы само это признание развязало ей язык, начинает говорить по-английски. Сначала коротко извиняется, но вскоре слова уже льются рекой, и она объясняет, каким образом оказалась на проселочной дороге в одиночестве: ей захотелось гуав, но она не умеет менять колеса. Оробевшие от ее тарабарщины мужчины непонимающе таращатся на нее. И только когда она упоминает фамилию Миранда, их глаза загораются уважением. Она спасена!

Йоланда изображает, как накачивает шину насосом. Смуглокожий мужчина смотрит на своего спутника, а тот озадаченно пожимает плечами. Взмахом руки Йоланда приглашает их следовать за ней. Наконец-то удается вырвать ноги из неподвижности, как если бы она выкорчевала корни. Осознав, что к ней вернулась способность двигаться, она ведет мужчин к машине.

На миг все трое замирают, уставившись на сдувающееся колесо, и мужчины принимаются пинать его, словно в наказание за то, что оно подвело сеньориту. Они садятся на корточки с пассажирской стороны и вполголоса переговариваются. Йоланда подводит их к задней части автомобиля, и они достают запаску из вдавленного гнезда и принимаются за работу: собирают домкрат, вытаскивают из глубины багажника инструменты. Свои мачете они кладут на обочину, чтобы не мешались. Над их головами багровеет сумеречное небо. Солнце окрашивает вершины холмов алой желтизной.

Заменив спущенное колесо, мужчины кладут его в багажник и убирают инструменты. Они протягивают Йоланде ключи.

– Я хотела бы вас отблагодарить… – начинает она, но английские слова звучат неискренне. Покопавшись в сумке, она вынимает пачку купюр, сворачивает их и протягивает мужчинам.

Коротыш вскидывает руку. Йоланда замечает, что он поцарапался о дорожное покрытие и на его ладони темнеют засохшие кровоподтеки.

– No, no, señorita. Nuestro placer[21].

Йоланда поворачивается к его высокому товарищу.

– Пожалуйста, – говорит она, пытаясь всучить ему деньги. Однако он тоже опускает взгляд – это жест Илюминады, жест Хосе. Она быстро запихивает купюры ему в карман.

Мужчины поднимают свои мачете и вскидывают их на плечи, словно солдатские ружья. Высокий мужчина показывает в сторону большого дома.

– Directo, Mirandas[22], – произносит он, четко проговаривая слова.

Йоланда смотрит в направлении его руки. В слабом свете уходящего дня дорога почти неразличима. Гуавовая роща словно разрослась по дороге и распростерла густо переплетающиеся ветви во всех направлениях.

Йоланда пытается пожать мужчинам руки. Коротыш сначала прячет ладонь за спину, как будто боясь испачкать ее руку, но, вытерев ладонь о штаны, протягивает ее Йоланде. Его кожа грубая и сухая на ощупь, как древесная кора.

Йоланда забирается в машину, а мужчины задерживаются на обочине, чтобы убедиться, что колесо держится. Она медленно выезжает на дорогу и на низкой скорости едет прочь. Когда она смотрит в зеркало заднего вида, мужчины уже скрылись в темной роще.

Фары выхватывают из мрака фигурку маленького мальчика. Йоланда перегибается через сиденье и открывает ему дверцу. Включается верхний свет; мальчик, едва сдерживая слезы, баюкает руку.

– Guardia[23] меня ударил. Он сказал, что я выдумываю. Ни одна dominicana[24], у которой есть машина, не поедет за guayabas[25] в такой поздний час.

– Не волнуйся, Хосе, – Йоланда треплет одетого в тонкую рубашку мальчика по костлявому плечу. – Ты все равно получишь свой доллар. Ты свое дело сделал.

Но, похоже, мальчику так стыдно, что он не испытывает от ее предложения никакого удовольствия. Йоланда пытается отвлечь его, расспрашивая, что он купит на свои деньги, о чем мечтает больше всего, решив в следующий раз привезти ему собственный маленький antojo. Но Хосе Дуарте Санчес и Мелла не отвечает. Только когда она высаживает мальчика у кантины, наградив несколькими долларами вдобавок к обещанному, он бормочет невнятное gracias[26].

Йоланда различает в свете фар фигуру старухи, машущей ей на прощание в черном прямоугольнике дверного проема. На ближайшем столбе, над столом для пикника, светится густой белизной кожа женщины от «Палмолив»; ее голова все так же запрокинута, рот по-прежнему приоткрыт, словно она зовет кого-то издалека.

Поцелуй

София

Даже когда все четыре дочери вышли замуж, завели собственные семьи и не могли часто приезжать на другие праздники, они всегда съезжались в родной дом на день рождения отца. Собирались без теперешних мужей, будущих мужей и взятой на дом работы. Это тоже было частью традиции: дочери приезжали домой одни. Отец был убежден, что квартира слишком мала, чтобы вместить их всех. Неужели мужья не обойдутся без его девочек одну ночь?

Мужья и сами не горели желанием навещать родителей жены, а высокомерие тестя их просто раздражало.

– Когда до него дойдет, что вы выросли? Вы спите с нами!

– Бога ради, ему почти семьдесят! – вступались за отца дочери. Они были страстными женщинами, но их преданность тянулась корнями в прошлое, к любимому папе.

И по этой причине каждый ноябрь они на один вечер снова становились папиными дочками. В тесной гостиной, заставленной мрачной громоздкой мебелью из старого дома, где они выросли, они снова становились девочками в маленькой и простой версии мироздания. На пороге разыгрывалась сцена возвращения блудных дочерей. Отец широко распахивал объятия и приветствовал их на ломаном английском:

– Тут ваш дом, и никогда не забывайте про это.

Внутри вокруг них принималась хлопотать мама, ужасавшаяся их неряшливой одежде, длинным распущенным волосам, усталому виду, нездоровой худобе, тяжелому макияжу и так далее.

После нескольких бокалов вина отец принимался перечислять, что должно быть сделано, если он не доживет до следующего дня рождения.

– Ладно тебе, папи, – ласково увещевали его дочери, словно он собирался на тот свет из скромности, а им требовалось просто уговорить его остаться.

После торта со свечами отец раздавал пухлые, словно набитые чем-то конверты; в них и правда умещалось не меньше нескольких сотен долларов десятками, двадцатками и пятерками. Все купюры были разложены одной стороной вверх, а на верхней, будто тавро владельца, красовалась отцовская подпись. «Почему не чеки?» – позже спрашивали друг друга дочери, сплетничая в спальне и пересчитывая свои деньги, чтобы убедиться, что отец не выказал кому-то особой благосклонности. Нет ли в том, что отец припрятывает такие суммы, чего-то противозаконного? Возможно ли, что он – никто из дочерей в самом деле в это не верил, но столь дерзкие догадки вспыхивали в их головах чудесными маленькими искрами – торгует наркотиками или делает аборты в своем кабинете?

За столом они всегда делали вид, что пытаются вернуть конверты.

– Нет-нет, папи, ведь это твой день рождения.

Отец отвечал, что такого добра у него навалом. Революция на родине провалилась. Большинство его камрадов были убиты или подкуплены. Он сбежал в эту страну. Теперь каждый сам за себя, и он зарабатывает для своих девочек. Отец никогда не давал своим дочерям деньги в присутствии их мужей.

– Они могут неправильно это истолковать, – однажды заметил он, и, хотя ни одна из дочерей не знала, что конкретно отец имел в виду, все понимали, что тем самым он говорил: «Не приводите ко мне на день рождения своих мужчин».

Однако в этом году, в его семидесятый день рождения, младшей дочери, Софии, захотелось устроить праздник в собственном доме. Тем летом у нее родился сын, и она не хотела путешествовать в ноябре с четырехмесячным младенцем и маленькой дочерью на руках. В то же время из всех дочерей ей особенно не хотелось отсутствовать, потому что только в этом году она помирилась с отцом после того, как шесть лет назад сбежала с будущим мужем. Старик даже целых два раза навестил ее – или, лучше сказать, своего внука. Рождение у Софии сына стало большим событием. Это был первый мальчик, родившийся в семье за два поколения. К тому же младенца собирались назвать в честь деда, Карлосом, а его вторым именем должна была стать девичья фамилия Софии; таким образом, имени деда предстояло сохраниться в этой новой стране, на что старик, окруженный, как он любил шутить, «гаремом из четырех девочек», никогда не надеялся!

Оба своих визита дедушка посвятил бдению над колыбелью, разговаривая с маленьким Карлосом.

– Карл Пятый, Чарльз Диккенс, принц Чарльз, – перечислял он имена знаменитых Чарльзов, чтобы пробудить в мальчике генетические амбиции. – Карл Великий, – воркующим тоном продолжал он, потому что младенец был крупным и ширококостным, со светлым пушком на бледно-розовой коже и голубыми глазами – точь-в-точь как у его отца-немца. Вся дедушкина карибская нежность к наследнику мужского пола и пристрастие к белокурой северной внешности всплыли на поверхность. Появившаяся в семье хорошая кровь могла противостоять будущим ошибкам кого-то из ее женщин.

– Ты родился здесь, ты можешь быть президентом, – нашептывал младенцу дед. – Ты можешь отправиться на Луну, а к тому времени, когда ты будешь в моем возрасте, может, прямиком на Марс.

Мачистское сюсюканье отца воскресило в Софии давнюю неприязнь. Как возмутительно с его стороны бесконечно крутить эту шарманку, когда рядом стоит его маленькая внучка, наивная и расстроенная тем, что сможет совершить ее младший брат размером не больше ее кукол, и только потому, что он мальчик.

– Останови его, пожалуйста, – попросила София своего мужа.

Среди зятьев Отто считался самым веселым и добродушным. «Вожатый», – поддразнивали его свояченицы. Отто подошел к дедушке. Оба с любовью уставились на новорожденного викинга.

– Ты можешь стать таким же замечательным человеком, как твой отец, – сказал дедушка, впервые сделав комплимент одному из своих зятьев. Теперь Отто точно не собирался связываться со стариком.

– Он прелестный мальчик, правда, папи? – от нежности немецкий акцент Отто стал заметнее. Он хлопнул тестя по спине. Теперь они были друзьями.

Впрочем, несмотря на то что отец помирился с зятем, его отношения с дочерью оставались натянутыми. Когда он приехал в гости, она обняла его на пороге, но он замер и вежливо убрал ее руки.

– Дай мне положить тяжелые сумки, София.

Он никогда, даже когда она жила дома, не называл ее ласковым семейным прозвищем Фифи. У него всегда находились причины для недовольства своей свободомыслящей младшей дочерью, и после ее побега все стало только хуже. «Я не потерплю распутниц в своей семье», – предостерегал он всех своих дочерей. Предупреждения выносились всем сразу, потому что, по его мнению, даже если в каждом отдельном случае проступок совершала только одна из них, небольшие выволочки шли на пользу добропорядочности всех женщин.

Дочерям приходилось мириться с подобным отношением в свободолюбивую эпоху. Они выросли в конце шестидесятых. В те дни ношение джинсов и сережек-колец, курение травки и секс с одноклассниками считались политическими акциями против военно-промышленного комплекса. Другое дело – отпор отцу. Даже во взрослом возрасте они понижали голос, упоминая о своих телесных удовольствиях в пределах его слышимости. А ведь все три дочери были образованными женщинами с дипломами на стене!

И только у Софии не было диплома. Она всегда шла собственным путем, хотя и преуменьшала значимость своих решений, называя их случайностями. Высокая, ширококостная, с крупными чертами лица, она считалась самой невзрачной из четырех сестер. Тем не менее, как с удивлением и толикой зависти шутили сестры, именно она «меняла парней как перчатки». Сестры восхищались ею и всегда советовались с ней насчет мужчин. В детстве третья дочь делила с Софией комнату. Ей нравилось наблюдать, как сестра расхаживала по спальне, готовясь ко сну, расчесывалась и закалывала волосы, а потом забиралась под одеяло так, словно ее там ждали. В темноте от Фифи исходил свежий, здоровый запах чистого тела. Это успокаивало робкую и боязливую третью дочь, которой вечно не везло с парнями. Дыхание сестры в темной комнате заставляло ее чувствовать, что в изножье кровати лежит сильное прирученное животное, готовое ее защитить.

Младшая дочь первой покинула отчий дом. Она влюбилась и бросила университет. Нанялась секретаршей и жила с родителями, потому что отец пригрозил отречься от нее, если та вздумает поселиться одна. Она полетела в отпуск в Колумбию, потому что туда летел очередной ее парень, и, поскольку не могла остаться у него на ночь в Нью-Йорке, отправилась за много тысяч миль, чтобы переспать с ним. В Боготе они обнаружили, что, насладившись запретным плодом, тут же утратили аппетит. И расстались. Впрочем, она тут же познакомилась на улице с каким-то туристом из Германии. За всю свою взрослую жизнь эта девушка не сидела без парня дольше нескольких дней. Они влюбились друг в друга.

По пути домой она выбросила свою диафрагму[27] в первую же мусорку в аэропорту Кеннеди. Не собиралась рисковать. Но отец почуял неладное. В следующие несколько месяцев он глаз с нее не спускал. При первой же возможности перерыл ящики ее комода «в поисках своих кусачек для ногтей» и нашел пачку любовных писем. Мелкий правильный почерк немца описывал неописуемое – на тонких голубых бланках аэрограмм воссоздавались постельные беседы.

– Что это значит? – тряс отец письмами перед ее лицом.

Четыре сестры болтали, сидя за столом, когда он вошел в комнату, как хлыстом, похлопывая пачкой по ноге. Атласная лента для волос распустилась там, где он развязал ее, а потом снова обмотал письма в безумной попытке обуздать дурное поведение младшей дочери.

– Отдай! – закричала она, кинувшись на него.

Отец вскинул руку с письмами над их головами, подобно статуе Свободы с факелом, но забыл, что младшая дочь одного с ним роста. Она вцепилась в его руку и, силой опустив ее, прижала письма к себе, словно младенца, которого он оторвал от ее груди. Ее ярость казалась скорее биологической, чем романтической.

Оправившись от потрясения, отец снова пришел в ярость.

– Он обесчестил тебя? Вот что я хочу знать. Вы зашли за пальмы? Ты втоптала в грязь мое доброе имя? Вот что я хочу знать! – Обезумев, он выкрикивал в лицо младшей дочери вопрос за вопросом, не давая ей ответить. Он побагровел от бешенства, но ее безучастное лицо – бледная луна цвета слоновой кости, вызывающая такие приливы его гнева, что он почти захлебывался в потоке собственной ярости, – было еще ужаснее.

Обеспокоенные сестры вскочили – двое встали по обе стороны от отца, ласково увещевая его, словно няньки; третья положила ладонь на его поясницу, как делают детям с высокой температурой.

– Будет тебе, папи, остынь. Не нужно так волноваться. Давай поговорим. В конце концов, мы семья.

– Ты шлюха? – допытывался у Софии отец, так близко придвинув к ней лицо, что брызги его слюны покрыли ее щеки.

– Не твое собачье дело! – выпалила она низким, угрожающим голосом, похожим на рычание опасного животного. – У тебя нет никакого, совершенно никакого права шариться в моих вещах и читать письма! – Слезы брызнули у нее из глаз, ноздри раздувались.

Рот отца открылся, застыв в потрясенном положении цифры ноль. София тихо выпрямилась и вышла из комнаты. Во время своих подростковых истерик она обычно бросалась вон из дома, но через несколько часов, когда природное добродушие брало верх, она возвращалась успокоившейся, с забавными подарками для всей семьи: магнитами на холодильник, игрушечными комочками шерсти с вращающимися глазами.

Однако на сей раз все услышали, как она выдвигает и задвигает ящики комода наверху, переходит от кровати к шкафу и обратно. Удерживаемый тремя дочерьми, отец мерил шагами комнаты внизу, пока другая великая сила в доме аккуратно, словно у нее было все время мира, застегивала и укладывала свою одежду, собирала сумки и, наконец, покинула этот дом навсегда. Она каким-то образом добралась до Германии и убедила своего мужчину на ней жениться. Ей было что бросить в лицо отцу, который так мечтал о президентах и потомках-гениях: немецкое ничтожество оказалось химиком мирового уровня. Но дочь была выше этих мелочных соображений. Ей было плевать, чем Отто зарабатывает на жизнь, когда она объявилась на его пороге и предложила себя.

– Я могу любить тебя не хуже, чем любая другая, – сказала она. – Если ты можешь сделать то же для меня, тогда давай поженимся.

– Заходи, давай поговорим, – якобы сказал Отто.

– Да или нет, – настаивала София. Вот так запросто: снежная ночь, гостья на его пороге, холодный сквозняк сквозь открытую дверь.

– Не мог же я позволить ей окоченеть до смерти, – хвастал впоследствии Отто.

– Черта с два ты не мог!.. – София клала широкую ладонь ему на плечо, и любой мог увидеть, что, должно быть, происходит между ними под покровом ночи.

Медовый месяц они провели в Греции, и София, как любая новобрачная, присылала открытки родителям и сестрам: «Мы отлично проводим время. Жаль, что вы не с нами».

Но отец держался за свою месть. В следующие несколько месяцев никто не смел упоминать имя этой дочери в его присутствии, хотя он постоянно путался, называя их всех Софиями, и быстро поправлялся. Когда у Софии родилась девочка, его жена проявила характер. Он может лелеять свою обиду до гроба, а она отправляется в Мичиган (куда перевели Отто), чтобы увидеть свою первую внучку!

В последнюю минуту отец сдался и поехал вместе с ней, хотя с тем же успехом мог бы остаться дома. На протяжении всего визита он был мрачным и молчаливым, вопреки всем стараниям Софии и ее сестер вовлечь его в разговор. Даже полный разрыв был лучше этой демонстративной холодности. Но София не сдавалась. На следующий день рождения старика она объявилась с маленькой дочерью: «Сюрприз!» Состоялось нечто вроде примирения. Сначала отец пытался пожать ее руку. Встретив отпор, он скованно обнял ее и под бдительным взглядом жены взял на руки внучку. С тех пор дочь каждый год приезжала на день рождения отца и со свойственным женщинам умением облегчала, штопала и латала задетые чувства. Тем не менее за всем этим по-прежнему скрывалась кровоточащая рана. Отец отказывался переступать порог ее дома. Они почти не разговаривали, отец отделывался все тем же дежурным тоном, каким обращался к зятьям.

Но сейчас приближался его семидесятый день рождения, и он согласился отметить юбилей в доме Софии. Крещение маленького Карлоса было назначено на утро, а вечером должна была состояться грандиозная вечеринка в честь папи Карлоса. Младшая сестра одержала триумф, собрав на выходные разбросанную по всему Среднему Западу семью. Но настоящим триумфом стало то, что Софии наконец-то удалось включить мужей в состав приглашенных. «Мужья идут, мужья идут!» – шутили сестры. София приписывала эту заслугу маленькому Карлосу. Мальчик открыл дорогу остальным мужчинам в семье.

Однако главным триумфом, которого младшая дочь желала больше всего, было торжественное примирение с отцом. София собиралась закатить старику незабываемый праздник. Она заранее распланировала, что они будут есть, где спать, как развлекаться. Беспрестанно звонила сестрам с каждым пустяком, чтобы узнать их мнение. По большей части они с ней соглашались: музыкальный ансамбль, бумажные колпаки, воздушные шарики, нагрудные значки с надписью: «Лучший папа на свете». Все избыточное, нелепое и полное беззаветной любви непременно должно было ему понравиться. София даже всерьез размышляла над тем, не нанять ли исполнительницу танца живота или девушку, которая бы выпрыгнула из торта. Но третья дочь, после развода ставшая феминисткой, заявила, что считает подобные вульгарные развлечения оскорбительными. Она готова была скинуться только на музыкальный ансамбль, а замужние сестры могут сложиться на девиц втроем, если хотят быть сексистками. С огромным терпением София готовила выходные, которые угодили бы всем. Будь она проклята, если они не повеселятся в ее доме в честь семидесятилетия старика!

В праздничный вечер семья поужинала рано, до приезда музыкального ансамбля и гостей. Каждая из дочерей произнесла тост за обоих Карлосов. Зятья называли большого Карлоса «папи». Маленький Карлос, напоминавший девочку в длинной белой крестильной сорочке, все время вопил, а его бедная мать, разрывавшаяся между подачей ужина, который она приготовила для всей семьи, и кормлением сына, не знала ни минуты покоя. Телефон не переставал трезвонить, родственники звонили, чтобы поздравить старика. Тосты, подготовленные дочерьми, постоянно прерывались. Но несмотря на это, глаза их отца неоднократно наполнялись слезами, когда его четыре девочки брали слово.

Сегодня он выглядел старым: каждый из прожитых семидесяти лет давал о себе знать. Возможно, его лицо потемнело от избытка вина, но седые волосы, брови и усы казались неестественно белыми. Впрочем, он немного воспрянул духом, получая подарки – технические новинки, книги и безделушки для письменного стола – от своих дочерей, а также адресованные «самому лучшему и любимому папочке на свете» открытки с длинными пожеланиями, каждое из которых старик хотел зачитать вслух.

– Не надо, папи, это же личное! – хором возражали обступившие его дочери, стараясь избежать огласки своих сентиментальных признаний и избавить друг друга от неловкости.

Жена подарила ему золотые часы. Третья дочь пошутила, что с такими подарками обычно отправляют на пенсию, но притихла под сердитым взглядом матери. Потом были мужские подарки – ремни и визитницы от зятьев.

– Как раз то, что мне нужно, – отец старался быть любезным.

Он сложил подарочные сертификаты и убрал их в карман, чтобы рассмотреть позже. Все зятья знали, что тесть бдительно следит, не проявят ли они равнодушия или корысти. Что до его дочерей, то даже после того, как их тосты были произнесены, подарки открыты и с помощью маленькой внучки убраны подальше, чтобы не мешали, – даже тогда дочери ощущали, что он ожидал чего-то еще, чего ему пока не подарили.

Вечеринка только начиналась, и у них была уйма времени, чтобы сполна одарить его тем, в чем отец нуждался в предстоящем долгом, одиноком году. Прибыл ансамбль – трое мужчин среднего возраста с седыми волосами, зализанными назад изрядным количеством геля и уложенными волнами. «Дэнни и его ребята» прислонили к камину афишу со своим названием. Один из них играл на баяне, другой – на скрипке, а третий, разносторонне одаренный, – на маракасах, треугольнике и при необходимости на барабанах. Они исполняли мелодии из кинофильмов, польку и просто знакомые композиции, которым можно было подпевать; все слащавые песни посвящались «папаше» или «его прелестной супруге». Отцу ансамбль понравился.

– Хороший выбор, – поздравил он Отто.

Вдоволь напившаяся и наевшаяся младшая дочь рассвирепела. Она прищурилась на своего улыбающегося мужа и положила ладонь ему на бедро. Можно подумать, Отто хоть пальцем пошевелил за все те долгие месяцы, когда она планировала этот вечер!

Начали прибывать гости. Многие рассказывали, как заблудились по дороге: темные окраины со множеством дворов и глухих переулков напоминали лабиринты. Неженатые коллеги Отто оглядывали комнату в поисках недавно разведенной сестры, о которой были наслышаны. Но в гостиной не оказалось женщины, чьи красота, остроумие и одаренность соответствовали бы дифирамбам, которые София расточала в адрес третьей по старшинству дочери Гарсиа. Впрочем, большинство этих друзей все равно были наполовину влюблены в Софию и выискивали в переполненной комнате ее одну.

На длинном столе красовался большой шоколадный торт в форме сердца с семьюдесятью одной свечой – лишняя свечка была добавлена на счастье. Внучка и ее тетушки пересчитали шуточные незадуваемые свечи и воткнули их диагонально поперек сердца. Позже они зажгли пылающую, негаснущую стрелу. Рядом с тортом располагался бар, и к полуночи, когда ансамбль снова разразился песней «С днем рождения, папаша!», все уже объелись и обпились.

Весь вечер гости то и дело играли во всевозможные игры. Ансамбль аккомпанировал игре в музыкальные стулья, но вынужден был умолкнуть, когда сломали два стула из столовой. Особенно разошлась третья дочь, вместо стульев садившаяся к мужчинам на колени. Отец сидел молча и осуждающе глядел на происходящее.

Постепенно он все больше замыкался в себе. В окружении дочерей, их мужей и элегантных, эрудированных, речистых друзей отец, казалось, начал осознавать, что он всего лишь старый приживал в их доме, поедающий их жареного ягненка и усложняющий им жизнь. Дочери почти слышали, о чем он думает. Когда-то он заплатил стоматологу, чтобы его девочкам выпрямили зубы, а в дорогих школах избавили от доминиканского акцента, но теперь отец больше ничего для них не значил. Каждый из присутствующих в этой комнате его переживет, даже придурковатые музыканты из ансамбля, похожие на мальчишек, – подумать только, они пробавляются, исполняя песенки на днях рождения! Разве они когда-нибудь смогут достаточно заработать, чтобы покупать своим дочерям нарядную одежду и отправлять их в Европу на лето? Неужели в мире не осталось нормальных мужчин? Все его зятья до единого – просто дети, это он понимал. Даже Отто, знаменитый ученый, всего лишь школьник с карандашиком, занятый делением в столбик. Новоиспеченного зятя он даже жалел: видел, что его волевая вторая дочка сломает ему хребет. Уже сейчас он делает ей массаж спины и бегает за сигаретами посреди ночи. Зато о дочерях можно не беспокоиться. Как, впрочем, и о жене. Миловидная и стройная, как девушка, она сидела, застенчиво улыбаясь, когда ей посвящали песню. Он отвел ей восемь, от силы девять месяцев вдовства: потом она найдет кого-то, с кем состарится на полученную после его смерти страховку.

Третья дочь придумала игру, способную расшевелить отца. Взяв одну из мягких детских пеленок, она завязала ему глаза и подвела к стулу в центре комнаты. Женщины зааплодировали. Мужчины сели. Отец притворился, будто не понимает, что они затевают.

– Мами, как играть в эту игру?

– Разбирайся сам, папочка, – со смехом сказала мать. Она единственная из всей семьи называла его американским именем.

– Готов, папи? – спросила старшая.

– Я идеально готов, – с сильным акцентом ответил он.

– Ладно, тогда угадай, кто это, – сказала старшая. Она всегда была заводилой – так уж повелось у них в семье.

Отец кивнул, вскинув брови. Он взволнованно и слегка испуганно ухватился за сиденье, будто мальчишка в ожидании сложного вопроса, ответ на который ему известен.

Старшая дочь взмахом руки подозвала третью, и та на цыпочках прошла мимо окруживших старика женщин, по-дочернему чмокнув его в щеку.

– Кто это был, папи? – спросила старшая.

Он захихикал от удовольствия и не сразу смог подобрать слова. Слишком много выпил.

– Это была мами, – застенчиво пробормотал он.

– Нет! Неправильно! – хором воскликнули женщины.

– Карла? – назвал он имя старшей, перечисляя своих девочек по старшинству.

– Неправильно! – снова закричали вокруг.

– Сэнди? Йойо?

– Угадал, – ответила третья дочь.

Женщины захлопали, кое-кто сложился пополам от хохота. Давал о себе знать выпитый алкоголь. Старик тоже веселился вовсю.

– Ладно, попробуем еще раз, – снова повела игру старшая. Она приложила указательный палец к губам, обвела всех многозначительным взглядом, тихонько обошла старика и, встав за его спиной, чмокнула его в макушку. Потом на цыпочках вернулась туда, где стояла, и начала говорить.

– Ну и кто это был, папи? – самым невинным тоном спросила она.

– Мами? – его голос звучал беззащитно и звонко от волнения. Потом он снова стал уверенным и глубоким: – Это была мами.

– Меня можешь сразу вычеркнуть, – сказала его жена с дивана, на который в конце концов рухнула в изнеможении.

Ни одну из других женщин в комнате отец так и не угадал. Это было бы неучтиво. Тем более что их странные американские имена было трудно запомнить и сложно выговорить. Впрочем, гостьи все равно награждали его поцелуями. И всякий раз он повторял имена дочерей:

– Карла? Сэнди? Йойо?

Иногда менял порядок, называя имя третьей дочери первым, а имя старшей – вторым.

София уходила в спальню, чтобы успокоить рыдающего сына, растревоженного этим шумом. Она вернулась в гостиную, застегивая пуговицы на платье, в самый разгар игры.

– О, да вы пустились в разгул! – Она закатила глаза и насмешливо повращала бедрами.

Все мужчины рассмеялись. Подводя к отцу своих подруг, она шепотом велела своей девочке в следующий раз поцеловать дедушку в нос. Женщины по очереди клевали и чмокали старика в лицо. Вторая дочь на мгновение села к нему на колени и поцеловала его под подбородок. Всякий раз, как догадка отца оказывалась неверной, младшая дочь громко смеялась. Вскоре она заметила, что он ни разу не назвал ее имя. Столько трудов, а он даже не включил ее в перечень своих дочерей. Черт его дери! Но она добьется, чтобы он узнал ее среди остальных!

София быстро устремилась в круг женщин и поцеловала старика в ухо влажным открытым ртом. Она провела языком по его ушной раковине и прикусила мочку. Потом отодвинулась.

– О-ля-ля, – смеясь, сказала старшая. – Кто это был, папи?

Старик не отвечал. Улыбка, не сходившая с его губ на протяжении всей игры, исчезла. Он встревоженно выпрямился на стуле. Наступила долгая пауза; все наклонились вперед, ожидая, что старик, как обычно, первым делом неуверенно протянет: «Мами?»

Но этого не случилось. Он резко сорвал с глаз повязку, словно мог подхватить от нее заразу. Пеленка мягко упала возле стула. Его лицо потемнело от стыда за то, что его прилюдно возбудила одна из дочерей. Он переводил взгляд с одной на другую и споткнулся глазами о лицо младшей, на котором застыло потрясающе безучастное выражение, которое он помнил с тех пор, как она вырвала у него из рук свои любовные письма.

– Довольно, – глухим от ярости голосом распорядился он. Его праздник закончился.

Четыре девочки

Карла, Йоланда, Сандра, София

Мать по-прежнему называет их четырьмя девочками, хотя младшей уже двадцать шесть, а старшей в будущем месяце стукнет тридцать один. Она всегда их так называла, сколько они себя помнят, а воспоминания старшей начинаются с того дня, как родилась четвертая сестренка. До этого мать, должно быть, называла их тремя девочками, а еще раньше – двумя, но даже старшая, когда-то единственная, дочь не помнит, чтобы мать называла их как-то иначе.

Мать одевала их в такую же одежду, какую носила сама, только поменьше размером и других цветов, поэтому муж иногда в шутку называл их пятью девочками. Никто точно не знал, испытывал ли отец в глубине души тайное разочарование оттого, что так и не зачал сына, потому что он вечно хвастался: «От хороших быков рождаются коровы». Мать гладила его по плечу, а четыре девочки прыгали, скакали, хихикали и носились рядом голубовато-розовато-желто-белым вихрем, и незнакомцы пересчитывали их:

– Одна, две, три, четыре девочки! И ни одного сына?

– Нет, – виновато отвечала мать. – Только четыре девочки.

У каждой из четырех девочек были одинаковые выходное платье, школьная форма, нижнее белье, зубная щетка, покрывало, ночная сорочка, пластиковый стаканчик, полотенце и набор из щетки и расчески, только первая девочка расчесывалась в желтом, вторая садилась в школьный автобус в голубом, третья спала в розовом, а новорожденная малышка делала все что пожелает в белом. С возрастом младшая начала с завистью поглядывать на розовое. Мать попыталась убедить третью дочь, что самый лучший цвет – это белый, а ее младшая сестренка хочет розовое только потому, что еще совсем крошка и ничего не понимает, но третья дочь была умна и не поддалась на уловку. Она всегда считала, что ей повезло больше всех, потому что розовый – настоящий девчачий цвет. «Вы, девочки, с ума меня сведете!» – говорила мать, но дочки давно привыкли к ее пустым угрозам.

Мать разработала цветовую систему, чтобы сэкономить время. Четыре девочки были почти погодками, и она не могла потакать их индивидуальности, охотясь то за красной ковбойской рубашкой, когда третья дочь превратилась в пацанку, то за мексиканской крестьянской блузой, когда старшая начала проявлять свои латиноамериканские корни. Став женщинами, четыре девочки критиковали материнскую практичность. Малышка заявляла, что вся эта цветовая система отдает конвейерной ментальностью. Старшая – детский психолог – осудила мать в своей автобиографической научной статье «Я тоже прошла через это», утверждая, что цветовая система ослабила способность четырех девочек к дифференциации идентичности и навеки обрекла их на размытые личностные границы. А еще она намекала, что у матери легкая анальная фиксация.

Мать не понимала всех этих психологических терминов, зато прекрасно уловила критические нотки. Когда в следующий раз четыре девочки собрались вместе, она воспользовалась моментом и всплакнула, заявив, что делала ради девочек все, что было в ее силах. Все четыре дочери похвалили мать за прекрасное воспитание близких по возрасту дочерей и подлили в бокалы родителей вина. Отец погладил жену по плечу и глухо произнес: «У хороших коров рождаются коровы», и мать рассказала свою любимую историю про старшую дочь Карлу.

Несмотря на то что она часто путалась в их именах или ласково называла всех дочек «милая», перемешивала их дни рождения и профессии и иногда забывала, кто чей парень или муж, о каждой из девочек у нее была своя история, которую она любила рассказывать по особым случаям. В последний раз она смаковала любимую историю о старшей дочери, когда Карла вышла замуж. Стоило музыкальному ансамблю сделать небольшой перерыв, как перебравшая шампанского мать выхватила микрофон и поведала свадебным гостям историю о красных кедах. Позже, хорошенько всплакнув за праздничным столом, она повторила историю. Разумеется, Карла знала ее наизусть и даже проанализировала на предмет неразрешенных детских проблем вместе с мужем-психоаналитиком. Тем не менее она никогда не уставала от нее, потому что это была ее история, и всякий раз, когда мать рассказывала ее, Карла чувствовала себя любимицей.

– Вы, конечно, знаете историю про красные кеды? – обратилась женщина ко всем собравшимся.

– О нет, – застонала вторая дочь. – Сколько можно…

Карла испепелила ее взглядом.

– Сколько негатива, – она кивнула своему мужу, словно в подтверждение чего-то, что они уже обсуждали.

– Вы только послушайте этот жаргон, – парировала вторая дочь, закатив глаза.

– Послушайте меня. – Мать сделала глоток вина и слишком резко поставила бокал, обрызгав себе ладонь. Она подняла глаза к потолку, словно перенесясь назад, в то время, когда они жили на Острове. Ох уж эти ливни! Протечки, протечки – ни одна крыша не выдерживала сезона дождей. – Вам же известно, что когда мы только поженились, то были очень-очень бедны? – Отец кивнул, он помнил это. – А ваша сестра… – истории всегда рассказывались так, словно дочери, о которой шла речь, не было рядом, – ваша сестра хотела новые кеды. Она круглые сутки сводила меня с ума: «Хочу кеды, хочу кеды!» В общем, какие тут кеды, если мы не могли свести концы с концами! Знали бы вы, девочки, через что мы прошли в те дни. Словами не описать. Четыре – то есть нет, тогда вас было три – три девочки и никакого дохода…

– Ну, – встрял отец, – я работал.

– Ваш отец работал. – Мать нахмурилась. Она терпеть не могла, когда ее рассказ прерывали. – Но его мизерной зарплаты едва хватало на аренду. – Отец нахмурился. – Нам помогал мой отец… – доверительно сообщила мать.

– Это была всего лишь ссуда, – объяснил отец своему зятю. – Я вернул все до последнего гроша.

– Это была всего лишь ссуда, – продолжала мать. – Короче говоря, у нас не было денег даже на такую маленькую роскошь, как кеды. Но она круглые сутки сводила меня с ума: «Хочу кеды, хочу кеды!»

Мать была хорошей пародисткой, и все смеялись, попивая вино. Муж Карлы медленными, чувственными движениями помассировал ей шею.

– Но Господь милостив и всегда помогает. – Не будучи особенно религиозной, мать любила, чтобы в ее сюжетах проглядывало божественное провидение. – По чистой случайности по соседству с нами жила очень милая дама с дочкой, которая была чуть постарше Карлы и несколько крупнее…

– Намного крупнее. – Отец раздул щеки и состроил забавную рожицу, чтобы показать насколько.

– Нью-йоркская бабушка этой девочки прислала ей на день рождения кеды, не подозревая, что девочка сильно выросла и эти маленькие кеды будут ей малы.

Отец продолжал сидеть с раздутыми щеками, потому что третья дочь принималась хихикать при каждом взгляде на него. Она никогда не умела пить.

Мать подождала, пока дочь возьмет себя в руки, и бросила отрезвляющий взгляд на отца.

– И вот эта милая дама предложила мне кеды, потому что знала, как Карла изводила меня. И знаете что? – Стол выжидал, предоставляя матери удовольствие ответить на собственный вопрос. – Они пришлись ей точь-в-точь впору. Господь усмотрит[28], – повторила мать, кивая. – Но сеньориту мисс Карлу не устраивали белые кеды. Она хотела красные, и только красные. – Мать закатила глаза, прямо как вторая дочь закатывала глаза на старшую. – Вы можете в это поверить?

– Ага, – сказала вторая дочь. – Я могу в это поверить.

– Какие мы враждебные, – парировала Карла. Муж прошептал что-то ей на ухо. Оба рассмеялись.

– Дайте мне закончить, – попросила мать, предчувствуя ссору.

Младшая дочь встала и подлила всем вина. Третья дочь перевернула свой бокал вверх ножкой и без особого воодушевления захихикала, когда отец специально для нее снова раздул щеки. Ее собственные щеки побледнели, а веки стали тяжелыми; она подперла голову рукой. Однако мать была слишком поглощена рассказом, чтобы просить ее убрать локоть со стола.

– Я сказала вашей сестре: «Или белые кеды, или никаких!» Тогда наша Карла разъярилась, швырнула их через всю комнату и завопила: «Красные кеды, красные кеды!»

Четыре девочки заерзали на стульях: им не терпелось добраться до конца истории. Муж Карлы ласково погладил ее плечо, словно ласкал грудь.

Мать торопливо закончила:

– Так вот, приходит ваш отец, избаловавший вас всех до безобразия. – Отец улыбнулся со своего места во главе стола. – Спасает кеды и тайком шепчет Карлите, что она получит свои ненаглядные красные кеды, раз ей так хочется. А потом я нахожу их на полу в ванной: эти двое перекрасили кеды моим красным лаком для ногтей!

– За мами, – смущенно произнес отец, поднимая свой бокал. – И за красные кеды, – добавил он.

Комната загудела от смеха. Дочери подняли бокалы.

– За красные кеды.

– Классика, – сказал психоаналитик, подмигнув жене.

– Не какие-нибудь, а красные, – добавила Карла с нажимом на последнее слово и покачала головой.

– Господи Иисусе! – застонала вторая дочь.

– Господь усмотрит, – изрекла мать.

– Красные кеды, – повторил отец, пытаясь вызвать новый приступ смеха. Но все уже устали, а третья дочь даже заявила, что ее сейчас вырвет.

Йоланда, третья из четырех дочерей, стала школьной учительницей, хотя и не специально. Первые несколько лет после магистратуры она указывала себя в опросниках и налоговых декларациях как поэтессу, а позже – как «писательницу/учительницу». Наконец, осознав, что за много лет ничего толком не написала, она объявила семье, что уходит из поэзии.

Втайне мать была разочарована, поскольку всегда мечтала, чтобы Йо прославилась. Ее история о третьей дочери лишилась прелестной пророческой концовки: «И она, разумеется, стала поэтессой». Тем не менее мать попыталась убедить дочь, что лучше быть счастливой и неизвестной, чем знаменитой и несчастной. Как и во времена своего детства, когда мать заверяла ее, что белый цвет лучше розового, Йоланда не слишком ей верила.

Прежде мать ходила на ее поэтические чтения и сидела в первом ряду, подскакивая с бурными рукоплесканиями после каждого стихотворения. Йоланде было так неловко, что она пыталась скрыть эти встречи от матери, но та всегда каким-то образом о них узнавала и занимала обычное место в середине первого ряда. Даже если она вела себя прилично, Йоланда смущалась одного ее присутствия. Ведь она часто читала стихи, адресованные любовникам, и сонеты, действие которых происходило в спальнях; она знала, что ее мать не верит в секс для девушек. Но та словно не обращала внимания на темы стихов дочери, а если и обращала, то все объясняла богатым воображением Йойо.

– Она всегда отличалась богатым воображением, – доверительно сообщала мать всем, кто сидел поблизости.

На последних поэтических чтениях, в которых Йоланда участвовала после долгого перерыва, рядом с матерью сидел ее любовник. Мать понятия не имела, что этот красивый седеющий профессор знаком с ее дочерью, и решила, что он просто интересуется ее стихами.

– Из всех четырех девочек, – поведала она мужчине, – Йо всегда любила поэзию. Йо – это прозвище, – пояснила она. – Она жалуется, что ее не называют полным именем, но, когда у вас четыре дочери, приходится срезать углы. Только представьте, четыре девочки!

– Да что вы? – отозвался любовник, хотя Йоланда уже рассказывала ему и о своей семье, и о своих исковерканных именах – Йо, Джо, Йойо. Ему хватало благоразумия не срезать углы. «Йо-лан-да», – натаскивала она его. Родители, судя по всему, были настоящими ископаемыми, но вопреки этому все четыре сестры выросли практически неуправляемыми. Некоторые из них, включая Йоланду, были разведены. Старшая – детский психолог – вышла за психоаналитика, с которым встречалась, когда распался ее первый брак, или что-то в этом роде. Вторая употребляла много наркотиков, чтобы не набрать вес. Младшая только что убежала с каким-то немцем, когда выяснилось, что она беременна.

– Но у нашей Йо… – продолжала мать, показывая на свою дочь, которая сидела вместе с другими чтецами, дожидаясь, пока звуковая система как следует заработает и можно будет начать программу, – у нашей Йо всегда было богатое воображение.

Гул разговоров то и дело заглушало трескучее, усиленное «раз-раз», произносимое слишком близко к микрофону. Йоланда с растущим беспокойством наблюдала за оживленной беседой своей матери и любовника.

– Да, Йойо всегда любила поэзию. Как же, помню, мы однажды отправились в Нью-Йорк. Ей было не больше трех… – Мать все больше увлекалась своей историей. Любовник заметил, что ее глаза были такими же, как те, что нежно смотрели на него по ночам с лица любовницы.

– Раз-раз… – разнесся по помещению чей-то голос.

Мать подняла взгляд, решив, что начались чтения. Любовник отмахнулся от голоса. Он хотел услышать историю.

– Мы с Лоло отправились в Нью-Йорк. У него была там конференция, и мы решили устроить из нее отпуск. Мы не ездили отдыхать с тех пор, как родился наш первый ребенок. Мы были очень бедны, – мать понизила голос. – Словами не описать, насколько мы были бедны. Но мы начинали видеть лучшие дни.

– Да что вы? – отозвался любовник. Он уже решил придерживаться этой фразы, которая звучала довольно поощрительно, но при этом не перебивала течение истории.

– Мы оставили девочек дома, но вот у этой… – мать снова показала на свою дочь, которая округлила глаза, глядя на любовника, – вот у этой повыпадали все волосы. И мы взяли ее с собой, чтобы показать врачу. Оказалось, это были просто нервы.

Любовник понимал, что Йоланде не хотелось, чтобы он знал какие-то интимные подробности ее тела. Она даже не выщипывала при нем брови. Немедленно надевала халат после ванны. Любовью они занимались только при выключенном свете. Все остальное время она твердила про Великую Мать, святость тела и сексуальную энергию, которая является источником вечной благодати. Иногда он жаловался, что встречается то ли с участницей движения за женское освобождение, то ли с католической сеньоритой. «Ты говоришь как мой бывший», – обижалась она.

– Однажды днем мы сели в переполненный автобус. – Мать покачала головой, вспоминая, насколько он был переполнен. – Не подберу слов, чтобы передать вам, насколько он был переполнен. В банке было больше сардин, чем яблок.

– Да что вы?

– Вы мне не верите? – насторожилась мать. Любовник кивнул в знак того, что верит. – Но уверяю вас, автобус был так переполнен, что у нас с Лоло все мозги перемешались. Я была убеждена, что она с Лоло, а Лоло был уверен, что она со мной. В общем, мы вышли на нашей остановке и переглянулись. «Где Йо?» – спросили мы одновременно. Тем временем автобус загрохотал прочь. Ну и, скажу я вам, мы пустились бежать, как два сумасшедших! Был час пик. Все оборачивались на нас, как будто мы удирали от полиции или еще чего, – при мысли о том беге голос матери стал задыхающимся. Любовник ждал, пока она догонит автобус в своих воспоминаниях.

– Раз-раз? – без особой надежды спросил искаженный голос.

– Квартала через два мы привлекли внимание водителя и забрались в автобус. И вообразите, что мы там увидели!

Любовнику хватило ума не высказывать догадок.

– Мы увидели, что она окружена толпой, как Иисус и старейшины.

– Да что вы? – улыбнулся любовник, не отрывая глаз от ее дочери на сцене. Йоланда была одной из самых популярных преподавательниц в университете, где он возглавлял кафедру сравнительного литературоведения.

– Она даже не заметила, что нас нет. Группа людей слушала, как она рассказывает стихотворение! Между прочим, этому стихотворению я сама ее научила. Может, вы о нем слышали? Его написал тот же человек, который сочинил стихотворение о черной птице.

– Стивенс? – предположил любовник.

Мать склонила голову набок.

– Не уверена. В общем, – продолжала она, – вообразите! Три года, а уже собирает толпу. Разумеется, она стала поэтессой.

– Возможно, вы имеете в виду По? Эдгара Аллана По?

– Да, его самого! Его самого! – воскликнула мать. – Стихотворение было про принцессу, которая жила у моря или что-то в этом роде. Послушайте. – Она начала декламировать:

Давным-давно… что-то там…

Где-то… в приморской дали…

Жила принцесса, что звалась тогда,

Называлась Аннабель-Ли…

Мать подняла глаза и заметила, что вся притихшая публика смотрит на нее. Она покраснела. Любовник хмыкнул и сжал ее предплечье. Стоящая на сцене поэтесса была уже представлена и ждала, пока седовласая женщина в первом ряду перестанет говорить.

– Посвящается Клайву, – сказала Йоланда, приступая к своему первому стихотворению. – «Постельная секстина».

Клайв робко улыбнулся матери, а мать с гордостью улыбнулась своей дочери.

Она больше не рассказывает свою любимую историю о Сандре. По ее словам, нужно забыть о прошлом, но на самом деле ей хотелось бы забыть лишь малую, недавнюю его часть. Тем не менее мать знает, что люди прислушиваются к категоричным утверждениям, а потому усталым голосом говорит: «Я хочу забыть о прошлом».

Последний раз мать рассказывала историю о своей второй дочери не по счастливому поводу, а давая объяснения доктору Тэндлману, главному психиатру больницы Маунт-Хоуп. Мать объясняла, почему они с мужем помещают свою дочь на лечение в частную психиатрическую лечебницу.

– Началось это с безумной диеты, – приступила она, складывая свой бумажный платок все более мелкими квадратиками.

Доктор Тэндлман наблюдал за ней и делал записи. Отец тихо сидел у окна и следил за движениями садовника, который одну за другой выкашивал темные полосы на лужайке.

– Вообразите, она морила себя голодом. – Мать отщипывала кусочки платка. – Неудивительно, что она сошла с ума.

– У нее был срыв. – Доктор Тэндлман взглянул на отца. – С клинической точки зрения ваша дочь не сумасшедшая.

– Что значит с клинической точки зрения? – нахмурилась мать. – Я не понимаю всех этих психологических словечек.

– Это значит… – начал доктор Тэндлман, заглянув в свою папку в поисках имени пациентки, – это значит, что Сандра не страдает от психоза или шизофрении, у нее просто был маленький срыв.

– Маленький срыв, – пробормотал себе под нос отец.

Садовник остановил грохочущую газонокосилку посреди ряда. Сплюнув, он вытер рот плечом и повел косилку дальше. Кусочки травы изрыгались в белый мешок, раздувающийся позади мотора. Отец почувствовал, что должен сказать что-то любезное.

– Миленькое у вас тут местечко, красивая территория.

– Ах, Лоло, – грустно проговорила мать и скомкала в кулаке остатки бумажного платка.

Доктор Тэндлман немного подождал на случай, если муж захочет ответить своей жене, а потом спросил у матери:

– Вы говорили, все началось с того, что она села на диету?

– Началось с той безумной диеты, – повторила мать так, будто только что нашла место в книге, на котором закончила читать. – Сэнди хотела выглядеть как эти тощие модели. Из всех она была самая красивая, вот ей и ударило в голову. У нас, знаете ли, четыре девочки.

Доктор Тэндлман записал: «Четыре девочки», хотя отец уже сказал ему об этом в ответ на вопрос: «Ни одного сына?» Вслух он неопределенно произнес:

– Четыре девочки.

Мать замялась и глянула на мужа, словно сомневаясь, насколько откровенными следует быть с этим незнакомцем.

– Уж и натерпелись мы с ними бед… – Она закатила глаза, давая понять, какие именно беды имеет в виду.

– Вы намекаете, что у других дочерей тоже случались срывы?

– Плохие мужчины, вот что у них случалось! – Мать хмуро взглянула на доктора, словно он был одним из ее бывших зятьев. – В общем-то, звучит разумно: разбитое сердце, срыв. Однако тут другое, тут сумасшествие. – Ладонь доктора протестующе вскинулась, но мать продолжала, не обращая на него внимания: – Не поймите меня превратно, остальные тоже не уродины. Но Сэнди, Сэнди – настоящая красавица: голубые глаза, кровь с молоком, всё при ней! – Мать энергично развела руками в стороны, словно показывая, насколько хорошенькая, светлокожая и голубоглазая у нее дочь. Клочки бумажного платка упали на пол, и она подняла соринки с ковра. – Мой прадед, знаете ли, женился на шведке. Так что у нас в семье светлая кровь, и вся она досталась Сэнди. Но вообразите, какая ирония судьбы: она хотела быть смуглокожей, как ее сестры.

– Это вполне понятно, – заметил доктор Тэндлман.

– Сумасшествие, и этим все сказано, – сердито возразила мать. – В общем, эта диета взяла верх. Когда ее сестра вышла замуж, Сэнди даже свадебный торт не попробовала – ни кусочка!

– Они хорошо ладили? – доктор Тэндлман поднял взгляд; его рука жила собственной жизнью и продолжала писать.

– Кто? – мать осуждающе моргнула. Этот человек задавал слишком много вопросов.

– Сиблинги, – пояснил доктор Тэндлман. – Они дружили? В их отношениях был элемент соперничества?

– Сиблинги? – Мать не одобряла все эти сумасшедшие психологические словечки. – Они сестры, – сказала она вместо объяснения.

– Иногда они ссорились, – добавил отец. Он хоть и смотрел в окно, но не упускал ни слова из того, о чем говорили доктор и его жена.

– Иногда они ссорились, – поспешила согласиться мать. Она хотела добраться до конца истории. – Так вот, Сэнди продолжала худеть. Сначала она выглядела хорошо. До этого она немного располнела, а у нее такие тонкие кости, что она не выдерживает лишнего веса. В общем, ей не мешало сбросить несколько фунтов. Потом она уехала в аспирантуру, так что какое-то время мы ее не видели. Когда мы разговаривали с ней по телефону, ее голос с каждым разом казался все более далеким. И не потому, что звонки были междугородними. Не могу объяснить. Матери всё чувствуют. И вот однажды нам звонит декан и говорит, что не хочет нас тревожить, но не могли бы мы немедленно приехать. Наша дочь в больнице, она слишком слаба, чтобы что-то делать. Все, что она делает, – это читает.

Отец засекал время, за которое садовник пересекал холмистые лужайки. Если тот не останавливался, чтобы сплюнуть или утереть лоб, на каждый ряд уходило приблизительно две минуты.

Мать попыталась развернуть бумажный платок у себя на коленях, но он был слишком изорван.

– Мы сели на следующий самолет, а когда добрались, я не узнала собственную дочь. – Мать подняла мизинец. – Сэнди была зубочисткой. Хуже того, она ни в какую не откладывала книгу – читала, читала, читала. Это все, что она делала.

Отец смотрел на лужайку за окном, которая становилась все расплывчатей.

Женщина покосилась на своего мужа, гадая, о чем он думает.

– У нее было много-много списков книг для чтения. Мы нашли их у нее в дневнике. Прочитав книгу, она вычеркивала ее из списка. В конце концов она объяснила нам, почему не может перестать читать. У нее осталось мало времени. Она сказала, что должна прочитать все величайшие человеческие творения, потому что скоро… – Мать собралась с духом и продолжила: – Скоро она не будет человеком.

В наступившем молчании мать услышала жужжание далекой газонокосилки.

– Она сказала, что ее изгоняют из людского рода. Она становится обезьяной, – голос матери надломился. – Обезьяной – моя малышка! Все остальные органы в ее теле уже были обезьяньими. Оставался только мозг, и она чувствовала, как он слабеет.

Доктор Тэндлман перестал писать и взвесил ручку на ладони.

– Я полагал, что вы помещаете ее на лечение только из-за потери веса. Это для меня новость.

– Маленький срыв, – тихонько, чтобы доктор Тэндлман не услышал, пробормотал отец.

Мать снова овладела голосом.

– Если бы она прочитала все великие книги, то, может быть, в ее памяти осталось что-то важное о прежней человечности. Так что она читала и читала. Но она боялась, что исчезнет, не успев охватить всех великих мыслителей.

– Фрейд, – сказал доктор, перечисляя имена в своем блокноте. – Дарвин, Ницше, Эриксон.

– Данте, – задумчиво проговорил отец. – Гомер, Сервантес, Кальдерон де ла Барка.

– Я велела ей перестать читать и начать есть. Я сказала ей, что эти книги сводят ее с ума. Я готовила ее любимые блюда: рис с фасолью, лазанью, цыпленка по-королевски. Я приготовила ее любимого красного окуня в томатном соусе. Она сказала, что не хочет есть животных. Она сказала, что в свое время станет этим цыпленком. Она станет этим красным окунем. Эволюция достигла пика и идет в обратном направлении. Что-то вроде этого. – Мать отмахнулась от этой дикой мысли. – Говорю вам, это был сумасшедший бред. Однажды утром я вошла в палату, чтобы разбудить ее, а она лежит в постели и смотрит на свои ладони. – Мать подняла руки и воспроизвела эту сцену. – Я окликаю ее: «Сэнди!» А она продолжает вертеть ладонями туда-сюда и глазеть на них. Я кричу: «Ответь мне!» А она даже не смотрит на меня. И издает эти жуткие звуки, как будто она зоопарк. – Мать закудахтала и захрюкала, чтобы продемонстрировать доктору, какие звуки издают животные.

Внезапно отец подался вперед. Он заметил нечто важное.

– И вот моя Сэнди показывает мне свои ладони, – продолжала мать. Она повернула свои руки к доктору Тэндлману, а потом к своему мужу, лицо которого было прижато к окну. – И она кричит: «Обезьяньи ладони, обезьяньи ладони!»

Отец вскочил со стула. Через лужайку шли стройная светловолосая девушка и грузная женщина в белом. Женщина показывала девушке на цветы и листву кустов, пытаясь приманить ее к зданию. На краю лужайки садовник утер лоб, развернул газонокосилку и принялся за новый ряд. За ним простирался темный след. Девушка подняла глаза, лихорадочно выискивая в пустом небе самолет, гул которого слышала. Медсестра с тревогой следила за ее рассеянными движениями. Наконец девушка увидела мужчину, надвигавшегося на нее с рычащим зверем на поводке. Его мешковатый желудок вспучивался по мере того, как он пожирал оставшиеся до нее травинки. Девушка закричала и в панике бросилась к зданию, где ее отец, которого она не видела, стоял у окна и махал ей рукой.

В больнице мать одной ладонью опирается о стекло, а другой постукивает по нему. Она корчит забавную гримасу. Кроватку повернули к ней, но крошечный сморщенный младенец не смотрит на бабушку. Вместо этого глаза маленькой девочки вращаются из стороны в сторону, как будто она еще не до конца научилась ими пользоваться. Губки морщатся и растягиваются, морщатся и растягиваются. Бабушка уверена, что так младенец ей улыбается.

– Вы только посмотрите, – говорит бабушка стоящему рядом молодому человеку, который разглядывает младенца в соседней кроватке.

Молодой человек смотрит на ребенка незнакомки.

– Она уже улыбается, – хвастается бабушка.

Молодой человек с улыбкой кивает.

– А ваша спит, – слегка неодобрительным тоном продолжает она.

– Младенцы много спят, – объясняет молодой человек.

– Не все, – говорит бабушка. – У меня четыре девочки, и они никогда не спали.

– Четыре девочки и ни одного мальчика?

Мать качает головой.

– Наверное, это в крови. И вот еще одна девочка. Да, милая? – спрашивает бабушка внучку.

Молодой человек улыбается своей дочери.

– У меня тоже девочка.

Бабушка поздравляет его.

– От хороших быков, понимаете ли, рождаются коровы.

– Что-что?

– Так всегда говорил мне муж после того, как я рожала очередную девочку. «От хороших быков рождаются коровы». Помню ночь, когда родилась Фифи. – Бабушка опускает взгляд на свою внучку и объясняет: – Твоя мать.

Слушая историю пожилой женщины, молодой человек рассматривает свою новорожденную дочку.

– С этой девочкой я намучилась при родах больше, чем со всеми остальными. Самое странное, что она была последней и самой маленькой из четырех. Двадцать четыре часа в родах. – Бабушкины брови выразительно поднимаются.

Молодой человек присвистывает.

– Двадцать четыре часа – это долго для маленького четвертого ребенка. Были осложнения?

Женщина задерживает на молодом человеке изучающий взгляд: уж не врач ли он, раз столько знает о младенцах?

– Двадцать четыре часа… – Он задумчиво качает головой. – Наши продолжались три с половиной.

Бабушка во все глаза разглядывает молодого человека. Наши!.. Ох уж эти мужчины! Того и гляди заявят, что сами рожают младенцев!

– Вот что я вам скажу: не зря мы назвали ее Фифи! Ее настоящее имя – София. Моя дочь-поэтесса говорит, что давным-давно София была богиней, отвечавшей за мудрость. Мы, католики, во все это не верим. Но все-таки она и впрямь самая умная из всех. И я не про книги! По-настоящему умная. – Бабушка постукивает по виску, потом по стеклу. – Умная, умная, – говорит она младенцу и задумчиво качает головой. – Едва подумаешь, что Фифи вот-вот вляпается в беду, и вдруг все оборачивается удачей. Ночью, когда она наконец родилась, вошел ее отец, и я поняла, что он слегка разочарован, особенно после такого долгого ожидания. Я сказала: «Лоло, я ничего не могу поделать, получаются одни девочки», а он только ответил: «От хороших быков рождаются коровы», как будто находил в этом повод для гордости. Он с ног валился от усталости. Так что я отправила его домой спать.

Молодой человек зевает и смеется.

– Он до смерти устал и не услышал, как к нам влезли воры. Нас обокрали до нитки. Забрали даже мои туфли и нижн… – Бабушка вспоминает о требованиях приличия. – Все до последнего предмета одежды, – стыдливо добавляет она.

Молодой человек притворяется встревоженным.

– Но именно это я и имею в виду под удачей, потому что воров поймали и мы получили назад все до последнего лоскутка.

Бабушка постукивает по стеклу.

– Лапочка, – воркует она с младенцем. – Повезло, – говорит она молодому человеку. – Фифи всегда была везучей. Не говоря уже о том, как ей посчастливилось с… – бабушка понижает голос, – с Отто.

Молодой человек оглядывается через плечо. Отто? Как можно назвать бедного ребенка Отто?

– Вообразите, – продолжает бабушка. – Фифи бросила университет и отправилась в церковную поездку в Перу – под присмотром, конечно, иначе мы бы ее не отпустили. Мы не верим во всю эту свободу. – Нахмурившись, она смотрит на палату для новорожденных. За стеклом между тонкими белыми перекладинами кроваток крепко спят полдюжины грудничков. – В общем, на перуанском рынке она знакомится с этим немцем Отто, который не знает ни слова по-испански, но пытается купить пончо. Она торгуется за него, и он покупает пончо за гроши. Ну и они мигом влюбились друг в друга, стали переписываться, и вот, пожалуйста, – они родители! Разве не удача?

– Удача, – говорит молодой человек.

– Ты у нас тоже будешь везучей, правда? – Поквохтав над внучкой, бабушка доверительно сообщает молодому человеку: – Она станет вылитым ангелочком, румяным и светловолосым.

– В таком раннем возрасте нельзя сказать наверняка, – замечает молодой отец, улыбаясь своей дочери.

– Точно вам говорю, – объявляет бабушка. – Я четверых родила.

– Мами цепляет роскошных мужиков, – смеется Сэнди.

Она сидит по-турецки на полу в гостиной Фифи. Новоиспеченная мать расположилась в кресле Отто, держа на руках младенца. Девочка спит, положив голову ей на плечо. Карла раскинулась на диване. Сидящая у ее ног Йоланда яростно вяжет крохотное одеяльце – розовые, нежно-голубые и пастельно-желтые квадратики с белой каймой. Раннее утро. Семья собралась в доме Фифи на Рождество, ровно через неделю после рождения младенца. Мужья и бабушка с дедушкой еще спят в спальнях. Четыре девочки бездельничают в ночных сорочках и рассказывают друг другу, как у них на самом деле обстоят дела.

Сэнди объясняет, что они с матерью сидели в приемном покое, а потом мать исчезла.

– Я нашла ее у палаты для новорожденных болтающей с этим жеребцом…

– Это оскорбительное выражение, – замечает Йоланда. – Называй его просто «мужчина».

– Отвали, а? – Глаза Сэнди наполняются слезами. С тех пор как месяц назад ее выписали из Маунт-Хоуп, она стала такой плаксой, что ей приходится носить в сумке не только антидепрессанты, но и бумажные платки. Она оглядывает комнату в поисках своей сумки. – Мисс поэтесса чрезвычайно чувствительна к языку.

– Я больше не пишу стихи, – обиженным голосом отвечает Йоланда.

– Черт подери, девочки, – говорит Карла, выступая в роли рефери. – Сегодня Рождество.

Молодая мать поворачивается ко второй сестре и проводит пальцами по ее волосам. Семья впервые за год собралась вместе, и ей хочется, чтобы все ладили. Она меняет тему.

– Было очень мило с вашей стороны навестить меня в больнице. Я ведь знаю, как вы обожаете такие заведения, – добавляет она.

Сэнди опускает взгляд на ковер и принимается его теребить.

– Я просто хочу забыть о прошлом.

– Понятное дело, – замечает Карла.

Вслед за сестрой Йоланда, насупившись, откладывает одеяльце – семейный признак приближающихся слез.

– Прости, – говорит она Сэнди. – Это была ужасная неделя.

Сэнди касается ее ладони и смотрит на остальных сестер. Все они в курсе, что Клайв опять вернулся к жене.

– Конченый говнюк. В который раз это повторяется, Йо?

– Йоланда, – поправляет ее Карла. – Теперь она хочет, чтобы ее называли Йоландой.

– Что значит «хочет, чтобы ее называли Йоландой»? Это, знаешь ли, мое имя!

– Почему ты так злишься? – с профессиональным спокойствием спрашивает Карла.

Йоланда закатывает глаза.

– Будь добра, избавь меня от своей дешевой терапии.

Снова назревает ссора, и Фифи меняет тему. Она дотрагивается до одеяльца, в которое завернут микрокосм эволюции.

– Какая красота. А стихотворение, которое ты написала моей малышке, растрогало меня до слез.

– Значит, ты все-таки пишешь! – замечает Карла. – Знаю-знаю, ты не хочешь об этом слышать. – Карла задабривает третью сестру комплиментами: – Йоланда, ты такая талантливая. Серьезно. Я храню все твои стихотворения. Читая что-нибудь в журнале, я каждый раз думаю: «Господи, Йо пишет в сто раз лучше!» Цени себя по заслугам. Ты слишком строга к себе.

Йоланда молчит. Она ловит себя на том, что ее властная старшая сестра имеет свойство приправлять все свои комплименты призывами к работе над собой. «Цени себя по заслугам», «верь в себя», «будь к себе добрее». Из-за этого ее похвалы напоминают старую добрую «конструктивную» критику их матери.

Карла поворачивается к Сэнди.

– Мами говорит, что ты с кем-то видишься, – старшая дочь осторожно взвешивает слова. – Это правда?

– И что? – Сэнди вызывающе вскидывается, но, поняв, что сестра говорит о мужчине, а не о психотерапевте, добавляет: – Он отличный парень, но… Я не знаю… – Она пожимает плечами. – Он был там вместе со мной.

«За что его туда поместили?» – повисает в воздухе вопрос, но ни одна из сестер не посмела бы его задать.

– Расскажи нам про того симпатягу у палаты для новорожденных, – просит Фифи. Всякий раз, как сестры оказываются на грани тягостного разговора, новоиспеченная мать заводит любимую тему, переходя к обсуждению недавно родившейся малышки. Каждая подробность ее жизни – что она ест, как выглядят ее какашки – кажется скачком эволюции. Не может быть, чтобы все новорожденные улыбались своим матерям! – Ты с ним там познакомилась?

– Я? – смеется Сэнди. – Ты хочешь сказать – мами. Она подцепила этого парня и пригласила его пообедать в кофейне при больнице.

– Мами такая вертихвостка, – говорит Йоланда. Она замечает, что сделала ошибку в вязанье, и начинает распускать неровный желтый ряд.

Фифи похлопывает младенца по спине.

– И она еще на нас жалуется!

– Так вот, мы все обедаем вместе, – продолжает Сэнди, – и мами без умолку болтает о том, как Бог свел вас с Отто с разных концов Земли в Перу.

– Бог? – морщится Карла.

– Перу? – На лице Фифи появляется то же недовольное выражение, что и у сестры. – Я никогда не была в Перу. Мы познакомились в Колумбии.

– В маминой версии истории вы познакомились в Перу, – отвечает Сэнди. – И влюбились друг в друга с первого взгляда.

– И занялись любовью в первую же ночь, – насмешливо говорит Карла. Четыре девочки смеются. – Хотя в маминой версии этого не было.

– Я слышала столько версий этой истории, что уже не знаю, какая из них правдивая, – отвечает Сэнди.

– Я тоже, – смеясь, замечает Фифи. – Отто говорит, что мы, скорее всего, познакомились на автобусной остановке в Нью-Джерси, но было столько захватывающих вариантов нашего знакомства в Бразилии, Колумбии и Перу, что мы сами начали в них верить.

– Так это случилось в первую ночь? – спрашивает Йоланда, замерев со спицами в руках.

– Я слышала, что в первую, – говорит Карла.

Сэнди прищуривается.

– У меня на слуху, что все свершилось спустя неделю после вашего знакомства.

Младенец срыгивает. Четыре девочки переглядываются и заливаются смехом.

– На самом деле… – Фифи считает, разгибая один за другим пальцы и снова опуская их на спину ребенку, – это была четвертая ночь. Но я поняла все, как только его увидела.

– Что ты его любишь? – спрашивает Йоланда.

Фифи кивает. С тех пор как Клайв ушел, Йоланда пристрастилась к любовным историям со счастливым концом, как будто верила, что еще в ту пору, когда влюбилась в своего первого мужчину, она пропустила в жизни какую-то петлю, и если ей удастся найти ее, то, возможно, она сумеет все исправить – распустить Джона, Брэда, Стивена, Руди и начать заново.

В наступившей тишине, пока никто не подхватил нить разговора, все прислушиваются к тихому дыханию младенца.

– В общем, мами рассказала этому парню о вашей долгой переписке. – Сэнди помогает Йоланде сматывать распущенную пряжу в клубок, время от времени прерываясь, чтобы насладиться рассказом о матери. – «Много месяцев после своего знакомства в Перу они были в разлуке, много-много месяцев». – Сэнди закатывает глаза, подражая маме. Она необычайно талантливая пародистка. Три сестры смеются. – «Отто проводил свои исследования в Германии, но писал ей каждый день».

– Каждый день! – смеется Фифи. – Если бы. Иногда писем приходилось ждать неделями.

– Но потом… – говорит Йоланда зловещим голосом из радиоспектакля, – потом папи нашел письма.

– О письмах мами не упомянула, – говорит Сэнди. – История была короткой и ясной: «Он писал ей каждый день. А потом, на прошлое Рождество, она прилетела к нему в гости, он сделал ей предложение, весной они поженились, и вот пожалуйста – они родители!»

– Раз, два, три, четыре, – начинает отсчет Карла.

Фифи улыбается.

– Хватит, – говорит она. – Ребенок родился ровно через девять месяцев и десять дней после свадьбы.

– Благодарение Богу за эти десять дней, – парирует Карла.

– Мне нравится мамина версия истории, – смеется Фифи. – Значит, о письмах она умолчала?

Сэнди качает головой.

– Может, забыла. Она же вечно повторяет, что хочет забыть о прошлом.

– Мами помнит все, – возражает Карла.

– Ну, папи не имел права копаться в моей личной почте, – голос Фифи становится брюзгливым. Малышка ворочается у нее на груди. – Он утверждает, что искал свои кусачки или что-то вроде того. В моем-то комоде?

Йоланда изображает, как их отец вскрывает конверт. Ее глаза расширяются в комическом ужасе. Она хватается за горло. Для пущей драматичности она даже имитирует акцент графа Дракулы. Таланта пародистки у нее нет.

– Почему этот мужчина интересуется, началась ли у тебя менструация?

– Какое этому Отто дело, началась у тебя менструация или нет? – подхватывает Сэнди.

Младенец начинает плакать.

– Ох, солнышко, это всего лишь история, – Фифи укачивает дочь.

– Мы отрекаемся от тебя! – Сэнди передразнивает голос отца. – Ты опорочила семейное имя. Вон из этого дома!

– Прочь с глаз моих! – Йоланда показывает на дверь. Сэнди уворачивается от взметнувшихся спиц. Клубок белой пряжи катится по полу. Две сестры сгибаются пополам, давясь от хохота.

– Да вы, девочки, увлеклись не на шутку. – Фифи встает, укачивая плачущую дочку. – Ничто не разряжает обстановку лучше, чем хорошая история, – холодно добавляет она. – Как видите, наши отношения нисколько не улучшились.

Три сестры, подняв брови, переглядываются. За два дня, прошедших с приезда отца, он не промолвил ни слова. Он все еще не простил Фифи за то, что она «зашла за пальмы». В юности сестры шутили, что скорее останутся девственницами, чем найдут в округе хоть одну пальму.

– Знаю, это тяжело, – будучи психотерапевтом, Карла любит показывать себя самым понимающим в семье человеком. – Но тебе нужно отдать себе должное. Ты их покорила, Фифи. Ей-богу. С тех пор как ты родила, мами у тебя из рук ест, да и папи тоже со временем смягчится, вот увидишь. Сама посуди, он ведь приехал.

– Скорее, мами его сюда затащила. – Фифи опускает нежный взгляд на дочку и снова приходит в хорошее расположение духа. – Ну, главное, что малышка красива и здорова.

Йоланда думает о том, что именно этого она хотела для них с Клайвом – всего красивого и здорового, а не безудержной и всепоглощающей страсти, после которой остаются лишь слабость и изнеможение.

– Не понимаю, почему он так поступает, – вслух говорит она сестрам.

– Допотопные предрассудки, – отвечает Карла. – Он получил еще более высокую дозу, чем мами.

Сэнди смотрит на Йоланду: она поняла, кого та имела в виду. И пытается развеять мрачное настроение сестры.

– Слушай, если жеребец тебе не по вкусу, то всегда можно объездить другого, – говорит она. – Жаль, конечно, что тот симпатичный парень женат.

– Какой симпатичный парень? – спрашивает Карла.

– Какой парень? – спрашивает мать. Она стоит на пороге гостиной, застегивая пуговицы на пестром домашнем платье с цветочным узором. С тех пор как дочери были детьми, у нее вошло в привычку покупать себе цветастую одежду, чтобы никто из девочек не мог обвинить ее в том, что у нее есть любимицы.

– Парень, которого ты подцепила в больнице, – поддразнивает ее Сэнди.

– Что значит «подцепила»? Он приятный молодой человек, и так уж вышло, что его дочь родилась в одно время с моей маленькой милашкой. – Мать распахивает объятия. – Иди сюда, милая, – воркует она, забирая младенца из рук Фифи. И принимается кудахтать в одеяльце.

Сэнди качает головой.

– Господи! Ну прямо зоопарк на выезде.

– Следи за языком, – рассеянно укоряет ее мать, а потом ласковым, воркующим тоном повторяет те же слова внучке: – За языком…

Мужчины постепенно выходят к завтраку. Первым появляется отец, хмуро кивая на поздравления. За ним, желая всем счастливого Рождества, выходит Отто. Бело-золотыми бровями, усами, бородой и пухлым, добродушным красноватым лицом Отто напоминает молодого Санта-Клауса. Психоаналитик присоединяется к ним последним.

– Взгляните на всех этих женщин, – говорит он, присвистнув.

Мать расхаживает из одного конца комнаты в другой, держа внучку на руках.

– Только посмотрите на них, – улыбается Отто. – Видение! Зрелище, достойное трех волхвов!

– Четыре девочки, – бормочет отец.

– Пять, – поправляет психоаналитик, подмигнув матери.

– Шесть, – поправляет мать, кивая на сверток в своих руках. – Нас шесть, – говорит она малышке. – Я так и знала! За неделю до твоего рождения мне приснился очень странный сон. Мы все жили на ферме, и бык…

В комнате сонная тишина. Все слушают мать.

Джо

Йоланда

Йоланда – она же по-испански Йо, или по-английски, искаженно, Джо, или удвоенно Йойо, подобно игрушке, или Джоуи, когда приходится выбирать из ассортимента именных брелоков, – стоит у окна третьего этажа и наблюдает, как по лужайке идет мужчина с теннисной ракеткой. Он дотрагивается до края клумбы ее ободком, потревожив пару диких ирисов.

– Не надо, – бормочет себе под нос Йо, проводя задумчивым указательным пальцем по линии роста своих волос. Это ее тайная гордость: посередине лба волосы образуют галочку, а по бокам огибают лицо дугами, формируя идеальное сердечко. – Не трогай цветы, док. – Она грозит пальцем его двухдюймовой спине.

Мужчина останавливается, подбрасывает в воздух воображаемый мяч и делает подачу горизонту. Горизонт промахивается. Мужчина устремляется к нему и к теннисным кортам.

На нем белые шорты и белая рубашка – экипировка, которая делает его похожим на мальчика… хорошего мальчика… единственного нелюбимого сына финансовых акул. Оба они акулы, как настаивает Йо. Папа – ткано-фруктовая[29] акула. Она ощущает, как мягко обхватывает ее тело резинка трусов.

Мама – Йо оглядывает комнату: шарф, зеркало, мыло, зонтик – зонтичная акула. Темная туча лениво плывет к ней по небу. Призрак теннисного мяча преследует мужчину. Йо улыбается, довольная своими чарами.

«Зонтичная акула» никуда не годится. Еще один поворот по комнате: печатная машинка, красный портфель – хорошо звучит. Но он не красно-портфельная акула. Ветерок колышет белые занавески по обеим сторонам от нее – объятия призрачных рук. Комнатная акула…

Мир сладостно нов и только что создан. Первый мужчина проходит через сад по пути на теннисный матч. Йо стоит у окна третьего этажа, целует кончики пальцев и посылает ему воздушный поцелуй.

– Чмок-чмок, – шепчет она в окно.

И загадывает желание: «Пусть он сорвет с себя свою белую рубашку, раздвинет две половинки своей груди, словно взламывающий дверь Супермен, и выпустит первую женщину».

Ева – прелесть, линия роста волос в форме валентинки, прозрачные белые трусики.

– Вначале… – начинает вдохновленная ракурсом Йо. Четырьмя этажами ниже на лужайке сидит ее уменьшившийся до размеров ребенка врач. – Вначале, док, я любила Джона.

Она распознает безошибочные признаки воспоминаний: женщина у окна, женщина с прошлым, с памятью, с желанием и руинами в сердце. Сегодня она не будет им сопротивляться. Это не в ее силах.

Вначале мы были влюблены. Йо улыбается. Это было хорошее начало. Он подошел к моей двери. Я открыла ее. Мои глаза спросили: «Хочешь зайти, укрывшись от остального мира?» Он ответил: «Большое спасибо, как раз это вертелось у меня на языке».

То было в начале времен, и за окном Йо бежала река, окаймленная кипарисами, ивами, огромными потеющими папоротниками, толстыми стеблями и пальмами. По илистому дну реки сновали огромные фантастические создания. Ночами, лежа в постели и соединяя звезды в овнов, раков и близнецов, любовники слышали лай и вой счастливых спаривающихся зверей.

– Я люблю тебя, – ликующе сказал Джон, обманутый лаем и воем.

Но Йоланде было страшно. Как только они примутся за слова, неизвестно, что из этого выйдет.

– Я люблю тебя, – повторил Джон, чтобы она последовала его примеру.

Йоланда закрыла оба его глаза поцелуями, надеясь, что этого будет достаточно.

– Ты любишь меня, Джо? Любишь? – умоляюще спросил он. Взамен нужны были слова; ничто другое его не устраивало.

Йо уступила.

– Я тоже тебя люблю.

– Я буду любить тебя всегда! – расточительно пообещал он. – Выходи за меня, выходи за меня.

Со стороны реки донесся звериный вой. Овен ускакал с небес, испугавшись человеческого голоса.

– Раз. – Джон загнул большой палец Йоланды к себе. – Два. – Он загнул ее указательный палец. – Три. – И поцеловал ноготь.

– «Все, что тебе нужно, – это любовь», – как от голода, завывало радио.

– Четыре, – подхватила она, согнув четвертый палец.

– Пять, – хором произнесли вместе.

Их руки соприкоснулись, ладонь к ладони, словно в совместной молитве.

– Любовь, – рычала изголодавшаяся песня. – Любовь… Любовь…

– Джон, Джон, ты тритон! – шутливо пропела Йоланда, оседлав его у пруда Мерритт.

Джон лежал на спине, он только что сказал, что, глядя в небо, понимаешь: все твои поступки ничего не значат.

– Джон-купидон смотрит в небосклон, в Йоланду влюблен, – скаламбурила она, уткнувшись носом во впадинку его ключицы.

Он погладил ее по спине.

– А ты в курсе, что ты маленькая белочка?

Йоланда села.

– «Белочка» не в рифму, – объяснила она. – Надо, чтобы слово рифмовалось с моим именем.

– Джо-лан-да? – возразил он. – Что рифмуется с Джо-лан-дой?

– Тогда используй «Джо». Дружок, свежо, хорошо, – срифмовала она. – Ладно, твоя очередь, – желая получить от жизни добавку радости, она говорила тоном, который переняла у матери.

– Моя дорогая Джо… – начал Джон, но не смог с ходу придумать рифму. Он хмыкал, мычал, гоготал. И наконец ляпнул: – Моя дорогая, милая белочка, я люблю тебя одну и никогда не обману.

Он улыбнулся своей нечаянной рифме.

Йо снова села.

– Тройка с минусом! – Она скатилась с него на траву. – Где ты научился сочинять стишки для открыток?

Джон обиженно встал и отряхнул брюки, словно травинки были частичками раздражающей его сейчас Йо.

– Не все такие чертовы рифмоплеты, как ты!

В качестве извинения она начала игриво покусывать кожу на его бедрах.

Джон приподнял ее за плечи.

– Белочка.

Он простил ее.

Йоланду передернуло. Что угодно, только не белка. Казалось, ее плечи внезапно покрылись мехом.

– Можно я буду чем-нибудь другим?

– Конечно! – Он обвел рукой землю, как будто ему принадлежало все сущее. – Чем ты хочешь быть?

Она отвернулась от него и окинула взглядом горизонт: деревья, скалы, озеро, траву, сорняки, цветы, птиц, небо…

Его ладонь появилась из-за ее спины и завладела ее плечом.

– Небом, – неуверенно проговорила она и почувствовала, что сказала правду. – Я хочу быть небом.

– Нельзя. – Он развернул ее лицом к себе. И она впервые заметила, что его глаза были того же голубого оттенка, что и небесный свод. – Ты сама выдумала это правило, что нужно рифмовать с собственным именем.

– Я, – она показала на себя, – рифмуется с вышина!

– Но не с «Джо»! – Он погрозил ей пальцем. Его взгляд смягчился от страсти. Джон накрыл своими губами ее приоткрытый рот.

– По-испански Йо рифмуется с cielo[30], – упали в темную, безмолвную пещеру его рта слова Йо. «Cielo, cielo», – отозвалось эхо. И как безумная, Йо ринулась в убежище родного языка, где заносчиво моноязычный Джон не смог бы поймать ее, даже если бы очень захотел.

* * *

– Тебе только гребаный мозгоправ поможет! – слова Джона спрыгнули с его языка, словно самоубийцы.

Она ответила, что даже если и так, то необязательно называть их мозгоправами.

– Мозгоправ, – повторил он. – Мозгоправ, мозгоправ.

Она сказала, что нельзя заставлять ее чувствовать себя ненормальной только потому, что она такая, какая есть. Раз уж на то пошло, он такой же сумасшедший, как она. «Господи! – пришло ей в голову. – Я начинаю говорить как он! Раз уж на то пошло!» Еще наполовину влюбленная, она рассмеялась.

– Ладно-ладно, – пошла она на уступку. – Мы оба сумасшедшие. Так что оба и пойдем к мозгоправу, – она поморщилась оттого, что говорила на его языке для пущей убедительности.

Он оттолкнул ее примирительную ладонь. Это ведь она сумасшедшая, не забыли? Он не собирался идти куда-то, чтобы ему вправили мозги.

Она поцеловала его, стараясь убедить без слов, но поняла, что он не убежден.

– Я люблю тебя. Разве этого мало? – не поддавался он. – Я люблю тебя больше, чем следует.

– Видишь! Это ты сумасшедший! – поддразнила она.

В ней зрело недоверие.

Потому что его карандаши всегда были заточены, а одежда аккуратно сложена перед занятием любовью. Потому что он вставлял свой нож между зубцами вилки, дожидаясь смены приготовленных ею яств, которые неизменно отдавали каким-то другим блюдом: лазанья со вкусом яичницы, пудинг со вкусом глазури. Потому что он обвинял ее, что она ест себя поедом, слишком много думая о том, что говорят другие. Потому что он верил в Реальный Мир больше, чем в слова, больше, чем в нее.

Потому что у него была привычка заранее расписывать все за и против, прежде чем что-то предпринять, и сегодня она обнаружила список «за-и-против-Джо-как-жены». Первым «за» стояло «умная», первым «против» значилось «умничает себе во вред». Вторым «за» было «волнующая», вторым «против» – «сумасшедшая» со знаком вопроса.

– Что это значит? – она встретила его на пороге с найденным списком в руке.

– Что там, Ромашка? – Он начал называть ее девочкой-ромашкой после того, как она стала посещать доктора Бола. Стоило Йо впервые назвать ему имя доктора и его расценки, как Джон возмутился: «Это не Бол, а боль в гребаном кармане, вот он кто!» Так его имя стало их общей шуткой. Но про себя, наудачу, Йо называла Бола «доком».

– Какого черта тебе понадобилось составлять список за и против женитьбы на мне? – Йо устремилась за Джоном в спальню, где он начал раздеваться.

– Брось, Ромашка…

– Не ромашкай! Ненавижу, когда ты так делаешь.

– Любит – не любит, плюнет – поцелует… – продекламировал он вместо того, чтобы сосчитать до десяти и не допустить двух потерянных самообладаний в одной комнате.

– Тебе реально необходимо было увериться, что ты любишь меня? – Она вслух прочитала все за и против, качая головой и уворачиваясь, когда Джон пытался вырвать у нее листок. – Доводы против очевидно преобладают. Зачем же ты женился на мне?

– У меня привычка составлять списки. Я мог бы сказать тебе то же самое о словах…

– Словах? – Она шлепнула его списком. – Словах? Разве не я без умолку твердила: «Не говори этого. Не говори этого»? Именно я пыталась не вмешивать сюда слова.

– Я составил список, потому что запутался. Да, да, я запутался! – Джон потянулся к ее руке, но не страстно, а, скорее, чтобы проверить, в каком она настроении.

Она уловила разницу и оттолкнула его ладонь.

– Ой, да ладно, Джо, – его голос звучал более мягко; он сложил свой галстук до размера линейки, накинул на спинку стула свой пиджак.

«Нет» прозвучало из ее уст так же нежно, как если бы это было «да».

– О-о-ох, – ее мягкий и спелый рот приоткрылся, готовый к тому, чтобы он в него вонзился.

– Ну же, дорогая моя, расскажи, что у нас на ужин? – засюсюкал он, притянув к себе ее за ладони.

– Засахаренные спагетти с глазированными фрикадельками и медовым шпинатом. Дорогой, – подколола она его, игриво сопротивляясь.

Он прижал ее к себе и прильнул губами к ее губам.

Она сжала губы. И стиснула зубы, верхний ряд с нижним, будто кальциевую крепость.

Он потянул ее вперед. Она открыла рот, чтобы закричать: «Нет, нет!» Но он уже просовывал язык между ее губами, заталкивая слова обратно ей в горло.

Она проглотила их: «Нет, нет».

Они бились у нее в желудке: «Нет, нет». Они клевали ее ребра: «Нет, нет».

– Нет! – крикнула она.

– Джо, это просто поцелуй. Черт возьми, это всего лишь поцелуй! – Джон встряхнул ее. – Возьми себя в руки!

– Не-е-е-ет! – закричала она, отталкивая его от всего, что знала.

И он отпустил ее.

* * *

Джон и Йо лежали в кровати без света, потому что было слишком жарко, чтобы лежать или стоять при свете. Ладонь Джона скользнула вниз к ее бедрам, отбивая ритм.

– Слишком жарко, – сказала Йо, умеряя его пыл.

Он попытался рассмешить ее, обыгрывая новое прозвище.

– Не сегодня, Жозефина? – Он повернулся на бок лицом к ней и обрисовал ее черты в темноте, проведя контур сердца от ее подбородка ко лбу и снова книзу. Он поцеловал ее в подбородок, словно запечатал валентинку. – Красавица. Ты в курсе, что твое лицо – идеальное сердечко? – Он говорил это всякий раз, когда хотел заняться с ней любовью.

Валентинке было слишком жарко.

– Я вся потная, – простонала она. – Не надо.

Ладонь не слушалась. Средний палец нарисовал сердце на ее губах. Мизинец вывел сердце на припухлости правой груди.

– Джон, пожалуйста! – Кончики его пальцев казались ей скатывающимися каплями пота.

– Джон, пожалуйста, – эхом откликнулся он и липким пальцем написал на ее правой груди: «Д-ж-о-н», как если бы поставил на ней свое клеймо.

– Джон! Слишком жарко, – она взывала к здравому смыслу.

– Джон, слишком жарко, – захныкал он. Жара вкупе с отвергнутым желанием озлобили его.

Она закрыла ему рот рукой. Он проигнорировал ее агрессию и поцеловал во влажную ладонь. Глаза его закатились от предвкушения, он привалился к ней, и тело с чмоканьем отклеилось от голого матраса. Выпроставшееся постельное белье увядало на полу.

Правая ладонь Джона исполняла фортепианную партию на ее ребрах, а рот дул во флейту ее грудей.

– Да твою же ж мать! – заорала она, вскочив с кровати. А потом сказала кое-что похуже.

Он заставил ее произнести самое нелюбимое слово на свете. Она никогда в жизни ему этого не простит.

– Никогда? – со злостью переспросил он, пытаясь нащупать ее руку в темноте. – Никогда?

Ее сердце сжалось, потом схлопнулось, потом снова сжалось. Половинки затрепетали, вздрогнули и раскрылись. Ее сердце вознеслось к облачным цветкам в небесах.

– Никогда! – хлестнула она его криком. – Никогда! Никогда!

Ей хотелось быть одетой. Было странно ставить ультиматумы нагишом.

Домой он вернулся с букетом цветов, за который, несомненно, заплатил слишком дорого. Они были синими, и она решила, что это, должно быть, ирисы. Ирисы были ее любимым названием цветов, так что это наверняка были они.

Но когда он протянул ей букет, она не смогла разобрать его слов.

Это были чистые, яркие звуки, но ничего для нее не значившие.

– Что ты пытаешься сказать? – повторяла она. Он говорил тепло, но на языке, который она никогда раньше не слышала.

Она притворилась, что поняла. Она глубоко втянула носом цветочный аромат.

– Спасибо, любовь моя. – При слове «любовь» ее ладони невыносимо зачесались, и она испугалась, что выронит букет.

Он радостно что-то пролепетал – и снова звуками, значение которых она не могла уловить.

– Ну же, любовь моя, – попросила она его взглядом, словно разговаривала с иностранцем или капризным ребенком. – Джон, ты меня понимаешь? – Она кивнула, намекая, чтобы он кивнул ей в ответ, если не находит слов.

Он покачал головой: «Нет».

Она крепко держала его обеими руками, словно пыталась пригвоздить к своему миру.

– Джон! – взмолилась она. – Пожалуйста, любовь моя!

Он показал на свои уши и кивнул. Проблема была не в громкости. Он слышал ее.

– Бла-бла-бла, бла-бла, – его губы замедлялись на каждом слоге.

«Он говорит: “Я люблю тебя”», – подумала она!

– Бла-бла, – повторила она за ним. – Бла-бла, бла-бла, бла-бла.

Возможно, на его языке это значило: «Я тоже тебя люблю».

Он показал на нее, на себя.

– Бла-бла?

Она с жаром закивала. Ее линия роста волос в форме валентинки, сердце в ребрах и оба сердца в пятках замерцали, словно клешни звездного рака. Возможно, теперь, в тишине, они смогут начать заново.

Уходя от мужа, Йо написала записку: «Уезжаю к предкам прочистить голову/сердце». Потом переписала ее: «Мне нужно побыть одной, нужно время, пока моя голова/сердце/душа…» Нет, нет, нет, она не желала больше разделять себя, одну целую Йо, натрое.

«Джон», – начала она, а потом начертила перед «Джоном» маленький треугольник. «Дорогой», – написала она под наклоном. Она читала в учебнике графологии, что таким почерком пишут уверенные в себе люди. «Дорогой Джон, послушай, мы оба знаем, что ничего не выходит».

«Ничего? – спросит он. – Что значит “ничего”?»

Йо вычеркнула последнюю расплывчатую фразу.

«Мы не созданы друг для друга. Ты это знаешь, я это знаю, мы оба это знаем, о Джон, Джон, Джон». Ее рука машинально продолжала писать, пока страница не заполнилась темными чернилами его имени. Она разорвала письмо и посыпала себе голову конфетти обрывков – дождем из Джона. И коротко написала: «Уехала». А потом добавила: «К предкам». Она хотела было подписаться как «Йоланда», но настоящее имя больше не звучало ее собственным, и вместо этого она быстро черкнула прозвище, которым он ее называл, – «Джо».

Родители волновались. Она слишком много говорила, болтала без устали. Она говорила во сне, говорила, когда жевала, хотя ее двадцать семь лет учили есть молча. Она говорила сравнениями, говорила загадками.

«Она несет вздор», – рассказывала мать отцу. Отец встревоженно кашлял. Она цитировала знаменитые стихотворные строки и вступительные фразы классических произведений. «Разве возможно столько помнить?» – спрашивала мать мрачного отца. «Ее завораживает звук собственного голоса», – ставила диагноз мать.

Она цитировала Фроста; она перевирала Стивенса; она перефразировала размышления Рильке о любви.

– Вы меня слышите? – доктор Бол складывал ладони рупором у рта и притворялся, что кричит с далекого расстояния. – Вы меня слышите?

Она приводила ему цитаты из Руми; она пела то, что помнила из песни «У Мэри был барашек», перемешивая со словами песни «Бе-е, бе-е, черная овечка».

Врач решил, что лучше всего будет поместить ее в маленькую частную клинику, где он сможет за ней присматривать. Для ее же блага: круглосуточный уход, красивая территория, уроки декоративно-прикладного искусства, теннисные корты, приветливый, располагающий персонал, никаких униформ. Родители подписали бумаги. «Для твоего же блага», – повторили они слова доброго врача. Мать обнимала ее, пока медсестра в повседневной одежде наполняла шприц. Йо процитировала «Дон Кихота» в оригинале и тут же перевела отрывок о каторжниках на английский.

Медсестра вколола ей инъекцию слез. Впервые за несколько месяцев Йо притихла, а потом разразилась рыданиями. Медсестра потерла ее руку крохотным ватным облачком.

– Пожалуйста, солнышко, не плачь, – умоляла ее мать.

– Дайте ей выплакаться, – посоветовал врач. – Это хороший знак, очень хороший.

– «Слезы, слезы, – снова принялась декламировать Джо. – Из глубины какого-то глубокого отчаяния»[31].

– Не волнуйтесь, – велел врач встревоженным пациентам. – Это просто стихотворение.

– «Но люди умирают ежедневно из-за отсутствия того, что можно в них найти»[32], – Йо сыпала цитатами и искажала их, утопая в разлившихся потоках своего сознания.

Знаки улучшались. Йо фантазировала о доке. Он должен был спасти ее тело/разум/душу, вынув все косые черты, сделав ее единой, цельной Йоландой. Она говорила с ним о росте, страхе, личности в процессе изменения и духовных исканиях женщин. Она рассказывала ему все, кроме того, что начинает в него влюбляться.

Готова ли она к визиту своих родителей? – спросил он.

«Готова к визиту», – эхом откликнулась она.

Родители вошли в палату с масками счастья на лицах. Они засыпали ее вопросами о еде, враче, погоде и мозаичной пепельнице, которую она сделала на художественно-ремесленной терапии.

Йо предложила матери забрать пепельницу.

Мать заплакала.

– Я не должна плакать.

– Это хороший знак, – сказала Йо, цитируя дока, но потом спохватилась. Снова чужие цитаты – плохой знак.

Отец подошел к окну и уставился в небо.

– Когда ты вернешься домой? – спросила Йо его спина.

– Когда будет готова! – мать отвела волосы со лба Йо.

И валентинка снова явилась миру.

– Я вас люблю, – сымпровизировала Йо. Неважно, что первые собственные слова за несколько месяцев были самыми банальными. Они ее личная правда. – Люблю, люблю, – нараспев повторила она.

Мать выглядела слегка обеспокоенной, как если бы надкусила что-то кислое, приняв его за сладость.

– Что случилось, Йо? – чуть позже спросила мать у ее ладони, которую поглаживала. – Мы думали, что вы с Джоном так счастливы.

– Мы просто говорили на разных языках, – не вдаваясь в подробности, ответила Йо.

– Ох, Йоланда, – мать произнесла ее имя по-испански: чистое, насыщенное, полнокровное имя – Йоланда. Но потом – и это было неизбежно, как гравитация, как ночь и день, как маленькие укусы яблока за спиной у Господа, – это имя было изуродовано и упало, разбившись на полдюжины прозвищ – pobiecita[33] Йосита – очередное прозвище. – Мы тебя любим, – мать произнесла это слишком громко для двоих. – Правда, папи?

– Что правда, мами? – Отец обернулся.

– Мы ее любим, – отрезала его жена.

– Без всяких сомнений. – Папи подошел к мами или к Йо.

– Что такое любовь? – спрашивает Йо доктора Бола; кожа на ее шее зудит и краснеет. У нее развилась атопическая аллергия на определенные слова. Не угадаешь какие, пока они не оказываются на кончике ее языка и не становится слишком поздно: ее губы распухают, кожа чешется, глаза слезятся от аллергической реакции.

Врач испытующе смотрит на нее и нюхает тыльную сторону пальцев.

– А как вы сами думаете, Джо? Что такое любовь?

– Не знаю. – Она пытается посмотреть ему в глаза, но боится, что если сделает это, то он узнает, все узнает.

– Ох, Джо, – утешает ее врач, – нам постоянно приходится переосмысливать все, что для нас важно. Не знать – это нормально. Когда вы снова влюбитесь, то поймете, что это.

– Любовь, – бормочет Йо ради эксперимента. Как и следовало ожидать, кожа на ее руке покрывается уродливой сыпью. – Наверное, вы правы. – Она почесывается. – Просто страшно не знать значения самого важного слова в моем лексиконе!

– Вам не кажется, что это вызов самой жизни?

– Жизни, – эхом откликается она, словно возвращается к былым дням беспрестанной цитации. Ее губы горят. Жизнь, любовь – отныне за использование этих слов приходится платить.

Палец Йо обводит тело дока на металлической оконной сетке, как если бы она его выдумывала. Возможно, она снова попытается писать – что-нибудь не слишком амбициозное, забавный стишок типа лимерика. Она назовет его «Дэннисная ракета», обыграв имя дока.

Глубоко внутри у нее что-то шевелится, словно зуд, до которого она не может добраться.

– Несварение, – бормочет она, похлопывая себя по животу. А может, и нет, думается ей; возможно, это личностный феномен: настоящая Йоланда, воскресающая августовским днем над ухоженными зелеными лужайками частной клиники.

У нее болит живот. Она рисует широкие круги с надписью «Я голодна» на своем больничном халате. Но биение внутри неистовее голода – это мечущийся в абажуре мотылек.

Хлопая крыльями, оно поднимается по ее трахее, пока тело Йоланды не начинают содрогать рвотные спазмы. Какая трагедия – в ее возрасте умереть от приступа разбитого сердца! Она пытается засмеяться, но вместо смеха чувствует, как в основании горла веером раскрываются щекочущие крылья. Они широко раскрывают ей рот, как если бы она выкрикивала чье-то имя издалека. Огромная черная птица вылетает наружу и садится на комод – точь-в-точь копия гравюры с изображением ворона в ее первом сборнике английской поэзии.

Она протягивает руки, чтобы подружиться с темной птицей.

Птица не обращает на нее внимания и задумчиво смотрит в окно на темнеющее небо. Ее крылья медленно поднимаются и опадают, огромные дуги взмывают и опускаются, взмывают и опускаются, вверх и вниз, вверх и вниз. Волосы Йоланды развеваются вокруг лица. Пыль разносится по углам. Парусами вздуваются оконные занавески.

Птица летит к окну.

– О господи! Сетка!

В следующую секунду Йо вспоминает об утрате веры.

– Поверь хоть немного, – уговаривает она себя, и темная тень легко пролетает сквозь сеть, словно дым, облака или другая эфемерная субстанция. Тень выпархивает наружу, наслаждаясь обретенной свободой, ее темный крючковатый клюв и крошечная головка свисают, словно половой орган, между изогнутыми крыльями.

Внезапно птица останавливается – в воздухе. Восторг и удивление написаны в оскале ее крыла. Она стремительно падает на потрясенного мужчину на лужайке. Выставив вперед клюв, этот темный и скрытый комплекс, натравленное на мир расстройство личности, птица камнем летит вниз!

– О нет, – стонет Йо. – Нет, только не он!

Ей казалось, что, стоя в одиночестве у окна этим августовским днем, она не сможет причинить никому вред. Но теперь птица летит вниз на мужчину, которого она больше всего хочет уберечь от своих слов.

Йо кричит, глядя, как загнутый клюв рвет рубашку и грудь мужчины; белая фигура на лужайке превращается в мокрые красные ошметки.

Насытившись, темная птица взлетает и присоединяется к клубящемуся скоплению туч в северном небе.

Йо стучит по сетке. Мужчина поднимает взгляд, пытаясь угадать окно.

– Кто это?

– Вы в порядке? – кричит она, получая удовольствие от своей роли неведомого голоса с небес.

– Кто это? – Он встает, поднимает пляжное полотенце. Кровь сворачивается в длинный красный махровый прямоугольник. – Кто это? – Он раздражен затянувшейся игрой в угадайку.

– Тайная поклонница, – щебечет она. – Бог.

– Хезер? – пытается угадать он.

– Йоланда, – бормочет она про себя. – Йо, – кричит она ему. «Кто, черт возьми, эта Хезер?» – спрашивает она себя.

– А, Джо! – Он смеется, махая своей ракеткой.

Ее губы зудят и морщатся. «О нет, – думает она, узнавая первые признаки аллергии, – только не мое собственное имя!»

* * *

Зеленая, чистая и тихая лужайка.

– Любовь, – провозглашает Йо, вкладывая в это слово всю свойственную ему силу. Она твердо намерена победить аллергию. Она выработает иммунитет к оскорбляющим словам. Она собирается с духом перед двойной дозой. – Любовь, любовь, – быстро произносит она. Ее лицо – сплошная зудящая валентинка. – Amor. – Даже от испанской версии тыльную сторону ее ладоней покрывает сыпь.

Сердце внутри ее ребер – пустое гнездо.

– Любовь, – она округляет его звучание, словно яйцо, которое нужно туда положить. – Йоланда. – Она кладет в гнездо еще одно яйцо.

Она смотрит вверх, на грозовые тучи. Его теннисный турнир будет отменен, всё в порядке. В вышине нет ни одного синего оттенка, который напомнил бы ей о небе. Поэтому она говорит:

– Синева.

Она ищет подходящее слово, которое могло бы последовать за синим унынием.

– Неправа… Истлевать… Небеса…

С каждым словом она наполняется уверенностью и идет дальше:

– Мир… Белка… Лихорадить… Спятить… Хватит…

Слова извергаются наружу со звуком, похожим на раскаты далекого грома, и обретают форму, глубину и содержание. Йо продолжает:

– Док, рок, рывок, помог.

Столько слов. О мире можно говорить бесконечно.

Рассказ о Руди Элменхерсте

Йоланда

Мы по очереди изощрялись в распущенности. По ночам во время каникул то одна, то другая из нас исповедовалась в своих прегрешениях, после того как родители ложились спать и мы проверяли коридор на отсутствие «мавров на берегу» – это островное выражение значило, что горизонт чист. Младшая Фифи удерживала титул дольше всех, хотя красавица Сэнди, перед которой было открыто множество возможностей, составляла ей серьезную конкуренцию. Даже ответственная старшая сестра Карла несколько раз выкидывала коленце. Но она всегда утверждала, что делала это, чтобы укрепить наши общие позиции. Именно поэтому ее грехи отдавали добрыми намерениями и никогда не могли сравниться в пикантности с выходками Фифи. На наше «Ужас, Фифи, как ты могла?!» Фифи отвечала хулиганскими усмешками и слоганом из рекламы «Алка-Зельтцера»: «Попробуйте, вам понравится!»

В течение нескольких коротких головокружительных лет я считалась главной распутницей среди сестер. Полагаю, все началось в школе-пансионе, когда мне стали оказывать внимание разные молодые люди, и, хотя ни с одним из них дело не дошло до настоящих отношений, сестры ошибочно приписывали количество ухажеров моим роковым чарам. По выражению одной из учительниц, тогда у меня был «сангвинический темперамент». Заглянув в словарь, я, к своему облегчению, узнала, что это не означает, что я какая-то проблемная. Тогда английский язык еще преподносил мне сюрпризы: заглянув в словарь, я выясняла, оскорбили меня сейчас, похвалили, отругали или раскритиковали. На вечеринках мне удавалось рассмешить застенчивых, краснеющих парней из подготовительной школы с трогательными длинными ладонями. Я умела внушить им, что они действительно способны увлечь девушку разговором. Не проходило ни одного субботнего вечера или воскресенья после утренней службы, чтобы ко мне кто-нибудь не приходил. Кучка парней из нашей братской школы спускалась с холма и околачивалась у нас в приемной, лишь бы не сидеть у себя в дортуарах[34]. По пути они могли украдкой выкурить сигаретку или хлебнуть из фляжки. При входе надо было назвать имя одной из пансионерок, и многие называли мое. Мои роковые чары были тут совершенно ни при чем. Только чистой воды сангвиничность.

В конце концов после отъезда в университет эта особенность моего характера сработала против меня. Я знакомилась с кем-нибудь, завязывался разговор, поклонники заходили ко мне, но едва мое сердце пускало первые ростки привязанности, как они пропадали. Я не умела удержать интерес. Причина была довольно проста: я отказывалась с ними спать. Ко времени моего поступления в университет заканчивались шестидесятые, и все спали с кем попало из принципиальных соображений. Я на тот момент была отошедшей от церкви католичкой, и за десять лет, прошедших с нашего приезда в эту страну, мы с сестрами изрядно американизировались, поэтому достойного оправдания у меня не было. Причина, по которой я не переспала с таким настойчивым парнем, как Руди Элменхерст, была тайной, покрытой мраком, которую я попытаюсь разобрать здесь, как когда-то мы разбирали стихотворения и рассказы друг друга на занятиях по английскому языку, где я и познакомилась с Рудольфом Бродерманом Элменхерстом Третьим.

Рудольф Бродерман Элменхерст Третий явился на урок спустя десять минут после начала занятия. Я же, напротив, пришла первой и выбрала место за семинарским столом поближе к двери; к сожалению, оно ничем не отличалось от прочих, потому что стол был круглый. Следом аудиторию заполнили другие студенты – университетские знатоки филологии. Я поняла, что они особенные, по их джинсам, футболкам и искушенным ироничным взглядам при упоминании малоизвестных литературных произведений. В отличие от студенток социологического профиля, не все наши девушки вязали во время занятий. К тому моменту я уже кое-что пыталась писать, но это было мое первое занятие по английскому с тех пор, как прошлой осенью я уговорила родителей разрешить мне перевестись в университет с совместным обучением.

Я выложила на семинарский стол свою тетрадь и все до последнего обязательные и рекомендованные тексты, уже купленные мною, и окружила себя ими, как верительными грамотами. Большинство других студентов считали себя слишком крутыми, чтобы покупать книги к курсу. Вошел преподаватель – парень, одетый в водолазку и пиджак на манер всех передовых педагогов тех времен; в нем чувствовалось усердие внештатника: чрезмерное рвение, избыток раздаточных материалов, повторяющиеся «пожалуйста, обращайтесь» в учебном плане, домашний номер телефона в придачу к рабочему. Он сделал перекличку, приветствуя большинство студентов прозвищами, подколами и замечаниями, запнулся на моем имени и фальшиво улыбнулся мне такой улыбкой, какой, по моему опыту, одаряли «иностранных студентов», чтобы показать им, как местные дружелюбны. Я почувствовала себя не в своей тарелке. Единственной родственной душой мне показался отсутствующий Рудольф Бродерман Элменхерст Третий, который тоже отличался необычным именем и, наверное, был не на своем месте хотя бы потому, что попросту отсутствовал на нем.

Мы разбирались в логистике снятия копий для семинаров, когда вошел опоздавший парень. Он был одним из тех, кто из недавней схватки с подростковыми прыщами вышел обладателем мужественного, покрытого рубцами хулиганского лица. Такого обойдут вниманием красотки-однокурсницы, ищущие возлюбленных. На его губах играла ироническая улыбочка, а еще у него были – давно не слышала это выражение – томные глаза. Парень, который разобьет вам сердце. Но вы бы не поняли этого, если бы руководствовались звучанием его имени, как поступила я ввиду присущего многим иммигрантам буквализма. Я предположила, что он опоздал потому, что только что примчался из своего маленького баронства где-то в Австрии.

Преподаватель остановил занятие.

– Рудольф Бродерман Элменхерст Третий, я полагаю?

Все засмеялись, парень тоже. Я восхитилась этой его особенностью с самого начала: как он мог эффектно появиться, не покраснев, не споткнувшись и не рассыпав по полу свои книги и содержимое пенала. Он понимал шутки и напускал на себя столь ироничный и самоуверенный вид, что никому не было неловко подшучивать над ним. Парень огляделся и заметил свободное место рядом со мной и стопкой моих книг. Он подошел и сел. Я чувствовала, как он разглядывает меня, вероятно гадая, что это, черт возьми, за незваная гостья, вторгшаяся в святая святых студентов-филологов.

Занятие продолжилось. Преподаватель снова начал объяснять, чего ожидает от нас на своем курсе. Позже он раздал нам распечатки с коротким стихотворением и попросил написать отклик. Парень с именем, похожим на титул, наклонился ко мне и спросил, не одолжу ли я ему бумагу и ручку. Мне льстило, что он обратился именно ко мне. Я вырвала несколько страниц из тетрадки, потом порылась в пенале в поисках еще одной ручки и подняла виноватые глаза.

– У меня нет запасной, – прошептала я. Шушуканье полными предложениями выдавало во мне новичка.

Парень глянул на меня так, будто ему было плевать на ручку и только дура могла посчитать иначе. Под его пристальным взглядом я ощутила, что краснею.

– Ничего страшного, – произнес он так тихо, что мне пришлось читать по губам. Его полные губы морщились, как будто он посылал мне поцелуйчики. Если бы я знала, что такое сексуальное влечение, то опознала бы дрожь, пробежавшую по моему позвоночнику к ногам. Он повернулся к другому соседу, у которого тоже не оказалось ручки. Пошел шепоток. У кого-нибудь есть лишняя? Ни у кого. В тот день в аудитории был дефицит ручек.

Я снова сунула руку в свой пенал. У таких сверхподготовленных студенток, как я, не могло не заваляться запасной письменной принадлежности. На дне пенала прощупывалось что-то многообещающее, и я достала его: это был крохотный карандашик из подаренного на Рождество персонализированного набора – коробки карандашей «моего» (красного) цвета с золотой надписью: «Джолинда». (Мать искала оригинальное написание моего имени, Йоланда, но компания заменила его на американизированную, переиначенную на южный манер Джолинду.) «Джолинда» – так когда-то было написано на моем карандаше. Собственно, от карандаша остался один огрызок, а от имени – первая буква. В моей семье было не принято что-либо выкидывать. Я использовала обе стороны листа. И как ни в чем не бывало протянула свою находку этому парню. Он взял ее и подержал перед собой, как бы говоря: «Что у нас тут?» Его приятели поблизости усмехнулись. Я почувствовала себя нищебродкой из-за того, что сберегла карандаш после множества заточек. И в конце занятия сбежала, прежде чем он успел вернуть мне его.

Тем вечером в мою дверь постучали. Я была уже в ночной сорочке, делала наше домашнее задание – любовное стихотворение в форме сонета. Я довольно выразительно читала его вслух, пытаясь правильно расставить ударения, и смутилась, когда меня застали врасплох.

«Кто там», – спросила я. И не узнала имя. Руди?

– Парень, который взял в долг твой карандаш, – сказал голос сквозь закрытую дверь.

Странно, подумала я, десять тридцать вечера. Некоторые стратегии были для меня тогда еще в новинку.

– Я тебя разбудил? – осведомился он, когда я открыла.

– Нет-нет, – сказала я, виновато смеясь.

После того как он опозорил меня на занятии, я поклялась больше никогда не разговаривать с ним, но моя выученная вежливость сработала на автомате. Я извинилась за то, что не приглашаю его войти.

– Делаю домашнее задание.

Так себе отговорка в кругах, где он вращался. Мы еще какое-то время постояли на пороге; он заглядывал через мое плечо в комнату в ожидании приглашения.

– Я просто пришел вернуть твой карандаш. – И он протянул ладонь с маленьким красным огрызком на ней.

– Просто вернуть это? – переспросила я, поняв, что он блефует.

Он ухмыльнулся, и ямочки образовали круглые скобки в уголках его губ, словно эта улыбка становилась нашим общим секретом.

– Ага, – сказал он; его взгляд напрягся, и он снова заглянул мне через плечо.

Я взяла с его ладони карандаш и порадовалась, что он заточен до огрызка и на боку не видно моего оттиснутого золотыми буквами имени.

– Спасибо, – произнесла я, переступив с ноги на ногу и дотронувшись до дверной ручки, робкими, вежливыми движениями предваряя закрытие двери.

Он заговорил:

– Может, как-нибудь пообедаем?

– Конечно, можем пообедать. Как-нибудь.

Мое подчеркнутое «как-нибудь» прозвучало безнадежно. Я не доверяла этому парню, не знала, как его прочесть. В моем арсенале межличностного общения не было ничего, что могло бы растолковать его поступки. Десятиминутное опоздание на первое занятие. Я из кожи вон лезу, чтобы добыть ему карандаш, а он смеется. Десять тридцать – он на моем пороге, чтобы вернуть огрызок и позвать вместе пообедать.

– Как насчет завтра перед занятиями? – спросил Руди.

– Завтра у нас нет занятий.

– Значит, можно долго обедать, – тут же нашелся он. Я невольно впечатлилась.

– Ладно, – кивнула я. – Завтра пообедаем.

На следующий день мы отобедали, потом говорили до ужина, а после ужинали. Такими мне и запомнились отношения университетской поры – как маниакальные марафонские забеги. Когда настолько погружаешься в другого человека, сложно возвращаться в свою маленькую комнатку в общежитии и делать домашние задания. Но я поступила именно так: вернулась и взялась за свой сонет. Это был трактат о природе любви объемом в четырнадцать строк, и, пока я описывала эти абстракции, все вспоминала, как Руди слушал, поглядывая на мой рот, отчего мне было сложно сосредоточиться на своей речи. Я вспоминала, как он морщил губы, словно целуя каждое слово на прощание. Как его ладонь коснулась моей поясницы, когда он вел меня сквозь толпу шумных ребят среди столового братства. Мы восхищаемся одними людьми за их оригинальную манеру выражаться, а другими – за необычный склад ума; Руди был достоин восхищения за свою сексуальную врожденную телесность. Он был из тех парней, которые могут поцеловать вас за ухом, и вы почувствуете себя так, будто только что занимались извращенным сексом.

Назавтра Руди не сдал свой сонет. Собирая учебники в сумку после занятия, я услышала, как он говорил преподавателю, что застрял и ничего не смог придумать. Преподаватель был снисходителен, на дворе были шестидесятые, к творческим кризисам относились с пониманием. Руди разрешили сдать сонет в понедельник. Большую часть выходных мы провели вместе за его написанием, точнее, я записывала строки и вычеркивала их, если они не подходили по размеру или не рифмовались, а Руди генерировал идеи. Это было первое написанное мною в соавторстве порнографическое стихотворение; разумеется, я не знала, что оно порнографическое, пока Руди не объяснил мне всей игры слов и двусмысленности. «На ветви извергается весна» – такова была последняя строчка. Это значило, что весна эякулирует на деревья зеленой листвой; распустившиеся крокусы стоят колом, потому что возбуждены. Я была всем этим шокирована. Будучи девственницей, я не совсем понимала, как устроен секс. И вдруг кто-то включил все это в стихотворение – жанр, который я приберегала для самых глубоких и возвышенных чувств! Сейчас я спрашиваю себя: в какой мере дерзость Руди была завуалированным флиртом со мной, столь увлеченной словами и их значениями? Не могу сказать; как отмечала ранее, я еще не разобралась в некоторых общепринятых стратегиях. Но я наверстывала упущенное.

Завершение всех тех ночей по выходным мне вспоминается как долгое прощание. Начиналось с того, что я смотрела на часы – полночь, час, полвторого – и говорила: «Ну, мне пора спать». Руди соглашался: «Мне тоже», но при этом не двигался с места в изножье моей кровати и сидел рядом со столом, за которым я писала. Напомню, это была крохотная комната в общежитии. Вставая открыть шкаф, приходилось преодолевать стол, чтобы не свалиться на кровать. «Мне тоже». Он иронически улыбался, отчего я всегда чувствовала себя глупой. В конце концов я просто выпаливала: «Руди, тебе пора». Он не говорил ни да ни нет, не извинялся, что засиделся так долго. Он просто смотрел на меня своими томными глазами и держался так, будто не готовился уйти, а, наоборот, только что пришел с холода, чтобы заняться сексом со своей любовницей. Мы стояли на пороге. Потом он наклонялся и целовал меня за ухом на прощание.

Во время одной из таких затяжных прощальных сцен я узнала, как он получил свое витиеватое имя. В Германии у него был сварливый дедушка, которого он не застал в живых и который оставил своему нерожденному внуку трастовый фонд при условии, что мальчика назовут его именем.

– А если бы ты родился девочкой? – спросила я.

– Тогда я не смог бы так весело проводить время, – отозвался Руди. В ту пору его поцелуи уже мигрировали из-за моего уха на мою шею. Я вздрагивала, когда он перед уходом надевал на меня это ожерелье из поцелуев.

На следующем семинаре никто даже не понял, о чем идет речь в моем сублимированном любовном сонете, зато сонет Руди произвел фурор. Внезапно мне показалось, что мир полон не только студентов-филологов, но и людей, обладавших куда большим опытом, чем у меня. Я в сотый раз прокляла свои иммигрантские корни. Если бы я только родилась в Коннектикуте или Вирджинии, я бы тоже понимала эти всеобщие подтрунивания над последними двумя цифрами тысяча девятьсот шестьдесят девятого года; я бы тоже занималась сексом и курила травку; у меня тоже были бы загорелые родители, которые брали бы меня кататься на лыжах в Колорадо на рождественских каникулах, и я бы щеголяла фразочками вроде «ни хрена себе», не чувствуя, что кому-то подражаю.

Той весной мы с Руди встречались уже на регулярной основе. Помимо занятий, мы всегда вместе ели, а по выходным он звал меня на вечеринки в свое общежитие. Это здание располагалось рядом с моим корпусом, и их соединяла подземная комната отдыха, которая в выходные наполнялась добродушными, приличными вечеринками, проходившими под неусыпным присмотром охраны. Настоящие тусовки устраивались в общежитии у ребят. Обычно парни переходили из комнаты в комнату, покуривали травку, много пили. Мерцали свечи, благовония зажигались в безуспешных попытках перебить едкий запах травки. Из колонок неслись The Beatles, Боб Дилан или The Mamas & the Papas[35]. До сих пор мой опыт свиданий ограничивался невинными сборищами и посиделками в приемной с мальчиками из подготовительной школы, и здешняя атмосфера казалась мне декадентской. Я приходила к Руди, но выпивала только пару глотков из бумажных стаканчиков, которые он мне предлагал, и не смела прикасаться к наркотикам. Я боялась не столько того, что они сделают с моим мозгом, сколько того, что Руди может сотворить с моим телом, пока я буду под кайфом.

Он высмеивал мои страхи. Прежде всего, говорил он, без моего согласия он ничего не сделает.

– А как же изнасилование? – спрашивала я, не будучи окончательной невеждой.

– Господи боже, – возмущался он, качая головой и поражаясь, как его угораздило со мной связаться. – Мне на фиг сдалось тебя насиловать!

Я обижалась. Со мной никогда еще так не разговаривали. Если бы мой отец услышал, что какой-то мужчина употребляет при его дочери такие выражения, он бы пригласил его выйти и вступился бы за мою честь. Конечно, потом мне пришлось бы долго объясняться, что я забыла в полночь с субботы на воскресенье в мужском общежитии с сигаретой в одной руке и одноразовым стаканчиком дешевого вина в другой.

Проведя какое-то время у его приятелей, где сидели парни со своими девушками, мы с Руди плавно перемещались к нему в комнату. Его кровать представляла собой матрас на полу, накрытый американским флагом вместо покрывала, что даже мне, иностранке, казалось ужасным неуважением. Мы ложились под него бок о бок, обнимались и целовались. Рука Руди разведывала территорию под моей блузкой. Но если он спускался ниже, я отстранялась.

– Нет, – говорила я, – не надо.

– Почему нет? – спрашивал он иногда игриво, а иногда раздраженно, в зависимости от того, что выпил, выкурил или принял.

Мои ответы тоже зависели от разных сиюминутных заскоков. Этим словом Руди называл мои отказы – заскоки. Главным образом я боялась, что забеременею.

– Оттого что я тебя полапаю? – с сарказмом спрашивал Руди.

– Ох, Руди, – умоляла я, – не называй это так.

– Что значит «не называй это так»? Лопата есть лопата. Здесь тебе не чертов урок поэзии.

Возможно, если бы Руди вел себя так, словно любовные ласки – это своего рода поэтический семинар, мы гораздо быстрее приблизились бы к желаемому им исходу. Но в постели у него не было ни малейшего чувства подтекста. Его лексикон отталкивал меня, даже когда я начинала ощущать телесное удовольствие. Если бы Руди сказал: «Милая леди, лягте поперек моей большой мягкой кровати и позвольте мне коснуться вашего драгоценного, восхитительного тела», я, может быть, и разрешила бы ему себя полапать. Но мне не хотелось, чтобы в мой первый раз с мужчиной меня «имели», «драли», «жарили», «натягивали» и «трахали».

Вначале у Руди был вагон терпения. Видимо, когда ему пришлось объяснять мне столько отсылок в своем сонете, он понял, что я, по его выражению, ни шиша не знаю. Для меня «вагина», «шейка матки», «яичники» были синонимами. Он знакомил меня с женской анатомией посредством схем; рисовал маленькое яичко, спускавшееся по песочным часам в липкий кармашек матки. Он вычислял, когда у меня в последний раз была менструация, когда, по всей вероятности, наступит овуляция, приходится ли та или иная ночь на безопасное время месяца.

– Ты не забеременеешь, – все его уроки кончались одним и тем же выводом. Но я все равно не хотела с ним спать.

– Почему? Что с тобой не так, ты фригидная, что ли?

Так у меня появился новый повод для переживаний. Не успела я перестать волноваться о том, что забеременею от обжиманий или буду проклята Богом, если умру в самый ответственный момент, как меня стал тревожить вопрос, не повредило ли мое воспитание какие-то жизненно важные нервы.

– Просто я еще не готова, – говорила я.

– Господи, мы с тобой гуляем уже месяц, – возмущался Руди. – Когда ты будешь готова?

– Скоро, – обещала я, словно знала наверняка.

Но «скоро» не произошло достаточно скоро. Мы продвинулись до стадии, когда я оставалась на ночь и просыпалась рано утром, не смея шевельнуться от страха, что разбужу Руди в возбужденном состоянии и буду вынуждена спозаранку объяснять ему, почему не сейчас. Я обводила взглядом комнату, такую же маленькую, как моя. Рядом с его кроватью виднелся блокнот с рисунками песочных часов. Я дотрагивалась до живота, чтобы убедиться, что все еще нетронута. На шлакобетонную стену напротив кровати Руди повесил пробковую доску. На ней были вымпелы его лыжных команд и фотографии семьи, в полном составе выстроившейся на лыжах на вершине горы. Его родители выглядели молодо и непринужденно, будто одноклассники, в то время как я продолжала стесняться своих старомодных родителей, когда те приезжали на родительские выходные: отца с густыми усами, в костюме-тройке и фетровой шляпе, матери в одном из нарядов, купленных специально, чтобы приезжать к нам в школу, – каждый предмет одежды, от кожаной сумочки до туфель-лодочек, чрезмерно сочетался друг с другом, а по возвращении домой отправлялся в полиэтиленовые пакеты в шкафу. Я восхищалась его моложавыми родителями. Неудивительно, что у Руди не было заскоков, неудивительно, что школьные прыщи не вселили в него неуверенность в себе, а собственное имя ничуть не смущало. Они, его родители, поощряли сына набираться опыта с девушками, но призывали быть осторожным. Он рассказал им, что встречается с «испанской девушкой». По его словам, они считали, что ему полезно общаться с людьми других культур. Меня беспокоило, что они относятся ко мне как к уроку культурологии для своего отпрыска. Но в то время мне не хватало лексикона, чтобы объяснить даже себе самой, что именно так раздражало меня в их высказывании.

Я видела их всего один раз, перед весенними каникулами и по иронии судьбы в самом конце моих отношений с Руди. Случилось так, что в ночь перед началом каникул между мной и Руди произошел очередной поединок у него в постели. Руди включил свет и сел на матрасе спиной к стене. Он был голый, а я в своей старой фланелевой ночной сорочке с длинными рукавами, которую Руди называл платьем монашки. В свете луны и фонарей, проникающем в окно, я видела его прекрасно очерченное тело. Я хотела его, но помимо тела мне нужно было то, чего, как я, должно быть, чувствовала, Руди никогда не смог бы мне не дать. Он сказал, что устал от неудовлетворенности. Я была жестока. Я не понимала, что, в отличие от девушек, парням физически больно не заниматься сексом. Он считал, что пора расходиться. Я плакала и умоляла: прежде чем заняться любовью, я хотела почувствовать, что у нас все серьезно.

– Серьезно!.. – скривился он. – А как же удовольствие? Удовольствие – понимаешь, о чем я?

Я не могла взять в толк, какое отношение это имеет к такому знаменательному срыву покрова.

– Стало быть, ты не считаешь, что секс – это приятно? – Руди уставился на меня так, словно наконец узрел корень проблемы.

– Само собой, – соврала я. – Это приятно, если происходит в свой час.

Он покачал головой. Он видел меня насквозь.

– Знаешь, – сказал он, – я думал, что раз ты испанка и все такое, то будешь темпераментной, что, несмотря на всю эту католическую чушь, на самом деле окажешься свободной, а не закомплексованной, как эти котильонные цыпочки из подготовительных школ. Но, господи, ты хуже гребаных пуританок.

Я была уязвлена до глубины души. Я встала, набросила пальто поверх сорочки, собрала свою одежду и вышла из комнаты, втайне надеясь, что он догонит меня и скажет, что на самом деле любит и будет ждать столько, сколько потребуется.

Но той пустой, бесконечной ночью он так и не проскользнул ко мне в комнату, под одеяло и не стиснул меня в объятиях. Я почти не спала. Я видела, какая холодная, одинокая жизнь ждет меня в этой стране. Я никогда не найду человека, который поймет мое странное сочетание католицизма и агностицизма, латиноамериканского и американского стилей жизни. Если бы меня вырастили в традиции плюшевых игрушек, я бы обняла своего медвежонка, плюшевого пса или кролика и всю ночь орошала бы его свалявшийся мех солеными слезами. Вместо этого я поступила так, как продолжала наудачу поступать накануне экзаменов, даже когда отошла от церкви: открыла ящик комода, достала распятие, которое прятала под одеждой, и положила его на ночь себе под подушку. Это огромное распятие было моим оберегом, который я годами брала с собой в постель после переезда в эту страну. Я спала с ним столько ночей, что Иисус в конце концов отклеился и мне пришлось примотать его к кресту резинкой.

Руди не явился и на следующий день. Я столкнулась с ним, когда он и его родители уезжали, а я выходила из общежития, чтобы взять такси до автобусной остановки и отправиться к своим родителям в Нью-Йорк. Я была сонной и заплаканной и не встретилась глазами с Руди, когда почувствовала на себе его взгляд. Говорили по большей части его родители, слишком медленно произнося слова, словно я могла не понять носителей языка; они похвалили мой «безакцентный» английский и заметили, что мои родители наверняка ужасно гордятся мной. Когда мы прощались, я все-таки посмотрела на Руди, и, хотя он обдал меня холодом, его взгляд оставался по-прежнему горячим.

После каникул я его почти не видела. Он не сидел рядом со мной на занятиях; стихи, которые он писал к семинарам, стали необъяснимо откровенными и нежными, прямо-таки любовными. Пытался ли он сказать, что действительно в меня влюбился? Тогда почему он больше не приходил ко мне в комнату? Я начала мысленно находить ему оправдания. Он приходил, но меня не было, а оставить записку он побоялся. Он стеснялся сесть рядом со мной на занятиях. Боялся, стеснялся!.. Рудольф Бродерман Элменхерст Третий! Как мы лжем себе, когда влюбляемся в неподходящего мужчину.

Конечно, я могла сама подойти к нему и признаться в чувствах. Сказать, что боюсь секса с мужчиной, который называет его перепихоном. Но я по-прежнему пребывала в убежденности, что ухаживания и признания должны происходить по инициативе парня. Я держалась безразлично, я ждала, я фантазировала, обманывала себя. Руди отдавал назад копии моих стихов с короткими, бессодержательными пометками, которые я читала и перечитывала в поисках потаенного смысла. «Хорошо», «Не понял эту строчку», «Интересные детали». Мои копии его стихов возвращались к нему с длинными хвалебными комментариями. Я становилась все большей затворницей, избегала наших любимых местечек из страха встретиться с ним. Но мы редко сталкивались, а когда это происходило, он всегда улыбался мне своей спокойной иронической улыбкой и приветствовал меня небрежным: «Как делишки?» Меня, наоборот, настолько переполняли чувства, что я притворялась, будто не замечаю его.

Приближалась весенняя дискотека. Не знаю, почему я продолжала думать, что Руди непременно пойдет туда со мной. Это было кульминационное романтическое событие учебного года в кампусе, казавшееся мне в моем фантазийном мире идеальным средством нашего примирения. Я разыгрывала сюжет у себя в голове. Мы протанцуем всю ночь. Мы будем разговаривать и признаваться в том, как сильно друг по другу скучали. Я пойду с ним в его комнату в общежитии. Мы займемся любовью – мой первый раз, – а потом, как если бы это были разнообразные позы, о которых мне рассказывал Руди, будем сношаться, дрючиться, жариться, трахаться и заниматься всеми прочими предпочитаемыми Руди синонимами секса.

Когда наступил реальный день, а затем и ночь дискотеки, я все еще надеялась. Дискотека проходила в комнате отдыха между двумя общежитиями, так что, услышав, как заиграл ансамбль, я спустилась по лестнице на площадку, откуда могла, оставаясь незамеченной, наблюдать за собравшимися. Компания была разношерстная: консервативные парни из братств в смокингах, их девушки в нарядных выпускных платьях, новые хиппи в индийских огурцах, джинсах, кедах и – возможно, для пущего шика – неподходящих галстуках-бабочках. Я видела вульгарно танцующие силуэты, мигающие огни, играющих музыкантов. Все они казались захваченными ритмом, частью которого я себя не ощущала. Потом я ЗАМЕТИЛА, как в комнату входит Руди, державший в одной руке стакан с каким-то напитком – несомненно, алкогольным или кислотным. Мое сердце не успело затрепетать между двумя мгновениями, когда я заметила его знакомую фигуру и увидела еще одну, прилипшую к нему. Я едва различала, как она выглядит и кто она такая, но по тому, как они держались друг за друга, прижимаясь всем телом, я поняла, что, во-первых, она – та самая возлюбленная из его стихов, а во-вторых, что она – возлюбленная из его постели. Всего через несколько недель после нашего разрыва! Я была раздавлена. Во второй раз за время наших отношений – вспомним финальный кадр нашей первой встречи, закончившейся моим побегом из аудитории, – я бросилась бежать вверх по лестнице.

Но на этом история не закончилась. Лет через пять после этого я училась в магистратуре в северной части Нью-Йорка. Я была поэтессой, представительницей богемы и так далее. Я уже сменила пару любовников. Я принимала противозачаточные таблетки. Я полагала, что разрешила конфликт между душой и грехом, порвав со своими прочными католическими корнями и отказавшись от своей бессмертной души ради душевного фанкового соул-блюза, вдохновленного запойным чтением Карлоса Кастанеды, Рильке и Роберта Блая и приемами кислоты с парнем, называвшим себя моим космическим партнером из прошлой жизни. И вот однажды вечером мне позвонил Руди. Его родители жили неподалеку, и он прочитал в журнале выпускников, что я сейчас в университете по соседству. Может, он заглянет повидаться? «Конечно, – сказала я. – Когда?» «Сегодня», – ответил он. Было уже примерно девять тридцать. Опять он взялся за старое. Но мне нравилась настойчивость этого парня. «Конечно, – сказала я, – приходи».

И он пришел. Принес дорогую бутылку вина. На пороге я дружески обняла его, но он долго не выпускал меня из объятий. Я занервничала и распустила язык. Его плохой мальчик всегда будил во мне сангвиническую хорошую девочку. Я усадила его на свой единственный стул и принялась допрашивать, как он провел пять лет после выпуска. Он много вздыхал, вытягивал ноги, хрустел костяшками пальцев. В конце концов он перебил меня и сказал, боже правый, послушай, я ждал пять лет, и все твои заскоки, похоже, остались в прошлом. Давай просто потрахаемся. Я вышвырнула его за порог. Меня по-прежнему возмущало, что единственным, чего он хотел, было поиметь меня и покончить с этим. Даже не будучи католичкой, я по-прежнему считала, что с его стороны грешно вот так запросто являться ко мне пять лет спустя с бутылкой дорогого вина и воображать, что я буду пить у него из рук. У парня, который меня бросил и из-за которого мое сексуальное пробуждение омрачилось неуверенностью в себе. Глядя, как он садится в свою машину и уезжает, я на миг ощутила вспышку прежней неуверенности.

Он оставил на кухонном столе бутылку вина. У меня был один из этих несерьезных, дешевых, студенческих штопоров. В те дни мы покупали галлонные бутылки «Галло» с вытаскивающимися пробками или закручивающимися крышками. Я ввинтила штопор до отказа. У меня не слишком хорошо получалось. Всякий раз, как я выдергивала штопор, пробка крошилась, но плотно сидела в горлышке бутылки. Наконец я вставила его так глубоко, что увидела сквозь стекло, как из дна пробки показался острый кончик спирали. Я сунула бутылку между ног и потянула так сильно, что не только выдернула раскрошившуюся пробку, но и обрызгала себя дорогим бордо. «Твою мать, – подумала я, – это не отстирается». Я поднесла бутылку ко рту и сделала большой жадный глоток, словно какая-то декадентская, распущенная женщина, только что прогнавшая неумелого любовника.

II. 1970–1960

Регулярная революция

Карла, Сэнди, Йойо, Фифи

Шел четвертый год с тех пор, как мами и папи получили грин-карты, и мы вчетвером переминались с ноги на ногу, ожидая возвращения домой. Потом папи отправился туда с пробным визитом, и разразилась революция – маленькая, но все-таки.

Он вернулся в Нью-Йорк, декламируя клятву верности флагу Штатов, со словами:

– Я сдался, мами! Нет надежды для Острова. Я стану доминикано-йоркцем.

Так папи поднял правую ладонь и поклялся защищать Конституцию Соединенных Штатов, и мы остались здесь навсегда.

Поверите ли, мы с сестрами поначалу вопили, бледнели и ныли, требуя возвращения домой. Мы не чувствовали, что получаем лучшее, что могут предложить Штаты. У нас были только подержанные вещи, съемные дома в разных районах католических реднеков[36], одежда из «Раунд Робин», черно-белый телевизор, испещренный волнистыми линиями. Мы сидели взаперти в маленьких пригородных домишках: правила для девочек с Острова были по-прежнему строги, вот только Острова не было, чтобы компенсировать ущерб. Потом произошло несколько странных событий. Карла встретила извращенца. Нас стали обзывать в школе («латиносками», «испашками»). Какая-то подружка убедила Сэнди попробовать «Тампакс», и об этом узнала мами. И всё в таком роде, поэтому вскоре она уже строчила письма в подготовительные школы (девчачьи), где мы могли бы познакомиться и начать общаться с «правильными» американками.

В итоге мы оказались в школе с лучшими из лучших: девочкой Хуверов, близняшками Хейнс, девочками Скоттов и дочерью Ризов, которая раз в неделю получала потрясающие посылки с гостинцами. Было бы верхом бестактности интересоваться: «Эй, ты, случайно, не родственница парня, который делает пылесосы?» (Все эти насадки так и стояли перед глазами, когда Мадлен Хувер задирала перед нами нос.) В общем, мы и правда познакомились с правильными американками, только вот они не горели желанием с нами общаться.

У нас была своя слава, основывавшаяся главным образом на догадках богатых девочек и нашем молчании. Фамилия Гарсиа де ла Торре ничего для них не значила, но эти именитые красотки попросту предполагали, что, как и все иностранные пансионерки из третьего мира, мы неприлично богаты и приходимся родней какому-нибудь диктатору. Наши привилегии попахивали злом и загадкой, а их привилегии принимали форму узнаваемых упаковок колгот, фантиков от конфет, мешков-пылесборников и коробок с бумажными салфетками.

Впрочем, хоть мы и были не в своей стихии, но, по крайней мере, благополучно спаслись от молота и наковальни, а худа без добра не бывает, как сказала бы мами. До нашей подготовительной школы в Бостоне нужно было долго добираться на поезде, и в этом поезде были парни. Мы научились подделывать мамину подпись и бывали везде и всюду: на танцевальных и футбольных выходных, на выходных снежной скульптуры. Мы могли целоваться и не беременеть. Мы могли курить, не рискуя, что какая-нибудь двоюродная бабка почует запах и загнется. Мы начали входить во вкус американской подростковой жизни, и вскоре Остров стал казаться нам полной шляпой, чуваки. Остров был маникюрно-причесочными кузинами, дуэньями и отвратными парнями c мачистской походкой вразвалочку, расстегнутыми рубашками, волосатой грудью, золотыми цепями и крошечными золотыми распятиями. Через пару лет вдали от дома мы окончательно адаптировались.

И конечно, как только это случилось, мами и папи забеспокоились, что Америка отнимет их девочек. На Острове все улеглось, и папи начал зарабатывать немалые деньги в своем офисе в Бронксе. Следующее решение было очевидным: на лето нас, четырех девочек, нужно отправлять на Остров, чтобы мы не потеряли связь с la familia[37]. Скрытым намерением было выдать нас за земляков, поскольку все понимали, что если выдать дочь за американца, то внуки будут с рождения трещать по-английски и считать Остров местом, куда ездят за загаром.

Летний план встречал с нашей стороны ежегодное сопротивление. Ладно бы пара недель, но целое лето?

– У вас есть дела получше? – интересовалась мами.

Вообще-то да, у нас нашлись бы дела получше – если бы только они с папи позволили нам ими заниматься. Но работа была под запретом. (Боссу, нанимающему девушку, нужно только одно. Даже если его фамилия Хувер.) Лето было семейным временем, а родня у нас была по всему Острову: тут кузен, там кузен – куда ни повернись, вытягивал губы очередной четвероюродный брат.

Если одной из нас зимой доводилось что-нибудь натворить, мами и папи неизменно выдавали: «Возможно, проведя некоторое время на родине, ты образумишься». И мы живо брались за ум – или делали вид, что держимся за него. Иногда родители повышали ставки, угрожая отправить на Остров не только провинившуюся дочь, но и всех четырех девочек.

К тому времени, как три старшие дочери стали студентками – разумеется, изначально все мы поступали в один и тот же женский университет, – мы разработали не менее изощренную и сложную подпольную систему, чем у папи и его группы при заговоре против диктатора. У родителей вошло в привычку звонить нам по пятницам или субботам часов в десять, перед тем как закрывался коммутатор. И мы по очереди дежурили, чтобы на их звонки всегда было кому ответить. Однако мами и папи как будто владели даром ясновидения. В первую очередь они всегда звонили отсутствующей дочери, а не застав ее, просили позвать к телефону другую отсутствующую дочь. Третьей, дежурной на сегодня, дочери они звонили в третью очередь, и первым их вопросом был: «Где твои сестры?» Занимаются в библиотеке или подтягивают матанализ в такой-то комнате. Мы скрывали от предков почти все, но иногда они нас уличали, и нам по очереди прилетало.

Фифи досталось за курение в туалете. (Она всегда включала душ, словно курение было шумным занятием, которое необходимо было заглушить.)

Карле всыпали за эксперименты с депиляционным кремом. (Мами закатила настоящую истерику: по ее словам, стоило ступить на эту дорожку, и обратного хода уже не будет – с каждым разом волоски вырастали все более толстыми и жуткими. Послушать ее, так удаление волос было ничем не лучше выпивки и наркоты.)

Йойо распекли за то, что она пронесла в дом книгу «Наши тела, мы сами»[38]. (Мами не могла сказать, что именно ей не понравилось. В смысле, никаких мужчин в этой книге не было. На всех фотографиях прославлялись женщины и их тела, так что, строго говоря, в тогдашнем мамином понимании книга была не о сексе. Но там были женщины, познававшие «тайны своих тел», и целая глава про лесбиянок – разглядывая фотографии, мами сказала, что всего этого следует стыдиться.)

Сэнди досталось после того, как приехавшие погостить тетя и дядя заглянули в университет ранним воскресным утром. (К тому времени она еще не вернулась с «занятия по матанализу», куда ушла в субботу вечером.)

Это была регулярная революция: стычки случались постоянно. До тех пор, пока мы не открыли огонь и не победили – и наши летние каникулы, если не жизни в целом, стали принадлежать нам.

Последнее лето, когда нас отослали на родину, началось, как и все прочие. Вечером перед отъездом мы, сестры, допоздна собирали вещи и болтали. Сэнди позвонила по межгороду своему парню и, повернувшись к нам спиной, шептала фразочки вроде «Я тоже». Мы довольно издевательски изображали тетушек, дядюшек и кузенов, с которыми нам предстояло увидеться на следующий день. Возможно, это был способ свести счеты с людьми, во власти которых мы окажемся на все лето. Мы играли с их именами, дословно переводя их на английский, чтобы они звучали нелепо. Тетя Конча становилась тетей Стромбидой[39], тетя Асунсьон – тетей Вознесением, дядя Мундо – дядей Миром, а Палома, наша образцовая кузина, перевоплощалась в Голубку, и мы ехидно обзывали ее длинноносой.

Около полуночи мами, ворча, прошлепала по коридору к нам в спальни с бигуди на голове и в надетых на короткие носки пушистых тапочках.

– Хватит, девочки, – сказала она. – Завтра у вас будет все утро. Вам нужно хорошенько выспаться.

Мы сделали угрюмые лица, чтобы еще раз подчеркнуть принудительный характер этой поездки.

И мами прочитала нам небольшую напутственную речь о семье и важности корней. Наконец она вернулась в кровать и, как мы подумали, легла спать. Мы снизили громкость, но продолжали болтать.

Фифи помахала перед нами пакетиком с горсткой зеленовато-коричневой травки.

– Ладно, пора голосовать, – сказала она. – Взять это с собой или нет.

– Не бери, – ответила Карла. Ее ночная сорочка была полной противоположностью маминой: собственно, она выглядела почти празднично в своем чопорном хлопковом одеянии. Волосы Карлы были собраны желтой лентой. – Если нас поймают на таможне, мы будем по уши в дерьме. И не забывайте, дядя Мир теперь в правительстве, так что эта новость может попасть во все газеты.

– Карла, ты такая зануда, – подколола ее Сэнди. – Начнем с того, что дядя теперь важная шишка, и нам не придется проходить таможню. Охранники проведут нас, ведь мы мисс Гарсиа де ла Торре. – Она широко взмахнула рукой, словно ее представляли ко двору короля Артура.

– Можно попробовать трюк с «Котекс», – предложила Йойо, думая, можно ли покурить травку на Острове, когда станет скучно. Островные кузины как-то поделились с ней секретом: если надо что-то спрятать, положи сверху пачку тампонов «Котекс», и таможенники постесняются там рыться.

– Кто вообще сейчас пользуется «Котекс»? – спросила Фифи. – «Тампакс» сойдет?

– Эти ребята, скорее всего, вообще не представляют, что это такое. – Сэнди вынула из пачки тампон и разыграла сцену досмотра: разорвала бумажную обертку и попыталась откусить кончик, как наши дядюшки откусывали кончик сигары.

Мы прыснули от смеха, который сдерживали с тех пор, как из комнаты вышла мами. Вскоре в коридоре послышались шаги. За миг до того, как дверь распахнулась, Фифи, по-прежнему державшая в руках пакетик с травой, закинула его за книжный шкаф, где он и остался лежать позабытым, потому что на следующее утро мы торопились закончить сборы до нашего полуденного авиарейса.

Не прошло и трех недель на Острове, как позвонила мами. Тетя Кармен бесшумно спустилась к бассейну и объявила, что мать вылетает из Нью-Йорка и намерена серьезно с нами поговорить. Тетя призналась, что кое-что случилось, но обещала нашей матери не распространяться, что именно. Тетя была крайне религиозна, и мы понимали, что раз она дала слово, то ничего из нее клещами не вытащишь. В качестве утешения она посоветовала нам «прислушаться к своей совести».

Тем вечером мы допоздна перебирали свои недавние прегрешения в компании кузин.

– Единственное, что приходит на ум, – предположила Йойо, – что они вскрыли нашу почту.

– Может, наши отметки пришли? – высказала догадку Фифи.

– Или счет за телефон, – добавила Сэнди. Ее парень жил в Пало-Альто.

– По-моему, ужасно нечестно оставлять нас в подвешенном состоянии. – Голова Карлы была усеяна заколками и невидимками, словно к ней подключили провода для какого-то эксперимента. На Острове у нее пушились волосы, и она каждый вечер выпрямляла их, а потом закручивала в «трубочку», используя свою голову в качестве гигантской папильотки.

– Прислушайся к своей совести, – зловещим голосом произнесла Сэнди.

– Я прислушалась, прислушалась, – пошутила Фифи, – но проблема в том, что я не вижу ни одной причины для беспокойства, кроме того, что причин слишком много.

Остаток вечера мы провели, исповедуясь нашим хихикающим, чрезмерно опекаемым кузинам во всех шалостях, совершенных нами в доме храбрецов и стране свободы.

Почти пустой пакетик травки за шкафом ни разу не пришел нам в голову. У мами была горничная с Острова, жившая с нами в Штатах. Именно она, Примитива, и нашла нашу заначку. Сама Прими пользовалась похожими пакетиками, когда практиковала любительскую сантерию[40], изготавливая порошки и снадобья для избавления от прыщей и соперниц. Но зачем девочкам понадобился пакетик орегано у себя в спальне, было для нее un misterio[41], за решением которой она обратилась к своей хозяйке.

Позже из слов папи мы узнали, что перво-наперво мами рассердилась на то, что мы нарушили запрет есть в спальнях. (Орегано считался едой?) Но потом, когда она открыла пакетик, принюхалась, сунула в него палец, попробовала щепотку на вкус и заставила Примитиву сделать то же самое, обе пришли в ужас. Страшная и незаконная трава, о которой в последнее время так часто говорили в новостях! Мами была уверена в этом на все сто. Она до полусмерти боялась за нашу девственность, ведь мы достигли полового созревания в стране безнравственных и разнузданных американцев, но порок проник через другой ход, совсем неохраняемый.

Она немедленно связалась с нашим названым дядей Педро, психиатром, который вел практику в Джексон-Хайтс. К дяде Педро всегда обращались за советом, когда одна из нас, дочерей, попадала в неприятности. Он с уверенностью опознал в орегано травку, и мами пустилась во все тяжкие, напридумывав себе, чем еще мы занимались у нее за спиной. Спустя сорок восемь часов после обнаружения пакетика, когда ее самолет приземлился на Острове, мы все были наркоманками, падшими женщинами, ждущими незаконных младенцев от женатых любовников. Мами держалась лишь за крохотную надежду, что травку в доме оставил какой-нибудь рабочий или гость. Она прилетела, чтобы выяснить правду, оградив папи от этой новости и сердечного приступа, который, несомненно, убил бы его, узнай он о случившемся.

Поскольку нас застали врасплох, плана отступления мы не придумали. Сначала Карла сделала слабую попытку дискредитировать дядю Педро, поведав мами, что он всегда заканчивал наши сеансы долгими объятиями и похлопыванием по попе.

– Он распутник, – обвинила она дядю. – И потом, что святой Петр может знать о траве?

– О траве? – сердито нахмурилась мами. – Это марихуана.

Карла прикусила язык.

Не успели мы придумать стратегию получше, как Фифи удивила нас, признавшись, что пакетик принадлежит ей. Мы мгновенно сплотились вокруг виновницы.

– Это и мой пакетик тоже, – заявила Йойо.

– И мой, – подхватили Карла и Сэнди.

Мами переводила взгляд с одной из нас на другую, и каждый возглас «мой!» изобличал очередную испорченную дочь. У нее был трагичный вид Девы Марии перед преступными детьми.

– Вы все?.. – тихим потрясенным голосом проговорила она.

Фифи шагнула вперед.

– Говорю тебе, это я его туда положила, а они… – она показала на нас, – они тут совершенно ни при чем.

Строго говоря, она была права. Это был ее пакетик. Остальные из нас употребляли наркотики, только когда наши парни забивали косяк или на дружеской вечеринке все по очереди затягивались передаваемой по кругу сигаретой. И все-таки в том, что Фифи взяла всю вину на себя, было что-то неправильное, потому что до сей поры мы всегда разделяли друг с другом радости и горести, выпадавшие на нашу долю. Она горячо попросила у мами прощения и принялась убеждать ее, что сестры не должны быть наказаны вместе с ней. Как ни странно, мами согласилась. Впрочем, она попросила нас не рассказывать о случившемся папи, если мы не хотим провести в заточении на Острове всю жизнь. Не исключено, что в маминой душе назревала собственная маленькая революция и она не хотела доносить на своих девочек, тем самым привлекая внимание к себе.

В последнее время она начала расправлять крылья, записалась на взрослые курсы по недвижимости, международной экономике и деловому администрированию и стала мечтать о жизни вне семейного круга. На словах она по-прежнему поддерживала старые порядки, но подспудно поклевывала запретный плод.

В общем, она согласилась, чтобы три старшие дочери в конце лета вернулись в школу. Фифи был предоставлен выбор: либо провести год на Острове в доме тети Кармен, либо вернуться в Штаты, но не в прежнюю школу-пансион. В последнем случае ей предстояло жить дома с мами и папи и посещать местную католическую школу.

Фифи предпочла остаться, рассудив, что лучше уж стать одной из дюжины неусыпно опекаемых кузин, чем находиться дома, где мами и папи будут стоять у нее над душой, а Питер Пэн лапать за задницу.

– И потом, я хочу попробовать пожить тут. Может, мне понравится, – заявила Фифи, оправдывая перед нами свой выбор. Будучи младшей из четырех девочек, она не имела возможности привязаться к Острову до нашей внезапной вынужденной эмиграции, со времени которой прошло почти десять лет. – К тому же в Штатах я несчастлива.

– Господи, да ты в разгаре переходного возраста! – Карла уже выбрала своей специализацией психологию и часто давала нам бесплатные рекомендации. – Тебе положено быть несчастной и неприкаянной. Это указывает на твою нормальность и уравновешенность. Если останешься здесь, станет только хуже, это я тебе гарантирую!

– Может, и нет, а может, я вас всех удивлю, – ответила Фифи.

– К концу года ты полезешь на стену, – предостерегла ее Карла.

Мы взглянули на высокую каменную стену за бассейном. Одна из служанок развесила на ней свое нижнее белье. В чашке бюстгальтера слабо виднелась головка ящерицы, надсадно прочищавшей горло, как если бы она только что затянулась травкой и задерживала дыхание, пока дурман не окутал все маленькие клетки ее мозга.

К Рождеству мы с нетерпением ждем новостей об опальной Фифи. От мами мы узнаем, что наша сестра прекрасно приспособилась к островной жизни и учится стенографии и машинописи в профессионально-техническом училище фонда Форда. А еще она встречается со славным юношей.

Разумеется, это опасно для всех нас. Успешно репатриировав одну дочь, папи вполне может выдернуть оставшихся сестер из универа и отправить обратно. Не говоря уже о том, что мы в ужасе от такой перемены в бунтарке Фифи. Карла утверждает, что это шизофреническая реакция на травматическое культурное перемещение.

Едва сойдя с самолета, мы видим, что мами не преувеличивала. Фифи, приехавшая в аэропорт встретить нас, увешана звенящими браслетами. Каскад завитых кудрей очень изящно перехвачен сбоку большой золотой заколкой-пряжкой. Глаза младшей сестры с затемненными черной тушью ресницами выделяются, словно она слегка ошарашена своей удачей. И это Фифи, всегда заплетавшая волосы в две фирменные индейские косы, которые в жару зашпиливались, как у австрийской доярки. Фифи, принципиально не наносившая макияж и не наряжавшаяся. Теперь это женщина с фотографии «после» из журнальной рубрики «Невероятное преображение». Мами назвала новый имидж Фифи elegante[42], но мы подобрали бы другие эпитеты.

– Она превратилась в И. А. П., – бормочет Йойо, имея в виду испано-американскую принцессу.

– Господи, Фифи, – говорим мы вместо приветствия, оглядывая ее с головы до ног.

– Где вечеринка? – поддразнивает ее Сэнди.

– Если не можете сказать ничего хорошего… – обиженно начинает Фифи. Ее кожаная сумочка удручающе сочетается с туфлями-лодочками.

– Эй, эй! – Мы заключаем ее в групповое объятие. – Только не говори, что потеряла чувство юмора! Выглядишь потрясно!

– Не испортите мне прическу, – пугается Фифи, оглаживая волосы, словно шляпу. Но улыбка не сходит с ее лица. – Угадайте что? – Она переводит взгляд с одной сестры на другую.

– Ты встречаешься со славным юношей, – хором отвечаем мы.

Фифи впадает в растерянность, а потом смеется.

– Молва не дремлет?

Мы киваем. Она объясняет, что ее славный юноша – это наш кузен Мануэль Густаво.

– Славный кузен, – быстро добавляет она.

– Кузен? – Мы знакомы с большинством наших кузенов, но о Мануэле Густаво слышим впервые.

– Тайный кузен, – отвечает Фифи, перетряхивая сумочку в поисках фотографии. – Один из внебрачных.

Вот это новости! Мы, сестры, показываем друг другу пальцами знак победы. Партизанская революция продолжается! А мы-то боялись, что Фифи поддалась семейному давлению и регрессировала в благовоспитанную девицу из третьего мира. Однако все так просто. Она по-прежнему старая добрая Фифи.

Фифи в деталях рассказывает нам историю Мануэля Густаво. Его отец – брат нашего отца, дядя Орландо, у которого полдюжины детей от mujer del campo, женщины из деревни неподалеку от одного из его ранчо. Разумеется, жене нашего дяди, простодушной и почитающей Пресвятую Деву тете Фиделине, «ничего не известно» об изменах дяди Орландо. Но теперь, когда Мануэль Густаво, так сказать, у порога яслей, его отец должен придумать какое-то объяснение, едва ли не равносильное непорочному зачатию. «Кто этот молодой человек, гуляющий с моей племянницей? – интересуется тетя Фиделина. – Откуда он взялся? Как его фамилия?» Другой дядя, Игнасио, предлагает признать Мануэля Густаво своим незаконнорожденным сыном. Он никогда не был женат и вечно подозревался в гомосексуализме. Так оба мужчины убивают двух зайцев с помощью одного внебрачного ребенка. По словам Фифи, alta sociedad, дамы из высшего общества, состоящие в каком-то подобии загородного клуба, с наслаждением смакуют эту пикантную сплетню.

– Заняться-то больше нечем, – заключает она, презрительно подняв подбородок.

Мы объявляем Мануэля нашим любимым кузеном.

Он выглядит как красивый молодой двойник папи и очень похож на нас: семейные брови, те же высокие скулы, полный, щедрый рот. Словом, он мог бы быть братом, которого у нас никогда не было. Когда он с ревом заезжает на участок на своем пикапе, мы вчетвером выбегаем на подъездную дорожку, чтобы поприветствовать его поцелуями и объятиями.

– Девочки, – хмурясь, говорит тетя Кармен, – так приветствовать мужчину недопустимо.

– Ага, девочки, – соглашается Фифи. – Руки прочь, он мой!

Мы смеемся, но продолжаем носиться с ним и обхаживать его, словно никогда не бывали в Штатах, не читали Симону де Бовуар и не планировали самостоятельную жизнь.

Но постепенно Фифи становится замкнутой и настороженной. Ежедневно случаются маленькие стычки, обиды и бойкоты, потому что кто-то из нас обнял Мануэля или слишком долго беседовал с ним о производстве сахарного тростника.

Чтобы она успокоилась, мы умеряем пыл и становимся более сдержанными с Мануэлем. С этого нового расстояния мы начинаем видеть картину во всей полноте, и она не такая уж радужная. Милашка Мануэль оказывается настоящим тираном, папи и мами в одном миниатюрном флаконе. Фифи нельзя носить брюки при людях. Фифи нельзя разговаривать с другими мужчинами. Фифи нельзя выходить из дома без его разрешения. И, что самое тревожное, Фифи – бойкая, задорная Фифи! – позволяет этому мужчине указывать ей, что ей можно, а чего нельзя.

Однажды днем Фифи, которая почти перестала читать, с головой погружается в один из привезенных нами романов, причем на этот раз далеко не низкопробный. Приезжает Мануэль Густаво и, поскольку никто ему не открывает, входит через заднюю дверь. Мы вчетвером читаем, растянувшись на шезлонгах. Лицо Фифи озаряется улыбкой. Она собирается отложить книгу, но Мануэль Густаво наклоняется и выхватывает ее у Фифи из рук.

– Это, – говорит Мануэль Густаво, держа книгу, будто грязный подгузник, – хлам в твоей голове. У тебя есть занятия получше. – И бросает книгу на журнальный столик.

Фифи бледнеет, что заметно даже через слой румянца на ее щеках. Она быстро встает, подбоченивается и сощуривает глаза – это снова Фифи, которую мы знаем и любим.

– У тебя нет никакого права указывать мне, что можно, а чего нельзя!

– ¿Que no?[43] – возражает Мануэль.

– Что слышал! – не отступает Фифи.

Мы одна за другой выходим, подбадривая Фифи себе под нос. Через несколько минут мы слышим, как пикап с ревом уносится прочь по подъездной дорожке, и в спальню входит всхлипывающая Фифи.

– Фифи, он сам напросился, – говорим мы. – Не позволяй ему собой помыкать. Ты вольный дух, – напоминаем мы ей.

Но не проходит и часа, как Фифи уже звонит Мануэлито и умоляет его о прощении.

Мы даем ему прозвище М. Г. в честь марки автомобиля, которую считаем слегка вульгарной, – такую мог бы выпросить в подарок у своего папи один из наших старших кузенов, чтобы пускать пыль в глаза островным девушкам. При упоминании его имени мы ревем воображаемыми двигателями. Он такой тиран! Р-р-р-р-м-м. Он пытается сломить дух Фифи! Р-р-р-р-м-м-р-р-р-м-м.

Через несколько дней после случая с книгой Мануэль Густаво приезжает к нам на обед, а поскольку Фифи еще на уроке испанского, мы решаем провести с ним небольшую беседу.

Йо начинает с вопроса, слышал ли он когда-нибудь о Мэри Уолстонкрафт. Как насчет Сьюзен Энтони? Или Вирджинии Вульф?

– Это ваши подруги? – спрашивает он.

Из уважения к невидимому сестринству, поскольку наши тетушки и кузины считают очень неженственным воинственно заявлять о своих правах, Йойо вздыхает, и все мы закатываем глаза. Наши попытки повысить здешнее самосознание потерпели полную неудачу. Мы словно тянулись к соборному потолку из подземного туннеля или что-то в этом роде. Однажды мы насели на тетю Флор, и она в ответ ткнула пальцем в сторону своего большого дома, ухоженного участка и каменного купидона, устроенного так, чтобы у него изо рта лилась вода.

«Взгляните на меня, я королева, – заявила она. – Моему мужу приходится каждый день ходить на работу. А я могу спать до полудня, если захочу. К чему мне сражаться за свои права?»

Йойо передает слово Карле, будущему психологу, которая умеет завоевать расположение людей с помощью легкой беседы. Йойо называет это «режимом подслащивания пилюли».

– Мануэль, почему тебя так расстраивает, когда Фифи делает что-то для себя? – берет его в оборот Карла, руководствуясь учебником психологии для начинающих.

– У местных женщин так не принято. – Ступня Мануэля Густаво, лежащая на его колене, покачивается вверх-вниз. – Возможно, вы в своих Соединенных Штатах Америки поступаете иначе, – тон его голоса балансирует между поддразниванием и насмешкой, – но к чему это приводит ваших gringas[44]? Большинство из них разводятся или остаются jamona[45] и за неимением лучшего принимают наркотики и спят с кем попало.

– Р-р-р-м-м, р-р-р-м-м, – газует Сэнди.

– Мануэль, – увещевает его Карла. – Видишь ли, у здешних женщин тоже есть права. Они предусмотрены даже доминиканским законом.

– Да, у женщин есть права, – соглашается Мануэль. На его лице появляется кривая ухмылка: он собирается сострить. – Но штаны носят мужчины.

Революция на пороге. У нас есть неделя, чтобы выиграть битву за сердце и разум нашей Фифи.

Вечера на Острове мы с кузинами проводим на Авениде. Это веселая главная улица, заставленная машинами и конными колясками для туристов, желающих прокатиться по побережью при свете луны. Отели и ночные заведения так ярко освещают небо, что, проезжая мимо, можно различить лица людей. Крутится мельница сплетен. Марианела изменила Учо с Клаудио. Маргарита выглядит чересчур беременной, учитывая, что со свадьбы прошло всего два месяца. Зацените мини-юбку Пилар – это с ее-то слоновьими ногами! Божечки, хоть бы в зеркало на себя глянула.

Мы садимся в несколько машин, за рулем которых сидят наши кузены. Мы не хотим нанимать шоферов-доносчиков. Парней настоятельно просили заботиться о дамах, и мы отправляемся в кино или в «Капри» поесть мороженого и просто посидеть. Карла, как самая старшая, должна ехать вместе с Фифи в пикапе Мануэля в качестве la chaperona[46] – по крайней мере, до тех пор, пока позади не останутся ворота участка. Потом, перед «Капри», ее высаживают, и она присоединяется к остальным. Фифи и Мануэль уезжают, чтобы побыть вдвоем вдали от бдительных глаз родни. Обычно их автомобильные прогулки заканчиваются на какой-нибудь парковке, где они, по словам Фифи, только обжимаются и тому подобное. Тем не менее она признается нам, что тому подобное все больше приближается к закономерному итогу и загвоздка в том, что у нее нет никаких средств предохранения. Все на Острове, к кому можно обратиться за противозачаточными или диафрагмой, знают, кто она такая, и непременно настучат семье. А пользоваться резинкой Мануэль не желает.

– Он думает, что это способствует импотенции, – с нежной улыбкой говорит Фифи, умиляясь его трогательному мужскому невежеству.

– Господи, Фифи! – вздыхает Сэнди. – Скажи ему, что если ей не пользоваться, то это наверняка приведет к беременности.

Забеременевшей Фифи пришлось бы поступить так же, как испокон веков было принято на Острове: немедленно выйти замуж и приготовиться к сплетням, когда ее «недоношенный ребенок» родится толстым и полностью развитым.

Мы продолжаем предостерегать ее и беспокоиться, пока она не обещает нам – под угрозой нашего предательства: «Мы тебя сдадим, вот увидишь!», – что не станет заниматься с Мануэлем сексом, если не добудет какого-нибудь средства предохранения. Но это крайне маловероятно. Откуда ему взяться на этом аквариумном Острове?

Однако, учитывая то, что случилось однажды вечером, ее слово недорого стоило.

* * *

Мы сидим в «Капри», изнывая от скуки. Фифи и Мануэль уже упорхнули, и нам надо убить пару часов, прежде чем они вернутся и мы сможем отправиться домой. Мы начинаем обсуждать, чем заняться: можно поехать на пляж Эмбасси и искупаться голышом. Можно попытаться найти Хорхе, кузена нашего кузена, у которого частенько есть пара косяков и который знаком со жрецом вуду, который предскажет нам наше будущее, совершив жуткое жертвоприношение животного.

Наш официальный сопровождающий Мундин накладывает вето на обе эти идеи. У него есть мысль получше. Мы набиваемся к нему в машину – три его американские кузины и его сестра Лусинда, – допытываясь, что у него на уме. Он хитро улыбается и отвозит нас за город в мотель Los Encantos[47]. На Острове слово «мотель» служит эвфемизмом борделя. Он по-свойски подъезжает к нему, нажимает на гудок, запрашивает у привратника домик и подкатывает на автомобиле к указанному месту. Дверь гаража открывает ожидающий мальчик-работник. Когда мы вылезаем из машины, мальчик опускает гаражную дверь и дает Мундину ключ от взятого в аренду домика.

– Так никто не узнает, что мы здесь, – объясняет Мундин по-английски. – Это первоклассный мотель, la crème de la crème[48], если выражаться в рамках приличий. Здесь все знают, кто на чем ездит.

Мундин отпирает дверь в домик и отходит в сторону, пропуская дам вперед. В самом центре комнаты стоит недвусмысленная кровать размера кинг-сайз, застеленная покрывалом в цветочек. В изголовье лежат подушки-валики с кисточками. Обитые той же заурядной цветастой тканью, что и покрывало, подушки вызывают в воображении скорее образ какого-то арабского инженера, чем господина и повелителя гарема.

– Это всё? – разочарованно спрашиваем мы.

– А чего вы ожидали? – в замешательстве говорит Мундин, так и не дождавшись от нас подобающего приятного трепета. Как-никак он рисковал НАРВАТЬСЯ НА БОЛЬШИЕ НЕПРИЯТНОСТИ, чтобы показать нам неприглядную изнанку Острова. Хорошие девочки в борделе! Его мать убила бы его!

Сэнди приобнимает Мундина и вращает бедрами, изображая Мэй Уэст. В этот момент входит мальчик с подносом ром-колы. Он по очереди разносит нам освежающие напитки, неотрывно глядя в кафельный пол, тем самым словно говоря: свидетелей не будет. Как только он выходит, мы начинаем смеяться.

– Представляю, о чем он подумал, – Карла качает головой при одной мысли об этом.

Мундин поигрывает бровями.

– Сколько табу мы можем здесь нарушить? Посмотрим.

Он перечисляет: инцест, групповой секс, лесбийский секс, лишение девственности…

– Лишение девственности? О ком это ты говоришь? – возмущается его сестра Лусинда, положив руку на бедро.

– Ага, – подхватываем мы, подбоченившись и выстроившись в шеренгу феминисток.

Глаз Мундина нервно дергается. При всем его либеральном американском образовании, сексуальных приключениях в Штатах и на Острове и готовности посмеяться над злоключениями американизировавшихся кузин его собственная сестра должна быть невинной.

– Поехали, – поторапливает он нас, как только мы приканчиваем свои коктейли.

Когда мы задом выезжаем из гаража, по подъездной дорожке мотеля проносится пикап.

– Эй! – кричит Йойо. – Это что, Фифи и Мануэль?

Мундин хмыкает.

– Эй-эй! Так держать!

– Придержи язык, – огрызается Сэнди. – Наша младшая сестренка заезжает туда с парнем, который думает, что презервативы вызывают импотенцию!

– Разворачивайся и езжай за ними! – приказывает Карла Мундину.

– У нее тоже есть права, – язвительно смеется Мундин и выезжает за ворота, которые мальчик уже закрывает за нашими задними фарами.

– Это не смешно, – заявляет Карла, когда мы совещаемся в туалете «Капри». – Сама она домой не вернется, ей промыли мозги.

Сэнди разделяет ее мнение.

– Им не понадобился бы номер в мотеле, если бы они не спали вместе.

– А ведь она обещала, – скорбно кивает Карла.

Там, среди розовых туалетных столиков с корзинами маленьких полотенец, тальковой пудрой и кисточками, мы составляем наш заговор. Мы беремся за руки и скрепляем наш пакт.

– ¡Que viva la revolución![49] – поднимает наш боевой дух Йойо.

Вдобавок к нашим мотельным коктейлям мы выпили по несколько замороженных дайкири, которыми славится «Капри». Молодая горничная, слышавшая нашу английскую тарабарщину, протягивает нам надушенное розовое полотенце для рук, которым Сэнди принимается размахивать, как военным знаменем.

В наш последний воскресный вечер на Острове близкие собираются в патио тети Кармен, чтобы предаться воспоминаниям. Время от времени кто-то из родственников заезжает, чтобы попрощаться с нашими родителями и передать им пакеты с письмами и счетами для отправки почтой из Штатов. С тех пор как дядя Мундо в правительстве, у нас постоянно бывают другие члены кабинета и старые друзья, заглядывающие поговорить о политике или попросить об одолжении. Патио поделено по половому признаку – с одной стороны сидят мужчины, куря сигары и позвякивая ромовыми коктейлями. Женщины возлежат в плетеных креслах рядом с настенными светильниками, ахая над всем, над чем только можно ахать.

Молодежь отправляется на Авениду, пообещав вернуться пораньше. Сегодня вечером мы в постоянном составе: Лусинда, Мундин, Фифи с Мануэлем и, конечно, мы втроем. Карла, как обычно, выполняет свой долг дуэньи и высаживается из пикапа перед «Капри».

– Они там ссорятся по-крупному, – сообщает она, присоединяясь к нам.

– Что на этот раз? – спрашивает Сэнди.

– Старая песня, – вздыхает Карла. – Фифи слишком долго разговаривала с Хорхе, у нее слишком короткая юбка, слишком облегающая кофта и все такое прочее.

– Р-м-м, р-м-м, – ревут двигателями Сэнди и Йойо.

Мундин смеется.

– Поделом вам, девчонки.

Мы прищуриваемся на него. В Штатах, где Мундин учился в подготовительной школе, а теперь учится в университете, он один из нас, наш приятель. Но на Острове он ходит козырем, перевоплощается в мачо и подкалывает нас, пользуясь несправедливым преимуществом, которым обладают здесь мужчины.

Как обычно, мы дожидаемся влюбленных голубков в «Капри». За двадцать минут до нашего комендантского часа они заедут за Карлой, и мы все вместе отправимся домой как одна большая счастливая компания целомудренных кузенов. Но сегодня мы решили взбунтоваться на этой Авениде, где десятью годами ранее попал в засаду и был ранен диктатор, направлявшийся на свидание со своей любовницей. Одним из организаторов покушения был мой отец, которому так и не удалось в нем поучаствовать, поскольку к тому времени мы сбежали в Штаты. Сегодня мы разоблачим влюбленную парочку. Первый шаг – добиться, чтобы Мундин отвез нас домой. В противном случае Мундин захочет защитить Мануэля, ведь мачистская система предполагает мужскую солидарность.

Лусинда проворачивает слегка видоизмененную версию трюка с «Котекс». Она жалуется брату, что у нее только что начались месячные и ей надо домой.

– У меня ужасные спазмы, – стонет Лусинда.

– Неужели нельзя что-нибудь принять? – спрашивает Мундин, поставленный в затруднение и оробевший от столь интимных признаний.

Лусинда кивает.

– Можно, но таблетки дома.

Мундин качает головой. Тем не менее он чувствует себя обязанным оберегать сестру. С тех пор как она подшутила над ним в мотеле, он не спускает с нее глаз.

– Ладно, ладно, я тебя отвезу. – Он поворачивается к нам, своим кузинам. – Вы, девочки, оставайтесь здесь и прикройте Мануэля.

– Мы не можем остаться без тебя, – напоминаем мы хором. Правило numero uno[50]: девушек нельзя оставлять в общественных местах без сопровождения. – Мундин, мы попадем в неприятности.

Мундин хмурится. Он не ожидал от нас такого благонравия.

– Ну, я скажу, что пришли еще какие-то кузены и я оставил вас с ними. Потом я за вами вернусь. К тому времени Фифи и Мануэль должны закончить.

«Закончить». Предупредительный выстрел из пушки. Больше откладывать нельзя. Мы улыбаемся тремя скупыми улыбками Че Гевары.

– Мы едем с вами.

– А как же Фифи и Мануэль? – Мундин ошеломлен. Если домой вернутся все, кроме Фифи и Мануэля, у парочки будут большие неприятности. Правило numero dos[51]: нельзя оставлять девушек с их novios[52] без сопровождения.

– Мы приехали с тобой и останемся с тобой. Нам не нужны неприятности.

Наши невинные речи кузена не убеждают.

– Я вас не повезу! – Мундин складывает ладони на столе.

Мы напоминаем ему о вчерашней вылазке в мотель. Не обмолвиться ли нам об этом его отцу? Нам известно, какой дамоклов меч висит над его головой – электробритва, которой Мундина подстригут под ежик перед отправкой в военное училище. Военным училищем ему грозят точно так же, как его американским кузинам – высылкой на Остров, если он выйдет за рамки дозволенного.

Он смотрит нам прямо в глаза.

– Что вы, девочки, затеваете? – спрашивает он.

Мы встречаем его взгляд пуленепробиваемыми улыбками и каменными лицами, на которых он со своей мачистской близорукостью неспособен прочитать очевидного.

Подъездная дорожка участка выглядит как стоянка «мерседесов». Джип и две японские машины свидетельствуют о том, что приехал кто-то из молодого поколения. Лусинда замечает светло-лососевый «мерседес» тети Фиделины и дяди Орландо.

– Это будет muy[53] интересно, – шепчет она.

В патио полным-полно родственников. Мундин спешит на мужскую сторону, понимая, что первая бомба взорвется среди женщин. Мы, сестры, совершаем обход, по очереди целуя всех тетушек. Мутные темные глаза тети Фиделины почти совсем незрячи.

– И кто из вас novia[54]? – спрашивает она, щурясь на своих племянниц.

– Да, – подхватывает мами. – Где Фифи?

– С Мануэлем, – без запинки отвечает Сэнди. Ее тон подразумевает, что нас это нисколько не беспокоит.

– Где они? – уже с большей настойчивостью спрашивает мами.

Карла пожимает плечами.

– Откуда нам знать?

Повисает неловкое молчание, в котором слова «ее репутация» становятся не менее осязаемыми, чем повисшее в воздухе свадебное платье. Тетя Кармен вздыхает. Тетя Фиделина раскрывает веер с роскошными розами. Тетя Флор излишне широко нам улыбается и спрашивает, хорошо ли мы провели время. Мами смотрит сквозь толпу на папи, который с довольным видом обменивается с другими мужчинами байками про диктатуру.

Она с каменным лицом встает и кивком велит нам следовать за ней. Мы втроем идем за мами в спальню тети Кармен, где мами вершит свой суд. Тетя увязывается за нами, призывая к снисходительности.

Едва дверь закрывается, мами выходит из себя. Первым делом она обрушивается с упреками на Карлу, которая, как старшая дочь, была оставлена за главную и имела приказ сопровождать Мануэля и Фифи в качестве их автомобильной дуэньи. Потом она подробно рассказывает нам о том, какие мы плохие дочери. Наконец в присутствии тети она клянется, что Фифи вернется вместе с нами.

– Если бы узнал ваш отец!.. – Мать качает головой, представляя себе возможные последствия. И разочарованно добавляет: – Позор семьи.

– Ya, ya[55], – тетя Кармен вскидывает ладонь, останавливая свою невестку. – Эти девочки так долго прожили на чужбине, что переняли американские замашки.

– Американские замашки! – восклицает мами. – Фифи живет здесь шесть месяцев. Это не оправдание.

– Наверняка есть какое-то объяснение, – тетя Кармен меняет тактику. – Давайте не будем гадать, куда упадет кокос, когда ураган еще не начался, – советует она.

Мами решительно качает головой.

– Если она не может вести себя как следует здесь, она возвращается с нами, и точка! Я больше не собираюсь присылать их сюда, чтобы они доставляли всем беспокойство!

Тетя Кармен заключает нас в объятия.

– Не забывай, это и мои девочки тоже. Они хорошие девочки и не причиняют никакого беспокойства. Что бы я делала… – она поднимает на нас взгляд, – если бы они не гостили у меня каждый год?

Мы переглядываемся, а потом опускаем глаза, чтобы скрыть замешательство. Мы наконец свободны, но в тот же самый миг, когда ворота распахиваются и мы можем вылететь из клетки, любовь тети Кармен возрождает нашу давнюю тоску по родине. Прямо как в эксперименте с обезьянами, о котором Карла читала на занятиях по клинической психологии. Детенышей обезьян держали в клетке так долго, что, когда двери наконец оставили открытыми, никто из них не вышел. Они продолжали сидеть внутри и тщетно пытались дотянуться до лежащей за решеткой еды.

Ближе к полуночи мы слышим, как по подъездной дорожке карабкается пикап. Гостившая у нас родня уже разъехалась, и в патио остаются только живущие в доме, которые переговариваются тихими озабоченными голосами. Мы оправдываемся друг перед другом у себя в спальне. Все мы понимаем, что роман с М. Г. не сулил Фифи ничего хорошего.

– Ей всего шестнадцать! – то и дело восклицаем мы. Она думала, что сможет превратиться в островитянку. Нам лучше знать.

Но мы все равно чувствуем себя паршиво, когда после изнурительного допроса в спальне тети Кармен к нам в комнату входит бледная Фифи.

Не говоря ни слова, она открывает шкаф и начинает собирать свою одежду. На миг нас охватывает паника. Уж не надумала ли она сбежать с Мануэлем?

– Фифи, что ты делаешь? – спрашивает Йойо.

Фифи продолжает собирать одежду, которую вытряхнула из ящиков шкафа на пол. Молчание.

– Фифи? – Карла трогает ее за плечо. – Что случилось?

Она, разумеется, спрашивает о том, что произошло в патио или – безучастное, отсутствующее выражение лица Фифи подразумевает нечто большее – даже раньше.

Фифи поворачивается к нам. У нее красные заплаканные глаза.

– Предательницы, – говорит она.

Звук закрывающейся защелки на ее чемодане придает этому обвинению зловещую необратимость. На пороге она гордо вскидывает подбородок, а потом мы слышим эхо ее шагов, удаляющихся по коридору в направлении комнаты нашей кузины Карменситы.

Мы переглядываемся, как бы говоря: «Она это переживет». Имея в виду Мануэля, ее ярость на нас, ее страх перед собственной жизнью. Ее жизнь, как и наши, лежит перед ней, словно заповедная земля за мгновение до того, как на девственный песок ступит нога первооткрывателя.

Дочь изобретательности

Мами, папи, Йойо

После того как они приехали в эту страну, Лаура Гарсиа какое-то время пыталась что-нибудь изобрести. Идеи всегда озаряли ее после экскурсий в универмаги, куда она водила дочерей, чтобы посмотреть чудеса этой новой страны. В свободные воскресенья Карлос возил девочек к статуе Свободы, на Бруклинский мост или в Рокфеллеровский центр, но, по мнению Лауры, это были мужские чудеса. Настоящие сокровища, за которыми охотились женщины, ожидали их в отделах хозтоваров.

Лаура и ее дочери поднимались по эскалатору, восхищаясь движущейся лестницей, и она в шутку говорила им, что это, возможно, та самая лестница в небеса, по которой восходили и нисходили ангелы во сне Иакова. Стоило им задержаться у какой-нибудь витрины, как подходила бойкая продавщица, несомненно считавшая, что молодая мать с четырьмя девочками идеально соответствует образу потенциальной покупательницы нового холодильника с автоматической разморозкой или мощной стиральной машины с режимом предварительного замачивания. Лаура внимательно наблюдала за демонстрациями и задавала умные вопросы, но в последнюю минуту говорила, что ей надо обсудить покупку с мужем. В машине по пути домой дочери, как ни пытались, не могли вовлечь мать в разговор, потому что вдохновленная увиденным Лаура начинала изобретать.

Она никогда не переносила ничего на бумагу, пока дом не был приведен в порядок перед отходом ко сну. На своей стороне кровати муж к тому времени уже час как спал с испанскими газетами на груди, а его лежащие на прикроватном столике очки зловеще изучали темную комнату, подобно бесплотному телохранителю. Лаура сидела в своем освещенном уголке, подложив под спину подушки, и изобретала. На ее коленях лежал один из бесконечных блокнотов, которые ее муж приносил домой с работы, – презентов от фармацевтических компаний, рекламирующих транквилизаторы, антибиотики или крем для кожи. Она работала над чертежом чего-то узнаваемого, но нарисованного в таком крупном масштабе (чтобы можно было прикрепить особую насадку или более удобную ручку), что эти предметы выглядели странно. Ее дочери хихикали над странными каракулями, которые находили в кухонных ящиках или на дальней полке в туалете на первом этаже. Однажды Йойо подумала, что мать нарисовала мужские сами-знаете-что; она показала свою находку сестрам, и они с кроткими непроницаемыми лицами осведомились у матери, что это такое. Ах, это одна из ее неудач, как объяснила она, – детский двойной питьевой стаканчик с увеличенной встроенной соломинкой.

Дочери приходили к ней по вечерам, когда думали, что у нее найдется минутка с ними поговорить: у них были неприятности в школе или они хотели упросить отца отпустить их в город, в торговый центр или в кино – средь бела дня, мами! Лаура выпроваживала их из своей комнаты.

– Девочки, ваша проблема в том… – Проблема сводилась к тому, что они хотели стать американками, а их отец – и поначалу мать – не желал об этом слышать. – Вы, девочки, сведете меня с ума! – грозилась она, если они продолжали ее донимать. – Когда я попаду в Бельвю[56], вы горько пожалеете!

Во время их споров она говорила на английском, который представлял собой мешанину из перепутанных идиом и пословиц, свидетельствовавших о ее, как она выражалась, «желторотости».

Если муж настаивал, чтобы она говорила с девочками по-испански, чтобы они не забыли родной язык, она безапелляционно возражала:

– Когда ты в Риме, поступай как римляне.

Языкастая Йойо, ставшая парламентером сестер, твердо отстаивала свои позиции в родительской спальне.

– Мами, мы больше не пойдем в эту школу!

– Придется. – Глаза Лауры округлялись от беспокойства. – В этой стране не ходить в школу противозаконно. Вы хотите, чтобы нас вышвырнули?

– А вы хотите, чтобы нас убили? Сегодня эти дети бросались камнями!

– Палки и камни не ломают кости, – нараспев произносила она. Тем не менее Йойо видела по ее лицу, что с таким же успехом один из камней, которыми дети бросались в ее дочерей, мог полететь в ее сторону. Но она всегда притворялась, что во всем виноваты они сами. – Не сомневаюсь, что вы их задирали. Когда двое ссорятся, то под собой бревна не замечают.

– Вот уж огромное тебе спасибо, мама! – Йойо пулей вылетала из родительской комнаты в свою спальню.

Дочери никогда не называли ее мамой, за исключением случаев, когда хотели, чтобы она чувствовала себя виноватой перед ними в этой стране. Она была довольно хорошей матерью – хлопотала вокруг них, распекала и давала советы, – но ужасной, совершенно безнадежной подругой.

Она возвращалась к карандашу и блокноту, строчила, цокала, вырывала листы и, в конце концов сдавшись, раскрывала «Нью-Йорк таймс». Впрочем, иногда по вечерам, если ее осеняла хорошая идея, она, раскрасневшись, врывалась в комнату Йойо с блокнотом в руке и торопливо стучала в дверь, которую только что распахнула.

– Милая, что я тебе сейчас покажу!

В это время, когда с домашней работой было покончено, а сестры все еще смотрели в подвале телевизор, Йойо оставалась наедине с собой. Выключив верхний свет – настольная лампа трогательно освещала только бумагу, а остальная комната была погружена в теплую, мягкую, нерукотворную темноту, – она склонялась над своим маленьким столом и втайне писала стихотворения на своем новом языке.

– Ты испортишь себе глаза! – начинала Лаура, включая слишком яркий верхний свет и отпугивая вдохновение, которое Йойо только начинала выманивать из лабиринта чувств с помощью синей нити творения.

– Ну, мами! – моргая, возмущалась Йойо. – Я пишу.

– Ох, милая, – так она называла всех, кто в ту или иную минуту заслуживал ее расположения. – Милая, когда я заработаю миллион, я куплю тебе собственную печатную машинку. (Йойо выпрашивала у матери точно такую же, какую отец купил себе, чтобы заполнять на дому бланки заказов.) – «Подливка к индейке», – говорила она, когда кто-то ее умасливал. Она сама сейчас умасливала и подмазывалась. – Я найму тебе личную машинистку.

Мать плюхалась на кровать и протягивала блокнот.

– Угадай, милая!

С минуту Йойо изучала неумелый рисунок. Мыло, распыляемое головкой душа, если определенным образом повернуть ручку? Растворимый кофе с уже вмешанными сливками? Регулярно раскрывающиеся капсулы с водой, поливающие цветы в горшках, пока хозяева в отъезде? Брелок для ключей с таймером, срабатывающим, когда истекает парковка? (Если ключи куда-то подевались, то их легко будет найти по пиканью.) Наконец, знаменитый – но только задним числом – палочный человечек, тащивший квадратик на веревке – чемодан на колесах?

– Ну конечно! – потакала Йойо матери. – Как раз то, чего не хватает в любом хозяйстве: душ, работающий по принципу автомойки; ключи, пикающие, как бомба; чемодан на поводке!

Мами, которой не давали покоя лавры Томаса Эдисона и Бенджамина Франклина, к тому времени уже стала кем-то вроде семейного клоуна.

У нее вытягивалось лицо.

– Ну же, думай головой.

Еще одна неверная догадка, и она начинала подсказывать Йойо, тыкая карандашом в главные особенности очередного чудо-изобретения.

– Помнишь, как однажды мы поехали на машине на гору Бэар и о-соз-на-ли, что забыли взять открывашку для нашего пикника? – Дочери постоянно ее поправляли, но она настаивала, что это слово должно произноситься именно так. – И когда мы захотели есть, нам нечем было открыть банки с освежающими напитками? – Это было до откидных крышек, которые, по утверждению мами, также приходили ей в голову. – Теперь понимаешь, что это? – Йойо качала головой. – Это бампер машины, только вот здесь у него выдвижная открывашка. Так просто и в то же время так необходимо, не правда ли?

– Ага, мами. Тебе надо это запатентовать.

Йойо пожимала плечами, а мать вырывала листок с рисунком из блокнота и бережно, уголок к уголку, складывала, словно хотела его сохранить. Но, выходя из комнаты, она бросала его в мусорную корзину и издавала короткий, полный равнодушия смешок.

– Ничего особенного.

Никто из дочерей по-настоящему ее не поддерживал. Их раздражало, что она тратит время на свои дурацкие изобретения. Они пытались сойти за своих среди американцев; им нужна была помощь, чтобы понять, кто они и почему ирландские дети, чьи дедушки и бабушки были миками[57], называют их шпионками. Зачем они вообще приехали в эту страну? Для них это были важные, насущные, решающие вопросы, а у собственной матери не было ни минуты, чтобы помочь им с ними разобраться, – вместо этого она изобретала приспособления, которые улучшили бы жизнь американским мамашам, а не собственным детям.

Иногда Йойо призывала ее к ответу.

– Зачем, мами? Зачем ты это делаешь? Ты никогда на этом не заработаешь. Сама знаешь, американцы уже придумали все что возможно.

– Может, и нет. Кто знает, вдруг они упустили что-то важное. С помощью терпения и спокойствия даже ослик может взобраться на пальму. – Эта поговорка была одним из многих доминиканских выражений, которые она перенесла в свой перемешанный английский язык.

– Но какой в этом смысл? – не отставала Йойо.

– Смысл, смысл, почему во всем должен быть смысл? Почему ты пишешь стихи?

Йойо вынуждена была признать довод матери неопровержимым. Тем не менее в ее жизненной иерархии стихотворение казалось более важным, чем детский горшок, играющий музыку, когда приучаемый к туалету малыш делает в него свои дела.

Четыре девочки часто обсуждали это между собой, как и многие другие загадки новой страны.

– Лучше пусть изобретает колесо, чем к нам цепляется, – говорила старшая дочь Карла.

В тесноте американской нуклеарной семьи непомерная энергия матери истощала бы их самостоятельность. Пусть ей будет чем заняться. Вреда от этого нет, и потом, ей необходимо признание. На родине она получала его по умолчанию, будучи де ла Торре. Когда они перебрались в Штаты, Лаура первое время представлялась не только фамилией мужа, но и своей девичьей, отчетливо произнося: «Гарсиа де ла Торре». Но по дежурным ответным улыбкам она понимала, что они никогда не слышали этой фамилии. Она им покажет. Она докажет этим американцам, что может сделать умная женщина с карандашом и блокнотом в руках.

Как-то раз она была на волосок от успеха. Каждый вечер, перед тем как выключить свет, ей нравилось читать в постели «Нью-Йорк таймс», чтобы знать, что творят американцы. Однажды ночью она взвизгнула, разбудив спящего рядом мужа. Он резко сел, поспешно потянулся за очками и сшиб их так, что они отлетели через всю комнату.

– ¿Qué pasa? ¿Qué pasa?

«Что случилось?» В его голосе звучал ужас – тот же страх, который она слышала в Доминиканской Республике, пока они не уехали. Там за ними наблюдали, за ним следили. Конечно, они не могли разговаривать, но ночами в страхе шептались в темной постели. Теперь, в Америке, он был в безопасности и даже добился успеха; в его Centro de Medicina[58] в Бронксе валом валили больные и тоскующие по родине, мечтающие вернуться домой. И все же во сне он возвращался в те ужасные дни и длинные ночи, и крик жены зацепился за его тайный страх: им все-таки не удалось спастись, тайная полиция явилась за ними.

– Ах, милый! Помнишь, я показывала тебе тот чемодан на колесиках, чтобы не таскать тяжелые сумки в путешествии? Кто-то украл мою идею и заработал миллион! – Она трясла газетой перед его лицом. – Видишь, видишь! Этот человек был не bobo[59]! Он не положил все яйца в долгий ящик. Я говорила, что рано или поздно мой корабль проплывет мимо меня посреди ночи! – Она грозила мужу и дочерям пальцем, не переставая смеяться жутким смехом, которым смеются сумасшедшие в кинолентах.

Четыре девочки, собравшиеся в ее комнате, смотрели на мать и друг на друга. Возможно, все они думали об одном: не будет ли странно и грустно, если мами и вправду загремит в Бельвю?

– ¡Ya, ya! – Она наконец замахала на дочерей, выпроваживая их вон из комнаты. – Поздно пить пролитое молоко, это точно.

Колесики чемодана погасили изобретательский пыл Лауры. Блестящая идея пришла ей, но вся слава и деньги достались какому-то плагиатору. Бессмысленно тягаться с американцами: у них всегда будет фора. Как-никак это их страна. Лучше держаться ближе к дому. Она огляделась вокруг – ее дочери пригнулись – и нашла простор для деятельности у мужа на работе. Несколько раз в неделю, по-деловому одетая в белый халат с бейджиком, приколотым к лацкану, прихватив пакет, полный чистящих средств и тряпок, она отправлялась с ним на его машине в Бронкс. По дороге она наводила порядок в бардачке или снимала почтовые наклейки с журналов для приемной, потому что прочитала где-то, что посредством этих наклеек с адресом наркозависимые пациенты узнают, где живут врачи, и грабят их дома в поисках шприцев. Вечерами она вела учет, заполняя столбцы полученной за день прибылью. Было бы время заниматься всякими глупостями!

С тех пор она только один раз взялась за карандаш и блокнот. Одной из дочерей требовалась помощь. В девятом классе учительница английского языка сестра Мария Джозеф выбрала Йойо для выступления с речью по случаю Дня учителя на школьном собрании. В Доминиканской Республике Йойо училась ужасно. Никто не мог усадить ее за книги. Но в Нью-Йорке ей нужно было найти себе какую-то отдушину, и, поскольку местные жители были неприветливы, а страна негостеприимна, она сосредоточилась на языке. В средней школе монахини на уроках английского зачитывали ее рассказы и сочинения вслух.

Однако перспектива произнести подхалимскую речь в честь учительниц тормозила работу ее воображения. Сначала она не хотела, а потом и попросту не смогла написать эту речь. Ее отец утверждал, что она должна относиться к заданию как к «великой чести». Но она была в ужасе. У нее все еще был легкий акцент, и ей не нравилось выступать на публике, подвергая себя насмешкам одноклассников. Кроме того, не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: произнеся панегирик целой обители полоумных, старых, дородных монахинь, она не добьется расположения сверстников.

Она не могла придумать, как ей отвертеться. Вечер за вечером она сидела за своим столом, надеясь состряпать какой-нибудь короткий, ни к чему не обязывающий текст, но не могла написать ни слова.

В выходные перед собранием, назначенным на утро понедельника, Йойо ударилась в панику. Завтра ее матери придется позвонить и сказать, что Йойо в больнице, в коме. Лаура попыталась ее успокоить.

– Просто помни, что мистер Линкольн не мог придумать, что сказать в Геттисберге, а потом – р-р-раз! «Минуло восемьдесят семь лет…» – начала декламировать она. – Все получится, главное расслабься. Вот увидишь. Как говорят американцы, необходимость – дочь изобретательности. Я тебе помогу.

В те выходные мать направила всю свою энергию на то, чтобы помочь Йойо написать речь.

– Пожалуйста, мами, просто оставь меня в покое, пожалуйста, – умоляла Йойо.

Но, не успев избавиться от гусыни, ей пришлось сражаться с гусаком. Отец беспрестанно просовывал голову в дверь, чтобы убедиться, что Йойо «выполнила свои обязанности», – эту фразу он употреблял, когда девочки были помладше, чтобы выяснить, сходили ли они в туалет перед поездкой на машине. В те выходные он несколько раз декламировал за ужином собственную школьную выпускную речь. Он давал Йойо подсказки насчет манеры подачи, ссылался на великих ораторов и их приемы. (Его фаворитами были скромность, похвалы и красноречивые паузы.)

Лаура сидела за столом напротив него и, казалось, была единственной, кто его слушал. Йойо и ее сестры почти забыли испанский, а формальные, цветистые выражения отца были трудны для понимания. Но Лаура нежно улыбалась про себя и вертела вращающийся поднос для закусок в центре стола, как если бы он был генератором ее внимания.

В воскресенье вечером Йойо для вдохновения читала поэзию – стихотворения Уитмена в старой книге с гравированной обложкой, которую отец отхватил в комиссионке рядом с клиникой. «Я славлю себя и воспеваю себя… И тот докажет, что усвоил он мой стиль борьбы, кто убьет своего учителя насмерть»[60]. Слова поэта потрясли и взволновали ее. Она привыкла к монахиням, литературе пристойных чувств, стихотворениям с посылом, цензурированным текстам. Но этот человек состоял из плоти и крови, он рыгал, смеялся и потел стихотворениями. «Кто коснется этой книги, коснется человека».

Тем вечером она наконец начала писать – безудержно, три, пять страниц – и, единственный раз подняв взгляд, заметила, как по коридору на цыпочках проходит ее отец. Закончив, Йойо перечитала свои слова, и ее глаза наполнились слезами. Она наконец заговорила от своего лица по-английски!

Дописав черновик, она позвала к себе в комнату мать. Пока Йойо читала речь, Лаура внимательно слушала, и под конец ее глаза тоже заблестели. Ее лицо стало нежным, теплым и гордым.

– Ах, Йойо, ты покроешь нашу фамилию славой в этой стране! Это прекрасная, прекрасная речь, и я хочу, чтобы твой отец услышал ее перед сном. Потом я напечатаю ее для тебя, хорошо?

Мать и дочь, раскрасневшись от своего успеха, вышли в коридор и проследовали в главную спальню, где, откинувшись на подушки, сидел Карлос, читая позавчерашние доминиканские газеты. Теперь, когда диктатура была свергнута, он снова заинтересовался судьбой своей страны. Временное правительство собиралось провести первые за тридцать лет свободные выборы. Вершилась история, в воздухе снова пахло свободой и надеждой! Он все еще подумывал, не перевезти ли семью назад. Но Лаура уже привыкла к здешней жизни. Она не хотела возвращаться на родину, где, даже будучи де ла Торре, она была всего лишь женой и матерью (вдобавок несостоятельной, поскольку так и не произвела на свет долгожданного сына). Лучше быть независимым пустым местом, чем домашней рабыней из высшего общества. Она не возражала против планов мужа напрямую. Вместо этого она пеняла ему за то, что он читает газеты в кровати, пачкая постельное белье этими плохо пропечатанными иностранными таблоидами. «“Таймс” не настолько плоха!» – заявляла она, когда муж пытался развеселить ее, говоря, что у них одна грязная привычка на двоих.

Как только Карлос увидел, что его жена и дочь входят в комнату, он отложил газету, и его лицо просветлело, как если бы жена только что родила сына и спешила к нему с этой новостью. Его вставные зубы уже оскалились в стакане воды рядом с прикроватной лампой, поэтому он шепелявил, говоря:

– Э-рефь, э-рефь!

– Она такая прекрасная, милый, – подготавливала его Лаура, отключая звук телевизора.

Она села в изножье кровати. Йойо встала перед ними, загородив солдат, высаживающихся с вертолетов среди заглушенной стрельбы и взрывов. Несколько недель назад эта сцена разворачивалась на берегах Доминиканской Республики. Теперь они спасали джунгли Юго-Восточной Азии. Мать кивком велела ей начинать.

Йойо не нуждалась в ободрении. Она, как сказала бы ее мать, взялась за рукава и, не поднимая взгляда, прочитала свою речь от начала до конца. И даже немного смутилась оттого, насколько гордится собственными словами. Она притворилась, что недовольна парой фраз, а потом вопросительно взглянула на мать. Лицо Лауры сияло. Йойо повернулась, чтобы разделить свою гордость с отцом.

Выражение его лица потрясло и мать, и дочь. Беззубый рот Карлоса обмяк в темный ноль. Его глаза впились в Йойо, потом переметнулись на Лауру. На едва слышном испанском, как если бы всюду были прослушивающие «жучки» или шпионы, он прошептал своей жене:

– И ты позволифь ей профитать это?..

Брови Лауры взлетели, челюсть отвисла. На родине любой намек на вызов власти мог повлечь за собой приезд тайной полиции на черных «фольксвагенах». Но они были в Америке. Здесь люди могли говорить что угодно.

– Что не так с ее речью? – спросила Лаура.

– Ф-фто не так ф ее рефью? – Карлос покачал головой. На ломаном английском его гнев всегда был страшнее. В своей ярости он словно искалечил язык, и теперь ничто не стояло между ними и его необузданной глухой злобой. – Что не так? Я скажу тебе, что не так. Она не выказывает никакой благодарности. Она хвастливая. «Я славлю себя!» «Лучший ученик убьет своего учителя!» – Он высмеивал присвоенные дочерью фразы. – Это неподчинение. Это неподобающе. Это неуважение ее учителей… – От злости он позабыл, что боялся таящихся поблизости шпионов, и оглашал каждое вопиющее нарушение на децибел громче предыдущего. Наконец он прокричал Йойо: – Как твой отец, я запрещаю тебе выступать с этой речью!

Лаура вскочила, что свидетельствовало о ее намерении произнести собственную речь. Она была невысокого роста и высказывала все стоя – то ли для пущей убедительности, то ли по привычке, оставшейся со времен учебы в монастырской школе, где принято было подниматься, отвечая на вопросы учительниц. Она встала плечом к плечу с Йойо, и они взглянули на Карлоса сверху вниз.

– Необязательно повышать голос… – начала она.

Но Карлос действительно был в бешенстве. Мало того что бунтует его дочь, так еще и жена занимает ее сторону. Скоро независимые американские женщины окружат его в собственном доме. Он тоже вскочил с кровати, сбросив одеяло. Газеты на испанском пролетели через всю комнату. Он с безумным мстительным взглядом вырвал речь из рук Йойо, потряс ею перед расширившимися глазами дочери, а потом – раз, два, три, четыре, невесть сколько раз – разорвал бумагу в клочья.

– Ты что, сумасшедший? – накинулась на него Лаура. – Ты обезумел? Ты же разорвал ее завтрашнюю речь!

– Это ты обезумела! – Он оттолкнул ее. – Ты собиралась позволить ей прочитать это… это оскорбление в адрес ее учительниц?

– Оскорбление учительниц!.. – Лицо Лауры смялось, как лист бумаги. На нем было написано любовное послание ее несчастному, затравленному мужу. – Это Америка, папи, Америка! Ты больше не в дикой стране!

Тем временем Йойо, истошно рыдая, стояла на коленях и собирала маленькие обрывки своей речи в надежде, что сможет сложить их воедино перед завтрашним собранием. Но даже ясновидящая не смогла бы разобраться в этих крохотных клочках. Надежды не осталось.

– Он порвал ее, порвал, – всхлипывала Йойо, подбирая бесчисленные фрагменты.

Скорее всего, если бы она дала себе время подумать, то не сделала бы того, что сделала. Она бы поняла, что по вине диктатора Трухильо ее отец потерял братьев и друзей и не избавится от воспоминаний о залитых кровью улицах и ночных исчезновениях до конца жизни. Даже спустя много лет он сжимался от страха, когда мимо проезжал черный «фольксваген». Он боялся всех, кто носил форму: контролерши, раздававшей парковочные талоны, музейного работника, приближавшегося, чтобы попросить его не подходить слишком близко к любимому Гойе.

Стоя на коленях, Йойо придумала самое обидное, что можно было сказать отцу. Она собрала пригоршню бумажных обрывков, встала и швырнула их ему в лицо. И тихим гадким шепотом произнесла ненавистное прозвище диктатора:

– Чапита![61] Ты всего лишь очередной Чапита!

Едва омерзительное прозвище достигло ушей отца, как он бросился на дочь. Во весь опор он гнался за ней по коридору, но Йойо оказалась проворнее и добежала до комнаты как раз вовремя, чтобы запереться, прежде чем отец всем весом налег на дверь. Он призывал проклятия на ее голову, отцовской властью приказывал отпереть! Он рвал на себя дверную ручку, но все без толку. Тем вечером шкуру Йойо спасла любовь матери к техническим устройствам. После того как их дом обокрали в их отсутствие, Лаура наняла слесаря, чтобы тот установил на дверях спален хорошие замки. Отныне, если бы к ним вновь проникли воры, когда семья была дома, им пришлось бы взломать вдвое больше запоров.

– Лоло, – сказала она, пытаясь его успокоить. – Не испорть мои новые замки.

Постепенно его гнев улегся, и он все-таки успокоился. Йо услышала, как их шаги удаляются по коридору. Их дверь с щелчком захлопнулась. Потом послышались приглушенные голоса: сердито-повышенный, увещевающий мамин и низкий, бормочущий объяснения и оправдания папин. На минуту дом затих, а потом Йойо услышала вдалеке пальбу, взрывы и серьезные голоса дикторов, сообщающих о своей телевизионной войне.

Позже в дверь Йойо тихонько постучали, после чего дверная ручка робко покрутилась.

– Милая? – прошептала ее мать. – Открой, милая.

– Уходи, – всхлипнула Йойо, но обе знали, что она рада приходу матери и считает себя обязанной немного поупрямиться, чтобы сохранить лицо.

Вместе они сочинили новую речь – две короткие, лишенные особой изобретательности страницы дежурных комплиментов и вежливых банальностей об учительницах, – которую в силу необходимости поздней ночью записали в одном из блокнотов для изобретений. Когда речь была готова, Лаура напечатала ее, пока Йойо стояла рядом, поправляя ошибки в словоупотреблении и устойчивых выражениях.

На следующий день Йойо вернулась домой с историей успеха. Монахини были польщены, собрание встало и устроило «нашим самоотверженным учительницам бурную овацию», как было предложено Лаурой в конце речи.

Когда Йойо описывала этот момент, она захлопала в ладоши.

– Я украла это из речи твоего отца, помнишь? Помнишь, как он ввернул это в конце? – Она процитировала его слова по-испански, а потом перевела их на английский для Йойо.

Тем вечером Йойо наблюдала за отцом из окна коридора наверху, куда удалилась, едва заслышав, как к дому подъезжает его машина. Отец медленно, с мрачным лицом прошел по подъездной дорожке, сражаясь с огромной тяжелой картонной коробкой. У входной двери он бережно поставил свою поклажу и похлопал себя по всем карманам в поисках ключей. (Если бы только у него был пикающий брелок Лауры!) Йойо услышала, как внизу щелкают замки. Она слушала, как он пытается втащить коробку в узкий дверной проем. Он несколько раз позвал ее по имени, но она не откликнулась.

– Моя дочь, твой отец любит тебя очень сильно, – объяснил он с подножия лестницы. – Он просто хочет тебя защитить.

Наконец мать поднялась наверх и умолила Йойо спуститься и помириться с ним.

– Твой отец не хотел навредить. Ты должна простить его. Лучше всегда оставлять прошлое позади, не правда ли?

Внизу Йойо обнаружила, что отец устанавливает на кухонном столе новенькую печатную машинку. Она была лучше, чем машинка ее матери. Заказывая дополнительные опции, отец превзошел себя: у машинки были пластиковый футляр для переноски с инициалами Йойо, выгравированными пониже ручки; валик, поднимающий бумагу во время печати; коррекционная лента, автоматическая табуляция, пластмассовая крышка от пыли, похожая на чехол для тостера. Даже мать не смогла бы изобрести такое чудо!

И если для Лауры пора изобретательства осталась в прошлом, то для Йойо все только начиналось после общешкольного успеха. Именно эта речь запомнилась Йойо как последнее изобретение ее матери, а вовсе не чемодан на колесиках, как считали остальные члены семьи. Мать как будто передала Йойо свой карандаш и блокнот и сказала: «Ладно, милая, вот тебе эстафета. Дерзай!»

Посягательство

Карла

В день, когда семейству Гарсиа исполнился один американский год, они устроили праздничный ужин. Мами испекла вкусный фруктовый пирог и воткнула в его центр свечу.

– Угадайте, какой сегодня день? – обвела она взглядом озадаченные лица сидящих за столом дочерей.

– Ровно год назад, – начал ораторствовать папи, – мы причалили к берегам этой великой страны.

Когда он закончил декламировать перевранное стихотворение о статуе Свободы, младшая дочь Фифи спросила, можно ли ей задуть свечку, и мами ответила:

– Только после того, как все загадают желания.

«Чего пожелать в годовщину дня, когда ты потеряла все?» – спрашивала себя Карла.

Судя по тому, что остальные сидели за столом с закрытыми глазами, у них подобных проблем не возникало. Карла тоже закрыла глаза. В будущем она постарается больше не желать того, чего всегда желала от тоски по родине. Но сегодня она все-таки пожелает этого в самый последний раз.

«Боже милостивый, – начала она. Карла никак не могла привыкнуть к американской манере загадывать желания, не впутывая в это Бога. – Пожалуйста, пусть мы вернемся домой», – полумолилась-полужелала она.

Эта возможность казалась все более призрачной. В сущности, ее родители пускали здесь корни. Всего месяц назад они перебрались из города в район Лонг-Айленда, чтобы, как утверждала мами, девочки могли играть во дворе. Зеленые квадратики вокруг одинаковых домов были больше похожи на ковровое покрытие, которое требовалось держать в чистоте, а не на дворы для игр. Деревья были не выше малышки Фифи. Карла с тоской вспоминала густую траву и кряжистые, увитые лозами деревья вокруг их участка на родине. Под одной из тех мальв Карла со своей лучшей подругой и кузиной Лусиндой делилась знаниями о том, как делают детей.

«Что сейчас поделывает Лусинда?» – спрашивала себя Карла.

Ниже по улице район упирался в заброшенные сельскохозяйственные угодья, о покупке которых, как мами прочла в местной газете, вели переговоры застройщики. Трава, настоящие деревья и настоящие кусты по-прежнему росли за ограждением из колючей проволоки, на котором висела большая табличка с загадочной английской надписью: PRIVATE, NO TRESPASSING[62]. Табличка удивила Карлу, потому что прежде слово trespass она слышала в одном-единственном контексте: Forgive us our trespasses, что значило «Прости нам прегрешения наши». Она показала эту табличку мами, когда они шли к автобусной остановке.

– Правда смешно, мами? Табличка гласит, что надо быть хорошими.

Сначала ее мать не поняла, о чем толкует дочь, пока Карла объяснила про молитву «Отче наш». Мами рассмеялась. В английском языке слова тоже иногда имели двойное значение. Здесь слово trespass указывало на то, что никто не должен заходить на участок, потому что, в отличие, например, от парка, это не общественное место, а частная территория. Карла разочарованно кивнула. Она никогда не освоится в этой новой стране.

Мами провожала ее до автобусной остановки на протяжении первого месяца в новой школе, расположенной в соседнем приходе. Первую неделю она даже ездила дважды в день вместе с дочерью на автобусе, пока Карла не запомнила дороги. Все ее сестры поступили в местную католическую школу, находившуюся всего в квартале от дома, который семейство Гарсиа арендовало в конце лета. Но к тому времени седьмой класс Карлы был уже полностью набран. Монахиня-директриса предложила Карле остаться на второй год в шестом классе, где были два места. Однако в свои двенадцать лет Карла была не меньше чем на год старше большинства шестиклассников, и мысль о том, чтобы повторить год, приводила ее в ужас. Всех четырех девочек оставили на второй год, когда они прибыли в страну. Конечно, Карле не помешало бы попрактиковаться в английском, но в таком случае она оказалась бы в одном классе со своей младшей сестрой Сэнди. А это уже выше ее сил.

– Пожалуйста, – умоляла она мать, – отдайте меня в другую школу!

Государственная школа находилась всего в двух кварталах от католической, но Лаура Гарсиа не желала о ней даже слышать. Она узнала от других католических родителей, что в государственные школы ходят малолетние преступники, которым учителя внушают новомодные безумные теории о том, что все люди произошли от обезьян. Она не собиралась допускать, чтобы ее дочери забыли свою фамилию и вообразили себя потомками орангутанов.

Вскоре Карла выучила дорогу в школу «наизусть» – это выражение она использовала несколько недель кряду после того, как узнала о нем. Сначала она наизусть шла по кварталу, отмечая мельчайшие различия между одинаковыми домами: шторы разных цветов, куст азалии по левую сторону от двери, а не по правую, почтовый ящик или дверь с какой-нибудь штуковиной. Потом она наизусть проходила длинную милю вдоль заброшенных сельскохозяйственных угодий с забавной табличкой. Наконец, подсобная дорога круто поворачивала вправо, а Карла оказывалась на магистральной улице, где наизусть садилась в автобус. В первое утро, когда Карла с колотящимся сердцем сама отправилась в школу, мами объявила ее «юной леди-сеньоритой». Путь был долгим и страшным, но она не жаловалась, ведь тем самым ей удалось избежать позорного второгодничества.

Не жаловалась она и на еще более страшное развитие событий, имевшее место в следующие месяцы. На игровой площадке и в коридорах новой школы ее каждый день донимала ватага мальчишек, кричавших ей вслед обзывательства, некоторые из которых она уже слышала от пожилой соседки, когда они снимали квартиру в городе. Вне поля зрения монахинь мальчишки забрасывали Карлу камнями, целясь по ногам, чтобы не оставалось синяков.

– Проваливай восвояси, грязная испашка!

Один из них, стоя позади нее в очереди, вытащил блузку Карлы из юбки, куда она была заправлена, и задрал ее.

– Доска – два соска! – заржал он.

Другой приспустил ее гольфы, выставив на всеобщее обозрение ноги, на которых начали расти мягкие темные волоски.

– Обезьяньи ноги! – завопил он своим дружкам.

– Хватит! – умоляла Карла. – Пожалуйста, хватит!

– Э-хватит, – передразнивали ее они. – Пожалуйста, э-хватит!

Они раскрывали постыдный секрет: ее тело менялось. Девочка, которой она была на родине, исчезала. На ее месте – будто обидные слова и издевки мальчишек обладали силой заклинаний – появлялся волосатый подросток с растущей грудью, которого никто никогда не полюбит.

Каждый день Карла пускалась в долгий путь в школу, обуреваемая противоречиями. Прежде всего ее тревожило это тело, ежедневные изменения которого она отмечала за закрытой дверью ванной комнаты, пока кто-нибудь из сестер не начинал стучать, что Карле пора выходить. Она мечтала забинтовать свое тело так же, как китайским девочкам бинтовали стопы, чтобы они не выросли большими. Тогда она осталась бы собой – резвой худенькой девчушкой с карими глазами и косичкой на спине, которая, согласно недавно появившемуся у нее чувству, могла чего-то добиться в этом мире.

Но в то же время Карла радовалась, что идет в собственную школу, в положенный ей класс, где отдыхает от скученности своей семьи, в которой росли четыре таких близких по возрасту девочки. Она могла возвращаться домой с историями о случившемся за день, и ей не перечил хор несогласных. А еще она чувствовала ужас. Там, на игровой площадке, ее ждали они – ватага из четырех или пяти белобрысых, сопливых, конопатых мальчишек. Как и все американцы, они выглядели невзрачно и одинаково. В их лицах не было ни намека на человеческую теплоту. Их глаза были слишком светлы для проникновенных, сердечных взглядов. Их бледные тела казались ненастоящими и походили на костюмы, которые они носили, когда исполняли роли ее мучителей.

Она наблюдала за ними. В классе они склонялись над тетрадками или сидели с испуганными лицами, когда сестра Беатриса – их тучная, строгая учительница – бранила их за невыполненную домашнюю работу. Иногда Карла видела их на игровой площадке, где они разглядывали и обсуждали машины, припаркованные на тротуаре за сетчатым забором. К недоумению Карлы, у машин были не только цвета и размеры, но и названия. Например, об их семейной машине она знала лишь, что это большая черная машина, на заднем сиденье которой помещались все четыре сестры, хотя Фифи всегда скандалила, пока ей не разрешали сесть спереди. Карла также узнавала «фольксвагены», потому что на родине на таких (черных) машинах ездила тайная полиция; увидев одну из них, мами всегда крестилась и молилась за дядю Мундо, которому не позволили покинуть Остров. Помимо «фольксвагенов», средних синих и больших черных машин Карла не могла отличить одну от другой.

Но мальчишки взахлеб обсуждали «форды», «фэлконы», «корвейры» и «плимуты вэлиант». Они спорили о том, какая у каждой машины скорость и какие модели лучше других. Карла иногда представляла, как ее привозят в школу на крутом красном автомобиле, которым бы восхитились мальчишки. Только некому было ее отвезти. Одетый в тройку отец-иммигрант с густыми усами и сильным акцентом навлек бы на нее еще больше насмешек. Мать пока не умела водить. Карла сколько угодно могла воображать, что у нее есть очень дорогая машина, но представить собственных родителей другими не получалось. Они, как и это новое тело, в которое она вырастала, были данностью.

Однажды, когда она посещала Пресвятое Сердце уже примерно месяц, ее целую милю по дороге домой от автобусной остановки преследовала какая-то машина. Это был лаймово-зеленый автомобиль среднего размера с эдаким длинным носом, и, будь эта машина человеком, Карла описала бы ее как длинноносую. Длинноносая лаймово-зеленая машина. Она медленно ехала следом за ней. Карла подумала, что водитель ищет какой-то адрес: папи так же медленно вел автомобиль под гудки поторапливающих его машин, когда читал вывески магазинов, прежде чем остановиться у одного из них.

Рев клаксона заставил Карлу вздрогнуть и повернуть голову в сторону машины, притормозившей чуть впереди нее. Она ясно видела водителя по плечи. Это был одетый в красную рубашку мужчина примерно возраста ее родителей, хотя она с трудом определяла возраст американцев. Для Карлы они были как автомобили: она различала их по цвету одежды и общей возрастной группе – малыши младше нее, дети ее возраста, подростки-старшеклассники и, наконец, обширная группа неотличимых друг от друга американских взрослых.

Этот взрослый американец примерно того же возраста, что и ее родители, поманил Карлу к окну. Она испугалась, что он спросит у нее дорогу, потому что переехала в этот район перед началом учебного года и ничего не знала, кроме пути от автобусной остановки до дома. К тому же ее английский по-прежнему был всего лишь школьным английским, иностранным языком. Она выучила нейтральные вежливые фразы: как попросить стакан воды, как пожелать доброго утра, доброго дня и доброй ночи. Как поблагодарить кого-то и сказать «не за что». Но если взрослый американец неопределенного возраста, говоривший слишком быстро, спрашивал у нее дорогу, она просто пожимала плечами и рассеянно улыбалась.

«Я не говорю очень хорошо по-английски», – вполголоса произносила она в качестве извинения. Она ненавидела, когда приходилось это признавать, потому что такое признание, несомненно, доказывало, что мальчишки правы и ей здесь не место.

Когда Карла подошла ближе, водитель наклонился и опустил стекло пассажирской дверцы. Карла пригнулась, словно собиралась заговорить с ребенком, и заглянула внутрь. Мужчина приветливо улыбнулся, но что-то c его улыбкой было не так, хотя Карла не могла взять в толк, что именно: было в ней что-то пришибленное и жалкое, как будто над этим человеком всю жизнь издевались, и поэтому он привык улыбаться угодливо, а не дружелюбно. Его красная рубашка была расстегнута, что было вполне объяснимо в теплый день бабьего лета. Собственно, если бы у Карлы на ногах не начали расти волосы, она бы тоже сняла свои школьные зеленые гольфы и пошла бы домой с голыми икрами.

Мужчина заговорил.

– Куда направляешься? – поинтересовался он, сливая слова на манер всех американцев.

Карле, как обычно, показалось, что она не совсем верно расслышала.

– Простите? – вежливо переспросила она, наклонившись ближе, чтобы лучше услышать его шепчущий голос. Что-то отвлекло ее внимание. Она опустила взгляд и застыла от ужаса.

Полы рубашки мужчины были завязаны чуть выше талии, а внизу он был совершенно голый. Вокруг талии была обмотана веревочка, концы которой соединялись узлом спереди, а потом петлей обхватывали пенис. На глазах у Карлы его большая тупоголовая штуковина увеличилась и натянула заполнившееся лассо.

– Куда направляешься? – более отчетливо произнес он, чтобы Карла его поняла. Его глаза впились в ее глаза.

– Простите? – тупо повторила она.

Он наклонился к пассажирской двери и с щелчком открыл ее.

– Иди сюда. – Он кивнул на сиденье рядом с собой. – Ну же, – простонал он, накрыв свою штуковину рукой, будто пламя, которое могло потухнуть.

Карла вцепилась в свой школьный портфель. У нее отвисла челюсть. На ум не приходило ни единого слова – ни по-английски, ни по-испански. Она попятилась от большой зеленой машины, ни на секунду не сводя с мужчины глаз. Выражение его лица становилось все более страдальческим и тревожным, будто выражало мольбу, на которую Карла не знала, как ответить. Его рука будто накачивала что-то, недоступное ее взору, и после нескольких резких движений он замер. Его лицо сразу обмякло и приняло умиротворенное выражение. Мужчина склонил голову, словно в молитве. Карла повернулась и бросилась наутек. Портфель стучал по ее ноге, как кнут, которым она подгоняла себя.

Поняв из сбивчивого рассказа запыхавшейся дочери, что с ней произошло, мать позвонила в полицию. И теперь к чудовищности увиденного ею добавилась чудовищность полицейского вмешательства. Карла и ее сестры боялись американских полицейских почти так же сильно, как доминиканской тайной полиции. Их отцу, казалось, тоже было не по себе в их присутствии; если в дорожной пробке позади них оказывалась полицейская машина, он постоянно поглядывал в зеркало заднего вида и требовал, чтобы все замолчали и дали ему подумать. Если полицейские стояли на тротуаре, когда он проходил мимо, он заискивающе кивал им. На родине за ним месяцами следила тайная полиция, и в свой последний день на Острове семья чудом избежала задержания. Разумеется, Карла знала, что американские полицейские – «славные ребята», но все равно тревожилась.

Звонок в дверь раздался всего через несколько минут после того, как мать Карлы связалась с участком. Никто, тем более полиция, не желал, чтобы к многочисленным детям этого законопослушного семейного района приставал извращенец. Мать открыла дверь, и Карла, оставшись в кухне, с бешено стучащим сердцем слушала, как она дает показания. Голос мами был высоким, нерешительным и слегка виноватым – это был слабый, говорящий с акцентом женский голос среди зычных, безликих, допрашивающих ее голосов американских мужчин.

– Моя дочь, она шла домой…

– Где именно? – требовательно уточнил мужской голос.

– По той улице, знаете? – Мать Карлы, вероятно, показала рукой. – По той, что отходит от магистральной, не знаю, как она называется.

– Вы, должно быть, о подсобной дороге, – подсказал более добрый мужской голос.

– Да, да, подсобная дорога, – ликующий голос ее матери, казалось, решил какую-то важную задачу.

– Пожалуйста, мэм, продолжайте.

– Ну, моя дочь, она сказала, что этот… Этот сумасшедший мужчина в машине… – Ее голос понизился. Карла различала только обрывки: что-то там, что-то там «сесть в машину»…

– Мэм, где ваша дочь? – спросил властный мужской голос.

Карла съежилась за кухонной дверью. Мать обещала, что не заставит ее объясняться с полицией и расскажет все сама.

– Она еще маленькая, – попыталась отговориться мать.

– Мэм, если вы хотите предъявить обвинения, мы должны с ней поговорить.

– Предъявить обвинения? Что значит «предъявить обвинения»?

Последовал раздраженный вздох. Намеренно терпеливым голосом с расстановкой слов ей объяснили процессуальные нормы, будто повторяли урок истории, который мать Карлы должна была выучить задолго до того, как обратилась в полицию и поселилась в этом районе.

– Я не хочу неприятностей, – возразила она. – Я просто думаю, что это сумасшедший мужчина, которого нельзя выпускать на улицы.

– Вы совершенно правы, мэм, но наши руки связаны, если вы, как сознательная гражданка, нам не поможете.

«О нет», – мысленно простонала Карла.

Теперь ей конец. Волшебные слова произнесены. Гарсиа были всего лишь законными резидентами, а не гражданами, но стоило мами услышать, что полиция приняла ее за гражданку, как этот неотразимый комплимент перевесил для нее все сомнения по поводу дискомфорта для собственного ребенка.

– Карла! – позвала мать с порога.

– Как зовут девочку? – спросил полицейский начальственным тоном.

Мать повторила полное имя и произнесла его по буквам, а потом снова требовательно окликнула дочь:

– Карла Антония!

Карла уныло обвилась вокруг кухонной двери, высунув в прихожую голову.

– ¿Si, mami? – законопослушным тоном отозвалась она, чтобы произвести впечатление на полицейских.

– Иди сюда, – мать поманила ее пальцем. – Этим очень любезным офицерам нужно, чтобы ты описала то, что видела. – Лицо у нее было виноватое. – Подойди, милая, не бойся.

– Тебе нечего бояться, – добавил полицейский грубым, пугающим голосом.

Карла, не поднимая головы, подошла к входной двери и мельком вскинула глаза, лишь когда полицейские представились. Один из них оказался до неприличия молодым, его лицо выглядело почти по-детски на крупном мускулистом мужском торсе. Другой, тоже большой и светлокожий, казался старше из-за злобного лица с острыми чертами, напоминавшего морду животного из сказки, которого намеренно нарисовали так, чтобы он одним видом внушал детям недоверие. На бедрах у них обоих висели ремни, из кобуры высовывались пистолеты. От подобной мужественности исходила угроза. Они были слишком большими, слишком сильными, слишком маскулинными, слишком американскими.

Записав ее данные, полицейский со злым лицом, громким голосом и блокнотом спросил, может ли она ответить на несколько вопросов. Не зная, что имеет право отказаться, Карла, готовая расплакаться, покорно кивнула.

– Ты можешь описать транспортное средство, за рулем которого находился подозреваемый?

Она не понимала, что такое «транспортное средство» и, если уж на то пошло, что такое «подозреваемый». Мать перевела их слова на более простой английский язык:

– Какая машина была у этого мужчины, Карла?

– Большая и зеленая, – пробормотала та.

Несмотря на то что Карла ответила по-английски, мать повторила для полицейских:

– Большая зеленая машина.

– Какой марки? – уточнил полицейский.

– Марки? – переспросила Карла.

– Ну, «форд», «крайслер», «плимут», – со вздохом закончил свой перечень офицер. Карла и ее мать даром тратили его время.

– ¿Qué clase de carro? – обратилась мать к дочери по-испански, заранее зная, что та не различает марки автомобилей. Карла покачала головой, и ее мать на свой лад попыталась выставить ее в лучшем свете: – Она не помнит.

– Она что, говорить не умеет? – рявкнул грубый полицейский.

После этого вопросы начал задавать тот, кто больше походил на мальчишку.

– Карла, – начал он, произнеся ее имя так, что она почувствовала себя с ног до головы укутанной чем-то теплым и приторно-сладким. – Карла, – ласковым тоном повторил он, – опиши, пожалуйста, мужчину, которого ты видела.

Все воспоминания о том, как он выглядел, уже испарились. Она помнила лишь пришибленную улыбку и несколько прядок грязных светлых волос, тщательно уложенных над плешью. Она не знала, как сказать по-английски «лысый», поэтому ответила:

– У него почти ничего не было на голове.

– Хочешь сказать, он был без шляпы? – подсказал ласковый офицер.

– Почти никаких волос, – объяснила Карла, подняв глаза, как если бы высказала догадку и хотела понять, попала ли она в цель.

– Лысый? – Грубый коп показал сначала на свое волосатое запястье, торчащее из рукава формы, а потом на розовую безволосую ладонь.

– Лысый, да. – Карла кивнула. Темные волоски на его теле вызвали у нее отвращение. Они напомнили ей о волосках на собственных ногах, об изменениях, которые исподволь происходили с телом, превращая ее в очередного взрослого человека. Неудивительно, что мальчишки с тонкими голосами и гладкими безволосыми щеками ее презирали. Они видели, что тело предало ее.

Карла описала внешность мужчины, а потом прозвучал самый страшный вопрос.

– Что ты видела? – спросил коп с мальчишеским лицом.

Карла опустила взгляд на ноги полицейских. Черные мыски их ботинок высовывались из-под штанин, как мордочки пронырливых зверьков.

– Мужчина был голый здесь, внизу. – Она показала рукой. – И у него была веревочка вокруг талии.

– Веревочка? – голос мужчины был похож на руку, пытающуюся поднять ее подбородок и заставить посмотреть вверх. Именно это и сделала ее мать, когда он повторил: – Веревочка?

Карла была вынуждена посмотреть ему в лицо. Оно и правда было взрослой версией болезненно-белых мальчишеских лиц с игровой площадки. Когда они вырастут, то будут выглядеть именно так. В этом лице не было ни злобы, ни доброты. Никакого понимания, насколько ей тяжело описать увиденное с ее крошечным запасом английских слов. Это было лицо персонажа из кинофильма, который прокручивали перед глазами Карлы, и лицо спрашивало:

– Что он делал с веревочкой?

Она пожала плечами. В уголках ее глаз стояли слезы.

– Веревочка поддерживала его… – вмешалась мать.

– Прошу вас, мэм, – прервал ее полицейский, записывавший слова Карлы. – Дайте дочери самой рассказать, что она видела.

Карла ломала голову, как назвать мужские гениталии. Ее семья приехала в эту страну до того, как она, по испанским меркам, достигла полового созревания, поэтому было упущено множество ключевых слов, которых в противном случае она набралась бы за прошлый год. Теперь она учила английский в католическом классе, где ни одна монахиня никогда не произносила выражений, которые ей сейчас пригодились бы.

– У него была веревочка вокруг талии, – пояснила Карла. Судя по легкости, с которой начал записывать за ней полицейский, теперь она выражалась совершенно ясно. – И она шла к животу. – Карла показала на себе. – А вот тут была завязана в… – Она подняла руку и показала пальцами нолик.

– В петлю? – предположил ласковый полицейский.

– В петлю, и его штуковина… – Карла показала на пах офицера. Записывавший коп нахмурился. – Его штуковина была внутри этой петли, и она росла и росла, – выпалила девочка дрожащим голосом.

Дружелюбный коп поднял брови и сдвинул фуражку на затылок. Его большая ладонь смахнула капельки пота, собравшиеся на лбу.

Карла безмолвно молилась, чтобы допрос на этом закончился. Она начала бояться, что на следующий день ее фотография – хотя никто ее не фотографировал – появится в газетах и ватага дрянных мальчишек станет мучить ее тем, чему она стала свидетельницей. Она задалась вопросом, можно ли рассказать о мальчишках молодым полицейским. «Кстати…» – могла бы начать она, и офицер-грубиян принялся бы за ней записывать. Уж она бы нашла слова, чтобы ОХАРАКТЕРИЗОВАТЬ их внешность: их злобные, глумливые лица она знала наизусть. Их бледные, одинаково хилые тела. Их тонкие голоса, пищавшие от восторга, когда Карла неправильно произносила какое-нибудь слово, которое они заставляли ее повторить.

Но после описания происшествия ее больше ни о чем не спрашивали. Коп захлопнул блокнот, и оба офицера на прощание отдали Карле и ее матери честь. Они уехали на своей патрульной машине, и по всему кварталу сомкнулись раздвинутые шторы, а полуоткрытые жалюзи закрылись, как не замечающие зла глаза.

Следующие два месяца, перед тем как на второе полугодие седьмого класса мать Карлы перевела ее в государственную школу рядом с домом, она провожала дочь на уроки и забирала в конце дня. Издевки и погони прекратились. Мальчишки, должно быть, решили, что Карла нажаловалась матери и теперь та сопровождает ее, чтобы защитить от них. Даже во время уроков, когда матери не было рядом, они больше не обращали на нее внимания. Их колючие светлые глаза шарили по классу в поисках новой жертвы – слишком толстой, слишком уродливой, слишком бедной, слишком непохожей на них. Карла слилась со стенами.

Однако их образы нескоро изгладились из жизни Карлы. Они посягали на ее сны и минуты пробуждения. Иногда, когда она подскакивала в темноте, они стояли в изножье кровати – беспощадный хор наглых лиц, мальчишек без тел, бессловно повторявших: «Проваливай! Проваливай!»

Чтобы не видеть их, Карла закрывала глаза и просила, чтобы они исчезли. В темноте закрытых век она молила Бога позаботиться обо всех близких здесь и на родине, начиная с собственных сестер. Казавшийся бесконечным список знакомых имен убаюкивал Карлу, внушал чувство безопасности и понимание, что мир по-прежнему полон людей, которые ее любят.

Снег

Йоланда

В наш первый год в Нью-Йорке мы снимали квартирку неподалеку от католической школы, в которой преподавали сестры милосердия – дородные женщины в длинных черных платьях и диковинных чепцах, делавших их похожими на траурных кукол. Мне они очень нравились, особенно добрая пожилая сестра Зоуи, которая вела у меня уроки в четвертом классе. Она сказала, что мое имя красивое, и велела научить весь класс произносить его. «Йо-лан-да». Поскольку я была единственной иммигранткой в классе, меня посадили в первом ряду у окна, подальше от остальных детей, чтобы сестра Зоуи могла уделять мне дополнительное внимание, никого не отвлекая. Она медленно проговаривала новые английские слова, которые я должна была повторять: «прачечная самообслуживания», «кукурузные хлопья», «метрополитен», «снег».

Вскоре я набрала достаточный словарный запас, чтобы понять, что в воздухе пахнет катастрофой. Сестра Зоуи объяснила потрясенному классу, что происходит на Кубе. Русские якобы собирали ракеты и нацеливали их на Нью-Йорк. Дома по телевизору выступал выглядевший обеспокоенным президент Кеннеди, объяснявший, что нам, возможно, придется воевать с коммунистами. В школе устраивали учебные тревоги на случай воздушного нападения: раздавался зловещий сигнал, и мы гуськом выходили в коридор, падали на пол, накрывали головы куртками и воображали, как наши волосы выпадают, а кости рук размягчаются. Дома мами, сестры и я произносили розарий[63] за мир во всем мире. Я выучила новые слова: «атомная бомба», «радиоактивные осадки», «бомбоубежище». Сестра Зоуи объяснила, как это произойдет. Она нарисовала на доске гриб и шквал меловых точек, обозначавших пыльные осадки, которые всех нас убьют.

Наступили холодные месяцы – ноябрь, декабрь. Было темно, когда я вставала по утрам, морозно, когда следовала за своим дыханием в школу. Однажды утром, сидя за партой и задумчиво глядя в окно, я увидела в воздухе такие же точки, как те, что рисовала сестра Зоуи, – сначала редкие, а потом огромное множество.

– Бомба! Бомба! – завизжала я.

Сестра Зоуи резко развернулась и, взметнув широкой черной юбкой, бросилась ко мне. Несколько девочек заплакали.

Вскоре потрясенное лицо сестры Зоуи разгладилось.

– Йоланда, душенька, да ведь это же снег! – Она рассмеялась. – Снег.

– Снег, – повторила я и с опаской выглянула в окно.

Всю свою жизнь я слышала про белые кристаллы, которые зимой падают с американских небес. Сидя за партой, я наблюдала, как мелкий порошок ложится на тротуар и припаркованные внизу машины. По словам сестры Зоуи, снежинки были неповторимы, незаменимы и прекрасны, как люди.

Развлекательная программа

Сэнди

– Никаких локтей, никакой колы, только молоко или… – Мами умолкла. Кто из ее четырех девочек сможет продолжить и сказать, как они должны вести себя в ресторане с Фэннингами?

– Не класть локти на стол, – поделилась догадкой Сэнди.

– Она это уже сказала, – обвиняюще вскинулась Карла.

– Девочки, не ссорьтесь! – велела мать всем дочерям разом и продолжила наставления: – Только молоко или вода со льдом. И заказы за вас сделаю я. Ясно?

Четыре головы, увенчанные косами и бантами, кивнули. В такие моменты, когда все четыре девочки сливались в единый организм, Сэнди нестерпимо хотелось оказаться в Соединенных Штатах Америки одной и никогда не быть второй из четырех близких по возрасту девочек.

Но сейчас она тоже кивнула. Тон маминого голоса не допускал возражений. За последние несколько дней и особенно сегодня правила поведения за ужином в ресторане с важными Фэннингами объяснялись девочкам по многу раз, и не было никакого смысла паясничать, добиваясь от матери поблажек.

– Мами, только, пожалуйста, не заказывай ничего, что мне не нравится. Пожалуйста! – взмолилась Сэнди. Она всегда была привередлива в еде, и теперь, когда они перебрались в Штаты, на ее тарелке умещалось вдвое больше чего-то несъедобного.

– Никакой рыбы, мами, – напомнила ей Карла. – Меня от нее тошнит.

– И ничего с майонезом, – добавила Йойо. – Я не могу есть…

– Девочки! – Мать подняла ладони, словно доминиканский регулировщик, останавливая поток их требований.

В последние три месяца после того, как они прибыли в Нью-Йорк, чудом скрывшись от тайной полиции, с ее лица не сходил панический страх. Она при малейшей возможности плакала, выходила из себя или грозилась загреметь в Бельвю, куда, как ей стало известно, в этой стране отправляют сумасшедших.

– Неужели вы не можете сделать над собой небольшое усилие сегодня вечером? – голос матери прозвучал так грустно, что младшая дочь Фифи расплакалась.

– Я не хочу туда, не хочу, – хныкала она.

– Но почему же? – спросила мами, просветлев лицом. Она казалась искренне озадаченной, как будто не сама в последние дни нагнала на дочерей такого страху, что этот ужин казался им чем-то вроде похода на прививку к врачу. – Будет так весело. Фэннинги поведут нас в особенный испанский ресторан, про который писали в журнале. Не сомневаюсь, что вам, девочки, там понравится. Будет развлекательная программа…

– Что это такое? – Сэнди, которой наскучило бороться за приемлемое меню, подняла глаза, теребя бант в волосах. – Развлекательная программа?

По лицу матери пробежала лукавая улыбка. Она подняла плечи, вскинула руки над головой и хлопнула в ладоши, а потом быстро-быстро, словно пытаясь потушить огонь, затопала по полу.

– Фламенко! Оле! Помните танцоров?

Сэнди кивнула. На доминиканской Всемирной выставке в прошлом году их всех очаровали исполнители народных танцев из Мадрида. Когда мами начала объяснять, что в этом ресторане не только кормят вкусной испанской едой, но и показывают испанские танцы, снизу в пол несколько раз постучали.

Девочки переглянулись и посмотрели на мать. Та закатила глаза.

– La Bruja[64], – объяснила она. – Я совсем забыла.

Пожилая женщина из квартиры этажом ниже, с шапкой уложенных в парикмахерской голубых волос, жаловалась на соседей управляющему уже в течение нескольких месяцев, с самого их переезда. Семью Гарсиа необходимо выселить. Их еда воняет. Они говорят слишком громко и не по-английски. Дети шумят, будто стадо диких ослов. Пуэрто-риканский управдом Альфредо наведывался к ним почти ежедневно. Не могла бы миссис Гарсиа сделать радио потише? Не могла бы миссис Гарсиа немного угомонить дочерей? Соседку снизу разбудил стук их туфель по полу.

– Если я буду настаивать, чтобы они стали еще тише… – начала было Лаура, но потом Сэнди услышала, как голос матери сорвался: – Нам надо ходить. Нам надо дышать.

Альфредо бросил взгляд на коридор четвертого этажа за своей спиной и забормотал себе под нос:

– Понимаю, понимаю. – Он беспомощно пожал плечами. – Это сложное место, эта страна, пока не привыкнешь. Вы должны не принимать на свой счет. – Под конец он подпустил в голос бодрости, но мать Сэнди только едва заметно кивнула.

– А как поживают мои маленькие сеньориты? – поинтересовался он из-за спины миссис Гарсиа.

Девочки расплылись в дежурных улыбках, но Сэнди в отместку еще и скосила глаза. Альфредо ей не нравился; от его чрезмерного дружелюбия и манеры разговаривать с ними по-английски, хотя все они владели испанским, ей становилось не по себе. Соседку снизу она считала дьяволом во плоти: казалось логичным, что она живет под ними. Играя с Йойо в корриду и размахивая перед ней полотенцем, Сэнди после каждой успешной схватки со смертью кричала: «Оле!» – и, подняв правую руку перед толпой, победоносно топала ногами. Позже ее всегда мучила совесть, но она ничего не могла с собой поделать. Вскоре после их переезда La Bruja остановила мать с девочками в коридоре и выпалила ругательное слово, которым их иногда обзывали одноклассники:

– Испашки! Проваливайте восвояси!

Вернувшись домой со смены в больнице, папи сразу отправился в душ, где принялся петь любимую островную песню. Девочки, надевавшие выходные платья, хихикали. Они пребывали в веселом расположении духа, поскольку обнаружили, что фамилия Фэннингов созвучна английскому слову, недавно услышанному ими на школьной игровой площадке: оно означало пятую точку.

«Мы будем есть с задницами», – сказала одна из сестер, чтобы рассмешить остальных. Папи вышел из ванной, зачесывая назад влажные темные кудри. Он взглянул на девочек и подмигнул.

– Ваш папи – эффектный мужчина, а? – Он встал перед зеркалом в коридоре, вертясь из стороны в сторону. – Ваш папи – красавец.

Девочки поддержали его возгласами одобрения.

Они впервые в Нью-Йорке видели своего отца в таком беззаботном настроении. Чаще всего он беспокоился из-за la situaсión[65] на родине. У некоторых дядюшек были неприятности. Дядю Мундо посадили в тюрьму, а дяди Фиделио, возможно, не было в живых. Из-за какой-то загвоздки с его иностранным образованием папи не удавалось получить американскую врачебную лицензию, а деньги были на исходе. Доктор Фэннинг пытался помочь, подыскивая ему различные подработки, но сначала папи необходимо было сдать квалификационный экзамен. Это доктор Фэннинг устроил его в аспирантуру, благодаря чему они вырвались с родины. Теперь добрый доктор и его жена пригласили всю их семью в дорогой ресторан. Фэннинги знали, что Гарсиа не могут позволить себе такую роскошь. По словам мами, знакомство со столь замечательными людьми давало ей надежду, что, возможно, в глубине души американцы – добрые люди.

– Но вы должны вести себя прилично, – снова принялась наставлять их мами. – Вы должны показать им, из какой вы хорошей семьи.

Девочки наблюдали, как мами и папи заканчивают одеваться, и поправляли свои колготки – новый неудобный предмет их гардероба. Колготки собирались в складки на щиколотках и провисали в промежности, из-за чего им всегда казалось, что с них спадают трусы. Они чувствовали себя как забинтованные мумии. На экскурсии в музее, затуманивая своим дыханием стеклянную витрину, Сэнди размышляла, что будет, если мумии разбинтовать: будут ли они по-прежнему смуглыми египтянами, или их кожа, так долго пробывшая под бинтами, побледнела, как кожа американцев под всей этой теплой одеждой для зимы, которая еще только начиналась?

Положив локти на туалетный столик, Сэнди наблюдала в зеркало, как ее мать расчесывает свои темные волосы. Этим вечером мами снова превращалась в красавицу, которой была на родине. В искусственном свете ее лицо было бледным и трагичным, а глаза сияли, как поднесенный к свету янтарь. Длинношеяя, в черном платье с круглым вырезом на спине и широкими плечами, она была похожа на скользящего по озеру лебедя. На ее шее сверкало золотое ожерелье с настоящими бриллиантами. «Если станет совсем плохо, – иногда мрачно шутила мами, – продам ожерелье и серьги, которые подарил мне папи». Папи всегда хмурился и велел ей не говорить глупостей.

Сэнди думала, что если станет совсем плохо, то она продаст браслет с брелоком-мельницей, который вечно цеплялся за ее одежду. Она даже отрежет и продаст свои волосы; на родине служанка говорила ей, что девушки с хорошими волосами всегда могут это сделать. Она понятия не имела, кто их купит. Она никогда не видела, чтобы волосы продавались в больших универмагах, куда мами иногда водила их, чтобы «увидеть эту новую страну». Но Сэнди пойдет на необходимые жертвы. Она решила, что сегодня покажет себя богатым Фэннингам дочерью, готовой к лишениям. Возможно, они удочерят ее и будут давать ей карманные деньги, как принято у других американских родителей, а Сэнди будет передавать их своей настоящей семье. Если ей позволят время от времени с ними видеться, было бы неплохо стать единственным ребенком в прекрасной, богатой, бездетной американской семье.

Возле открытой двери внизу стоял привратник Ральф, приехавший в Штаты ребенком из страны под названием Ирландия; каждой выходящей юной леди он отвешивал низкий поклон. Он всегда флиртовал с сестрами, называя их «мисс Гарсиа», словно они были детьми богачей. Мами часто шутила, что зарплата Ральфа, скорее всего, больше папиной стипендии. Слава богу, им помогал дедушка. «Если бы не папито… – признавалась мами девочкам, взяв с них клятву никогда не передавать ее слова отцу, – если бы не папито, нам пришлось бы подать на пособие». Они знали, что в этой стране люди получают пособие, чтобы не превратиться в попрошаек, каких они видели перед La Catedral[66] у себя на родине. Это папито платил за аренду, покупал им зимнюю одежду и однажды побаловал их билетами в Линкольн-центр, где они видели, как похожие на кукол балерины танцуют на цыпочках.

– Вам потребуется сегодня такси, док? – спросил их отца Ральф, как делал всегда, когда семья выходила в парадном.

Обычно папи отвечал: «Нет, спасибо, Ральф». И, свернув за угол, они всей семьей садились в автобус. Но сегодня, к удивлению Сэнди, отец решил раскошелиться.

– Да, Ральф, пожалуйста, такси с шашечками для всех моих девочек.

Сэнди никак не могла привыкнуть к счастливому отцу. Она просунула руку в его ладонь, и он пожал ее, а потом отпустил. Он был не из тех, кто прилюдно выражает свои чувства на чужой земле.

В несущемся такси мами пришлось повторить водителю адрес, потому что он не мог понять папин акцент. Сэнди с болью поняла, что в последние месяцы ей, кроме всего прочего, не хватало именно этого особого внимания, которое им оказывали. На родине шофер всегда открывал перед ними дверцы машины, садовник приподнимал шляпу, полдюжины служанок и нянек вели себя так, словно здоровье и благополучие детей семейства де ла Торре-Гарсиа является вопросом повышенного общественного значения. Разумеется, обычно главное внимание уделялось мальчикам де ла Торре, а не девочкам. И все-таки, будучи носительницами фамилии де ла Торре, девочки ощущали свою значимость.

У ресторана была белая маркиза с написанным блестящими красными буквами названием: EL FLAMENCO[67]. Одетый как сановник швейцар с огненно-красной лентой поперек белой рубашки с оборками открыл для них дверцу такси. Ковер на тротуаре вел в вестибюль, откуда был виден просторный зал со столами, накрытыми белыми скатертями, и сложенными, как шапки епископов, салфетками. Столовые приборы и бокалы сияли, словно драгоценности. Вокруг занятых столиков собирались привлекательные официанты с зализанными в косички тореадоров черными волосами. Эти красавцы, похожие на мужчину, за которого Сэнди когда-нибудь выйдет замуж, были одеты в кушаки и белые рубашки с оборками на груди. Но еще лучше были насыщенные знакомые запахи чеснока и лука и мелодичные переливы испанского языка, на котором говорили темноглазые официанты, напоминавшие Сэнди ее дядюшек.

При входе в зал метрдотель объяснил, что миссис Фэннинг позвонила, чтобы сказать, что они с мужем уже едут, и попросила их сесть и заказать напитки. Он отвел их шестерых к столу прямо рядом с эстрадой. Он отодвинул все их стулья, вручил каждому открытое меню, поклонился и отошел. Трое спикировавших на их стол официантов принялись наполнять стаканы водой и поправлять столовые приборы и тарелки. Сэнди сидела совершенно неподвижно и наблюдала за проворными движениями их прекрасных длинных пальцев.

– Выпьете что-нибудь, señor[68]? – спросил один из них, обращаясь к папи.

– Можно мне колу? – подала голос Фифи, но спасовала под взглядами матери и сестер. – Я буду шоколадное молоко.

Их отец добродушно рассмеялся, помня о ждущем официанте.

– Не думаю, что у них есть шоколадное молоко. Сегодня сойдет и кола. Правильно, мами?

Мами с притворным раздражением закатила глаза. Сегодня она была слишком красива, чтобы быть их матерью и навязывать старые правила.

– Ты заметил? – прошептала она папи, когда официант, принявший их заказ, удалился. Девочки подались вперед, чтобы лучше слышать. Теперь, когда они жили в Штатах, мами была за главную. Она когда-то училась в этой стране. Она говорила по-английски без сильного акцента. – Взгляни на меню. Заметил, что цены не указаны? Спорим, кола тут стоит пару долларов.

У Сэнди отвисла челюсть.

– Пару долларов!..

Сердитый взгляд матери заставил ее замолчать.

– Пожалуйста, Сэнди, не позорь нас! – сказала Лаура, а потом рассмеялась, когда папи напомнил ей, что в этом месте испанский не может претендовать на звание секретного языка.

– Ах, мами, – он ненадолго накрыл ее ладонь своей. – Сегодня особенный вечер. Я хочу, чтобы мы хорошо провели время. Нам нужен праздник.

– Пожалуй, – со вздохом заметила она. – Тем более что платят Фэннинги.

Лицо папи напряглось.

– В этом нет ничего постыдного, – тут же напомнила мами. – Когда они гостили у нас в Доминикане, мы обращались с ними по-королевски.

Так и было. Сэнди помнила, как знаменитый доктор Фэннинг и его жена приезжали, чтобы обучить лучших врачей страны новым методикам кардиохирургии. Этот высокий худощавый человек и его жена с причудами были гостями семьи. Для них постоянно устраивали барбекю; на подъездной дорожке выстраивались машины, а под пальмами отряд шоферов обменивался новостями и сплетнями.

Когда принесли напитки, папи произнес забавный тост. Он довольно громко говорил его по-испански, но если официанты и расслышали слова, то были слишком профессиональны, чтобы засмеяться. Не успели они поднять бокалы, как мами перегнулась через стол:

– Они здесь.

Сэнди обернулась и увидела, как метрдотель ведет к ним высокую нарядную женщину и идущего за ней очень высокого мужчину с озабоченным лицом. До нее не сразу дошло, что это те самые люди, которые на Острове с дурацким видом слонялись у бассейна в солнечных очках и шляпах, с намазанными солнцезащитным кремом носами и разговаривали со служанками на чрезвычайно убогом испанском.

Последовали суетливые приветствия и извинения. Папи встал, и Сэнди, не зная, чего требует этикет, тоже встала, но под выразительным взглядом матери снова села. Врач и его жена уделили достаточно внимания каждой из девочек, пытаясь «хорошенько их разглядеть» и вспоминая, какого роста была каждая из них, когда они виделись в последний раз.

– Что за маленькие красавицы! – пошутил доктор Фэннинг. – Карлос, да у тебя тут настоящий гарем!

Четыре девочки смотрели, как на лице их отца появляется озорная улыбка.

Первые несколько минут взрослые обменивались новостями. Доктор Фэннинг рассказал, что говорил с одним другом, который был управляющим важной гостиницей и нуждался в штатном враче. Как он объяснил, работа не бей лежачего: главным образом требуется снабжать валиумом богатых вдов, но платят чертовски хорошо. Отец Сэнди благодарно опустил взгляд в свою тарелку. Ему было неловко за то, что он оказался в таких стесненных обстоятельствах и был стольким обязан своему другу.

Принесли напитки Фэннингов. Миссис Фэннинг осушила свой бокал несколькими жадными глотками и заказала еще один. Во время суматошных приветствий она держалась тихо, но теперь сыпала вопросами, поднимала брови и делала скорбное лицо, когда миссис Гарсиа объясняла, что за последние две недели новостной блокады они не получали никаких известий от родни.

Сэнди внимательно изучала ее. Почему такой высокий и довольно красивый доктор Фэннинг женился на этой невзрачной женщине с торчащими зубами? Возможно, она была из хорошей семьи – доминиканские мужчины тоже женились по этой причине на невзрачных женщинах с торчащими зубами. Может быть, к миссис Фэннинг прилагались все надетые на ней украшения, и доктора Фэннинга привлекло их сверкание, как рыбок привлекает блеск, если обернуть ниточку фольгой и поболтать ею на мелководье.

Доктор Фэннинг открыл свое меню.

– Что все будут есть? Девочки?

Настал момент, к которому они так тщательно готовились. Мами закажет за них – высказывать какие-либо особые предпочтения или антипатии было бы с их стороны невоспитанностью и развязностью. Кроме того, когда Сэнди попыталась с помощью указательного пальца по слогам прочесть вслух меню, она не узнала названий перечисленных блюд.

Ее мать сказала доктору Фэннингу, что закажет для девочек две общие порции pastelones[69].

– О, но здесь так хорошо готовят морепродукты, – просящим тоном обратился к ней доктор, глядя из-под очков, по-учительски съехавших ему на нос. – Девочки, как насчет паэльи или camarones a la vinagreta[70]?

– Они не едят креветки, – ответила мать, и Сэнди исполнилась благодарности к ней за то, что она защитила их от этой ужасной еды из червяков.

С другой стороны, Сэнди с радостью заказала бы что-нибудь другое и только для себя. Но она помнила наказ матери.

– Мами, – прошептала Фифи, – что такое pastolone?

– Pastelón, милая. – Мами объяснила, что это запеканка вроде той, которую Чуча готовила дома с рисом и говяжьим фаршем. – Это очень вкусно. Я знаю, что вам, девочки, понравится. – Потом она красноречиво взглянула на них, давая понять, что запеканка должна им понравиться.

– Да, – вежливо ответили они, когда доктор Фэннинг уточнил, уверены ли они, что хотят pastelón.

– Что да? – подсказала мама.

– Да, спасибо, – хором ответили они.

Доктор рассмеялся и понимающе подмигнул им.

Заказы были сделаны, новые напитки стояли на столе, и старшие завели нудную взрослую беседу. Время от времени интонации их голосов менялись, и это заставляло Сэнди подаваться вперед и прислушиваться. В остальном же она сидела тихо, играя с сахарными пакетиками, пока мать не велела ей прекратить. Она наблюдала за разными столиками вокруг. Все остальные посетители были белыми и говорили тихими безэмоциональными голосами. Несомненно, американцы. Сэнди подумалось, что эти люди могли бы поужинать где угодно, но пришли в испанский ресторан. La Bruja ошибается. Другие люди платят деньги, чтобы посидеть в испанской обстановке.

Ее взгляд упал на молодого официанта, чьей обязанностью, похоже, было подливать воду в стаканы за каждым столиком. Столкнувшись с ним взглядом, она всякий раз смущенно отводила глаза, но от скуки стала смелее. Она начала небольшой флирт; он улыбался и всякий раз, когда она улыбалась в ответ, подходил со своим серебряным графином, чтобы наполнить ее стакан водой. Мать заметила это и с зашифрованным упреком сказала:

– Их колодец пересохнет.

Сэнди и в самом деле выпила столько воды, что тихонько намекнула матери, что ей нужно в туалет. Мать бросила на нее один из своих сердитых взглядов. Их предупреждали, чтобы сегодня за ужином они ничего не требовали. Сэнди заерзала на стуле. Ей не хотелось выходить в туалет, не получив благосклонного разрешения.

Папи вызвался ее проводить.

– Мне и самому не мешало бы воспользоваться мужской комнатой.

Миссис Фэннинг тоже встала и заметила, что не прочь немного облегчиться. Доктор Фэннинг кинул на нее предостерегающий взгляд, почти такой же, которым Сэнди одарила мать.

Втроем они прошли в заднюю часть ресторана, куда их направил метрдотель, и спустились по узкой лестнице с тусклыми маленькими светильниками, висящими под сводами. В плохо освещенном подвале миссис Фэннинг прищурилась, рассматривая надписи на двух дверях.

– Damas? Caballeros?[71]

Сэнди сдержала порыв поправить ее американское произношение.

– Эй, Карлос, придется тебе побыть моим переводчиком, а то как бы я не оказалась не в той комнате рядом с тобой! – Миссис Фэннинг игриво повращала бедрами, как если бы пыталась удержать хулахуп.

Папи опустил взгляд на свои ноги. Сэнди давно заметила, что в присутствии американских женщин ему становилось не по себе. Он округлял плечи и вел себя чопорно-обходительно, как слуга.

– Сэнди тебя проводит, – сказал он, поставив дочь между собой и миссис Фэннинг, которую рассмешило его смущение. – Иди же, моя сладкая.

Сэнди придержала перед американской леди дверь с табличкой DAMAS. Поворачиваясь, чтобы последовать за ней, миссис Фэннинг наклонилась к отцу Сэнди и провела губами по его губам.

Сэнди не знала, стоять ли ей как истукан или шмыгнуть внутрь и оставить этот неловкий момент за захлопнувшейся дверью. Как и ее отец, она опустила взгляд на свои ноги и подождала, пока хихикающая дама пройдет мимо. Даже в тускло освещенной комнате Сэнди видела, что краска залила лицо отца.

Сэнди и миссис Фэннинг оказались в симпатичной маленькой комнате с кушеткой, лампами и стопкой душистых полотенец. Сэнди увидела в смежной комнате кабинки, юркнула в одну из них и опорожнила мочевой пузырь. Испытав облегчение, она ощутила всю шокирующую тяжесть того, чему только что стала свидетельницей. Ее отца поцеловала замужняя американка!

Выйдя из своей кабинки, она услышала, что миссис Фэннинг еще не закончила. Она быстро подтянула свои дурацкие колготки, ополоснула руки под краном и начала было вытирать их о платье, но вспомнила о полотенцах. Взяв одно из стопки, она вытерла руки и обмахнула лицо, как делала мами, когда пудрилась пуховкой. Взглянув на себя в зеркало, она с удивлением обнаружила, что оттуда на нее смотрит хорошенькая девушка. Эта девушка с мягкими голубыми глазами и светлой кожей – внешностью, которая на каждом семейном сборище обсуждалась вплоть до прапрабабушки из Швеции, – могла сойти за американку. Она подняла челку: ее лицо было изящным, как у балерины. Осознание этого пришло к ней как-то обезличенно, словно суждение, высказанное кем-то другим, каким-то важным американцем вроде доктора Фэннинга: она хорошенькая. Конечно, ей и раньше делали комплименты, но, поскольку они всегда предназначались всем сестрам сразу, Сэнди думала, что это обычная любезность, которую друзья родителей обычно говорят их дочерям, также как о сыновьях они сказали бы: «Они такие большие» или «Они такие умные». Красота не позволит ей вернуться туда, откуда она приехала. Красота понятна на всех языках. Красоте найдется место в этой стране, что бы ни говорила La Bruja. Пока она разглядывала себя в зеркале, дверь кабинки позади нее открылась, и Сэнди, уронив свою челку, выскочила из комнаты.

Отец дожидался ее в передней, нервно шагая из стороны в сторону и перебирая пальцами мелочь в своем кармане.

– Где она? – прошептал он.

Сэнди показала подбородком на комнату за своей спиной.

– Эта женщина пьяна, – прошептал он, опустившись на корточки перед дочерью. – Но я не могу оскорбить ее. Вообрази, это наш единственный шанс в этой стране, – он говорил серьезным приглушенным голосом, которым обращался к мами перед отъездом с родины. – Por favor[72], Сэнди, ты уже большая девочка. Ни слова твоей матери. Сама знаешь, какая она в последнее время.

Сэнди смерила его взглядом. Отец впервые просил ее сделать что-то нечестное. Не успела она ответить, как дверь туалета распахнулась. Отец встал. Миссис Фэннинг воскликнула:

– Так вот ты где, сладкая!

– Да, вот мы где! – слишком бодрым голосом откликнулся отец. – Пора возвращаться к столу, пока за нами не выслали морскую пехоту! – Он лукаво улыбнулся, как если бы сочинил эту остроту только что, а не блистал ею несколько недель.

Миссис Фэннинг запрокинула голову и расхохоталась.

– О, Карлос!

Отец подыграл фальшивому смеху американской леди, а потом резко перестал улыбаться, заметив на себе взгляд Сэнди.

– Чего ты ждешь? – строгим голосом сказал он, кивнув в сторону лестницы.

Сэнди обиженно отвела взгляд. Миссис Фэннинг снова рассмеялась и первой поднялась по узкой винтовой лестнице. Сэнди решила, что это напоминает выход из подземелья. Когда она расскажет об этом сестрам, они пожалеют, что тоже не пошли в дамскую комнату. Впрочем, на самом деле Сэнди жалела, что не осталась за столом. Тогда она не увидела бы того, о чем теперь даже не надеялась забыть.

Когда она подошла к столу, молодой официант пододвинул ей стул. Он был все так же привлекателен: гладкая кожа насыщенного оливкового оттенка, длинные узкие ладони, как у ангелов с картинок, держащих в руках свои хоровые книги. Но этот мужчина вполне мог наклониться вперед, как сделала миссис Фэннинг в том тусклом помещении внизу. Он мог попытаться поцеловать ее, Сэнди, в губы. Так что она больше не позволила себе взглянуть в его сторону.

Теперь она пристально разглядывала Фэннингов в поисках объяснения их загадочного поведения. Она заметила, что миссис Фэннинг пила много вина и всякий раз, когда она кивком подзывала официанта наполнить бокал, доктор Фэннинг что-то выговаривал ей уголком рта. Когда официант в очередной раз подошел подлить вина, доктор Фэннинг прикрыл бокал ладонью.

– Хватит, – отрезал он, и официант быстро ретировался.

– Какой ты занудный пердун, – заметила миссис Фэннинг достаточно громко, чтобы это услышал весь стол, хоть девочки и не понимали значения сказанного слова.

Мами мгновенно начала хлопотать над Сэнди и ее сестрами, притворяясь, что никакой приглушенной перепалки между Фэннингами не происходит. Но отвлечь маленькую Фифи от разворачивающейся в конце стола сцены было невозможно: она в упор смотрела на ссорящихся Фэннингов, а потом перевела серьезные, наполнившиеся слезами глаза на мами. Та подмигнула малышке и улыбнулась ослепительной улыбкой, чтобы показать, что этих американцев не нужно воспринимать всерьез.

К счастью, подоспели тарелки с едой, которые были принесены целым кортежем официантов под предводительством назойливого метрдотеля. Когда две пары вдумчиво отведали по кусочку своих блюд, напряжение спало. Стол разразился похвалами и впечатлениями. Почти все содержимое своей тарелки Сэнди посчитала несъедобным. Крупным декоративным листом латука можно было закрыть большую часть резинового мяса и жирного риса.

Этим вечером Сэнди чувствовала себя выше своих родителей: она увидела, что они маленькие люди по сравнению с этими Фэннингами. Она сама стала свидетельницей сцены, разглашение которой могло привести к неприятностям. Не все ли равно, если родители требуют, чтобы она доела pastelón. Она может по примеру американских девочек сказать: «Я не хочу. Вы меня не заставите. Это свободная страна».

– Сэнди, смотри! – окликнул ее отец, пытаясь вернуть расположение дочери.

Он показывал в сторону эстрады, где тускнели огни. На сцену выскочили шесть сеньорит в длинных облегающих платьях с широким подолом и кастаньетами в руках. Вышел гитарист и заиграл призывную мелодию. К своим дамам присоединились красивые мужчины в костюмах тореадоров. Они затопали ногами в знак приветствия, и дамы затопали в ответ. Шесть и шесть, damas и caballeros, они выполняли сложную последовательность шагов; кастаньеты женщин выщелкивали дразнящий ритм, мужчины отзывались на движения своих партнерш страстными проходами и притопыванием. Это было непохоже на грациозные и целомудренные вращения и приседания балерин в Линкольн-центре. Женщины выглядели – по-другому не скажешь – словно хотели раздеться перед мужчинами.

Йойо и Фифи сидели ближе всех к эстраде, но мами разрешила Карле и Сэнди передвинуть свои стулья и подсесть к сестрам. Танцоры хлопали и прохаживались по сцене, дерзко встряхивая головами, словно лошади. У Сэнди захватило дух. Этот необузданный и прекрасный танец исполняли такие же люди, как она, – испанцы, изливавшие в нем странную волнующую радость, иногда заставлявшую Сэнди крепко сжимать ладонь Фифи, пока та не начинала плакать, или играть с Йойо в корриду с полотенцем, пока обе в изнеможении не валились с хихиканьем на пол, а La Bruja не начинала колотить в потолок ручкой метлы.

Она услышала, как мать доверительно сообщает миссис Фэннинг:

– Девочкам так весело.

– Мне тоже, – отозвалась американская леди. – Парни просто отпад. Эй, Лори, гляди, какие у него тесные брюки.

– Очень мило, – несколько напряженно сказала мать Сэнди.

Доктор Фэннинг зашипел на жену:

– Прекрати, Сильвия.

Представление продолжалось, и Сэнди видела, что на лицах танцоров выступают капли пота. Под мышками у них образовались мокрые круги, улыбки стали натянутыми, но, несмотря ни на что, они были прекрасны. Сначала одна, а затем другая пара вышли вперед, чтобы станцевать соло. Потом мужчины отступили в сторону и, достав откуда-то розы, преподнесли их своим партнершам. Женщины начали танцевать с розами во рту, и их кастаньеты отбивали беспощадную благодарность.

Позади Сэнди скрипнул отодвигаемый стул, еще один стул упал, и мимо пронеслись две фигуры. Это доктор Фэннинг гнался за миссис Фэннинг! Та вскарабкалась на эстраду и захлопала руками над головой; доктор Фэннинг бросился к ней, но она ускользнула и выскочила на середину сцены. Танцоры добродушно расступились. Доктор Фэннинг не последовал за ней и, сердито пожав плечами, вернулся к столу.

– Дай ей повеселиться, – с напускной жизнерадостностью сказала мать Сэнди. – Она просто развлекается в свое удовольствие.

– Она напилась, вот и всё, – отрезал доктор.

Ресторан оживился, глядя на ужимки американки. Она карикатурно терлась бедрами о танцоров и закатывала глаза. Посетители смеялись и хлопали. Администрация, почуяв удачный момент, направила на нее софиты, а гитарист выступил вперед, наигрывая популярную американскую мелодию в испанском стиле. Один из танцоров составил миссис Фэннинг пару; та надвигалась на него, а он отступал в пантомиме мультяшной погони. Ужинающие одобрительно загудели.

Все, кроме Сэнди. Миссис Фэннинг нарушила очарование необузданных и прекрасных танцоров. Сэнди было невыносимо на нее смотреть. Она развернула стул к столу и принялась крутить свой бокал с водой за ножку, оставляя на белой скатерти влажные звенья.

Партнер под аплодисменты проводил миссис Фэннинг обратно к столу. Отец Сэнди встал и выдвинул для нее стул.

– Пошли. – Доктор Фэннинг повернулся, ища глазами официанта, чтобы попросить счет.

– Да брось, сладкий, расслабься, ладно? – засюсюкала его жена.

Одна из танцовщиц отдала американской леди свою розу, и миссис Фэннинг попыталась воткнуть ее в лацкан мужа. Доктор Фэннинг прищурился, но не успел заговорить, как столу преподнесли бесплатную бутылку шампанского от администрации. Когда выстрелила пробка, несколько посетителей за соседними столами зааплодировали и отсалютовали бокалами миссис Фэннинг.

– Выпьем за всех нас! – Миссис Фэннинг подняла свой бокал. – Давайте, девочки, – поторопила она их.

Сестры Сэнди подняли бокалы с водой и чокнулись с американской леди.

– Сэнди! – сказала ее мать. – Ты тоже.

Сэнди неохотно повиновалась.

Доктор Фэннинг поднял бокал и попытался придать моменту подчеркнутую серьезность.

– За вас, семья Гарсиа. Добро пожаловать в эту страну.

Ее родители тоже подняли бокалы, и Сэнди прочитала во взгляде отца благодарность. Глаза матери влажно блестели, что указывало на едва сдерживаемые слезы.

Когда доктор Фэннинг обратился к одному из официантов, к столу подошла танцовщица, на шее которой висела большая соломенная корзина. Она наклонила корзину к девочкам и улыбнулась мужчинам широкой теплой улыбкой. Внутри корзины лежала дюжина темноволосых кукол Барби, одетых как испанские сеньориты. Танцовщица достала одну из кукол и взбила подол ее платья, отчего оно изящно раскрылось, словно распустившийся цветок.

– Хочешь такую? – спросила она маленькую Фифи. Она говорила по-английски, но с таким же тяжелым акцентом, как и доктор Гарсиа.

Фифи горячо закивала, а потом покосилась на мать, которая в упор смотрела на нее. Фифи медленно покачала головой.

– Нет? – удивленным голосом спросила танцовщица, подняв брови. Она посмотрела на остальных девочек и задержала взгляд на Сэнди. – А ты хочешь?

Сэнди, конечно, помнила многократно повторенный запрет просить какие-либо особые блюда или лакомства. Гарсиа не могли позволить себе лишних расходов и не хотели ставить в неловкое положение Фэннингов, вынуждая их тратить деньги из щедрости. Сэнди уставилась на куколку. Одетая в длинное блестящее платье, с миленьким черепаховым гребешком в волосах, с которого ниспадала крохотная кружевная мантилья, она была точной копией прекрасных танцовщиц. На ее ножках были такие же, как у танцовщиц, крохотные черные туфли на ремешке. Сэнди проигнорировала яростный взгляд матери и потянулась к кукле.

Продавщица ткнула кончиком накрашенного ногтя в миниатюрные кастаньеты в руках куклы. Сэнди ощутила нежность, с которой роженицы разгибают крошечные кулачки новорожденных. Продолжая игнорировать свирепый материнский взгляд, она повернулась к отцу.

– Папи, можно мне ее?

Отец взглянул на хорошенькую продавщицу и улыбнулся. Сэнди видела, что он хочет произвести впечатление.

– Конечно, – кивнул он и добавил: – Что угодно для моей девочки.

Продавщица улыбнулась.

Остальные три тут же закричали:

– И мне, папи! И мне!

Мать потянулась к Сэнди и забрала у нее куклу.

– Ни в коем случае, девочки.

Она покачала головой танцовщице, которая успела достать из корзины еще трех кукол.

Между тем принесли счет. Доктор Фэннинг просматривал его и клал купюры на маленький поднос. Папи в это время разглядывал скатерть. На родине все дрались за возможность расплатиться. Но что он мог поделать в этой новой стране, где не знал даже, хватит ли в его кармане наличных, чтобы купить четырех кукол, которых он твердо вознамерился подарить своим девочкам.

– Вы знаете правила! – напустилась на них мами.

– Пожалуйста, мами, пожалуйста, – взмолилась Фифи, не понимая, что танцовщица предлагает кукол не бесплатно.

– Нет, – жестко сказала мами. – Разговор окончен, девочки.

Резкость в ее голосе заставила миссис Фэннинг, рассеянно собиравшую свои вещи, вскинуть взгляд.

– Что происходит? – спросила она у матери девочек.

– Ничего, – ответила мами и напряженно улыбнулась.

Сэнди не собиралась упускать свой шанс. Эта женщина поцеловала ее отца. Эта женщина испортила представление прекрасных танцоров. С точки зрения Сэнди, эта женщина ей кое-что задолжала.

– Мы хотим одну из этих кукол. – Сэнди показала на корзину, в которой танцовщица раскладывала отвергнутые игрушки.

– Сэнди!.. – воскликнула ее мать.

– Да это же замечательная идея! Сувенир! – Миссис Фэннинг взмахом руки подозвала продавщицу обратно, и та подошла к столу со всей своей поклажей. – Дайте каждой из девочек по кукле и внесите это в счет. Сладкий, – она повернулась к мужу, который уже захлопнул маленькую книжечку, – придержи коней.

– Я не позволю… – Папи привстал и потянулся в задний карман за бумажником.

– Чепуха! – остановила его миссис Фэннинг и коснулась его ладони, чтобы помешать ему открыть бумажник.

Папи передернуло, и он попытался скрыть это, сделав вид, что стряхивает ее руку.

– Я заплачу.

– Не берите у него деньги, – велела миссис Фэннинг танцовщице.

Та неопределенно улыбнулась.

– Эй, – сказал доктор Фэннинг, соглашаясь с женой. – Мы хотели подарить что-нибудь девочкам, но, хоть убейте, не могли придумать что. Это идеально. – Он вытащил из пачки еще четыре десятки.

Папи обменялся с мами беспомощным взглядом.

Пока ее сестры судорожно выбирали кукол, Сэнди взяла ту, что была одета точь-в-точь как исполнительница фламенко из развлекательной программы. Она поставила Барби на стол, подняла ей одну руку, а другую вытянула вперед, чтобы кукла застыла в позе испанских танцовщиц.

– Вы слишком добры, – сказала ее мать миссис Фэннинг, а потом резким голосом, возвещавшим грядущее наказание, обратилась к четырем девочкам: – Что надо сказать?

– Спасибо, – хором произнесли сестры Сэнди.

– Сэнди? – сказала мать.

Сэнди подняла взгляд. Глаза ее матери были так же темны и прекрасны, как у стоящей перед ней маленькой танцовщицы.

– Да, мами? – вежливо отозвалась она, как если бы не слышала приказа.

– Что надо сказать миссис Фэннинг?

Сэнди повернулась к женщине, чьи мутные, пьяные глаза и ироническая улыбка намекали на вещи, которые Сэнди только начинала уяснять и о которых отлично знали танцовщицы. Потому-то они и танцевали с таким пылом и страстью. Она подскочила со своей Барби к американской леди и отвесила ей поклон. Миссис Фэннинг хихикнула и кивнула в ответ. Сэнди не остановилась. Она протянула свою куклу дальше, так что миссис Фэннинг удивленно скрестила глаза. Поднеся новую куклу к самому лицу американки и наклонив ее, чтобы кукольная головка коснулась ее раскрасневшейся щеки, Сэнди издала чмокающий звук.

– Gracias[73], – сказала Сэнди, потому что речь Барби должна была соответствовать ее испанскому наряду.

III. 1960–1956

Кровь конкистадоров

Мами, папи и четыре девочки

I

Карлос наливает себе стакан фильтрованной воды из чайника в буфетной, когда видит, что по подъездной дорожке к дому подходят двое мужчин в накрахмаленной униформе цвета хаки. На каждом из них надеты зеркальные солнечные очки, и блики оправ сочетаются с бликами застежек на кобуре. Если бы не пистолеты, они могли бы сойти за бригадиров, пришедших за оплатой по счету или чтобы проследить за работами, над которыми будут потеть другие мужчины. Но пистолеты выдают их.

Стоящая рядом с ним старая кухарка Чуча суетливо ставит его стакан на подложку. Он предупреждающе кивает ей на окно, и она, подняв взгляд, видит двух мужчин. Очень медленно, чтобы приближающиеся мужчины не уловили в окне движения, Карлос подносит палец к губам. Чуча кивает. Осторожно, шаг за шагом, он пятится из комнаты и, оказавшись в прихожей, где нет окон, выходящих на подъездную дорожку, опрометью бросается в сторону спальни. Он минует патио, где четыре его девочки играют в статуи со своими кузинами.

Они слишком увлечены игрой, чтобы заметить его тело, смазанно проносящееся мимо. Но Йойо, только что замершая посреди пируэта, случайно поднимает взгляд и видит отца.

Он снова подносит палец к губам. Заинтригованная Йойо склоняет голову набок.

– Йойо! – кричит одна из кузин. – Йойо шевельнулась!

В момент, когда он добегает до двери в спальню, вспыхивает спор. Он надеется, что Йойо будет держать рот на замке. Обыскивая дом, мужчины непременно ее расспросят. Они всегда допрашивают детей и слуг.

В спальне он открывает дверь в просторную гардеробную, и внутри загорается свет. Когда он закрывает дверь, свет гаснет. Он достает и включает фонарик. Вдалеке слышатся голоса спорящих детей, потом трель дверного звонка. Его сердце бьется так быстро, что ему кажется, будто внутри него вовсе не сердце, а что-то другое. Полегче, полегче.

Он проталкивается за ряд платьев Лауры в глубину гардеробной. Его успокаивает тальковый запах ее домашних платьев, смешанный с солнечным запахом ее кожи и парфюмерным ароматом ее вечерних нарядов. С величайшими предосторожностями, чтобы не задеть ее расставленные на полу туфли, он перешагивает через них и снимает заднюю панель. Внутри скрывается каморка с вентиляционным отверстием, выходящим в душевую в ванной комнате. Воздух и немного света. Пара полотенец, диванная подушка, простыня, ночной горшок, фляга фильтрованной воды, аспирин, снотворные таблетки, даже святой Иуда, покровитель безнадежных дел, которого Лаура прикрепила к внутренней стенке. Маленький револьвер, который тайком пронес ему Вик – просто на всякий случай, – плотно завернут в запасную темную рубашку и темные брюки, предназначенные для ночного побега. Он входит, кладет фонарик на пол и, задвинув панель на место, закрывается изнутри.

Увидев пробегающего мимо отца, Йойо думает, что он играет в одну из своих игр, которые никому не нравятся и которые мами называет дурновкусием. Как, например, когда он говорит: «Хочешь услышать слово Господне?» – и надо нажать на его нос, а он пукает. Или когда он раз за разом, даже после того, как ответишь «белая», спрашивает: «Какого цвета была белая лошадь Наполеона?» Или когда он проверяет, унаследовала ли ты кровь конкистадоров, и держит тебя за ноги головой вниз, пока вся кровь не приливает к твоей голове, и все время спрашивает: «В тебе течет кровь конкистадоров?» Йойо всегда говорит «нет», но потом терпеть становится невозможно, потому что кажется, будто голова вот-вот расколется, и она говорит «да». Тогда он ставит ее на ноги и смеется громким-прегромким конкистадорским смехом родом из далеких зеленых холмов матушки Испании.

Но сейчас папи не до игр, потому что вскоре после того, как он пробегает мимо, в дверь звонят, и Чуча впускает двух жутко выглядящих мужчин. Сами они цвета кофе с молоком, а надетая на них униформа цвета хаки того же оттенка, что их кожа, поэтому они выглядят совершенно бежевыми, а бежевый никто не назвал бы любимым цветом. На них темные зеркальные очки. Йойо бросаются в глаза их поясная кобура и глянцевые черные выпуклости торчащих пистолетов.

Теперь она знает, что пистолеты незаконны. Их можно носить только guardias[74] в форме, так что эти мужчины либо преступники, либо какие-то тайные полицейские в штатском, про которых мами рассказывала, что они могут быть где угодно и когда угодно, как ангелы-хранители, только они не пытаются удержать тебя от плохих поступков, а дожидаются, чтобы поймать тебя за руку. Мами в шутку сказала Йойо, что ей лучше вести себя хорошо, потому что если эти тайные полицейские увидят, что она делает что-то плохое, то они заберут ее в тюрьму для детей, где меню состоит из всех блюд, которые Йойо терпеть не может.

Чуча говорит очень громко и, будто глухая, повторяет все, что говорят мужчины. Наверное, она хочет, чтобы папи услышал ее оттуда, где он прячется. Наверное, это серьезно, как в тот раз, когда Йойо рассказала их соседу, старому генералу, небылицу про то, что у папи есть пистолет, а небылица оказалась правдой, потому что папи и впрямь зачем-то прятал пистолет в доме. Няня Милагрос наябедничала на Йойо за то, что она рассказала генералу эту небылицу, и родители очень больно побили ее ремнем в ванной, включив душ, чтобы никто не слышал ее криков. Потом мами пришлось посреди ночи встретиться с дядей Виком, спрятав пистолет под дождевиком, чтобы его не нашли дома, если вдруг к ним явится полиция. Это было очень серьезно. Мами до сих пор вспоминает ту историю как случай, когда «ты, Йойо, чуть не погубила своего отца».

Усевшись в гостиной рядом с внутренним патио, мужчины пытаются вовлечь детей в разговор. Йойо не говорит ни слова. Она уверена, что эти мужчины пришли из-за той небылицы про пистолет, которую она рассказала, когда ей было всего пять лет и до того, как ей объяснили, что пистолеты незаконны.

Высокий мужчина с золотым зубом спрашивает Мундина, единственного присутствующего мальчика, где его отец. Мундин объясняет, что его отец, скорее всего, еще на работе; тогда мужчина спрашивает, где его мать, и Мундин отвечает, что она, наверное, дома.

– Служанка сказала, что ее нет дома, – сердито произносит коротышка с широким лицом.

Йойо с удовольствием наблюдает, как он через мгновение понимает, что был неправ, когда Мундин говорит:

– Вы имеете в виду тетю Лауру. Но, видите ли, я живу по соседству.

– А-а-а-а, – тянет коротышка, округлив рот, как дуло револьвера, который он разрядил и по очереди дает подержать всем детям. Йойо берет револьвер в руку и с содроганием заглядывает прямо в дуло. Может, он заряжен, может, если она отстрелит себе голову, все простят ее за то, что она выдумала небылицу про пистолет.

– Кто из вас, девочки, тут живет? – спрашивает высокий мужчина.

Карла поднимает руку, словно в школе. Сэнди тоже поднимает руку, как повторюшка, и говорит Йойо и Фифи, чтобы они сделали то же самое.

– Четыре девочки, – произносит толстяк, закатив глаза. – И ни одного мальчика?

Они качают головами.

– Вашему отцу надо поставить на дверь крепкие замки.

На лице Фифи мелькает тревога. Несколько лет назад она по ошибке повернула маленькую защелку на ручке двери своей спальни, а потом не смогла сообразить, как вернуть ее на место и отпереть дверь. Пришлось вызвать работника с фабрики папито, чтобы тот проделал в двери дырку, вытащил весь замок и выпустил рыдающую Фифи.

– Почему замки? – спрашивает она. Ее нижняя губа подрагивает.

– Почему?! – Пухляш смеется. Жировая складка вокруг его талии колышется. – Почему?! – повторяет он и каждый раз разражается хохотом. – Иди сюда, cielito lindo[75], и я покажу тебе, почему твоему папи придется поставить на дверь замки. – Он манит к себе Фифи указательным пальцем.

Фифи отрицательно качает головой и начинает плакать.

Йойо тоже хочется плакать, но она уверена, что если расплачется, то мужчины что-то заподозрят и заберут ее отца, а может, и всю семью. Йойо представляет себя в тюремной камере. Она будет сидеть там, как Фелисидад, маленькая канарейка мамиты, в своей клетке. Охранники станут просовывать в камеру ружья, так же как Йойо иногда тычет канарейку палочками, когда никто в большом доме не смотрит. Она доводит себя до такого страха, что в глазах у нее уже стоят слезы, когда она слышит на подъездной дорожке машину и понимает, что это, наверное, что это наверняка…

– Мами здесь! – кричит она в надежде, что эта хорошая новость остановит слезы ее младшей сестры.

Мужчины переглядываются и убирают револьверы назад в кобуру.

Входит неизменно угрюмая Чуча и громко объявляет:

– Донья Лаура дома.

Уходя, она роняет мелкий порошок. Ее губы постоянно движутся, как если бы она, по своему обыкновению, недовольно ворчала себе под нос, но Йойо знает, что она нашептывает заклинание, которое сделает мужчин бессильными и умиротворенными.

Приближаясь к своей подъездной дорожке, Лаура дважды нажимает на клаксон, подавая охраннику сигнал открыть ворота, но, к ее удивлению, они уже открыты. Китаец стоит перед маленькой будкой охраны, разговаривая с мужчиной в хаки. Лаура видит впереди черный «фольксваген», и ее сердце уходит в пятки. На пассажирском сиденье рядом с ней сидит Имакулада – молоденькая деревенская девушка, которую пришлось несколько месяцев уговаривать прокатиться в автомобиле.

– Doña, hay visita[76], – говорит Имакулада.

Лаура подыгрывает ей, сдерживая дрожь в голосе.

– Да, да, гости.

Она останавливает машину и подзывает охранника.

– Qué hay, Chino?[77]

– Они ищут дона Карлоса, – напряженно говорит тот. Он понижает голос и поглядывает на Имакуладу, которая смотрит вниз на свои ладони. – Они здесь уже долго. Еще двое ждут в доме.

– Я поговорю с ними, – отвечает Лаура Китайцу, получившему свое прозвище из-за слегка раскосых глаз. – А ты иди к донье Кармен и скажи ей, чтобы позвонила дону Виктору и велела немедленно прийти и забрать свои теннисные туфли. Теннисные туфли, слышишь?

Китаец кивает. На его сообразительность можно положиться. Китаец был с их семьей целую вечность – ну разве что немногим меньше, чем Чуча, которая появилась, когда мать Лауры была беременна Лаурой. Китаец подзывает мужчину в хаки, и тот, бросив сигарету на лужайку за своей спиной, подходит к машине. Здороваясь с ним, Лаура видит, как Китаец направляется через лужайку к дому дона Мундо.

– Донья, простите, что вот так запросто к вам заглянули, – говорит мужчина с фальшивой вежливостью, которую будто усердно выжимают из тюбика. – Нам нужно задать доктору Гарсиа несколько вопросов, а в клинике нам сказали, что он дома. Ваш мальчик (мальчик! Китайцу уже за пятьдесят) говорит, что доктора еще нет, так что мы дождемся его прихода. Он наверняка уже в пути… – Мужчина поднимает взгляд к небу, прикрыв глаза ладонью: солнце прямо у него над головой, полдень, время обеда, время, когда каждый мужчина должен сесть за свой стол, преломить хлеб и прочитать благодарственную молитву Богу и Трухильо за изобилие, царящее в стране.

– Разумеется, подождите его, но, прошу вас, только не под этим палящим солнцем, – Лаура возвращается к своей величественной манере. Обычно это обезоруживает бедных деревенских лакеев, большинство из которых завербовались в Службу военной разведки, чтобы набить карманы деньгами, а животы – едой и ромом и повесить на бедра пистолеты. Но в глубине души они остаются мальчишками-босяками, срывающими кокосы для el patrón[78], когда тот со своей семьей приезжает в свои fincas[79] по воскресеньям. – Вы должны войти и выпить чего-нибудь прохладительного.

Мужчина благодарно склоняет голову. Нет, он должен оставаться на месте, приказ. Лаура обещает прислать ему холодного пива и подводит машину к дому. Она гадает, удалось ли Кармен связаться с Виктором. Вик сказал связаться с ним при первом признаке опасности, кодовая фраза – «теннисные туфли». Его слову можно верить. Не его вина, что Государственный департамент США трусливо отказался от осуществления заговора, который поручил ему организовать. Он обещал благополучно вывезти мужчин из страны. Всех, кроме Фернандо, разумеется. Pobrecito[80] повесился на ремне в своей камере, чтобы не выдать имен остальных под пытками, которым его подвергали приспешники Трухильо. Вот уже месяц, как Фернандо в могиле, да сохранит нас всех святой Иуда.

На пороге она отправляет Имакуладу разбирать продукты и велит ей отнести мужчине у ворот дешевого пива «Президент», которое всем им нравится. Потом, перекрестившись, она входит в дом. В гостиной навстречу Лауре встают двое мужчин; Фифи в слезах подбегает к ней; следом идет испуганно распахнувшая глаза Йойо. Лаура воспитывает своих девочек по-американски и читает всю новую литературу, а потому понимает, что ей не следовало бить Йойо в тот раз, когда она всех их так перепугала. Но в этой богом забытой адской дыре поневоле теряешь голову, и применяются другие правила. Сейчас, например, она подумывает сделать нечто дикое и сумасбродное – упасть без чувств, как делали женщины в старых фильмах, когда хотели отвлечь внимание от какого-то проблемного вопроса, расстегнуть блузку и предложить ублажить этих мужчин, если они позволят ее мужу и детям сбежать.

– Господа, прошу вас, – говорит Лаура, приглашая их сесть, а потом глазами показывает детям, чтобы вышли из комнаты.

Все повинуются, кроме Йойо и Фифи, которые, не произнося ни слова, встают по обе стороны от нее.

– Что-то случилось? – начинает Лаура.

– Мы просто хотим задать дону Карлосу несколько вопросов. Вы ожидаете его к обеду?

В этот момент ей в голову приходит способ задержать этих мужчин. Она надеется, что Вик уже на подходе, – уж он-то придумает, как расхлебать эту кашу.

– Сегодня муж играл в теннис с Виктором Хаббардом, – она медленно, со значением произносит имя Виктора. – Должно быть, матч немного затянулся. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Мой дом – ваш дом, – говорит она, повторяя традиционное доминиканское приветствие.

Вопреки их просьбам не утруждаться она с извинениями удаляется, чтобы приготовить поднос с небольшими закусками. Имакулада понесла караульному пиво, и Чуча осталась в буфетной одна. Старая чернокожая женщина и ее молодая хозяйка переглядываются.

– Дон Карлос в спальне, – одними губами произносит Чуча.

Лаура кивает. Теперь она знает, где он, и, хотя ее ужасает, что он прячется в потайном помещении всего в нескольких футах от этих мужчин, она радуется, что до него почти рукой подать.

Вернувшись в гостиную, она ставит перед мужчинами поднос с жареными банановыми чипсами, арахисом и casabe[81] и наливает обоим пива «Президент» в дешевые стаканы, которые держит для слуг. При виде того, как мужчины смотрят на тарелки, ей вспоминается слух о том, что Трухильо, прежде чем сесть за стол, заставляет своих поваров пробовать еду. Лаура разламывает casabe и дает по кусочку стоящим сбоку от нее Фифи и Йойо. Потом она берет пригоршню арахиса и один за другим, словно школьница, кладет орехи в рот. Мужчины тянутся к подносу и едят.

Когда в заведении доньи Татики звонит телефон, она чувствует его звук глубоко в своем больном животе.

«Плохие новости, – думает она, – убереги меня Канделарий».

Она берет трубку так, словно телефон может выпустить когти, и тихим голосом, совсем непохожим на свой обычный, говорит:

– Buenos días, El Paraíso, para servirle[82].

Голос на другом конце провода принадлежит секретарше американца – деловитой женщине со слишком вышколенным произношением, которая не отвечает на ее buenos días. Посольские дела.

– Пожалуйста, позовите к телефону дона Вика, – почти срывается голос.

Татика эхом отвечает на резкость секретарши:

– Я не могу его беспокоить.

Но голос торжествующе произносит: «Urgente»[83]. И Татика вынуждена повиноваться.

Она направляется через двор к casita[84] номер шесть. И без того крупная в своем широком теле цвета карамели, Татика кажется еще крупнее из-за того, что всегда одевается в красное, – это promesa[85] она дала своему святому Канделарию, чтобы он излечил ее от ужасного жжения в утробе. Врач рассек ее и вырезал часть ее живота и всю женскую машинерию, но Канделарий остался и наполнил это пустое место своим духом. Теперь всякий раз, когда грядет беда, Татика чувствует проблеск прежнего жжения в следе сороконожки на своем животе. Близится что-то очень плохое, потому что с каждым шагом Татики ее утробу терзает боль, – беда назревает.

Под мальвой отдыхает мальчишка-работник в компании шофера-американца. При виде нее мальчик тут же принимается стричь жалкую живую изгородь. Шофер говорит: «Buenos días, doña Tatica»[86] – и приподнимает шляпу. Татика высоко вскидывает голову, чтобы он знал свое место. Прямо перед ней Casita № 6 – постоянный домик дона Виктора. Работает кондиционер. Татике придется колотить в дверь с силой, которой у нее нет, чтобы ее стук услышали.

На пороге она замирает.

«Канделарий», – умоляет она, поднимая кулак, чтобы постучать, потому что жжение увеличивается.

– Urgente! – кричит она, имея в виду уже собственное состояние, потому что все ее тело пылает обжигающей болью, как если бы на ней загорелось это огненно-красное платье.

Кто-то колотит в проклятую дверь.

– Teléfono, urgente, señor Hubbard[87].

Вик, не сбиваясь с ритма, откликается: «Un minute»[88] – и сначала кончает. Он качает головой, глядя на хихикающую милашку, и говорит:

– Excusez, por favor[89].

Половину времени он не знает, пользуется ли испанскими словечками, которых набрался на ускоренном курсе ЦРУ, латынью, выученной в подготовительной школе, или университетским французским. Но в «Парадизе» все равно говорят только члены и доллары.

Прибыв в эту маленькую горячую точку, Вик не сразу понял, насколько горячей она окажется. Не мешкая он навестил своего бывшего одноклассника Мундо, отпрыска одной из старинных богатых семей, которые отправляют своих детей в американские подготовительные школы, а мальчиков еще и в университеты. Старый товарищ со всеми его познакомил, и вскоре он уже знал каждого смутьяна из верхушки общества, которого можно было привлечь к делу революции по заданию Государственного департамента. Парни свели его с Татикой, и с тех пор она поставляет ему девочек в его вкусе – горячих малышек, темненьких и сладких, как чашечки cafecito, настолько полные проклятого кофеина и островного сахара, что полдня трясешься.

Вик быстро одевается и тут же мысленно погружается в работу.

– Hasta luego[90], – говорит он, помахав севшей и мило надувшейся девочке. – Будь умницей, – шутит он.

Она игриво поднимает свой маленький подбородок. Ей-богу, они такие очаровашки.

Он открывает дверь, и в его руках оседает двухсотфунтовая Татика. Подняв глаза, он видит за ее плечом бегущих к нему на подмогу шофера и мальчишку-работника. За его спиной, сквозь рев кондиционера, он слышит, как девочка выкрикивает имя доньи Татики, словно призывает ее обратно из адской бездны боли, и Татика закатывает глаза и приоткрывает рот.

– Teléfono, urgente, Embajada[91], – шепчет она дону Вику, и он уходит, передав женщину с рук на руки ее работнику.

Первым делом Вик отправляется в дом Мундо, поскольку звонок поступил от Кармен, и находит ее в патио, где за большим столом обедает бесконечный выводок детей. Кармен бросается ему навстречу.

– Gracias a Dios, Vic[92], – говорит она вместо приветствия.

Эта дамочка – настоящая конфетка, да и ножки неплохие. К сожалению, монашки добрались до нее еще в юности, и Вик несколько раз отчаянно клевал носом под уроки катехизиса, выдаваемые за застольные беседы. Он спрашивает себя, не написано ли у него на лбу, где он только что побывал, и улыбается, вспоминая милую малышку немногим старше некоторых из сидящих за столом маленьких сирен.

– Дядя Вик, дядя Вик! – приветствуют его они.

«Честное слово, привяжите меня к фонарному столбу», – думает он.

Он быстро обводит взглядом стол. Мундо нигде не видно. Может, ему пришлось укрыться во временном чулане, который Вик посоветовал соорудить ему и остальным? Он успокаивающе улыбается Кармен, чья ответная улыбка больше похожа на гримасу страха.

– В кабинете, – направляет она его.

Дети без умолку зовут дядю Вика к своему обеденному столу, который им не разрешается покидать. Он походя машет им и говорит:

– Так держать, отряд!

И слышит, как Кармен кричит ему в спину:

– Вик, ты уже ел?

Ох уж эти латиноамериканки! Даже когда кругом летают пули и падают бомбы, они позаботятся, чтобы у тебя был полный желудок, выглаженная рубашка и свежий носовой платок. Именно это делает славных девушек из приличного общества прекрасными хозяйками, а девочек из заведения Татики – такими услужливыми любовницами.

Он стучит в дверь, называет свое имя, ждет и повторяет его еще раз, только громче, потому что работает кондиционер. Дверь зловеще открывается словно сама по себе, поскольку никто его не впускает. Он входит, дверь за ним закрывается, щелкает предохранитель пистолета.

– Полегче, ребята! – говорит он, подняв руки, чтобы показать, что он их невооруженный бесхитростный товарищ.

Все жалюзи закрыты, а мужчины стоят в разных концах комнаты, будто заняв наблюдательные посты. Из-за двери выходит Мундо, а дерганый Фиделио стоит возле книжного стеллажа, доставая и ставя на место книги, как если бы они были рычагами, способными обеспечить им благополучный побег в эту пугающую минуту. Матео сидит на корточках, словно разжигая костер. Остальные парни застыли каждый у своего окна. Господи, они похожи на стайку напуганных кроликов.

– Мы думали, это тайная полиция, – говорит Мундо, объясняя, почему достал пистолет.

Он выдвигает для своего товарища стул. На стульях в его кабинете стоит эмблема их альма-матер Йеля, название которого, насколько заметил Вик, вся семья произносит как «Джейл».

– Что случилось? – с сильным акцентом спрашивает Вик по-испански.

– Проблема, – говорит Мундо. – С большой буквы «П».

Вик кивает.

– Мы приступаем, – сообщает он собравшимся. – Operacíon Zapatos Tenis[93].

А потом он делает то, что всегда делал еще с тех пор, как был мальчишкой и заварилась каша в Индиане: хрустит костяшками пальцев и улыбается.

Карла и Сэнди обедают дома у тети Кармен, и это не нарушает правила, потому что, во-первых, мами, округлив глаза, сказала им «БРЫСЬ!», а во-вторых, по правилам, если они не наказаны, можно есть дома у любой из тетушек, если сначала предупредить мами, а мами, опять же, сказала им «БРЫСЬ!», а они уже почти час как должны были пообедать дома.

Что-то неладно, как когда мами неожиданно входит и они быстро прячут то, что она не должна увидеть, а она зажимает нос пальцами и говорит: «Чую подвох». Что-то неладно: приехав на обед, дядя Мундо даже не присел и отправился прямиком к себе в кабинет, а потом приезжают все дяди, как будто готовится вечеринка или большое семейное решение насчет пьянства мамиты или дел папито, когда он в отъезде. Тетя Кармен подпрыгивает всякий раз, как звонят в дверь, а вернувшись, задает им тот же вопрос, который уже задавала: «Значит, вы играли в статуи, когда пришли двое мужчин?» Мундин тараторит про пистолет, который ему дали подержать. Всякий раз, как он упоминает о пистолете, Карла видит пробегающую по телу тети дрожь, как когда в горном домике сквозит и все тети носят красивые шали. Но сегодня так жарко, что детям разрешили искупаться в бассейне прямо перед игрой в статуи, и тетя говорит, что если они будут очень хорошо себя вести, то, возможно, смогут поплавать еще раз, когда переварят обед. Два купания за один день, а тетя дрожит в такую жару. Происходит что-то неладное.

Тетя звонит в маленький серебряный колокольчик. Приходит Адела, убирает все тарелки и подает сладкое, которое всегда включает в себя коробку конфет «Рассел Стовер» с нарисованным бантиком. Пока коробка ходит по рукам, надо на глазок прикинуть, в какой конфетке будет орешек, в какой карамелька, а в какой кокосовая начинка, чтобы не откусить какую-нибудь мягкую серединку, которую захочется выплюнуть.

Коробка почти закончилась, потому что в последнее время никто не бывал в Штатах и не покупал шоколадки. Папито и мамита, как обычно, уехали сразу после Рождества, но до сих пор не вернулись. А уже август. Мами говорит, что это из-за здоровья мамиты, которой надо показываться специалистам, но Карла слышала, что папито ушел со своего поста в ООН и теперь его не очень-то любят в правительстве. Время от времени прикатывают guardias на рычащих джипах и окружают дом папито, а потом всегда прибегает Китаец и предупреждает мами, а та звонит дяде Вику и говорит, чтобы он пришел и забрал свои теннисные туфли. Карла ни разу не видела, чтобы дядя Вик приносил к ним домой какие-либо туфли, кроме рябых ботинок, в которых он ходит. Он всегда приезжает в одном из лимузинов, которые Карла видела только на свадьбах и в кортеже Трухильо. Дядя Вик разговаривает с главным полицейским и дает ему денег, а потом все они снова забираются в свои джипы и с ревом уезжают. Это здорово, как в кино. Но мами говорит, что им нельзя рассказывать об этом своим друзьям. Когда Карла спрашивает почему, она объясняет: «В рот, закрытый глухо, не залетает муха».

Коробка «Рассел Стовер» проделывает полный круг и возвращается к тете, которая достает одну из маленьких бумажных формочек и вздыхает, когда дети начинают спорить, кому она достанется. Приходит улыбающийся дядя Вик, ерошит Мундину волосы, кладет ладонь на плечо тети и спрашивает у всего стола:

– Ну, кто хочет поехать в Нью-Йорк? Кто хочет увидеть Эмпайр-стейт-билдинг? – дядя Вик всегда разговаривает с ними по-английски, чтобы они практиковались. – А как насчет статуи Свободы?

Сначала кузины переглядываются, опасаясь, что дядя Вик разыгрывает их и, когда они закричат: «Я хочу! Я!» – скажет: «Попались!»

Но сначала Карла, потом Сэнди, а потом Лусинда нерешительно поднимают руки. Запускается цепная реакция, и руки, в некоторых из которых еще зажаты шоколадки «Рассел Стовер», взмывают одна за другой.

– Я, я, я хочу поехать, я хочу поехать!

Дядя Вик выставляет перед собой ладони, чтобы дети не шумели. Когда все они затихают в ожидании выбора победительниц, он смотрит вниз на сидящую рядом с ним тетю Кармен и спрашивает:

– Ну что, Кармен? Хочешь поехать?

И все дети кричат:

– Да, тетя, да!

Карла тоже кричит, пока не замечает, что у тети, накрывающей пустую коробку конфет крышкой, дрожат руки.

Лаура до ужаса боится ляпнуть что-нибудь лишнее. Эти два подонка расспрашивают ее уже полчаса. К счастью, Йойо и Фифи с хныканьем цепляются за нее. Она с преувеличенным вниманием спрашивает девочек, чего они хотят, велит им почитать наизусть стихи для гостей или пытается заставить насупившуюся малышку Фифи улыбнуться мерзкому толстяку.

Наконец – какое облегчение! – Вик пересекает лужайку, ведя за руки Карлу и Сэнди. Мужчины поворачиваются, и их ладони почти машинально ложатся на кобуру. Их жест напоминает о мужчинах, поглаживающих свои гениталии. Возможно, именно эта смутная сексуальность, присущая царящему вокруг насилию, в последние месяцы отбила у Лауры желание заниматься любовью.

– Виктор! – зовет она и, понизив голос, дает разъяснения полицейским, словно не хочет, чтобы они опозорились, показав, что не знают такого важного человека: – Виктор Хаббард – консул в американском посольстве. Прошу прощения, сеньоры.

Она выходит в патио и, клюнув Вика в щеку, шепчет:

– Я сказала им, что он играл с тобой в теннис.

Вик чуть заметно кивает, не переставая улыбаться, словно он в кресле у дантиста.

Лаура бурно приветствует Карлу и Сэнди.

– Мои дорогие, мои милые крошки, вы поели?

Девочки кивают, пристально наблюдая за ней, и она с болью осознает, что они быстро перенимают язык полицейского государства: каждое слово, каждое движение может представлять опасность, так что следи за языком, смотри куда идешь.

Виктор приветливо здоровается с мужчинами, похлопывает их по спинам и дважды спрашивает, как их зовут, словно хочет похвалить их перед полицейским начальством или подать жалобу. Лаура с радостью замечает, что мужчины, занервничав, начинают ерзать на сиденьях.

– Мы пришли, чтобы задать несколько вопросов доктору, но он, кажется, исчез.

– Вовсе нет, – возражает Вик. – Мы только что играли в теннис. Он будет дома в любую минуту.

Мужчины встревоженно выпрямляются в креслах. Вик говорит, что если что-то случилось, то наверняка он сможет все прояснить. Как-никак доктор – его близкий друг. Лаура следит за их реакцией, когда Вик сообщает им новость, новую для нее самой. Доктор получил стипендию в больнице в Соединенных Штатах, и он, Виктор, только что узнал, что документы его семьи согласованы руководителем иммиграционной службы. Так что с чего бы доброму доктору впутываться в неприятности.

«Вот как, – думает Лаура. – Значит, документы одобрены и мы уезжаем».

Все, что она видит вокруг, вдруг обостряется, словно сквозь призму утраты: висящие в соломенных корзинах орхидеи, ряд медицинских склянок, которые Карлос разыскивал для нее в старых аптеках по всей стране, густой свет, в лучах которого искрится золотая пыльца. Ей будет не хватать этого великолепного света, согревающего ее кожу изнутри и украшающего драгоценностями деревья, траву, пруд с кувшинками за живой изгородью. Она думает о своих предках, светлокожих конкистадорах, которые прибыли в этот новый мир, не зная, что сверкающий свет и есть то самое золото, которое они ищут.

«И посмотрите, что они натворили», – думает Лаура, подняв взгляд и увидев золотую вспышку во рту одного из полицейских, растянутом в испуганной улыбке.

Этим утром гомик на углу, продавший им лотерейные билеты, сказал:

– Берегитесь, языки пламени ваших святых горят над самыми вашими головами. Десница Божья опускается, и одни будут вознесены, а другие… – Он перевел взгляд с Пупо на Чеко. – Другие будут отброшены.

Пупо прислушался и перекрестился, но Чеко заломил руку гомика ему за спину и пригрозил покарать Господней десницей его мужское достоинство. Пупо страшат гнусности, вылетающие изо рта Чеко. Трудно поверить, что они кузены из крестьянской семьи, которых матери за ухо таскали по воскресеньям в церковь и вскармливали верой и всем, что росло на их маленьком участке земли.

Но гомик, торговавший лотерейными билетами, был прав. День начал их удивлять. Сначала их вызывает дон Фабио. Особое задание: они должны докладывать обо всех перемещениях этого самого доктора Гарсиа. Не успевает Пупо и глазом моргнуть, как Чеко подъезжает на джипе к самому порогу дома Гарсиа и в нарушение приказов выдает этот номер с обыском. Суть в том, что если обыск что-нибудь даст, то их предприимчивость оценят, а их самих наградят и повысят. Если же ничего не найдется, а у семьи есть связи, то они вернутся к службе в тюрьме, где будут мыть комнаты для допросов и поливать водой камеры, которые бедные напуганные ублюдки пачкают своей потерей самообладания.

Едва ступив на порог дома, Пупо понимает по поведению старой гаитянки, что это опорный пункт, где что-то прячут, будь то оружие, спиртные напитки или деньги. Приехавшая женщина нервничает и прыгает, как кузнечик, фальшиво улыбается и бросается влиятельными именами, будто хлебными крошками. Чаще всего она упоминает имя рыжего гринго из посольства. Сначала Пупо думает, что она просто блефует, и уже поздравляет себя и Чеко с большой находкой. Но потом рыжий гринго и вправду появляется, держа за руки двух кукольных девочек.

– Кто ваш начальник? – резким голосом спрашивает гринго. Когда Чеко называет имя, американец запрокидывает голову: – А, Фабио, ну конечно!

Пупо видит, что рот Чеко растягивается в резиновой, едва не лопающейся улыбке. Они задержали даму из важной семьи. Они, возможно, не на тех напали. Пупо знает одно: дон Фабио по полной оторвется на их и без того покрытых рубцами спинах.

– Вот что я вам скажу, – предлагает американский консул. – Почему бы мне просто не позвонить старине Фабио прямо сейчас.

Пупо втягивает голову в плечи, как если бы она могла слететь от одного упоминания имени начальника. Чеко кивает:

– A sus órdenes[94].

Американец звонит с телефона в прихожей, откуда слышно, как он говорит на своем невнятном испанском. Сначала тишина, во время которой он, должно быть, ждет соединения, а потом его голос теплеет:

– Фабио, насчет этого маленького недоразумения. Давай я сам поговорю с иммиграционной службой, и через сорок восемь часов доктора не будет в стране.

Должно быть, дон Фабио на другом конце провода пошутил, потому что американец разражается смехом, а потом зовет к телефону Чеко, чтобы с ним мог поговорить начальник. Пупо слышит непривычно виноватый тон своего комрада:

– Sí, sí, cómo no, don Fabio, inmediatamente[95].

Пристыженный, загнанный в угол Пупо сидит среди этих странных белых людей. Он уже чувствует, как на его оголенную спину опускается карающая плеть. До странности тихие, они прислушиваются к полному оговорок голосу Чеко, а когда тот умолкает – только к собственному дыханию. Десница Господня приближается. Пупо еще не понимает, поднимет ли она спасенных или отбросит заблудших. Он берет свой пустой стакан и для утешения звякает льдом.

Пока мужчины прощались в дверях, Сэнди оставалась на диване, подложив под себя ладони. Фифи и Йойо жались к мами, комкая кулачками ее юбку. Всякий раз, как большой толстый полицейский наклонялся, чтобы Фифи поцеловала его на прощание, девочка вопила. Карла, будучи старшей, повела себя рассудительнее, вспомнила, как их учили провожать гостей, подала мужчинам руку и присела в реверансе. Потом все вернулись в гостиную, и мами закатила глаза, глядя на дядю Вика, как делала, когда говорила по телефону с людьми, с которыми не хотела разговаривать. Вскоре она уже раздала всем указания. Девочкам было велено отправиться в свои спальни, собрать в стопку свою лучшую одежду и выбрать по одной игрушке, которую они хотели бы взять с собой в Соединенные Штаты. Нивея, Милагрос и мами потом помогут им все это уложить. Затем мами вместе с дядей Виком исчезла в своей спальне.

Сэнди пошла за сестрами в их смежные спальни. Они сбились в испуганную кучку, чувствуя странную нежность друг к другу. Йойо повернулась к ней:

– Что ты возьмешь?

Фифи уже решила, что возьмет свою куклу-младенца, а Карла перебирала личную шкатулку с драгоценностями и сувенирами. Йойо поглаживала свой револьвер.

Как ни странно, но, когда дело дошло до этой абсолютной фразы – одна игрушка, которую я по-настоящему хочу, – ничто не могло заполнить расширяющуюся брешь, открывшуюся у Сэнди внутри. Ни кукла, чьи длинные волосы можно было завивать и укладывать в прически, ни прялка, чтобы делать прихватки, за которые была так благодарна мами, ни стеклянный шар, который надо было перевернуть, чтобы на красный домик в лесу падали красивые снежинки. Даже спустя годы ничто не заполнило эту потребность: ни привлекательная женщина, которой она, к своему удивлению, стала, ни награды за учебу и стипендии на изучение различных наук, ни на одной из которых она не могла остановиться, ни крепко обнимавшие ее мужчины, которым, когда их рты с силой прижимались к ее губам, почти удавалось убедить Сэнди, что ей не хватало именно этого.

Из темноты своей каморки Карлос слышал интонации, но не содержание; осознавал присутствие, но не узнавал людей. Возможно, он испытывал нечто подобное в раннем детстве, прежде чем на впечатления, тона голосов и чье-то присутствие наложились воспоминания, представляющие собой по большей части чужие истории о его прошлом. Он младший из тридцати пяти детей своего отца, двадцать пять из которых были законными, а пятнадцать родились от его матери, которая была второй женой; у него нет собственного прошлого. Будучи младшим, не получаешь не только наследия и будущего. Первородство – это, помимо прочего, чистая доска, на которой старший ребенок создает прошлое из одних лишь слабых шепотков, присутствий и интонаций. Эти смутные, неуверенные первые жизненные впечатления рассеивались, как отражения в пруду под крутящей рукой старшего брата или сестры, говоривших: «Помню, как ты съел крысиный яд, Карлос» или «Помню, как ты упал с лестницы…»

Он слышал, как Лаура в гостиной разговаривает с двумя мужчинами, у одного из которых был хриплый, коварный голос, а у другого – несомненно, здоровяка – голос был гораздо грубее, а смех более громкий. Там же находились Фифи и Йойо. Другие две девочки еще раньше исчезли в болтовне кузин. Фифи время от времени хныкает, а Йойо, судя по напевному тону, прочитала мужчинам какое-то стихотворение. У Лауры голос острый и блестящий, словно свежезаточенный нож, который всякий раз, как она что-то произносит, отрезает от ее самообладания по тонкому кусочку. Карлос думает: «Она сломается, она сломается, святой Иуда, не дай ей сломаться».

Потом, в этой удушающей темноте, умирая от желания помочиться, но не смея воспользоваться ночным горшком из страха, что мужчины услышат звук струи сквозь стены – хотя, Господь свидетель, они с Мундо звукоизолировали эту комнату настолько, что в ней нет никакой вентиляции, – в этой нарастающей клаустрофобии он ясно различает, как жена говорит: «Виктор!» И в самом деле, через мгновение к гостиной приближается монотонный, невнятный голос американского консула. Разумеется, к настоящему моменту все они знают, что его должность – это всего лишь прикрытие: в действительности Вик – агент ЦРУ, чьи приказы изменились на полпути от «организуй подполье и вытащи диверсантов из страны» до «придержи коней, давай еще раз оглядимся по сторонам и все взвесим».

Услышав, как открывается дверь в спальню, Карлос прикладывает ухо к передней панели. Шаги раздаются в ванной, включается душ, а потом, наверняка чтобы заглушить шум разговоров, – вентилятор. В крошечную каморку немедленно начинает поступать свежий воздух. Дверь гардеробной открывается, и Карлос слышит за стеной ее близкое дыхание.

II

Я единственная, кто не помнит ничего про последний день на Острове, потому что я самая младшая, и остальные три вечно рассказывают мне, что произошло в тот последний день. По их словам, я чуть не погубила папи, потому что ужасно вела себя с одним из сотрудников тайной полиции, которые пришли его искать. Этот извращенец собирался посадить меня на свой стояк, притворившись, что хочет покачать меня на коленях. С другой стороны, как только мы начинаем делиться воспоминаниями о последнем дне на Острове и кто-нибудь говорит: «Фифи, ты чуть не погубила папи, потому что так грубо вела себя с тем парнем из гестапо», Йойо всегда говорит, что это она чуть не погубила папи, когда рассказала ту небылицу про пистолет за несколько лет до нашего последнего дня на Острове. Ей-богу, можно подумать, мы соревнуемся за самое мучительное прошлое.

Но вот что я помню о времени перед самым нашим отъездом. В маминой семье целую вечность работала одна пожилая женщина, Чуча, лицо которой будто кто-то постирал, чтобы вывести черноту, а потом выжал. Я имею в виду, что эта Чуча была суперморщинистая и по-гаитянски иссиня-черная, а не цвета café con leche[96], как доминиканцы. Она была настоящей гаитянкой, а потому не выговаривала некоторые слова, например слово, означающее петрушку, и имена, в которых была буква «Х», в результате чего у нас в семье было как в лагере: у всех были прозвища, которые Чуча могла произнести. Она всегда была в плохом настроении, то есть не совсем в плохом, но ее невозможно было заставить ни улыбнуться, ни заплакать. Все ее эмоции как будто истощились из-за всего, что ей пришлось перенести в юности. Давным-давно, еще до рождения мами, Чуча появилась у моего дедушки на пороге посреди ночи, умоляя, чтобы ее взяли к себе. Оказывается, в ту ночь произошла кровавая бойня: Трухильо распорядился, чтобы всех черных гаитян на нашей стороне острова до рассвета расстреляли. В реке, куда потом сбросили их тела, якобы по сей день красная вода, хотя минуло уже полстолетия. Чуча сбежала из какого-то лагеря сборщиков тростника и молила об убежище. Папито приютил эту худенькую бедняжку, а мамита, видимо, научила ее готовить, гладить и стирать. Чуча была кем-то вроде монашки, поступившей в монастырь клана де ла Торре. Она так и не вышла замуж и никуда не ходила, даже когда ей давали выходной. Вместо этого она запиралась у себя в комнате и молилась за членов семейства де ла Торре, чьи души застряли в чистилище.

В общем, в тот последний день на Острове мы, четыре девочки, были в своих смежных спальнях и разбирали одежду, которую планировали носить в Соединенных Штатах. Те два жутких шпиона уехали, а мами и дядя Вик оставались в спальне. Они рассказывали папи, который прятался в потайном чулане, что мы все поедем на лимузине дяди Вика в аэропорт и сядем на самолет, который он нам устроит. Знаю, знаю, звучит как серия «Полиции Майами», но я всего лишь повторяю то, что слышала от родни.

И вот что я помню про свой последний день на Острове. Чуча вошла в наши спальни со свертком в руках, и Нивея, помогавшая нам собираться, грубым голосом окликнула ее:

– Чего тебе, старуха?

Служанки не любили Чучу, потому что считали ее ниже себя из-за того, что она была такая чернющая, гаитянка и все такое прочее. Но Чуча просто зыркнула на Нивею одним из своих ведьминских взглядов, и та вдруг вспомнила, что ей срочно нужно погладить вещи, в которых мы полетим.

Чуча начала разворачивать свой сверток, и мы все подумали, что она произведет над нами маленький прощальный ритуал вуду. Чуча вечно была занята магией вуду: то плела какое-нибудь заклинание, то задабривала духов, то наказывала врагов. Открываешь дверцу своего шкафа и в углу за туфлями обнаруживаешь банку с чем-то ужасным, что тебе нельзя трогать. В ее комнате можно было найти свечу, горящую перед чьей-нибудь фотографией, и сигару на блюдечке. В некоторые дни ее комнату пересекали красно-белые гирлянды из гофрированной бумаги. В конце концов мами пришлось выделить ей отдельную комнату, потому что никто из служанок не хотел спать с ней рядом. Неудивительно, что им было страшно. Служанки говорили, что она совокупляется с духами. Говорили, что она накладывает на них заклинания. Вдобавок она спала в своем гробу. Без шуток. Нам запрещалось заходить в ее комнату и смотреть на гроб, но мы вечно украдкой пробирались туда, чтобы на него взглянуть. Она повесила над ним москитную сетку, поэтому он не казался совсем уж странным, как настоящий раскрытый гроб с мертвецом внутри.

Сначала мами не разрешала ей это делать – в смысле, спать в гробу. Она говорила Чуче, что цивилизованные люди должны спать в кроватях, а гробы для покойников. Но Чуча отвечала, что хочет приготовиться к смерти и не мог бы один из плотников с фабрики папито снять с нее мерку и сколотить деревянный ящик, который до поры будет служить ей кроватью, а потом и гробом. Мами повторяла ей: «Чепуха, Чуча, не драматизируй».

Дело в том, что никто, даже мами, не мог встать у Чучи на пути. Вскоре в мамином шкафу уже стояли банки, а ее детская фотография, на которой Чуча держала ее на руках, оказалась у Чучи на алтаре вместе с мятными леденцами на оловянном блюдечке и постоянно горящей свечой. Не прошло и недели, как мами смягчилась. Она сказала, что бедняжка Чуча никогда ничего не просила у нашей семьи и всегда была такой верной и хорошей, поэтому, видит Бог, если старушка так уж мечтает спать в своем гробу, то мами распорядится, чтобы ей сколотили приличный ящик. Так она и поступила. Сам гроб, в соответствии с пожеланиями Чучи, был из обыкновенной сосны, но изнутри его обшили мягкой тканью любимого Чучей фиолетового цвета с белой каймой в дырочку.

Итак, вот что я помню о том последнем дне. Когда Нивея вышла из комнаты, Чуча поставила нас всех перед собой.

– Чачи… – Она всегда нас называла чачами, что было сокращением от слова muchachas, то есть «девочки», а мы в ответ прозвали ее Чучей. – Вы отправляетесь на чужбину, – или что-то в этом роде, точных слов я не помню. Но помню, что она смерила меня таким пронзительным взглядом, будто и впрямь могла заглянуть мне в голову. – Когда я была девочкой, я тоже оставила свою страну и никогда не вернулась. Никогда не видела ни отца, ни мать, ни сестер, ни братьев. Я взяла с собой только это.

Она подняла сверток и сняла оборачивавшую его белую ткань. Под ней оказалась вырезанная из дерева статуэтка, похожая на идолов, которых много лет спустя я сосредоточенно буду разглядывать в учебниках по антропологии, как если бы рассматривание этих маленьких деревянных фигурок, служивших талисманами, могло стать моим печеньем «мадлен» и вернуть мне мое прошлое, как Пруст перенесся в дни своего детства[97]. Но боги из учебников так и не вызвали в моей памяти никаких многотомных воспоминаний. Только это короткое мгновение, которое я сейчас воскрешаю.

Чуча поставила коричневую фигурку на туалетный столик Карлы. На лице у идола застыла гримаса, возле глаз, носа и губ залегли глубокие борозды, как если бы он пытался облегчиться, но страдал от ужасного запора. На голове у него была маленькая платформа, и Чуча поставила туда чашечку с водой. Вскоре – наверное, из-за жары – вода начала испаряться, и по бороздкам, высеченным на деревянном лице идола, побежали капли, поэтому он казался плачущим. Чуча по очереди подержала наши головы в своих ладонях и с воплями за нас помолилась. Мы виделись с ней каждый день и привыкли к ее странным выходкам, но – возможно, потому, что сегодня в воздухе чувствовалось окончание чего-то, – мы все расплакались, будто Чуча наконец излила в каждую из нас собственные слезы.

Они исчезли, уехали в присланных за ними машинах, которыми управляли бледные американцы в белых униформах с золотыми галунами на плечах и фуражках. Слишком бледные, чтобы быть живыми. Цвет зомби, нация зомби. Я тревожусь за них – за девочек, за донью Лауру, ходящих среди мужчин цвета живых мертвецов.

Все девочки, особенно малышка, плакали и цеплялись за мои юбки, а донья Лаура так сильно всхлипывала в свой носовой платок, что я настояла на том, чтобы принести из ее комода чистый. Я не хотела, чтобы она попала в свою новую страну с испачканным носовым платком, потому что я знаю, знаю, сколько слез ее там ждет. Но пусть она будет избавлена от знания о том, что случится в будущем. Она никогда не отличалась крепкими нервами.

Они уехали – и осталась только тишина, глубокая и пустая тишина, в которой я слышу голоса моих santos, осваивающихся в комнатах, и моего лоа[98], рассказывающего мне истории о грядущем.

Когда девочки и донья Лаура уехали с американскими белыми зомби, я услышала, как дверь хозяйской спальни щелкнула, и вышла в коридор, чтобы проверить, не проникли ли в дом посторонние. Мне явился лоа дона Карлоса, весь в черном, прикладывающий палец к губам в насмешку над последним жестом, который тот показал мне в то утро. Я ответила крестным знамением, упала на колени и наблюдала, как он уходит через заднюю дверь в рощу гуав. Вскоре после этого я услышала звук заводящейся машины. А потом – глубокую и пустую тишину покинутого дома.

Мне велено запереть дом и помогать по хозяйству донье Кармен, пока они тоже не уедут, а потом дону Артуру, который тоже уезжает. Главным образом мне велено ухаживать за этим домом. Вытирать пыль, проветривать комнаты. Остальных, кроме Китайца, рассчитали, а мне доверили ключи. Время от времени дон Виктор – в промежутках между своими девушками – будет заглядывать, чтобы за всем присмотреть и выдать мне ежемесячную зарплату.

Сейчас я слышу голоса, рассказывающие мне, что запущенные лужайки зарастут высокой травой; что висящие орхидеи доньи Лауры проломят свои плетеные корзины, а их хилые цветки съедят жуки; что птичьи клетки будут стоять пустыми, потому что бедняки украдут tórtolas[99] и guineas[100], которых так заботливо разводил дон Карлос; что бассейны наполнятся мусором, листвой и дохлыми животными. Мы с Китайцем останемся одни в этих ветшающих домах – я вижу это, когда закрываю глаза, – пока не наступит день, когда это место заполнят полицейские, которые разобьют окна и растащат серебро, тарелки, картины, зеркало с крылатыми младенцами, стреляющими из луков, стулья с нарисованными на спинках медальонами, коробку, играющую музыку, и волшебную коробку, которая дает фотографии. Они украдут с полок девочек игрушки, которые их бабушка привезла им из того места, про которое они всегда рассказывали мне, что там из туч падают тальковые цветы, а здания касаются неба Дамбалы[101], – того заколдованного и опасного места, где им отныне предстоит cтроить свою жизнь.

Я помолилась всем святым, лоа и Gran Poder de Dios[102], обошла все комнаты, окуривая их очищающим дымом, прогоняя злых духов, которые наполнили дом в тот день, и сохраняя в памяти различные предметы и их привычное местоположение, чтобы заметить пропажу, если какой-нибудь работник проникнет внутрь и что-то украдет. В комнатах девочек я вспоминаю каждую из них как особую тяжесть – в сердце, в плечах, в голове, в стопах; я чувствую, как растет груда их утрат, похожих на горсти земли, бросаемые на опущенный в яму гроб. Я вижу их будущее, тяжелую жизнь впереди. Их будет преследовать то, что они помнят, и то, чего они не помнят. Но они сильны духом. Они изобретут то, что им необходимо, чтобы выжить.

Они уехали, и дом заперт, а воздух благословен. Я запираю заднюю дверь и прохожу мимо комнаты служанок, где вижу собирающихся Имакуладу, Нивею и Милагрос, которым предстоит уехать на рассвете. Им не нужны мои прощания. Я иду в собственную комнату, которую донья Лаура выделила мне, чтобы я могла спокойно быть со своими святыми, – комнату, где мне не приходилось бы терпеть дерзость и раздражение девушек, которые не верят в духов. Я очищаю воздух благовониями и зажигаю шесть свечей – по одной за каждую из девочек, одну за донью Лауру, которой я меняла подгузники, и одну за дона Карлоса. А потом делаю то же, что и всегда после тяжелого дня, – умываю лицо и руки в agua florida[103]. Я выплескиваю воду, произнося молитву лоа ночи, чьи ясные глаза глядят с темного неба. Я раздвигаю москитную сетку и забираюсь в свой ящик лицом вверх, сложив ладони на талии.

Перед сном я несколько минут пытаюсь приучить свою плоть к грядущему погребению. Я опускаю крышку, закрываясь внутри. В жаркой и тесной темноте, прежде чем снова поднять крышку и набрать в грудь воздуха, я закрываю глаза и лежу так неподвижно, что стучащая кровь и бухающее сердце кажутся чем-то, что я забыла выключить в этом покинутом доме.

«Человеческое тело»

Йойо

В то время мы все жили бок о бок, в соседних домах на участке, принадлежавшем моим дедушке и бабушке. У каждой из нас была лучшая подружка-кузина. Между моей старшей сестрой Карлой и моей кузиной Лусиндой, двумя самыми старшими кузинами, была смешливая, сплетничающая дружба, при виде которой все остальные чувствовали себя лишними. У Сэнди была Хисела, чьему красивому имени балерины мы все завидовали. Общими любимицами были малышка Фифи и моя мягкосердечная кузина Карменсита – услужливая парочка, годившаяся для мелких поручений, крутившая скакалку и захватывавшаяся в плен, когда мы с Мундином играли в ковбоев и превращали просторный общий двор в Дикий Запад. Мы были единственной парой, состоявшей из мальчика и девочки, и, когда мы стали старше, мами и мать Мундина, тетя Кармен, способствовали нашему отдалению.

Хотя далось им это непросто. Разлучить кого-либо на нашем семейном участке было невозможно. Когда кто-то из кузенов подхватывал корь или свинку, всех вместе держали на карантине, чтобы одним махом покончить с детской хворью. Мы жили друг у друга дома, оставались поесть за любым столом, который оказывался ближе ко времени обеда, и возвращались домой, только чтобы принять ванну и поспать (или быть наказанными, как в тот раз, когда до ушей наших матерей дошел рассказ о том, что Йойо и Мундин разбили из рогаток хрустальный шар тети Мими, украшавший сад.

«Вранье! – оправдывались мы. – Мы разбили его граблями, когда пытались сбить гуавы!»

Или в тот раз, когда Йойо и Мундин воспользовались лаком для ногтей Лусинды и Карлы, чтобы нарисовать кровь на своих ранах. Или в тот раз, когда Йойо и Мундин привязали Фифи и крошку Карменситу к водонапорной башне в глубине участка и забыли о них).

За теми лачугами позади рощи гуав, которую посадила тетя Мими, стоял огромный дом, где жили мои дедушка и бабушка, к которым мы по воскресеньям приходили обедать, если они не были в отъезде. Большую часть времени они проводили в Нью-Йорке, где дедушка занимал какую-то должность в ООН. Добрый, образованный старик в большой белой панаме, тревожившийся главным образом за свое пищеварение, мой дедушка не питал никаких политических амбиций. Но захвативший власть тиран завидовал всем, у кого были образование и деньги, поэтому папито часто назначали на какие-то фиктивные дипломатические посты за границей. Когда папито возвращался, участок кишел guardias, проводившими «плановые обыски ради вашей же безопасности». После этих обысков семья вечно недосчитывалась столового серебра, сигарет, мелочи, запонок и лежавших на видном месте сережек.

«Уж лучше это, чем наши жизни», – утешал дедушка мою бабушку, которая хотела немедленно снова уехать из страны.

Но нам, детям, все это было невдомек. Для нас верхом насилия были еженедельные вестерны по телевизору, импортированные из Голливуда и неуклюже дублированные на испанский. Рин Тин Тин лаял синхронно, но ковбои еще долго продолжали говорить после того, как их рты закрывались. Когда раздавались выстрелы, злодеи уже лежали в луже крови. Мы с Мундином вытягивали шеи, желая убедиться, что плохие парни действительно мертвы. Что же до насилия вокруг нас – регулярных полицейских налетов, дядюшек, чьи лица больше не появлялись на ежегодных сборищах, – мы верили в слоган заставки телесети: «Господь и Трухильо заботятся о вас».

Дедушка упирался своему назначению на пост в ООН: он не желал быть частью коррумпированного режима. Но бабушкина тираническая телесная конституция оказала на него дополнительное давление: достигнув пожилого возраста, мамита вечно болела. Ее недомогания, мигрени и хандру умели лечить только дорогие специалисты в Штатах. Эти болезни – так гласила подпольная семейная сплетня – были вызваны тем, что в молодости мамита была редкой красавицей и так до конца и не оправилась от потери былой привлекательности. Мой дед, которого все называли святым, во всем ей потакал и терпел ее своенравие, так что в семье поговаривали, будто папито настолько добродетелен, что «писает святой водой». Мамита, услышав, что мужа канонизируют за ее счет, пришла в ярость и отомстила. Она принесла домой из собора огромную банку святой воды. Однажды в воскресенье, во время еженедельного семейного обеда, моя мать застукала ее за приготовлением дедушкиного разбавленного виски со святой водой.

– Проклятие! – злорадствовала бабушка. – Вы все говорите, что он писает святой водой: ну так пусть действительно ею писает!

В Нью-Йорке у папито развились желудочные недуги, и с тех пор вся еда на свете разделилась на подходящую и неподходящую для дедушки. Бабушка, возможно почувствовавшая вину за все, что прогоняла через его организм ранее, фанатично следила за его рационом.

Когда они возвращались из своих поездок в Нью-Йорк, мамита привозила внукам спортивные сумки, полные игрушек. Однажды она привезла мне шумный барабан, а в другой раз – набор акварельных красок и кисти разной толщины, чтобы я могла изобразить все самое чудесное и прекрасное, что есть на свете. Мой американский костюм девочки-ковбоя был – не считая юбки – точной копией костюма Мундина.

Моя мать высказала свое фи. Этот костюм только поощрит мои игры с Мундином и кузенами. Мне давно пора перерасти этап пацанки и начать вести себя как маленькая леди-сеньорита.

– Но это девчачий костюм, – возразила я. – Мальчики не носят юбок.

Мамита запрокинула голову и рассмеялась.

– А она не дурочка. Она так же умна, как Мими, хоть и набралась этого не из книг.

В последнюю на тот момент поездку в Нью-Йорк бабушка взяла свою незамужнюю дочь Мими. Мими была известна как «семейный гений», потому что читала книги, знала латынь и два года ходила в американский университет, пока дедушка с бабушкой не забрали ее, потому что излишняя образованность могла сделать ее непригодной для брака. Похоже, эти два года нанесли достаточно вреда, потому что в свои двадцать восемь Мими оставалась «старой девой».

«Скорее коровы полетят, чем тетя Мими выйдет замуж», – смеялись мы с кузенами. Тетино одиночество никак не сказывалось на моем к ней отношении. Наоборот, будучи пацанкой, я твердо намеревалась пойти по ее стопам. Но тетя Мими так бездарно проводила свое свободное время, что с тем же успехом могла быть замужем. Она читала и читала, в перерывах ухаживала за потрясающим, прямо-таки райским садом, а потом снова читала.

– Она читает целые тонны книг! – Моя мать закатывала глаза, поскольку достижения ее сестры могли быть измерены только на вес, без конкретики. Бедная старая дева тетя Мими. Я надеялась, что вскоре ей удастся заарканить мужа. Меня нисколько не привлекала перспектива обзавестись новым дядюшкой или надеть по такому случаю платье, но я готова была смириться с обоими этими неудобствами ради того, чтобы посмотреть, как летают коровы.

Как мы с кузенами и опасались, мамита вернулась из той поездки, заразившись от тети Мими ее представлениями о веселье. Вместо обычных огромных, дешевых, аляпистых, шумных, пачкающих одежду, засоряющих мозги игрушек спортивная сумка была набита школьными принадлежностями, дидактическими карточками, учебниками и коробками головоломок, обложки которых гласили: «ОСВАИВАЕМ АРАБСКИЕ ЦИФРЫ», «ЧУДЕСА ПРИРОДЫ», «АЗЫ ЧТЕНИЯ», «ПРОИЗНОСИМ НОВЫЕ ЗВУКИ». Принимая подарки, мы с Мундином обменялись унылыми стоическими взглядами.

Мне досталась книга сказок на английском языке, которую я с трудом могла читать; зато там были интересные картинки с девушкой в лифчике, длинной комбинации и маленькой шапочке со свисающей кисточкой. По моему мнению, Мундину повезло гораздо больше: он получил прозрачную куклу, у которой откидывалась верхняя половина. Внутри были синие, розовые и светло-коричневые трубочки, спиральки и странной формы дробинки. Все это складывалось вместе, как головоломка. Тетя Мими объяснила, что эта игрушка называется «Человеческое тело». Она выбрала ее для Мундина, потому что недавно, во время одного из послеобеденных собраний, на которых тетушки и дядюшки опрашивали детей, чем они планируют заняться, когда вырастут, Мундин выразил интерес к профессии врача. Все подумали, что это очень хорошо с его стороны и доказывает, что, в сущности, у него доброе сердце, но позже Мундин признался мне, что ему интересно главным образом делать уколы и вскрывать людей на операционном столе.

Пока тетя Мими читала нам из маленькой книжечки, прилагавшейся к игрушке, про разные органы и про то, зачем каждый из них нужен, мы исследовали «Человеческое тело». Когда мы разобрались, как складывать органы вместе таким образом, чтобы сердце не запутывалось в кишках, а легкие не оказывались повернутыми к позвоночнику, Мундин принялся ворчать:

– С какого перепуга она привезла мне какую-то дурацкую куклу?

Мне тоже не нравились куклы, но эта кукла была лучше, чем хрестоматия: ею можно было владеть с чувством собственного достоинства, зная, что в ней есть внутренности. Хотя меня и удивляло, почему наряду со всеми остальными органами у этого игрушечного мальчика не было того, что я в те дни называла «пиписькой». Я видела пиписьки голых мальчиков-попрошаек на рынке и однажды пипиську дедушки, который писал святой водой, когда я зашла в туалет, где он справлял нужду. Но у этой куклы между ног было гладко, как у маленькой девочки.

Мамита, в очередной раз затосковавшая по ушедшей молодости, должно быть, вспомнила, каково это – быть молодой, безмозглой и веселой. Она тайком, за спиной у Мими, привезла нам маленькие бестолковые подарки. Мне перепала ракетка с привязанным на резинке мячиком, по которому я лупила и шарахала, словно он был моей хрестоматией, а Мундину – большая пачка ярко-розового пластилина.

Поначалу никто из нас не понял, что это. Глаза моего кузена вспыхнули, как блестящие монеты.

– Жвачка! – завопил он.

Но бабушка объяснила, что это новый вид пластилина, из которого легче лепить. Она провела демонстрацию: отщипнула кусочек, скатала шарик, приделала рядом ушки, обозначила точечки глаз шпилькой, вынутой из своих волос, а напоследок прилепила круглый хвостик и протянула ладонь мне.

– Ах! – вскрикнула я, потому что у нее в ладони был крошечный кролик.

Но Мундин не впечатлился. Кролик или не кролик, а пузырей из него не надуть.

Все утро я хвостом ходила за Мундином, умоляя выменять у него эту пачку пластилина. Но моя хрестоматия его нисколько не прельщала, хоть он и задержал взгляд на картинках с девушкой в нижнем белье, прежде чем вернуть мне книгу. Не нужен ему был и мой мячик на резинке. Играя с этим попрыгунчиком, Мундин только испортил бы свой замах. Он назвал мячик девчачьим.

Получив удар по самолюбию, я выпрямилась и гордо удалилась на «нашу» сторону участка. Мундин перелез за мной через дырку в живой изгороди и стоял у меня над душой, пока я сидела в шезлонге в патио, изображая огромный интерес к своей книге. Он несколько раз прошел мимо меня, перебрасывая свой большой шар пластилина из одной руки в другую, как бейсбольный мяч.

– Какой хороший пластилин, – заметил он. – Отличный пластилин.

Я не отрывала взгляда от книги.

И тут началось странное. Я действительно заинтересовалась этими невразумительными, убористыми печатными абзацами. Сказка оказалась не такой уж плохой: давным-давно один султан убивал всех девушек в своем государстве: отрубал им головы, протыкал их мечом, вешал. Но потом девушка, изображенная на картинке в лифчике и комбинации, чье имя выглядело как опечатка («Шахерезада», – вслух произнесла я), – так вот, эта девушка и ее сестра попали к султану и придумали способ его обхитрить. Когда он уже собирался отрубить им головы, сестра спросила, нельзя ли им перед смертью послушать одну из чудесных сказок Шахерезады. Султан согласился и дал Шахерезаде время до рассвета. Но когда солнце встало, Шахерезада еще не закончила свое захватывающее повествование.

«Кажется, пришло время умирать, – прервала она себя. – Жаль, концовка так хороша».

«Клянусь Аллахом! – воскликнул султан. – Ты не умрешь, пока я не дослушаю сказку».

На страницу, которую я читала, диагональю легла тень. Я подняла глаза, ткнув в прерванный фрагмент указательным пальцем. Я бы смерила кузена презрительным взглядом и продолжила читать, если бы не созданное им великолепное существо. Он, похоже, скатал весь пластилин в длинную розовую колбаску и дважды обернул ее вокруг плеч, как циркового питона. Подняв подбородок, Мундин прошел сквозь живую изгородь на свою сторону двора в нескольких дюймах от меня. Я поняла, что он готов к переговорам, и, положив книгу на стул обложкой вниз, последовала за ним.

Однако за изгородью Мундина уже ждали зачарованные зрительницы. Под взглядами Фифи и Карменситы он снял с шеи змею и ткнул ее одним концом в лицо своей младшей сестры. Карменсита взвизгнула и удрала в дом. В любую минуту мы могли услышать, как мать Мундина разъяренным голосом воскликнет: «Эдмундо Алехандро де ла Торре Родригес!»

Фифи, неспособная надолго оставаться без своей товарки, тоже потрусила к дому.

– Я взрослым расскажу, – заявила она.

Мундин преградил ей путь и попытался подкупить кусочком своего пластилина.

– Нечестно! – я бросилась к нему и оттолкнула маленькую Фифи. Со мной, своим лучшим другом, он не захотел даже меняться, а теперь отдает пластилин моей младшей сестре задаром!

– Ладно, ладно. – Он показал, чтобы я говорила тише, и протянул мне змею. – Меняемся.

Мое сердце воспарило. Предмет моих мечтаний был почти в моих руках. Я сделала отчаянное предложение.

– Я дам тебе что хочешь.

Мундин на минуту задумался. На его губах, словно пролившаяся в неположенном месте жидкость, заиграла лукавая ухмылка. Он понизил голос.

– Покажи мне, что ты девочка.

Я огляделась, чтобы потянуть время. Мой взгляд упал на Фифи, которая внимательно следила за сделкой.

– Тут?

Он дернул головой, указывая на старый угольный сарай в глубине участка, где Флорентино, садовник мамиты, держал свои инструменты. Поскольку эта часть нашего участка граничила с palacio[104] дочери диктатора и его зятя, мой дед не захотел возводить высокую стену, чтобы в этом не усмотрели знак пренебрежения. Высаженная тетей Мими живая изгородь из ярко-красного имбиря отчасти скрывала от наших взглядов этот уродливый дворец и самого диктатора, который воскресными вечерами прогуливался по саду со своим одетым в крохотную генеральскую форму трехлетним внуком. Нам, детям, настрого запрещалось и близко подходить к угольному сараю после того, как мы с Мундином взорвали петарду, когда миниатюрный генерал шествовал мимо со своими няньками. Папито пришлось провести ночь в управлении тайной полиции, объясняя, что его семилетний внук не замышлял ничего дурного. Этот сарай – возможно, из-за своей запретности – сделался нашим любимым наблюдательным пунктом для слежки за индейцами. Однажды мы нашли за мешком с удобрением журнал с фотографиями обнаженных женщин с плутоватым выражением на лицах, как если бы их только что застукали за кражей лака для ногтей или привязыванием людей к водонапорным башням.

Я пошла за Мундином в сарай, время от времени оборачиваясь, чтобы сердитым взглядом отвадить увязавшуюся за нами Фифи. У порога я слегка оттолкнула ее, чтобы она ушла.

– Дай ей зайти, а то она нажалуется, – сказал Мундин.

– Я нажалуюсь, – поддакнула Фифи.

Внутри было темно и сыро. Сквозь грязные забранные сеткой окна падал слабый свет. Воздух пах черноземом, который привозили с гор, чтобы гигантские папоротники тети Мими хорошо росли. В углу, свернувшись клубком спящих змей, лежали шланги.

Мы с Фифи выстроились у дальней стены. Мундин встал лицом к нам, нервно сминая змею во все более круглый шарик.

– Ну, – сказал он. – Снимайте.

Фифи тут же скатала штанишки и трусики до бедер, оголяя то, о чем, по ее мнению, шла речь, – свой пупок.

Но я была старше и понимала, что к чему. На уроках закона Божьего сестра Хуана рассказала, что Господь одел Адама и Еву в райском саду после того, как они согрешили.

«Ваше тело – это храм Святого Духа». Дома тетушки отвели нас, старших девочек, в сторонку и предупредили, что скоро мы станем сеньоритами и должны будем оберегать свои тела, как спрятанный клад, никому не позволяя ими воспользоваться. Примерно в это время на меня стали оказывать сильное давление, чтобы я перестала играть с Мундином и, как благовоспитанная юная леди, сидела дома, играя в салон красоты и сплетничая о мальчиках со своими кузинами.

– Ну, – нетерпеливо повторил Мундин.

Фифи сообразила, что от нее требуется, и спустила штанишки и трусики на лодыжки. Я дерзко глянула на кузена, подняла свою ковбойскую юбку, зажала подол подбородком и сдернула с себя трусы. Я приготовилась к его беззастенчивым взглядам. Но Мундин только разочарованно пожал плечами.

– Вы прямо как куклы, – заметил он и разделил свой комок пластилина пополам между Фифи и мной.

Я в считаные секунды оделась и напустилась на него.

– Ты обещал пластилин мне! – завопила я. – Ты разрешил ей пойти с нами, но не сказал, что она получит долю!

– Эдмундо Алехандро де ла Торре Родригес! – донесся из заднего патио голос матери Мундина.

Он попытался пресечь мои яростные вопли и потянулся к Фифи, чтобы отобрать у нее долю, но она тоже заревела.

– Мундо Алехандро! – голос стал громче и определенно направлялся в нашу сторону. Лицо Мундина сделалось беспомощным от беспокойства.

– Хватит, пожалуйста, – взмолился он, обращаясь ко мне. – Пожалуйста. Я отдам тебе свою куклу, по рукам?

Я помучила его долгими, неторопливыми размышлениями, а потом кивнула. Он выбежал из сарая в поисках своей игрушки.

Шмыгая носом, Фифи скатала свою половину в маленький шарик. Она покосилась на половину в моих руках и спросила:

– Сколько тебе досталось?

Я была вне себя от ярости на эту мелюзгу, которая лишила меня шанса разжиться кучей розового пластилина. Я прожгла ее испепеляющим взглядом. Она все еще стояла в луже спущенной на лодыжки ткани. На ее подбородке красовалось засохшее пятно желтка, оставшееся с завтрака; глаза были мутными от слез. Я наклонилась и так резко подтянула на ней штаны, что она покачнулась.

– Сколько тебе досталось? – настаивала она. В ее глазах мелькнул огонек материальной заинтересованности, которого я раньше не замечала.

Я показала ей свою половину.

– Столько же, сколько и тебе, глупышка.

Когда дверь со скрипом открылась, мы были уверены, что это Мундин, вернувшийся с «Человеческим телом». Но перед нами замаячили фигуры двух взрослых: это были тощий костлявый садовник в надвинутом на сумрачное лицо мятом сомбреро и стоящая возле него низкорослая широкоплечая мать Мундина, вглядывавшаяся в темноту сарая.

– Мне показалось, что я их тут слышал, донья, – говорил садовник Флорентино. – Я велел им держаться подальше от сарая. Они могут пораниться. Но они меня не слушают!

«Врун», – подумала я.

Мы с Мундином показали ему найденный нами журнал, и он взял с нас клятву хранить молчание и сказал, что сам избавится от этого «мусора». С тех пор он всегда смущенно поглядывал на нас, когда его вызывал кто-то из взрослых в семье.

Тетя шагнула к нам; широкие плечи придавали ей официальный вид, как если бы она носила эполеты и была представительницей всех наших родителей.

– Фифи? – потрясенным голосом воскликнула она, увидев одну из любимиц семьи. Затем, уже более уверенно, она произнесла мое имя. Она была нашей самой любимой тетей; я никогда еще не видела ее такой сердитой. – Во имя всего святого, что вы, девочки, здесь делаете?

Фифи мгновенно разрыдалась, поэтому тетушкины подозрения сразу же подтвердились: я притащила свою младшую сестренку в это грязное место против ее воли. Теперь только меня ждал нагоняй.

– Что ты…

Вдруг дверь распахнулась, и появился мой кузен, держащий куклу над головой, словно выигранную награду. Было больно наблюдать, как обычная дерзкая усмешка сползает с его лица, а взгляд становится напуганным, понурым и беспомощным.

– Эдмундо Алехандро! – Тетя Кармен встряхнула его за руку. «Человеческое тело» выпало из рук, открылось, и внутренности рассыпались по земляному полу. Спотыкаясь о кусочки, тетя потащила Мундина к двери. – Что вы здесь делаете, молодой человек? – вскричала она.

– Мы прятались, – пискнула я в его защиту, воспользовавшись этими секундами, чтобы собраться с мыслями. Глаза Мундина моргнули от удивления и надежды, что из нашей переделки еще может быть выход. – Полиция… – начала я, зная, что в нашей семье малейшее упоминание полиции мгновенно удостаивается великого внимания. Должно быть, мне удалось правильно выбрать время, потому что дедушка с бабушкой только что вернулись из своей поездки и семья ожидала диктаторских проверок.

Тетя отпустила руку моего кузена.

– Полиция? – тихим голосом переспросила она. – Здесь была полиция?

Я кивнула.

– Поэтому мы и спрятались.

Тетя оглянулась на Флорентино. Садовник стоял на коленях, подбирая кусочки «Человеческого тела». Он поднял на меня глаза. Его взгляд пробуравливал дыру в моем лице, как если бы он пытался угадать, что я замышляю. Возможно, он вспомнил о журнале, потому что в конце концов занял нашу сторону.

– Эти полицейские! – с проклятием сказал он. – Они столько раз вытаптывали имбирную изгородь, что сеньорита Мими отчаялась ее выхаживать.

Мундин молча стоял с рассеянной улыбкой, хотя мне было просто необходимо, чтобы он вызвал кавалерию и спас мою осажденную выдумку. Его мать хорошо его знала и чувствовала, что дело нечисто, но появление полиции значило, что ей было не до мелких провинностей: требовалось разогнать всех по домам, очистить столешницы комодов, задраить переносные предметы. Тетя выпроводила нас из угольного сарая.

Мы возвращались к большому дому гуськом: во главе быстрым шагом шел мой кузен, сразу за ним, чтобы «не спускать с него глаз», его мать, потом Фифи, потом я и, наконец, замыкавший процессию Флорентино. В обеих своих больших стертых ладонях он нес прозрачные половинки разломившегося «Человеческого тела». Тетя сказала, что сейчас нам некогда искать в темноте все его кусочки. Позже, когда Флорентино принес то, что нашел, в большой дом на дне шляпы, значительная часть органов была изгрызена собаками или смята тетиными туфлями. Мы не могли отличить синие почки от кусочков легких, а сердце – от розовых долей мозга, и, как мы с Мундином ни пытались воспользоваться инструкцией, запихнуть все обратно в человечка было невозможно.

Натюрморты

Сэнди

С девяти до двенадцати утра по субботам донья Чарито брала нас, местных детей, в свои руки, чтобы внушить нам любовь к Искусству, как язычникам внушают веру во Христа. Она считалась островитянкой только по мужу, дону Хосе, а сама была культурной женщиной родом откуда-то из Германии и побывала в величайших музеях Европы, где смотрела Искусству в лицо. Той же рукой, которую протягивала нам, она касалась прохладных конечностей мраморных мальчиков, и ее короткие грубые пальцы были пропитаны художественным талантом. Спорить с доньей Чарито из-за цвета вермильоновых кораллов в умбряных глубинах аквамариновых океанов было невозможно. Она вырывала кисточки из наших рук и показывала, как надо, рявкая указания на своем гортанном испанском, отчего нам казалось, что мы коверкаем родной язык, потому что не говорим на нем с ее резким немецким акцентом.

Она познакомилась с доном Хосе в Мадриде во время экскурсии по Музею Прадо. Молодой человек находился за границей по стипендии медицинского университета, хотя вовсе не имел намерения становиться врачом. Правительство ежегодно выдавало европейские стипендии, каждая из которых выделялась на определенную востребованную профессию, и выигрывавшие ее бедняки хватались за шанс на три трапезы в день, одна из которых была горячей. Между трапезами дон Хосе скорее зарисовывал, нежели препарировал, трупы и отсыпался на скамейке под Гогеном по соседству с несколькими Ван Гогами в Прадо. Пособие на проживание дон Хосе тратил на художественные принадлежности.

Три года сна с подсолнухами, звездами и юными таитянками сделали то, что не удалось бы десяти годам занятий в академии. Дон Хосе нашел себя и стал, как позже назвал его наш островной художественный критик, «возвышенным рококо-примитивистом, посвятившим себя церковной скульптуре». Огромные коричневые ангелы с нимбами из цветов гибискуса спускались с небес под тяжестью своих гигантских тыквенных грудей и спелых дынных задов. Однажды вечером дон Хосе натолкнулся в Прадо на донью Чарито, перерисовывавшую складки одеяния мученика Грюневальда. Ее большое, монументальное белое тело, похожее на незаконченную скульптуру, произвело на него глубокое впечатление. Ее поразил быстрый набросок, на котором он запечатлел ее в образе Мадонны, возносящейся в бесчисленных складках скромных одеяний. Они поженились и вернулись на его островную родину, где, согласно гортанным сетованиям доньи Чарито, заняться было нечем, кроме как делать свое дело.

Они построили в пригороде столицы сказочный двухэтажный коттедж, украшенный карнизами, маленькими крылечками и оконными ящиками для цветов. В этом неуместном посреди тропиков альпийском домике, вдали от бурной светской жизни Острова, они прожили больше двадцати лет. Собственно говоря, никто и не обращал бы на них никакого внимания, если бы по воскресеньям родители специально не привозили своих детей в деревню, чтобы показать им этот странный дом: «Вот домик Гензеля и Гретель». Если занавески раздвигались и из одного из бесчисленных окошек выглядывала чья-то фигура, похожая на глазное яблоко в поисках подходящей глазницы, дети вопили: «Ведьма, ведьма, вон она!»

Представьте себе мое изумление, когда одним субботним утром семилетнюю меня – к счастью, в обществе тринадцати кузин – оставили на пороге этого дома, где нас ждал наш первый урок живописи. По сути, к этой пропасти привела нас я сама или, скорее всего, мои рисунки. До того момента я была неприметным ребенком де ла Торре, второй дочерью второй дочери своего деда дона Эдмундо Антонио де ла Торре и своей бабушки доньи Йоланды Лауры Марии Роше де ла Торре. Я родилась, чтобы умереть одной из бесчисленных красивых девочек де ла Торре, выделяемой, только когда одна из моих тетушек брала мое лицо в ладони и, глядя на меня в упор, восклицала, что глаза у меня точь-в-точь как у моей двоюродной бабки Грасиелы, а рот прямо как у мамиты! Так что, сами понимаете, даже эти незначительные отличительные особенности казались мелким воровством. Я, Сандра Изабель Гарсиа де ла Торре, была тележкой, которой предстояло катать славное имя де ла Торре с одного светского приема на другой. Но потом, в один праздник Крещения, детям раздали коробки карандашей и альбомы для рисования, и выяснилось, что чья-то маленькая неприметная рука способна улавливать сходство, придавать глазам выразительность и завивать волосы на голове так, что их хочется потрогать.

– Кто нарисовал этого младенца? Чья это кошка? – ахали все.

Художницу нашли в конце двора рисующей сына няни Милагрос коричневым, золотым и фиолетовым карандашами. Статус «дарования» лег на мои до сей поры непримечательные плечи, подобно разноцветному плащу.

Через несколько дней после того, как был обнаружен мой дар, Милагрос обеспокоенно посмотрела на меня за ужином. Под предлогом нарезки для меня мяса она наклонилась и отрывисто прошептала:

– Пожалуйста… сеньорита… Сэнди… вы должны… прийти ко мне домой.

После еды я выскользнула на запрещенную часть участка, где в тесных лачугах жили семьи слуг. Ее сын лежал в кроватке и стонал. На полке мерцали освященные свечи. Милагрос взяла его с собой в собор на торжественную мессу, а потом искупала в святой воде, но мальчика все равно лихорадило. Он рыдал так сильно, словно преждевременно оплакивал собственную смерть.

– Пожалуйста, пожалуйста, сеньорита Сэнди, вы должны освободить его, – взмолилась Милагрос, снимая со стены мой висевший рядом с распятием рисунок.

Я уставилась на коричневое карандашное личико в своей руке, а потом смяла его в комок. Младенец заворочался. Я бросила рисунок в ее маленькую печку для готовки, и мы с Милагрос смотрели, как он загорается и сворачивается в желтых языках пламени, похожих на оранжевую карандашную стружку.

– Прах к праху, пепел к пеплу, – пробормотала она и ударила себя в грудь.

Младенец закашлялся от дыма. Он поднял на меня тусклые глаза духа. На следующий день за завтраком Милагрос кивнула мне. Ее младенец излечился.

С кошками мне повезло меньше. Я нарисовала их на фасадной стене нашего белого дома, и меня заставили часами оттирать штукатурку, а потом в наказание дали на ужин ломтик водяного хлеба без масла и высокий стакан теплого молока, зеленого от вмешанных пюрированных овощей. После этого меня отправили спать раньше обычного, чтобы я поразмыслила о своем злонравии. Той ночью буфетный шкаф и кладовку разорили крысы. Вопрос был исчерпан. Семья решила, что меня надо обучить рисованию.

Были сделаны телефонные звонки. Кто-нибудь знает кого-то, кто дает уроки живописи? Было упомянуто имя доньи Чарито – дамы из Германии, живущей в двухэтажном шале на окраине города. Бедняжка замужем за доном Хосе. От него давным-давно ни слуху ни духу. Несколько лет назад ему заказали изваять статуи для нового кафедрального собора, но торжественное открытие состоялось в пустой церкви. Поползли слухи: дон Хосе сошел с ума и не смог закончить этот колоссальный проект; его жена вынуждена брать учеников, чтобы оплачивать счета.

Насколько я понимаю, сначала донью Чарито оскорбила просьба семьи де ла Торре: она была artiste[105], она брала подмастерьев, а не детей. Но, получив аванс в американских долларах, для нас она сделала исключение. Я говорю «нас», потому что великая женская демократия нашей голубой крови требовала, чтобы всех девочек де ла Торре обучили одинаковым художественным навыкам. Именно поэтому всех кузин, способных несколько часов сдерживать свои мочевые пузыри и не пытаться выпить скипидар, записали на субботние уроки живописи.

Нам, четырнадцати девочкам, сообщили об этом в первую субботу, когда мы подошли к дому и принялись нервно теребить подобранный с подъездной дорожки гравий и вырывать дверную ручку, чтобы проверить, не сделана ли она из миндаля в шоколаде. Но на наших языках оставался только вкус настоящих вещей. Потом Милагрос обнаружила свисающий шнур, потянула за него, и над нашими головами зазвенел маленький колокольчик. Мы все по очереди за него дернули.

Звонок прозвенел больше дюжины раз, и я уже вставала на цыпочки, чтобы потянуть за шнурок по второму кругу, когда дверь распахнулась с такой силой, что колокольчик забренчал сам по себе. Перед нами стояла женщина-гора, выглядевшая еще более внушительно из-за надетого на ней пестрого гавайского платья. Экзотические алые цветы и птицы тыкали свои пестики, тычинки и клювы во все стороны по всему ее туловищу. Лицо представляло собой пухлое белое облако, охваченное пламенем рыжих волос. Она выглядела как нечто нарисованное ребенком, не бравшим уроки живописи.

– Грубост, грубост, – прорычала она. – Ты! – И показала пальцем на меня. – Ты виновница!

Я кивнула и присела в реверансе. Мы все сделали реверанс. Но в ее присутствии он был больше похож на коленопреклонение. Милагрос быстро представила нас, протянула донье Чарито записку и сбежала обратно в одну из трех черных машин, стоявших с незаглушенными двигателями на подъездной дорожке, будто огромные, нервные, фыркающие лошади. Взметнув гравий, они исчезли в конце улицы, а мы, дети, остались наедине с доньей Чарито учиться «азам живописи».

Она развернула записку, которую держала в руке, и с великим нетерпением вздохнула, глядя на ее складки. Мы тихо ждали, пока она дочитает; когда она наконец подняла голову, мы дружно втянули в себя воздух, и она покатилась от хохота. Между всеми ее зубами были зазоры – ничто не смело создавать преграды этой женщине, даже когда она улыбалась.

– Ya, ya[106], – сказала она успокаивающим голосом. – Я добродушная для всего этого. – Она взмахнула рукой над нашими головами, указывая, как мне подумалось, на весь мир.

– Итак, кто из вас маленький талант? – Она произнесла чье-то имя и повторила его несколько раз, прежде чем я опасливо подняла руку. – Ха! Я могла бы догадаться. – Она улыбнулась, или, вернее, уголки ее рта слегка приподнялись. Похоже было, что она примеривается к улыбке, нежели расплывается в ней.

– Входите, входите, – сказала она, внезапно придя в дурное настроение. – После того как снимете туфли, разумеется.

Разумеется, мы разулись и вошли. Я надеялась, что она сердито сверкнула на меня глазами, когда я проходила мимо, из-за корки грязи на моих туфлях.

Наш визит начался с экскурсии по дому, который был больше похож на музей, чем на дом. На стенах висело собрание трудов доньи Чарито: по большей части кувшины и вазы с фруктами, а еще скрипки или гитары – я их не различала, потому что уроков музыки у нас еще не было. Рядом со штормовыми взморьями в ее спальне неслась пара-тройка скакунов с развевающимися гривами. И на этом всё – не было ни тарантулов, ни манго, ни ящериц, ни духов, ни людей из плоти и крови.

Когда мы наконец обошли весь дом, старшие кузины, более опытные по части лжи, сказали, что им очень понравились картины. Остальные из нас кивнули.

– Карашо! Карашо! – Она снова рассмеялась.

Я с нетерпением ждала начала урока, чтобы нарисовать и раскрасить эти зубы цвета слоновой кости, между которыми, будто толстый зверь, запертый в клетке ее рта, проглядывал фиолетовый мускул языка. Но она отвела нас в открытое патио в центре дома. Нас попросили сесть, но стула было только два, и никто из нас не посмел их занять.

Очень дряхлая женщина, лицо которой было так изрезано морщинами, словно его использовали вместо блокнота, вошла с подносом теплого кислого лимонада безо льда. Весь сахар осел на дно, а ложек, чтобы размешать его, не было. Мы, морщась, пили и ждали, когда начнется урок. Но донья Чарито исчезла в кухне, откуда доносились ее лающие приказы старухе, несомненно касавшиеся способа нашего приготовления. Мы, девочки, смотрели друг на друга, внезапно осознав себя бренной плотью – четырнадцатью лакомыми кусочками, набившимися в патио доньи Чарито и пьющими ее лимонад.

В конце концов донья Чарито проводила нас в свою мастерскую. Это была большая светлая комната в крыле дома, все окна которой были распахнуты, чтобы избавиться от тяжелых запахов масла и скипидара. Нас ждали расставленные рядами плетеные стулья, на каждом из которых лежала доска для рисования; между каждыми двумя стульями стоял ящик, на котором были большая банка чистой воды и несколько обрывков старых полотенец (очевидно, те самые «включенные в стоимость принадлежности», упомянутые в договоре).

– Найдите себе размещение, – распорядилась донья Чарито.

Началась борьба за стулья в задних рядах, но мне не повезло. На пороге я – по собственному мнению, весьма ловко – замешкалась, чтобы пропустить остальных вперед и посмотреть, что с ними станется. И в итоге оказалась в первом ряду прямо под пористыми кобальтово-синими ноздрями доньи Чарито.

Урок начался с физических упражнений.

– Mens sana in corpore sano[107], – провозгласила донья Чорито.

– Аминь, – хором отозвались мы, ибо, по нашему опыту, звучание латыни требовало литургического ответа.

Донья Чорито нахмурилась.

– Раз-два. Раз-два. Раз-два, – скомандовала она.

Мы выполняли прыжки на месте. Мы дотрагивались до пальцев ног. Мы сжимали и разжимали пальцы «для циркуляции» и довели себя до состояния гимнастического остервенения.

Наконец начался непосредственно урок живописи. Донья Чарито провела демонстрацию с помощью своей кисти.

– Первый шаг – надо проверить ворс на правильную собираемость. – Она обмакнула свою кисть в воду и принялась извлекать из краев банки всевозможные изощренные чистящие и постукивающие звуки, будто нянька, кормящая с ложечки привередливого младенца.

Мы послушно сделали то же самое.

Она продолжала на своем невразумительном испанском, который мы едва понимали:

– Второй шаг – это надлежащая манера держать орудие. Не таким способом и не таким образом… – Она обошла каждый стул с инспекцией. И подняла всех нас на смех.

Из-за этих правил мне казалось, что я никогда не смогу нарисовать великолепный, роскошный и безумный мир, бьющий через край у меня внутри. Я попыталась сосредоточиться на демонстрации, но что-то начало царапать изнутри мою рисующую руку. Что-то скреблось в двери моей воли, и мне необходимо было это выпустить. Я взяла свою мокрую кисточку, набрала золотой краски, и в один молниеносный мазок на бумаге возникла кошка – усы, хвост, мяу и все такое прочее!

Освободив внутри себя место размером с кошку, я задышала немного легче. Донья Чарито стояла ко мне спиной. Колибри на ее гавайском платье вонзила свой саблевидный клюв между курганами ее зада. Время еще было.

Я повертела кисточкой в банке с водой. Жидкость приобрела цвет моей первой утренней мочи. Я набрала фиолетовой краски, и на бумагу выскочила нескладная синюшная кошка, а за ней еще одна, коричневая.

Рисуя, я так погрузилась в себя, что не услышала ни ее предостерегающего возгласа, ни шлепанья ее островных сланцев по линолеуму, когда она спикировала на меня. Ее алые ногти оторвали мой лист бумаги от доски и смяли его в комок.

– Ты, ты не повинуешься мне! – вскричала она.

Ее лицо стало таким же грязно-красным, как моя банка с водой. Она подняла меня за предплечье, одним духом умчала меня за дверь в темную гостиную и плюхнула на жесткий стул с плетеной спинкой.

Ее зеленые глаза по-кошачьи сверкнули. В них были карие крапинки, как если бы в ее радужках завязло и окаменело что-то живое.

– Ты не должна двигаться, пока я не дала тебе разрешения. Это доходчиво?

Я покорно кивнула. Краем глаза я видела, как мои напуганные кузины послушно практикуют свои первые мазки. На секунду донья Чарито заполнила дверной проем своим громоздким телом, а потом оглушительно грохнула дверью.

Я сидела неподвижно, как один из ее натюрмортов, висевших на стенах вокруг меня. В темной, притихшей, безвоздушной комнате чувствовалось ее присутствие. Ее кисть была занесена над моей головой. Она могла закрасить мои волосы, замазать мои черты, превратить мое лицо в обыкновенную тарелку для яблок, винограда, слив, груш, лимонов. Я не смела шевельнуться.

Но вскоре я почувствовала, что не могу усидеть на месте. Я видела, что эти уроки живописи не сулят никакого удовольствия. Казалось, будто все, что мне нравилось в этом мире, было дурным. Недавно я начала брать уроки катехизиса, готовясь к своему первому причастию. Католические сестры из монастырской школы Вечно скорбящей Богоматери учили меня разбирать мир, словно белье для стирки, на плохое и хорошее, наставляли, какие грехи простительны, а за какие я, если умру в момент наслаждения, попаду прямиком в ад. Не успела я приступить к своей жизни, как совесть начала расставлять все, будто натюрморт или живую картину. Но в то утро в доме доньи Чарито я была еще не готова изображать из себя одного из образцовых детей этого мира.

Я поднялась с неудобного стула и вышла в прихожую, где наши туфли были расставлены аккуратным рядом, как если бы их собирались расстрелять за грязь на подошвах. Не успела я найти свою пару туфель, как с заднего двора послышался выкрикивающий проклятия мужской голос. В обычных обстоятельствах я бы побежала в противоположном направлении, но проклятия, которыми он сыпал, были теми же, которые я бормотала себе под нос в адрес доньи Чарито. Меня потянуло на разведку.

В патио никого не было. Солнце висело низко на облачном холсте с темно-фиолетовыми и серо-грозовыми завитками. Я вышла за незапертую калитку в высокой живой изгороди гибискуса и оказалась на грязном заднем дворе, заваленном бревнами и деревянными обрубками, будто плотницкая мастерская. Впереди стоял некрашеный сарай с одним высоко расположенным окном и одной дверью, запертой на огромный висячий замок. Крики мужчины доносились изнутри, но теперь меня заинтересовал другой, постукивающий звук – с таким же стуканьем мы с кузинами танцевали для гостей. Мне захотелось разузнать что-нибудь секретное про донью Чарито. Таково было в том возрасте мое представление о мести. Что человек хранит в прикроватной тумбочке. Какого цвета его трусы. Как он выглядит, когда неуклюже сидит на маленьком ночном горшке. И когда этот человек обрушивал на меня строгое наказание, я могла уничтожить его взглядом: «Я тебя знаю, я тебя знаю».

Единственное окно было на голову выше моей головы. Я подкатила под стекло деревянный обрубок, забралась на него и заглянула внутрь. Сначала я увидела только отражение собственного лица. Сложив ладони ковшиком вокруг глаз, я почувствовала, что стекло гудит от ударов, будто живое.

Постепенно я разглядела предметы внутри сарая. Гигантские, наполовину сформированные существа вылезали из таких же бревен, как те, что валялись во дворе позади меня. У некоторых бревен были копыта или когти, хвосты или рога, у других – начатки морды, пасти или глаза, у третьих – руки с ногтями. На голой ореховой спине светлой колоды курчавилась овечья шерсть, но бедняжка не могла блеять без ноздрей и рта. Я положила себе руку на лицо, чтобы убедиться, что цела и невредима.

Посреди пола на двух козлах (одни козлы подпирали ноги, другие – шею) лежала фигура женщины: когда моя бабушка сломала позвоночник, она так же свисала со стропил на своей растяжке. Из ее головы торчали острые зубцы, которые с равной вероятностью могли быть лучами нимба Пресвятой Девы и рогами дьяволицы. Ее затейливо вьющиеся волосы змеились по плечам. Голова была полностью сформирована, но на месте лица оставалась пустота.

Тук-тук-тук – звук раздавался из-под женщины. Деревянные стружки и опилки летели на пол, где в этот самый момент кипела работа над ее ступнями. На моих глазах светлые культи формировались в пятки и носки ног, стопы изгибались высокими сводами. Она могла подняться и дойти на них до самого Вифлеема.

Когда его коричневая голова показалась между ног женщины, я поначалу приняла его за одно из этих созданий. Он был того же цвета блестящего красного дерева, что и полусформированные существа. Его шею обхватывал ошейник, от которого тянулась цепь к железному кольцу у двери – и это все, что было на нем надето! Он был коротышкой, ростом со стоящую на бревне меня, идеально пропорциональным, за исключением одного. На дедушкином ранчо я видела племенных быков в сезон случки и была свидетельницей их спаривания с коровами. Одна разбитная нянька как-то сообщила мне, что – на вышитом постельном белье, при выключенном свете и работающих вентиляторах – моя утонченная мать, урожденная де ла Торре, зачала меня точно так же. Коротышка стал большим, как те быки на ранчо, когда работал над ступнями Пресвятой Девы. Закончив с этой частью, он забрался на нее сверху и оседлал. Его бряцающая цепь легла позади него, как огромный хвост. С видимой нежностью он дотронулся до пустого лица, приставил резец ко лбу и готов был броситься на нее. Я вскрикнула, чтобы предупредить женщину под ним.

Но вверх вскинулось только его эльфийское лицо. Он оглядел комнату, нацелился на мое прижатое к стеклу лицо и ринулся в моем направлении. Его цепь натянулась. Однако, прежде чем он успел добежать до окна, открыть его и затащить меня внутрь, я спрыгнула со своего насеста и грохнулась на землю. От ужаса я не почувствовала боли, но, упав, услышала, как хрустнула маленькая косточка моей руки.

В окне показалось его лицо. Он разглядывал меня, и по его губам, словно пятно, поползла бессмысленная улыбка. Тук-тук-тук – его рука постучала по стеклу, будто он хотел удержать мое внимание и еще немного на меня посмотреть. Тук-тук-тук. В этом не было необходимости: мои глаза были прикованы к его лицу, а рот распахнулся в немом крике. Наконец мой ужас обрел громкость. Я кричала и кричала – даже после того, как его лицо исчезло из окна.

Вскоре весь урок живописи – донья Чарито во главе, разутые кузины в чулках, старуха на буксире – выбежал из дома и устремился к грязной куче во дворе. Не думала, что когда-нибудь буду настолько рада ее видеть.

– Что случилось? – вскричала она, но ее голос выдавал искреннее беспокойство. – Почему ты не надзирала за ней? – набросилась она на старуху, а потом обратилась с обвинением ко мне: – Что ты сотворила над собой?

Донья Чарито бросила тревожный взгляд в глубину двора. Тук-тук-тук – донеслось из сарая.

Я подняла пульсирующую руку, словно подношение из сломанной кости. Она могла бы измазать мое лицо слезами, перепачкать грязью мое тело, словно у твари, а из моего рта вырвались бы слабые мокрые всхлипы.

– Я сломала ее, – заревела я, понимая, что лучше не признаваться в том, что я увидела в садовом сарае.

Нельзя сказать, что ее лицо смягчилось, потому что мягкость в принципе была ей несвойственна. Она опустилась на колени рядом со мной и потянулась к моей руке. Даже при ее легчайшем прикосновении я вздрогнула от боли.

– Сломала? – Она уставилась на меня сверху. Теперь я видела, что крапинки в ее глазах – это осколки костей, обломки вещей, которые она ломала годами.

Тем временем мои оставшиеся без надзора маленькие кузины начали балансировать на бревнах и лепить пирожки из грязи, наслаждаясь удачной возможностью заляпать платья и замарать белые носки. Парочка кузин-исследовательниц двинулась к сараю с палками в руках. Донья Чарито поднялась и возвестила тревогу.

– Внимание! Назад в студию неотложно, каждая!

Девочки шмыгнули назад. С неба западали крупные кляксы дождя. Казалось, кто-то отряхивает малярную кисть.

Она подняла меня на руки. Я держалась за нее, словно была ее собственным ребенком. Я положила голову туда, где должно было быть ее сердце, и мне показалось, что я, будто из морской раковины, слышу, как поднятые резким ветром темные волны Атлантического океана бьются о бескрайние равнины Центральной Европы. Она знала, что мир – это дикое место. Она носила с собой громадную кисть. Она делала вертушки из вращающихся звезд, которые свели с ума многих людей. Она могла спасти меня от безумца в сарае. Я повисла на ней.

Но это был последний раз, когда я видела донью Чарито. Машины с визгом затормозили на подъездной дорожке; мать поспешила в дом, и я заплакала, чтобы убедить ее в серьезности своего состояния. А когда шок прошел, я и в самом деле почувствовала пронзительную боль в руке, как если бы кто-то вбивал мне в кость резец. В больнице всеобщие подозрения подтвердились: моя рука была сломана в трех местах.

Я несколько месяцев носила гипс, а когда его наконец сняли, оказалось, что рука срослась криво. Не было другого выхода, кроме как повторно сломать кость и вправить ее на место. Операция считалась настолько серьезной, что мне подарили подарки и ночной чемоданчик для больницы, запиравшийся на замочек, кодом к которому были день, месяц и год моего рождения. В соборе отслужили мессу за мое скорейшее выздоровление, а между приемами пищи мне разрешили есть мороженое, чтобы придать мне мужества и, как было объяснено моим завистливым кузинам, «обеспечить меня дополнительным кальцием». Я была уверена, что все ко мне так добры, потому что я вот-вот умру.

Но я не умерла. И кость в конце концов срослась почти идеально. Но еще год я с перерывами носила руку на перевязи. Гипс подписали несколько десятков моих кузенов, тетушек и дядюшек, так что я казалась совместным творением семьи де ла Торре – Гизелы де ла Торре, Мундина де ла Торре, Карменситы де ла Торре, Лусинды Марии де ла Торре. На гипсе были заметки и стишки. Некоторые надписи представляли собой самонадеянные колкости и черепа с костями, оставленные кузинами, обиженными на меня за то, что я отвертелась от навязанных им из-за меня уроков. Несмотря на то что моя собственная художественная карьера прервалась на взлете, мои кузины проводили субботние утра, рисуя круги, а затем овалы, которым лишь спустя время было позволено дозреть до яблок. Через несколько месяцев они перешли к утвари – кувшину, корзине, ножу. Выпускной работой был натюрморт со всеми этими предметами, а также с маленьким куском пластикового окорока. Кузины горько жаловались: они ненавидят живопись, они не хотят брать уроки. Но им сообщили, что американские доллары не растут на островных деревьях и уроки живописи продолжатся в следующем году.

К Рождеству уроки закончились. Мне сняли гипс. Но я стала другим ребенком. За несколько месяцев, пока взрослые сдували с меня пылинки, а кузины подвергали насмешкам, я ушла в себя. И теперь, когда мир снова меня наполнил, я больше не могла его из себя выпустить. Я была замкнутой, зависимой от безраздельного внимания матери, мягкосердечной и плаксивой – в общем, обладала типичным художественным темпераментом, притом что компенсировать свой дурной нрав мне было нечем. Я больше не могла рисовать. Моя рука потеряла навык.

И все же в тот год занятия искусством у меня был один момент триумфа. В сочельник меня вместе с остальными детьми де ла Торре отвезли на рождественское представление в кафедральный собор, где должны были впервые показать новый вертеп[108]. Мы шли по проходу к алтарю, украшенному пуансеттиями и свечами и занавешенному красными и зелеными занавесями.

Ровно в полночь зазвенели колокола. Боковые двери собора распахнулись, и вышла процессия священников, монахинь и прислужников, размахивавших кадилами; заблагоухало миррой и ладаном, которые три волхва принесли с собой с Востока. Два служки раздвинули занавеси…

Передо мной были гиганты, которых я видела в сарае дона Хосе! Но теперь это были священные фигуры в роскошных бархатных плащах, блестящих одеждах и пастушьих накидках, так искусно сшитых кармелитками, что их было не отличить от залатанных лохмотьев. Волхвы, овцы, ржущие лошади, служанки и мальчишки-попрошайки собрались вместе в вымышленную морозную ночь. Господь утруждался самосотворением, чтобы научить этому нас. Поднялся ветер. По крыше собора хлестал дождь. Вдалеке залаяла собака.

Когда раскрыли врата алтаря, прихожане устремились вперед, чтобы прикоснуться к младенцу Иисусу на удачу в следующем году. Но мой взгляд привлекло лицо стоящей возле него Пресвятой Девы. Я приложила ладонь к собственному лицу, чтобы убедиться, что оно мое. Линия моих щек была той же, что и у нее; мои брови изгибались так же, как ее брови; мои глаза, когда я глядела вверх на коротышку, стучавшего в окно своего сарая, были так же широко распахнуты, как ее глаза. Я протянула свою скрюченную руку и дотронулась до подола ее ярко-синего одеяния и таких же синих полотняных туфель. А потом я тоже запела о благой вести и радости миру вместе с толпами верующих вокруг меня.

Американский сюрприз

Карла

Все утро мы с сестрами прождали отца дома и, когда он наконец вошел в дверь, бросились к нему с криками:

– Папи! Папи!

Мами поднесла палец к губам.

– Малышка, – напомнила она, но папи забылся, с криком поднял каждую из нас на руки и покружил.

Шофер терпеливо ждал на пороге с сумками в обеих руках.

– В кабинет, Марио, – распорядился папи, а потом, потирая руки, сообщил: – Какой чудесный сюрприз у меня для моих девочек!

– Какой? – закричали мы, и я попыталась угадать, потому что накануне вечером, во время молитвы, мами обещала, что однажды я это увижу. – Снег?

– Девочки, не забывайте, – вмешалась мами, и я подумала, что она снова имеет в виду малышку Фифи, но она добавила: – Сначала дайте папи расслабиться.

Потом мами прошептала ему что-то по-английски, и папи кивнул.

– Значит, после ужина, – сказал он. – Посмотрим, кто вылижет тарелку дочиста. – Но когда наши лица вытянулись, он поддразнил нас: – Ой-ой-ой! Что за сюрприз!

Сэнди и Йойо победно переглянулись и рука об руку побежали в соседний дом рассказывать нашим кузинам, что папи вернулся с чудесным сюрпризом из Нью-Йорка, где была зима и снег падал из рая на землю, словно кусочки библейской манны.

Однако я не собиралась уходить, потому что папи мог – ну а вдруг? – допить свой напиток и решить сразу открыть свои сумки. Будучи единственной, кто оказался рядом, я бы первой получила свою долю таинственного сюрприза. Вот бы только папи дал мне маленькую подсказку!

Но не стоило ждать от отца подсказок. Он сидел на диване рядом с матерью, раскинув руки по спинке, словно хотел обнять все, что ему принадлежало. Они беседовали озабоченными голосами, какие становятся у взрослых, когда что-то идет не так.

– Цены взлетели до небес, – говорил он.

Мать провела рукой по его волосам, сказала: «Мой бедняжка», и они ушли в свою спальню, чтобы вздремнуть перед ужином.

В доме стало тихо и одиноко. Я мешкала у журнального столика, маленькими глотками допивая остатки в стаканах. Кубики льда загремели мне в рот; папин виски с содовой обжег мне горло, и я зажмурилась. Со стороны коридора послышались звон столовых приборов и скрип возвращаемого на место стула. Потом Глэдис, новая служанка, запела:

Yo tiro la cuchara,

Yo tiro el tenedor

Yo tiro to’ lo’ plato’

Y me voy pa’ Nueva Yor’[109].

Я любила слушать нежный, высокий голосок Глэдис, подражавшей своим любимым певицам на радио. Глэдис говорила, что когда-нибудь станет знаменитой актрисой. Но моя мать считала, что Глэдис была всего лишь деревенской девушкой, которая только и знает, что петь популярные песни в доме и всю неделю ходить в бигуди, а к воскресной мессе укладывать свои курчавые волосы в прически, скопированные из американских журналов, выброшенных матерью.

Когда я вошла в столовую, пение Глэдис резко оборвалось.

– Ох, Карла, как же ты меня напугала! – рассмеялась она.

Глэдис накрывала стол к ужину, брала ложки из букета приборов в своей левой руке и делала изящные танцевальные па, прежде чем остановиться перед каждым местом и напомнить себе: «Ложка справа, вилка слева». В отсутствие сестер и подружек-кузин проводить время с Глэдис было весело.

Она отошла от стола, критически склонила голову набок, а потом задвинула один из стульев и слегка подтолкнула один из ножей, словно ровняя висевшую на стене картину. Она кивнула в направлении задней части дома. Я последовала за ней через буфетную, где все было готово к ужину: пустые блюда были выставлены и ждали, пока их наполнят; сервировочные ложки были выложены, словно семейство: сначала длинные, потом поменьше.

В коридоре, соединяющем комнату служанок с остальным домом, Глэдис остановилась и придержала дверь.

– Значит, твой отец вернулся из Нью-Йорка!

Я с удовольствием кивнула и вошла первой. В комнате служанок было темно и жарко. Большинство окон было затворено от палящего дневного карибского солнца. Из приоткрытого окошка под потолком падал смутный, приглушенный свет. На плетеном стуле поворачивался из стороны в сторону гудящий вентилятор.

Постепенно мои глаза привыкли к сумраку комнаты, и я различила пластиковые статуэтки и изображения святых, громоздившиеся наверху комода. В старой банке из-под майонеза с прорезью в крышке медно поблескивало несколько монет. Под потоком воздуха от вентилятора пламя свечи качнулось и замерцало. Две из трех кроватей были заняты. На одной койке крепко спала старая кухарка Чуча, толстое черное лицо которой выглядело довольным от переменного прохладного ветерка. На другой, склонив голову, сидела одетая в комбинацию Нивея, бормотавшая над четками так, словно ворчала на висящие между ее колен бусины.

Когда дверь с щелчком захлопнулась, Чуча открыла, а потом закрыла один глаз. Я понадеялась, что она снова уснула, потому что она любила поворчать. По правде сказать, старая кухарка стала такой неуживчивой, что мами решила выделить ей отдельную комнату.

– Ты же знаешь, твоей матери не нравится, когда ты сюда заходишь, – взялась за меня Чуча.

Я посмотрела на Глэдис в надежде, что она меня защитит.

– Ничего страшного, – весело сказала Глэдис, подвела меня к своей койке и похлопала по месту рядом с собой. – Сегодня донья Лаура не станет возражать, ведь только что приехал дон Карлос.

– Еще скажи, что курица не клюется, когда кукарекает петух, – с едким сарказмом заметила Чуча и, испустив тяжелый вздох, отвернулась лицом к стене. Вентилятор мягко щекотал ее розовые пятки. – Я меняла донье Лауре подгузники, когда тебя на свете не было! – запальчиво произнесла она. – Мне ли не знать, как кусает собака, как жалит пчела!

Глэдис покосилась на меня и закатила глаза, как бы говоря: «Не обращай внимания на кухарку». Потом она примирительно произнесла:

– Вы и вправду проработали здесь очень долго.

– Тридцать два года, – Чуча издала сухой смешок.

– Интересно, где через тридцать два года буду я, – задумалась Глэдис. Ее глаза подернулись поволокой, и она улыбнулась. – В Нью-Йорке, – мечтательно сказала она и затянула припев из популярной нью-йоркской меренге[110], которую день и ночь крутили по радио.

– Размечталась, – сказала Чуча и разразилась смехом. Жир под ее униформой затрясся, тело раскачивалось взад и вперед. – Ты витаешь в облаках, девочка. Смотри, как бы тебя не поразила молния!

Глэдис потянулась к старухе и нежно погладила ее ноги. Ее, казалось, нисколько не задели ни насмешки Чучи, ни ее брюзжание.

– Каждую ночь я молюсь, – сказала она, кивнув на импровизированный алтарь. Однажды Глэдис объяснила мне, что у каждого святого на ее комоде своя специализация. Святая Клара помогает со зрением. Святой Мартин – это джекпот, он помогает с деньгами. Богородица помогает во всем. Сейчас Глэдис достала открытку, которую несколькими днями ранее выбросила моя мать. На ней была фотография облаченной в мантию женщины с остроконечной звездой вместо нимба и факелом в поднятой руке. Позади нее сиял рождественскими огнями сказочный город. – Это могущественная американская Пресвятая Дева. – Глэдис протянула открытку. – Она поможет мне попасть в Нью-Йорк, вот увидите.

– Кстати, про Нью-Йорк, – заговорила Нивея, поспешно перекрестилась и поцеловала распятие на своих четках.

Наша новая прачка, Нивея, была «черная-черная»: моя мать всегда повторяла это дважды, чтобы затемнить цвет до его полной, соответствующей интенсивности. Ее прозвали Нивеей в честь американского крема для лица, которым ее мать мазала ее в надежде, что молочно-белые притирки осветлят черную кожу дочери. Белки глаз, которые она остановила на мне, были единственным местом, на котором магия крема, похоже, сработала как надо.

– Покажи, что тебе привез отец. – Не дав мне ответить, Нивея продолжала: – Счастливица, счастливица. Этим девочкам так повезло. Какой у них отец! Ни разу не было, чтобы он вернулся из поездки, не привезя им каких-нибудь сокровищ. – Она перечислила для Глэдис, работавшей у нас всего месяц, все сокровища, которые привозил своим девочкам el doctor. – Помнишь танцующих куколок, которых он подарил вам в прошлый раз?

Я кивнула. Чего не следовало делать ни при каких обстоятельствах, так это поправлять Нивею, иначе она назвала бы меня маленькой мисс всезнайкой. Однако с танцующими куколками папи вернулся из позапрошлой поездки. Из самой последней поездки он привез туфли на шнурках, полезные для наших ног, – это был очень плохой подарок, но так вышло, потому что за выбор сюрприза отвечала моя мать. Перед отъездом отец всегда спрашивал: «Мами, что нужно девочкам?» Иногда, как в этот раз, мами отвечала: «Ничего. Они полностью готовы к школе». И тогда – о, тогда! – сюрпризы всегда были чудесными, потому что, как папи объяснял мами: «Я не имел ни малейшего понятия, что им купить. Так что зашел в “Шварц”, и продавщица предложила…» Из оберток появлялись три предложенные танцующие куклы, три предложенные пары роликовых коньков или, как сейчас, три чудесных сюрприза!

Глэдис забрала открытку назад и улыбнулась ей.

– Что тебе привез отец? – спросила она.

– Пока не знаю. – Я разочарованно вздохнула, поскольку не могла удовлетворить их любопытство, а ведь даже Чуча наполовину повернулась, чтобы услышать, что это был за сюрприз. – Сначала мы должны поужинать.

– Кстати, про ужин, – напомнила Нивея двум другим служанкам. – Наша работа никогда не кончается. День и ночь, и какие сюрпризы получаем мы!

Она принялась с ворчанием заплетать свои кучерявые черные волосы в десятки тонких косичек. Ее жалобы отличались от жалоб Чучи. Они были горькими и заставали врасплох даже во время самых приятных разговоров. Жалобы Чучи были однообразной литанией: иногда она кричала на собаку, иногда ругала котелок для риса, который ей приходилось отскребать, а в иных случаях бормотала себе под нос про донью Лауру, чьи подгузники она меняла и чьи поступки, как следствие, имела право критиковать.

К счастью, тем вечером на ужин были спагетти с фрикадельками, и опустошить тарелки было несложно. Я накручивала макароны на вилку и катала по тарелке две свои фрикадельки, пока мне не надоело и я не съела их обе. Мами была в хорошем настроении и отослала малышку с няней Милагрос. Обычно мами настаивала, чтобы малышка, ревевшая на своем детском стульчике, оставалась за столом – так семья могла совместно поужинать, как «цивилизованные люди». Сегодня семья была избавлена от мук цивилизации, равно как от овощей, поскольку мами разрешила нам накладывать себе самим, что я и сделала, положив себе ровно столько горошин, сколько, будь они нанизаны на нитку, могли бы бусами обхватить мою шею. Мы с сестрами быстро поели, изумленно слушая папины рассказы про такси, ужасные снежные бури (как снежные бури могут быть ужасными?) и рождественские украшения на улицах. Мы предвкушали предстоящие нам блаженные недели: этим вечером нас ждал чудесный сюрприз, и меньше чем через двадцать дней, если верить календарику с дверками, которые мы с мами каждый вечер открывали во время молитвы, – Рождество. А с ним и новые сюрпризы! Нивея была права, мы были счастливицами, настоящими счастливицами.

Наконец папи повернулся к Глэдис, катившей вокруг стола тележку и убиравшей тарелки.

– Э-э-э…

– Глэдис, – напомнила ему мами. Как-никак служанка была новенькой, а отцу нечасто приходилось обращаться к ней по имени.

– Глэдис, ты не принесешь мне мой портфель? – попросил папи.

– В кабинете, – подсказала мами. – На столе рядом с курительным столиком.

Глэдис, обрадованная, что ее отправляют с таким важным поручением, поспешила прочь, лихорадочно шлепая сланцами; потом она вернулась, держа кожаный портфель на руках, будто младенца.

– Умница! – папи одарил Глэдис ясной, одобрительной улыбкой и щелкнул замками.

Крышка подпрыгнула, как чертик из табакерки. Внутри были три свертка в белой папиросной бумаге, нежно и уютно скученные, как яйца в гнезде. Папи вручил каждой из нас по свертку, а потом достал из бокового кармана портфеля маленькую коробочку и улыбнулся матери.

– Мой дорогой. – Погладив его ладонь, мами открыла коробочку, вытащила кукольного размера флакончик духов, вынула пробку и принюхалась. – Это те самые! Знаешь, я ведь так и не нашла старый флакон. Но ты вспомнил даже без названия! – Она наклонилась к папи и поцеловала его в щеку.

Раздался звук рвущейся бумаги и папины подбадривания:

– Так-так-так!

Глэдис замешкалась у своей тележки, медленно складывая грязные тарелки в аккуратные стопки, прежде чем укатить их в кухню, где Нивея и Чуча должны были их помыть. Однако, раскрыв свои свертки, мы с сестрами растерянно переглянулись. Мами перегнулась через стол и достала из свертка Йойо маленькую чугунную статуэтку старика, сидящего в лодке и глядящего вниз на грозного кита с распахнутыми челюстями на шарнирах. Сэнди поставила свой подарок на стол и попыталась изобразить радость: ей досталась чугунная статуэтка девочки с застывшей в воздухе скакалкой. Я даже не удосужилась целиком вытащить свой сюрприз из обертки и смотрела вниз на девушку в сине-белой ночной сорочке, которая уставилась вверх на пышный купол облаков. О чем только думала в этот раз продавщица из «Шварца»?

– Что, черт возьми, это такое, папи? – спросила мами, подняв маленькую чугунную попрыгунью Сэнди и заглядывая в точки ее глаз.

– Угадай… – Папи хитро улыбнулся и добавил: – На них сейчас настоящий бум. Продавщица сказала, что в тот день продала таких полдюжины.

Мами перевернула статуэтку и вслух прочитала надпись на ее основании:

– «Сделано в США». – Потом она заметила скважину для крошечного ключика. – Зачем… – Она подняла взгляд на папи. – Это копилка, да?

Отец расплылся в улыбке, взял чугунную попрыгунью и поставил ее на стол перед собой. Она застыла на своем постаменте; проволока дугой поднималась над ее головой и проходила в два игольных ушка в ее кулаках. Горошинки на платье девочки и ее желтые волосы были выкрашены краской.

– Смотрите, – сказал он и взял цент из горсти мелочи, которую высыпал на стол. Монета вошла в щель на столбе забора рядом с девочкой. Папи потянул рычажок в нижней части основания, рычажок вернулся на место, монета со звоном и стуком упала, а потом все мы – сестры, мами, Глэдис и я – вздрогнули, потому что девочка прыгнула через сделавшую оборот скакалку.

По комнате пронесся вздох изумления.

– Заводные копилки. – Папи улыбнулся и взял еще один цент. – Теперь наши девочки могут начать копить деньги, чтобы позаботиться о нас, мами, – он подмигнул ей, – когда мы станем старыми и седыми.

– Кинь в мою, – взмолилась Йойо, и папи положил цент в разделенные щелью ладони старика, в которых монета выглядела будто штурвал лодки. Когда он потянул за рычажок, моряк повернулся, и монета закатилась в пасть кита.

Мы с сестрами расхохотались.

Мами прочла название на борту лодки: «Копилка Ионы» – и с озорным взглядом заметила:

– Ох, Лоло, что на это скажут сестры?

Брови папи поднялись.

– Ты еще эту не видела. – Он рассмеялся и достал из обертки мою копилку. – Вообще-то предполагается, что эти копилки с Ионой и Марией побуждают детей копить на церковные подношения. Уж против этого-то сестры не станут возражать? – Он поместил цент в щель в облачном куполе и потянул за рычажок в основании. Монета исчезла; девушка с нарисованным на волосах нимбом взмыла к облакам, а ее руки поднялись на шарнирах. Потом рычажок снова втянулся, и она опустилась на землю.

– Матерь Божья! – прошептала Глэдис.

Все, включая мою мать, рассмеялись, потому что мы забыли, что Глэдис до сих пор в комнате. Она стояла вытянув шею, и ее глаза были такими же круглыми и медными, как центы, которые только что сотворили эти чудеса.

Папи протянул ей монету.

– Давай, Глэдис, попробуй.

Но Глэдис попятилась и застенчиво посмотрела на свои сланцы.

– Смелее, – подбодрила ее моя мать, и на сей раз она, вытирая руки о фартук, подошла и взяла монету у моего отца, который велел ей поместить ее на облако. Монета снова загремела вниз, Мария на миг вознеслась, а потом упала на землю до следующего пожертвованного цента. Лицо Глэдис просияло. Она медленно, ошеломленно перекрестилась.

– Они как дети, – нежно сказал отец, когда Глэдис вышла из комнаты. – Видели ее лицо? Можно подумать, что она узрела сцену вознесения наяву.

После ужина, когда мои родители принялись болтать за эспрессо и сигаретами, мы с сестрами обменялись разочарованными взглядами. Я встряхнула свою Марию в надежде, что получится вытащить центы и купить себе коробку жвачки.

– Нет-нет-нет, Карлита! Пусть они копятся. – Отец похлопал себя по карману. – Ключи будет хранить папи.

В конечном счете копилки оказались не таким уж разочарованием. Все-таки они были куда лучше, чем туфли на шнурках. В школе они произвели фурор среди других детей. Самые популярные девочки в моем классе расталкивали друг друга локтями, чтобы стоять в очереди рядом со мной. Они разрешали мне брать мои любимые красные леденцы, когда те попадались им в упаковке фруктовых конфет «Лайфсейверс», или даже раздавливали несколько леденцов с другими вкусами, чтобы добраться до красных. Сестра прочитала записку доньи Лауры, объяснявшую, что это копилка для пожертвований, и всем разрешили просунуть в облако по монетке и посмотреть, как поднимется маленькая фигурка. Потом сестра, чьей задачей было извлекать из любого развлечения мораль, рассказала нашему классу, что Пресвятая Дева была настолько добродетельна, что не умерла, а заживо вознеслась в рай. Класс мечтательно уставился на копилку, словно ожидая, что она взлетит к потолку в облаке дыма.

Когда я вернулась со своей копилкой домой, она существенно прибавила в весе. Мой отец отпер дно и высыпал почти сотню центов; он любезно покрыл разницу и дал мне большой серебряный доллар, больше похожий на драгоценность, чем на монету. Потом дела пошли хуже. Изредка подруги матери по игре в канасту, заявлявшие, что ненавидят таскать в кошельках центы, охотно бросали их в пасть киту или в облачный купол. Разумеется, больше всего всем нравилась попрыгунья. Повезло Сэнди. Но Глэдис возражала, что копилка с Марией самая лучшая, и потратила все центы из своей майонезной банки, чтобы совершать чудеса. Жаль, копилка не принимала четвертаки.

Со временем копилки оказались на полке вместе со всеми остальными позабытыми нами игрушками. Близилось Рождество! Моя мать жаловалась, что умрет от утомления, – так много требовалось сделать. Нам надо было сшить костюмы для рождественского вертепа. Тете Изе, жившей по соседству, надо было помочь подготовить сад и дом к большому рождественскому торжеству, которое в этом году решено было провести там, потому что это было первое тетино Рождество после развода и ее надо было чем-то отвлечь. Потом требовалось срубить на побережье виноградное дерево, покрасить его в белый цвет, увесить серебряными и золотыми шариками и украсить мишурой. Что это было за зрелище! Особенно по ночам, когда мами выключала все лампы и дерево вспыхивало мигающими огоньками; маленькие пузырьки, похожие на пробки от капель для носа, сначала наполнялись подкрашенной водой, а потом опорожнялись.

По мере приближения праздника в рождественском календаре оставалось все меньше неоткрытых окошек, а мы с сестрами стали неуправляемыми от радостного волнения, однако взрослые, казалось, были слишком заняты, чтобы заметить это. Дом был наряжен, как для вечеринки. Огромные пуансеттии во дворе выглядели словно пылающие факелы. Серебряные блюда посередине столов и буфетов полнились орехами и фруктами. Элегантный солдатик брал в рот и раскалывал миндальные орехи, а моя мать при этом всякий раз вздыхала и говорила:

– Жаль, что нет национального балета для девочек.

Глэдис была занята как никогда: она чистила серебро, готовила канапе, ходила за своей хозяйкой по дому с вазами калл и бугенвиллей. Вместо меренге, которые крутили по радио, она теперь пела бесконечный репертуар рождественских гимнов:

Сла-а-а-а-а-а-а –

а-а-а-а-а-а-а –

ва!

Мами, казалось, больше не имела ничего против пения и даже сама пару раз затянула нежным, подрагивающим сопрано:

A Santa Claus le gusta el vino,

A Santa Claus le gusta el ron…[111]

И разумеется, во время рождественского вертепа в сочельник все дети пели:

Adestes fideles

Laetes triumphantes…[112]

Я, наряженная в ночную сорочку и корону из мишуры, должна была сообщить бедным пастухам, пасущим свои стада в ночи:

Не бойтесь,

Я возвещаю вам великую радость:

Ныне родился младенец Иисус!

Но я так растерялась от бьющих в глаза огней и моря лиц в переполненном зале, что перепутала свои слова и сказала «Родился кукольный младенец!» вместо «Родился младенец Иисус!». По словам мами, знавшей, как я мечтаю получить в подарок куколку-младенца, изображавшую Иисуса, кроме нее, мою оговорку никто не заметил.

Следующим утром под рождественским деревом эта куколка лежала с бантом в золотистых волосах и привязанной к запястью бутылочкой. Она кричала «Мама!», когда я ее укладывала, и мочила подгузник, после того как пила из бутылочки через рот. И это еще не всё! Комната превратилась в пещеру, полную коробок с сокровищами в подарочной обертке.

– Кое-что для каждого, – смеясь, сказал папи.

И куча всего для его любимых дочек! Каждая из нас сидела посреди горы разорванной бумаги, пустых коробок и пестрых игрушек. Даже у малышки была своя немалая гора, хотя она предпочитала ползать всюду, разрывая бумагу и кладя клочки себе в рот, пока бедная Милагрос гонялась за ней, ворча, что не допустит, чтобы ее воспитанница подавилась и умерла в тот самый день, когда родился Спаситель. Все слуги – Марио, Чуча, Нивея и Глэдис – собрались в комнате и осторожно, чтобы не порвать яркую папиросную бумагу, открывали свои подарки. Их лица озарялись радостью: бумажник с красивым зеленым краешком, торчащим из отделения для купюр!

Той ночью я не могла уснуть, хотя и легла гораздо позже, чем обычно. Я честно старалась заснуть, но, как бы крепко ни зажмуривалась, видела то свою новую куколку, то головоломку или раскраску, которые в моем воображении становились еще более неотразимыми, поэтому мне пришлось включить свет и посмотреть на свои подарки, чтобы убедиться, что они настоящие. Мами ненадолго заглянула ко мне с шумной вечеринки по соседству. Она была в длинном серебристом платье с голыми руками и держала за руку дядю Мундо. Увидев, что у меня горит свет, она погрозила мне пальцем, но на самом деле не разозлилась и очень смеялась, когда дядя несколько раз «застрелился» из нового револьвера Йойо. Намного позже Глэдис зашла ко мне по пути из соседнего дома, где помогала прислуге.

– Уже за полночь, юная леди!

Но вместо того чтобы выключить свет, она села на мою кровать, сняла сланцы и начала растирать свои усталые стопы. Мы слышали, как вдалеке дядюшки, тетушки, мами и папи поют гимны.

– По соседству так весело! – сказала Глэдис.

Донья Лаура с доном Карлосом танцевала болеро не хуже, чем в кино. Дон Мундо снял рубашку и сплясал рабочую джигу на обеденном столе. Безумную донью Изу сбросили в бассейн, или – нельзя было сказать с уверенностью – она бросилась туда сама.

Взгляд Глэдис блуждал по заваленной новыми игрушками комнате и наконец засветился нежностью, остановившись на полке. Ее лицо озарилось надеждой. Она вытащила из кармана свой новый бумажник, открыла его и достала десять песо.

– Я куплю у тебя копилку, – нерешительно сказала она.

Копилка! Это старье точно не стоило десяти новеньких песо. Тем более что безделушка заржавела после того, как я оставила ее на ночь в патио. В половине случаев пружина вообще не работала.

– Что ты, Глэдис, нет, – попыталась отговорить ее я.

Глэдис моргнула. Она убрала купюру назад и протянула бумажник мне.

– Я дам в придачу бумажник.

На минуту я впала в замешательство и не знала, какой поступок будет хорошим. Чаще всего рядом была мами, подсказывавшая мне правила: дареное не дарят. Глэдис должна оставить свой бумажник себе. Но это значило, что я должна оставить себе старую копилку, которую могла бы щедро подарить. Я в растерянности посмотрела на полку.

– Забирай ее даром, – сказала я. У Глэдис отвисла челюсть. Удивление в ее глазах подтвердило мои подозрения, что я совершила поступок, за который меня могут наказать, так что я добавила: – Только никому не рассказывай, Глэдис, ладно?

Служанка с жаром кивнула и вышла из комнаты с завернутой в фартук копилкой под мышкой.

Но мами неизменно замечала все: пятна на наших сервировочных подложках, синячки, случайно оставленные нами на руках какой-нибудь из маленьких кузин, пустое место на полке с игрушками в спальне.

– Кстати, – сказала моя мать через несколько недель после Нового года, мобилизовав весь дом на поиски своих очков для чтения, которые были у нее на макушке. – Карла, где твоя копилка с Марией?

В тот самый момент, когда мы с Глэдис виновато переглянулись, мами нашла свои очки у себя на голове и сдвинула их на нос. Она с любопытством смотрела то на меня, то на Глэдис.

– Моя копилка? – переспросила я, как если бы никогда не слышала ни о чем подобном.

– Полно тебе, – сказала мать и снова взглянула на меня, а потом на Глэдис.

– Ах, эта копилка, – ответила я и объяснила, что она «где-то здесь».

Мами была очень терпелива и мило заметила:

– Ну так давай же ее найдем!

Когда мы, разумеется, не нашли ее в моей комнате – хотя я произвела очень убедительный, тщательный обыск и даже заглянула в свои туфли на шнурках, – мами не стала настаивать и закрыла эту тему.

В то воскресенье, после того как служанки ушли на утреннюю мессу, мать осмотрела их комнату, пока отец дежурил у окна. Позже я услышала из-за запертой двери кабинета озабоченные голоса родителей. Потом дверь распахнулась, и в коридор вышел отец, за которым следовала хмурая мать. Когда они проходили мимо, я в последний момент успела спрятаться за плетеное кресло. Обратно вернулась мрачная процессия из моего отца, ворчащей Чучи и моей замыкающей шествие матери. Затем они сходили поочередно за Нивеей, Милагрос и в конце концов за Глэдис, шедшей с маленькими круглыми глазами. Дверь закрылась. В кабинете заговорили на повышенных тонах. Я следила за тем, как облачко пыли кувыркается от сквозняка. В углу по-праздничному весело поблескивал обрывок мишуры. Наконец дверь снова распахнулась, и в коридор выбежала всхлипывающая в свой поднятый подол Глэдис.

У меня ухнуло сердце. В большом доме назревали неприятности. Они уже настигли Глэдис, и прятаться было бессмысленно, потому что рано или поздно им предстояло настигнуть и меня. Я встала и положила куклу на подушку кресла, не обращая внимания на ее окрик: «Мама!»

На пороге кабинета я замешкалась, как всегда оробев при виде высоких стеллажей, набитых книгами, словно в библиотеке, стенных панелей темного дерева и жалюзи. Моя мать мерила шагами комнату, как если бы ее не устраивало ни одно выбранное направление, и непрерывно курила. Отец сидел на краю своего кресла, устало опустив руки на подлокотники и склонив голову. На маленьком курительном столике возле этажерки с его трубками я заметила завернутую в фартук заводную копилку. Я шагнула в комнату. Но никто меня не заметил.

– Это был подарок, – выпалила я.

Моя мать остановилась как вкопанная и отрешенно посмотрела на меня.

– Я ей ее подарила, – призналась я.

Отец поднял на меня глаза, а потом переглянулся с матерью.

– В следующий раз, когда отец привезет тебе подарок… – начала отчитывать меня мать, но отец ее перебил.

– Мами, нам просто придется лучше выбирать подарки, – сказал он и подмигнул мне. – Не видел, чтобы танцующих кукол оставляли под дождем или дарили служанкам!

У меня захватило дух при мысли о еще лучших сюрпризах, чем прежние. Что бы это могло быть? Я изучающе оглядела комнату в поисках каких-нибудь идей. Мой взгляд упал на копилку.

Мать короткими нервными движениями затушила сигарету.

– Пожалуй, мне лучше пойти и объяснить все остальным.

Она вздохнула и проскользнула мимо меня. Дверь за ней захлопнулась. Стойка с трубками качнулась и задребезжала. Целая стена жалюзи резко открылась.

Тем временем Марио подогнал машину к входу в дом. Он вошел, а чуть позже вышел, неся картонную коробку и несколько мешков, которые потом положил на заднее сиденье. За ним, с платком на голове, чтобы сберечь свою церковную прическу, шла Глэдис, промокая другим платком глаза. Она забралась в автомобиль рядом со своими вещами, и машина, которую круглые сутки полировал Марио, ослепительно блеснув хромом, унеслась прочь по подъездной дорожке, миновала сторожа у ворот и исчезла в большом мире.

– Папи, – закричала я, развернувшись к нему. – Не отсылайте Глэдис, пожалуйста!

Мой отец притянул меня к себе и посадил на колени. Его глаза были тусклыми, словно их наспех покрасили коричневой краской.

– Мы не можем ей доверять… – начал было он, но потом, видимо, передумал объяснять это таким образом. – Видишь ли, Глэдис сама попросила расчет… Она запросто найдет новое место. Возможно, даже попадет в Нью-Йорк.

Но его угрюмый вид говорил об обратном. Он смотрел мимо меня в окно. Отдаленный рокот мотора превратился в приглушенный гул.

Взгляд отца упал на маленькую копилку. Он улыбнулся и достал из кармана несколько центов.

– Попробуй, – сказал он.

Я была не в настроении играть. Но отец, казалось, тоже расстроился, а я могла подбодрить его. Взяв с его ладони цент, я поместила его в щель и до отказа потянула рычажок. Монета со звоном упала в копилку. Рычажок заел и не возвращался в свое гнездо. Фигурка поднялась, ее руки повернулись на шарнирах. А потом она остановилась, застряв между небом и землей.

Барабан

Йойо

Это был барабан, который мамита привезла из поездки в Нью-Йорк, – великолепный барабан с белыми верхом и низом и ярко-красными боками, крест-накрест пересекаемыми золотой проволокой, закрепленной золотыми болтиками. У него был широкий синий ремень с подушечкой, чтобы вешать его на шею плоской мембраной кверху, потому что это был маршевый барабан. Мамита накинула мне на шею ремешок, вручила барабан и повернула его мембраной вверх.

– Ах, – вздохнула я, потому что в выемке в его центре хранились две барабанные палочки.

Она достала палочки, постучала по мембране рукой и протянула их мне. Хотя первый удар по барабану сделала ее рука, бабушка не лишила меня удовольствия отбить по нему палочками первую задорную дробь.

Барра-бам, барра-бам, барра-барра-барра, БАМ!

– Ах, – закатила глаза бабушка, – новый Бетховен!

– Что надо сказать бабуле? – с гордостью спросила мами.

– Барра-барра-барра-барра-барра! БУМ! БУМ! БУМ! БУМ!

– Йойо! – воскликнула моя мать, и я резко перестала барабанить, поэтому ее окрик прозвучал слишком громко во внезапно затихшей комнате: – ХВАТИТ!

– Лаура! – сказала бабушка, сердито взглянув на дочь. – Зачем ты кричишь на ребенка?

– Мамита, – вежливо сказала я, – спасибо.

– Спасибо на хлеб не намажешь, – отрезала моя мать.

– Большое спасибо, – подмаслила я, а потом выдала апокалиптическую, апоплексическую, благовестную дробь, заставившую мамиту запрокинуть голову и рассмеяться своим громким девичьим смехом.

Моя мать заткнула пальцами уши, подобно Гансу, заткнувшему течь в дамбе[113]; из ее уст готовился хлынуть бурный поток упреков, но я сдерживала его своей барабанной дробью, хотя потом она все равно вырвала у меня из рук палочки и сказала, что оставит их у себя, пока я не стану достаточно сознательной, чтобы играть на барабане как взрослая. Я забыла все свои обещания исправить характер – которые давала до того, как мне подарили барабан, – и разрыдалась. Я хотела получить палочки обратно. Я хотела получить палочки обратно. Вмешалась мамита, и палочки были возвращены в выемку барабана, а из меня было выдавлено очередное обещание, что я не буду играть на барабане в доме, а всегда буду выходить во двор.

Бабушка притянула меня к себе. Когда-то она, по словам мами, была самой красивой женщиной в стране. Мы называли ее мамитой, «маленькой матерью», потому что она была ниже мами и у нее были нежное девичье лицо, большие выразительные карие глаза и собранные в пучок седые волосы, иногда косичкой падавшие ей на спину. Она выглядела как девушка, поседевшая от страшного испуга.

– Это барабан из волшебного магазина, – сказала она мне в утешение.

– Правда? – невзначай проговорила моя мать, которой хотелось снова присоединиться к разговору. – Где ты его взяла?

– В «Шварце», – ответила мамита и пообещала, что скоро – очень скоро, если я буду хорошо себя вести, не сведу мать с ума своим битьем в барабан, начну допивать свое молоко до дна и чистить зубы вверх-вниз, а не поперек, не увлекусь такими вещами, как губные помады и духи, и не стану притворяться, разгуливая по дому в облаке парижской вони с видом je-ne-sais-pas[114], будто я не знаю, что стряслось с маленьким флакончиком с галстуком-бабочкой, – она, моя любимая бабушка, заберет меня с Острова в Соединенные Штаты на самолете и покажет «Шварц» и снег. При этих словах я, успевшая приоткрыть крышку и похитить палочки, невольно выдала сдержанную, легковесную, благонравную барабанную дробь, заставившую мамиту подмигнуть, мами – улыбнуться, а их обеих – согласиться, что за последние пять минут я действительно выросла и стала сознательной барабанщицей.

Ба-бам, ба-бам – целый день отстукивала я во дворе. Это было так похоже на мою мать – дать мне барабан, а потом запретить барабанить на нем – ба-бам, ба-бам – в сколько-нибудь воодушевленной манере. Но как мне было оценить действенность барабанного боя, если ни один взрослый не зажимал уши ладонями? И как я могла оценить воодушевление без шума, барабанящего из десяти моих поджатых пальцев ног, из моих тощих коленок, которым в будущем предстояло исправиться, из бедер, которыми я покачивала, когда была женственной, и поднимавшегося все выше в грудной клетке, где находилось сердце, как алый барабан среди барабанных палочек слоновой кости, а потом барабанный бой воспарял, словно крылья, заставляя меня расправить плечи, поднять руки, встряхнуть запястьями, – и барабанные палочки опускались: БУМ, БУМ, барра-ба, БУМ!

– Йоланда Альтаграсия, ты забываешься, – раздавался голос моей матери, которым она учила нас приседать в реверансе во время приветствия и велела доедать гороховое пюре. – У нас прекрасный двор, за возможность поиграть в котором многие дети отдали бы правую руку.

Так и получилось, что я целый день маршировала перед гибискусом, салютовала бугенвиллее и барабанила, пока пересмешники не приготовились улететь в Соединенные Штаты Америки в середине декабря. Всю ту неделю, и следующую, и следующую, и следующую я барабанила, вышагивая взад-вперед по двору. Потом, по закону подлости, преследующему подобные игрушки, я потеряла одну барабанную палочку. А потом наша безумная тетя Иза, которая была несчастлива замужем за американцем, вечно пребывала на грани развода и потому никогда не смотрела, куда идет, наступила на мою вторую палочку, разломила ее пополам и склеила клеем, который, по ее уверению, мог скрепить целый дом. Но я никогда не верила, что барабанные палочки можно починить с помощью клея, как бы хорошо он ни справлялся с восстановлением фарфоровых чашек, керамических пастушек и прочей взрослой всячины, которая вечно умудрялась вдребезги разбиться об пол в моем присутствии. Так и получилось, что меньше чем через месяц мой барабан остался без барабанных палочек. Мамита, мами и тетя Иза, не понимавшие, что барабанные палочки – это единственные палочки, годящиеся для барабана, предлагали мне воспользоваться карандашами или ручками деревянных ложек, которыми месят тесто для тортов. Я опробовала и то и другое, но звук был иным, и из игры на барабане ушла радость. Я начала носить ремень через плечо, а барабан висел у меня на бедре, словно у бандита из вестернов.

В те дни у нас был прекрасный двор, за возможность поиграть в котором многие дети и впрямь отдали бы правую руку. За прачечной в задней части дома простирались такие ровные и коротко подстриженные лужайки, что сама земля казалась зеленой, а не засаженной травой. В глубине участка стоял сарай, где хранились запасы угля для разведения костров, на которых кипятили белую одежду. Было известно, что в сарае водятся привидения. В те дни считалось приключением зайти в угольный сарай, заглянуть в большие бочки с угольными брикетами, подышать угольной пылью, а потом набраться смелости и перевернуть одну из пустых бочек, выплеснув черта, после чего без оглядки добежать до самого дома и вскарабкаться по ступеням заднего крыльца в прачечную, где одноглазая Пила склоняла голову набок и спрашивала: «В чем дело, детка? От черта удираешь?»

Старая прачка Пила была самой странной из всех служанок, которые у нас когда-либо были. Создавалось впечатление, что с ней приключились все невзгоды, какие только возможны. Она потеряла левый глаз – погодите, или правый? Мы так и не поняли какой. Оба глаза по очереди неподвижно таращились в небо. Но что такое глаз? Всего лишь капелька студня с расположенной рядом копией. Увидев ее невероятную кожу, отсутствующего глаза уже никто не замечал. Все ее темно-коричневые руки и ноги были в розовато-белых брызгах. Само лицо уцелело: кожа на нем была равномерно коричневой и такой гладкой, как будто ее отутюжили горячим утюгом. Только в уголках глаз, куда не доставал кончик утюга, были морщинки от улыбок. Она была гаитянкой, правда, разумеется, только наполовину. Светлокожие доминиканские служанки боялись ее, потому что слово «Гаити» было синонимом вуду. Она была диковинкой, а я – любопытным ребенком с обещанием снега в сердце. Временами изумление миром охватывало меня с такой яростью, что я непременно должна была потрогать запретные фарфоровые чашки, придушить маленького кузена или погладить собаку по голове настолько сильно, что она выглядела так, будто вылезает из родового канала, и мне ничего так не хотелось больше, как получить временный судебный запрет на вежливость и хорошенько поглазеть на крапчатые руки Пилы.

Как я уже говорила, в угольном сарае водились привидения. И это было делом рук Пилы. Раньше – до Пилы – угольный сарай был просто угольным сараем. Но потом появилась Пила и вдобавок к пяти бумажным пакетам со своими вещами принесла с собой сказочных чертей и сказочных привидений, свои трансы, свои совокупления с духами и свои «Я вижу нимб вокруг твоей головы, держись сегодня подальше от воды!». По ее утверждению, все эти духи жили в угольном сарае. Так и получилось, что ко времени моего барабана в угольном сарае водились привидения. Стоит добавить, что ко времени барабана Пилы уже не было. Она провела у нас пару месяцев и как-то в воскресенье исчезла. Дом погрузился в математический хаос. Пересчитывались простыни. Составлялась опись одежды. Мами и другие служанки сложили дважды два, и вышло, что мы почти два месяца жили с воровкой!

– Тем хуже для нее, – сказала моя мать, – потому что с такой кожей она далеко не уйдет.

И в самом деле, на следующий же день ее задержала полиция. К тому моменту моя мать вспомнила о своем американском образовании и решила, что подавать в суд было бы жестоко. Бедная женщина не знала, что можно и чего нельзя. Пусть забирает десять своих пакетов и идет с миром. И она ушла, оставив после себя целый угольный сарай чертей и гоблинов, поэтому к тому времени, как я лишилась барабанных палочек, войти в сарай было настоящим безрассудством.

В день, когда я забрела в угольный сарай в поисках неприятностей, у меня были барабан на бедре и два маленьких нагеля[115] вместо барабанных палочек. Пилы не было с нами уже несколько недель. Входя, я так сильно распахнула дверь, что петли застонали, – то были черти, которым я придавила пальцы и прищемила острые носы. Ослепленная лучом света, прорезающим темноту, будто нож, я на минуту замерла на пороге. Постепенно я различила восемь-девять стоящих и пару опрокинутых бочек. Под ногами хрустели угольные брикеты. Я осмелилась пойти дальше. Постояв в конце луча света, я отважилась ступить мыском ботинка в темноту. Мое сердце колотилось. Я наклонилась над ближайшей стоящей бочкой и посмотрела внутрь, наполовину ожидая заглянуть в глаза черту, взирающему со дна глубокого колодца. Но как бы не так – бочку наполовину заполняли угольные брикеты. Следующая бочка была полна на четверть, еще в одной был только шлам[116]. Нивея, новая прачка, опустошала бочки неэффективно, безо всякой системы.

Последняя бочка пряталась за остальными. Я заглянула в нее, и она оказалась полной. Внезапно что-то зашевелилось, пискнуло, маленький розовый ротик раскрылся в зевке; он был такой розовый и влажный, что в угольной бочке это казалось невозможным. Ротик закрылся, открылся еще один, и из него донеслось:

– Мяу.

Два или три ротика хором завыли:

– Мяу-мяу.

Я мгновенно выбрала котенка с четырьмя белыми лапками и белым пятнышком между ушек, который, в отличие от остальных, по недомыслию потерявших носочки и шапочки, выглядел полностью одетым. Этого диковинного котенка я присмотрела для себя.

Но я не стала ни трогать, ни гладить ни его, ни его братьев и сестер. В то время мои знания о природе состояли из нескольких правил, которые я путала между собой, поэтому при случае я понимала, что что-то должно быть сделано, но не вполне осознавала, что именно. Во время грозы следовало встать под дерево или в открытом поле, чтобы дерево не упало на меня. Найдя гнездо с соловьиными яйцами или птенцами, нельзя было его тревожить, а то мать покинет птенцов, и тогда они умрут. Или это были не птенцы, а котята? Я не была уверена. Еще я смутно помнила страшилку про злобную мать-кошку, которая выцарапала глаза тому, кто угрожал ее малышам. Я не хотела учиться обращению с котятами на горьком опыте. Стало быть, мне нужно было расспросить взрослого, который бы все это знал; между грозами и птенцами я могла бы незаметно вставить вопрос про котят. Но кто из взрослых разбирался в котятах? Точнее, кто из взрослых разбирался в котятах, но не догадался бы о моем секрете? Мами не подходила в обоих случаях; мамита ничего не знала о природе, на которую у нее, как она утверждала, была аллергия, в связи с чем ей приходилось ездить за покупками в Нью-Йорк, где, по ее словам, не было никакой природы, – я обещала себе, что когда-нибудь решу эту загадку; спрашивать тетю Изу было бессмысленно: она засмеялась бы своим ухающим смехом и стала бы с писком и мяуканьем носиться вокруг, притворяясь одновременно птенцом, соловьем и котенком, пока вся семья не догадалась бы, что я затеяла; а Пилы, которая знала обо всем на этом и том свете, Пилы, конечно же, не было.

Не зная, что предпринять, но понимая, что, если я буду стоять и обдумывать варианты действий, мать-кошка вполне может прийти и ослепить меня, я вышла из угольного сарая и принялась шататься по двору. Я в отчаянии подняла крышку барабана и уже собиралась достать свои нагели и забарабанить как никогда громко, но увидела незнакомого мужчину, проходящего через наш двор в направлении рощи диких апельсиновых деревьев, тянувшейся за нашим забором. Его сопровождала собака, вернее, собака забегала вперед, замедлялась, нюхала землю, гавкала, гонялась за бабочками и еще дюжиной разных способов делала мир безопасным для своего хозяина. Мужчина был энергичный, красивый и сказочный, одетый в галифе и сапоги для верховой езды. У него были эспаньолка, усы, из-за которых я заподозрила в нем черта, и ласковая, веселая манера обращаться к собаке, развеявшая мои подозрения. Он не видел меня и шел не дальше чем в десяти ярдах, когда собака завертелась, подняла нос и вскинула согнутую лапу. Мужчина остановился и посмотрел в небо. В этот момент я заметила, что на его плечевом ремне дулом вверх висит ружье. Собака залаяла.

– Тише, тише, – обратился мужчина к собаке. – Где твои манеры? – Потом он повернулся ко мне, и кончики его усов поднялись в улыбке. – Добрый день, маленькая мисс. Надеюсь, Каштанка вас не напугала?

Я оглядела мужчину, его ружье и собаку, которая совала нос туда, куда собаки всегда суют нос людям. Детское чутье подсказывало мне, что этого мужчину можно не опасаться, потому что иногда незнакомцы, с которыми дедушка знакомился в путешествиях, приезжали в гости и забредали на наш участок. Но меня беспокоило, что собака бегает без поводка, когда рядом, в сарае, семеро котят.

Собака понюхала мой барабан.

– Слушайте, – сказал мужчина, – что это у вас там?

– Барабан, – сказала я, выставив его перед собой, – только я потеряла палочки. – Я подняла верх и наклонила барабан, показав ему два нагеля. – Приходится пользоваться этими, и звук уже не тот.

– Разумеется, – к своей великой чести, согласился мужчина. Он опустился на корточки рядом с собакой. Его сапоги для верховой езды скрипнули.

– Насчет барабанных палочек… – начала я, а потом, чувствуя, что передо мной тот, кто мне нужен, засыпала его вопросами: – Можно ли играть с котенком, или мать бросит его или ослепит тебя, если поймает? И когда можно забрать котенка от матери к себе домой?

– Так! – сказал мужчина, глядя на меня пристальным, но приветливым взглядом. – Насчет барабанных палочек, говоришь? Видишь ли, как внутри твоего барабана должны лежать барабанные палочки и нагелям там не место, так и место котенка рядом с его матерью, и никто другой ему ее не заменит.

– Но есть же домашние животные, – возразила я, взглянув на Каштанку.

Ладонь мужчины нежно легла на голову собаки.

– Домашние животные – это, разумеется, другое дело. Но малыш должен достаточно подрасти, чтобы выжить без мамы, – заключил он, вставая.

Не успел он подняться, как Каштанка рванула вперед. Мужчина схватил ее за ошейник и оттащил назад так, что ее передние лапы задрыгались в воздухе.

– Барабанные палочки, говоришь? – Мужчина рассмеялся над чем-то за моим плечом. Я обернулась и увидела, что в угольный сарай крадется большая черная кошка с висящими розовыми сосками. Каштанка залилась лаем. Кошка юркнула внутрь.

– Манеры, Каштанка! – сказал мужчина, дернув за ошейник. Собака угомонилась, тихонько поскуливая от обиды. – Насчет барабанных палочек, – сказал мужчина, так надолго зажмурив глаз, что я подумала, будто он у него, как у Пилы, ненастоящий. – Пока котенок сосет молоко, его нельзя забирать у матери к себе домой, не так ли?

Я была вынуждена с ним согласиться.

– Забрать его было бы… – Мужчина поискал нужные слова. – Забрать его было бы нарушением его естественного права на жизнь. – Мужчина заметил, что я его не понимаю. – Он бы умер, – без обиняков сказал он. – Так что тебе надо подождать, – добавил он и погладил меня по волосам, а Каштанка бросила на меня ревнивый взгляд. – Надо подождать, пока котенок не научится выживать самостоятельно. Согласна?

Я оглянулась через плечо на угольный сарай.

Мужчина продолжал:

– Я бы сказал, что это будет через неделю. Раз, два, три – это воскресенье, семь – это четверг… Думаю, что к четвергу котенок, даже если он родился сегодня, будет готов принадлежать прекрасной юной леди с барабаном.

Я постучала по барабану пальцами: раз, три, пять, семь – это четверг.

– Отличный барабан, – заметил мужчина. – И хороший, крепкий ремешок.

В этот момент над нашими головами пролетела стая птиц. Собака посмотрела вверх и радостно взвизгнула.

– Нам пора, – объявил мужчина.

Не успела я досчитать до семи, как они пересекли лужайку, вышли через скрипучую плетеную калитку в рощу и исчезли среди деревьев.

Раз, два, ба-бам, три – это воскресенье. Кошка-мать пошла в угольный сарай покормить своих котят. Ба-бам. Мой котенок одет лучше всех. Я назову его Шварц. Семь – это меньше количества пальцев на руках, но на семь больше, чем сейчас. Будто бы в подтверждение моих расчетов вдали грохнуло ружье мужчины. В угольном сарае что-то упало, и несколько мгновений спустя через двор пронеслась напуганная выстрелом мать-кошка.

Пока горизонт был чист, я решила снова войти в сарай и рассказать Шварцу о наших планах на следующий четверг. Я вошла и заглянула в угольную бочку. Шварц в ужасе замяукал.

– Тише, тише, – успокаивающе проговорила я. Но этого было мало. Я подняла котенка и прошептала в его милые маленькие ракушечные ушки: – Тише, тише.

Я посадила его к себе на плечо, помогла ему отрыгнуть, положила его в сгиб руки, пощекотала ему живот и потыкала пальцами ему под мышки, а он мяукнул, что это весело, и попросил меня повторить. И я это сделала.

Была пятница, и до четверга оставалось еще целых семь дней. Я была твердо намерена вернуть котенка на место. Но потом вдали, было ли это совпадением или знаком судьбы, опять выстрелило ружье мужчины, и до меня дошло, что он охотится в апельсиновой роще. Охотится! Некоторые из птиц, в которых он целился в этот самый момент, были матерями, несущими червяков своим малышам. В то время я не знала, как называется говорить одно, а делать другое, зато знала множество поступающих так взрослых и не собиралась лишаться хорошо одетого котенка из-за морального императива, которому меня научило исключение из правил!

Я размашистым шагом вышла из сарая, посадив Шварца себе на плечо. Пока мы пересекали двор, он мяукал своим братьям и сестрам на прощание. Внезапно я остановилась. Впереди сидела толстая черная мать-кошка, наслаждавшаяся теплым солнышком на своей толстой черной спине и вылизывавшая лапу, как если бы она была намазана сладким жидким тестом. Кошка меня не заметила, но я понимала, что через считаные секунды до ее слуха донесется мяуканье Шварца. В это мгновение смутное воспоминание стало отчетливым. Я увидела, как кошка крадется вперед. Я увидела, как она подбирается перед прыжком. Я увидела, как она прыгает и вцепляется в лицо женщины. Я увидела, как ее когти выцарапывают глаз. Я увидела, как проливается этот студень, – и вдруг с поразительной ясностью вспомнила рассказ Пилы о том, как она лишилась глаза!

Медленно, поглаживая Шварца левой рукой, чтобы он перестал мяукать, я сняла правой рукой крышку с барабана. Мать Шварца опустила одну лапу, подняла другую и начала ее лизать. Я взяла Шварца, одним проворным движением сунула его в полость барабана, схватив взамен свои барабанные палочки, захлопнула крышку, сдвинула барабан вперед, а когда мать-кошка резко повернула голову и увидела меня, а потом и мой отчаянно мяукающий барабан, я отбила громкую, отвлекающую барабанную дробь:

БАРРА-БАРРА-БУМ-БУМ! (Мяу!)

БАРРА-БУМ! (Мяу! Мяу!) БУМ

БУМ

БУМ

(МЯУ!)

Я промаршировала до самого дома, поднимая колени высоко, словно мажоретка. Озадаченная мать-кошка неуверенно посмотрела на меня и, мяукая, пошла за мной на благоразумном расстоянии. Барабан мяукал в ответ. Я отчаянно барабанила. Мое сердце барабанило. А потом, когда кошка начала меня догонять, я как бешеная бросилась бежать, вскарабкалась по заднему крыльцу и захлопнула заднюю дверь, которая вела через прачечную в дом. Глубокая мойка, полная замоченного белого белья, говорила, что новая прачка вышла всего на минуту. Припертая к стенке, я опасливо выглянула в окно. Мать-кошка бродила под дверью. Она остановилась, понюхала землю.

– Шварц! – мяукнула она.

Шварц отчаянно мяукал из барабана. Мать посмотрела вокруг, на дверь, на небо, но не могла понять, откуда исходит звук.

– Шварц! Где ты? – мяукнула она.

– БАХ, БАХ! – грянуло ружье.

Мать-кошка бросилась прочь.

Я вытащила мяукающего котенка из барабана. Его маленькая человеческая мордочка морщилась от «мяу». Мне хотелось бросить его в мойку и остановить мяуканье. Вместо этого я подняла экран и вышвырнула мяукающий комок из окна. Я услышала, как он со стуком приземлился, а через несколько мгновений увидела, как он с мяуканьем выползает из-под тени дома и ковыляет вперед. Матери-кошки не было.

В то утро я, должно быть, раз десять подходила к окну и смотрела, как ушибленный котенок хромает через лужайку. Меня подмывало пойти и положить его на пороге угольного сарая, но мать запретила мне выходить из дома. Какой-то чокнутый незаконно охотился в апельсиновой роще. Вызвали полицию. Примерно перед обедом стрельба прекратилась. Я выглянула в окно прачечной. Котенка не было.

Той ночью я резко проснулась от плохого сна, который не могла вспомнить. В те дни мы спали под москитными сетками, натянутыми между четырьмя столбами по углам наших кроватей. Сквозь белую сетку все в темноте казалось эфемерным: призрачный комод, призрачная коробка для игрушек, призрачные занавески. Той ночью в изножье моей кровати, тыкаясь мордой в прозрачную сетку, облегавшую ее подобно жуткой посмертной маске, сидела черная мать-кошка. Я заледенела от ужаса. Она смотрела на меня светящимися глазами и тихо, протяжно мяукала. Я закрыла глаза и снова их открыла. Она сидела на том же месте и завывала до рассвета. Потом я увидела, как она встала, прыгнула и, со стуком приземлившись на пол, убежала прочь по коридору и вниз по лестнице. Наутро я в слезах рассказала матери, что у моей постели всю ночь просидела кошка.

– Невозможно, – сказала она, и, чтобы убедиться в этом, мы обошли дом, проверяя щеколды и окна.

– Возможно, – добавила мами, когда мы нашли в прачечной окно, оставленное открытым. Мами посетовала, что новая прачка Нивея немногим лучше прежней.

Невероятно – поскольку окна были заперты, а дом неприступен, словно арсенал, – но следующей ночью кошка снова появилась у моей постели. И появлялась ночь за ночью. Иногда она мяукала. Иногда просто таращилась на меня. Иногда я вскрикивала и будила весь дом.

– Это фаза, – обеспокоенно говорила мами. – Совершенно нормальная фаза кошмаров.

Фаза затянулась. Я отдала барабан младшему кузену с кошкой-призраком в придачу. Но кошка с перерывами возвращалась еще несколько лет.

Потом мы переехали в Соединенные Штаты. Кошка пропала навсегда. Я увидела снег. Я разгадала загадку нью-йоркской природы, сделанной по большей части из бетона. Моя бабушка так состарилась, что не помнила, кто она такая. Меня отослали в школу. Я читала книги. Вы же понимаете, что я сейчас сжимаю время, чтобы оно поместилось в полость моей истории? Я начала писать – историю Пилы, историю моей бабушки. Я никогда больше не видела Шварца. Мужчина с эспаньолкой и Каштанкой исчез с лица земли. Я выросла любопытной женщиной, женщиной, одержимой сказочными привидениями и сказочными чертями, женщиной, склонной к плохим снам и тяжелой бессоннице. Иногда я по-прежнему просыпаюсь в три часа ночи и вглядываюсь в темноту. В поздний час, в одиночестве, я слышу это пушистое черное существо, таящееся в уголках моей жизни. Пасть цвета мадженты[117] открывается, жалуясь на какое-то надругательство, лежащее в основе моего искусства.

Об авторе

Хулия Альварес эмигрировала в США со своими родителями в возрасте десяти лет. Она автор шести романов, а также опубликовала три сборника стихов, две нехудожественные книги и восемь книг для юных читателей. Будучи преподающей писательницей в Мидлберийском колледже, Альварес вместе со своим мужем Биллом Айкнером основала у себя на родине в Доминиканской Республике центр сельского хозяйства, грамотности и искусств «Альта-Грасия», где выращивают натуральный кофе.

Ее первый роман «Девочки Гарсиа», впервые опубликованный в 1991 году, удостоился множества наград, включая литературную премию оклендского ПЕН-клуба имени Жозефины Майлз (1991), а также попал в списки значимых книг газеты «Нью-Йорк таймс» и Американской библиотечной ассоциации. Позже роман вошел в число двадцати одной классической книги для XXI века по версии нью-йоркских библиотекарей и в числе четырех текстов был избран для национального литературного проекта «Латиноамериканская национальная дискуссия», организованного Фондом великих книг. В 2008 году в театре «Раундхаус» в Бетесде, штат Мэриленд, состоялась мировая премьера основанной на романе одноименной пьесы Карен Закариас.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Анна Золотухина

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Мария Муравас

Корректор Елена Гурьева, Анна Быкова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Спутник (исп.).

2

Бога ради (исп.).

3

Новенна (девятина) – традиционная католическая молитвенная практика, заключающаяся в чтении определенных молитв в течение девяти дней подряд. Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика и редактора.

4

Пригород (исп.).

5

Кафечито (исп.).

6

По-испански! (исп.)

7

Крестьяне (исп.).

8

Деревня (исп.).

9

Святой (исп.).

10

Любовь моя (исп.).

11

Фургон (исп.).

12

Партизаны (исп.).

13

«Добро пожаловать» (исп.).

14

Здесь: Дева Мария (исп.).

15

Кантина – питейное, иногда развлекательное заведение, таверна.

16

Добрый день! (исп.)

17

Прохладительный напиток? Кока-кола? (исп.)

18

Гуавы? (исп.)

19

Американка (исп.).

20

Не понимает (исп.).

21

Нет-нет, сеньорита. Нам в удовольствие (исп.).

22

Прямо, Миранда (исп.).

23

Сторож (исп.).

24

Доминиканка (исп.).

25

Гуавы (исп.).

26

Спасибо (исп.).

27

Имеется в виду барьерный метод женской контрацепции.

28

Бытие 22:14.

29

«Тканые фрукты» (англ. Fruit of the Loom) – американская компания, производящая одежду и нижнее белье.

30

Небо (исп.).

31

Неточная цитата из стихотворения А. Теннисона «Слезы» (1847).

32

Неточная цитата из стихотворения У. К. Уильямса «Асфодель, тот зеленоватый цветок» (1955).

33

Бедняжка (исп.).

34

Дортуар – общая спальня для воспитанников в закрытых учебных заведениях.

35

The Mamas & the Papas – американский музыкальный коллектив 1960-х годов, просуществовавший около трех лет и создавший за это время несколько хитов, таких как California Dreamin’.

36

Реднеки (от англ. rednecks – красношеие) – жаргонное название жителей глубинки США, преимущественно Юга. Соответствует русскому «деревенщина», но в оригинале может применяться как ругательство и как гордое самоназвание.

37

Семья (исп.).

38

«Наши тела, мы сами» (англ. Our Bodies, Our Selves) – книга о женском здоровье и сексуальности, выпущенная одноименной некоммерческой организацией в 1970 году.

39

Стромбиды – семейство морских брюхоногих моллюсков среднего и очень крупного размера. Их раковины – популярный объект коллекционирования.

40

Сантерия – синкретическая религия, представляющая собой верования народа йоруба с элементами католицизма; имеет множество сходных элементов с вуду.

41

Загадка (исп.).

42

Элегантный (исп.).

43

Здесь: Да что ты? (исп.)

44

Здесь: презрительное испанское прозвище американок (исп.).

45

Старая дева (исп.).

46

Дуэнья (исп.).

47

«Чары» (исп.).

48

Лучший из лучших (фр.).

49

Да здравствует революция! (исп.)

50

Номер один (исп.).

51

Номер два (исп.).

52

Женихи (исп.).

53

Очень (исп.).

54

Невеста (исп.).

55

Да, да (исп.).

56

Имеется в виду публичная больница в Нью-Йорке, старейшая в США.

57

Мики – оскорбительное прозвище выходцев из Ирландии.

58

Медицинский центр (исп.).

59

Дурак (исп.).

60

У. Уитмен «Песня о себе» (1855), пер. К. И. Чуковского.

61

Буквально: «пробка от бутылки». Одно из презрительных прозвищ Рафаэля Трухильо (1891–1961), который очень любил ордена. В подражание ему мальчишки делали себе «награды» из бутылочных крышек.

62

«Частная собственность. Посторонним вход воспрещен» (англ.).

63

Розарий (лат. rosarium – венок из роз) – цикл молитв, читаемых по традиционным католическим четкам.

64

Ведьма (исп.).

65

Ситуация (исп.).

66

Кафедральный собор (исп.).

67

«Фламенко» (исп.).

68

Сеньор (исп.).

69

Запеканка (исп.).

70

Креветки с винегретом (исп.).

71

«Дамы»? «Господа»? (исп.)

72

Пожалуйста (исп.).

73

Спасибо (исп.).

74

Полицейские (исп.).

75

Милое солнышко (исп.).

76

Донья, у вас гости (исп.).

77

В чем дело, Китаец? (исп.)

78

Хозяин (исп.).

79

Усадьба (исп.).

80

Бедняга (исп.).

81

Лепешки из маниоки (исп.).

82

Добрый день, «Парадиз» к вашим услугам (исп.).

83

Срочно (исп.).

84

Домик (исп.).

85

Обещание (исп.).

86

Добрый день, донья Татика (исп.).

87

Телефон, срочно, сеньор Хаббард (исп.).

88

Минуту (исп.).

89

Извините, пожалуйста (искаж. фр., исп.).

90

Увидимся (исп.).

91

Телефон, срочно, посольство (исп.).

92

Слава богу, Вик (исп.).

93

Операция «Теннисные туфли» (исп.).

94

Как прикажете (исп.).

95

Да, да, конечно, дон Фабио, незамедлительно (исп.).

96

Кофе с молоком (исп.).

97

Отсылка к роману Марселя Пруста «По направлению к Свану» (1913), первому из цикла романов «В поисках утраченного времени», где главный герой окунает «мадленку» в чай – и на сотни страниц переносится в свое детство, с которым у него ассоциируется вкус этого печенья.

98

Лоа – в религии вуду невидимый дух, посредничающий между богами и человеком.

99

Горлицы (исп.).

100

Цесарки (исп.).

101

Дамбала – в религии вуду бог неба, старейший лоа, творец всего живого.

102

Великая сила Божья (исп.).

103

Цветочный одеколон (исп.).

104

Дворец (исп.).

105

Художница (фр.).

106

Да, да (нем.).

107

В здоровом теле здоровый дух (лат.).

108

Вертеп – воспроизведение сцены Рождества средствами искусства (театр, скульптура и т. п.).

109

Я бросаю ложку, я бросаю вилку, я бросаю тарелку и отправляюсь в Нью-Йорк (исп.).

110

Меренге (исп. merengue) – музыкальный стиль и танец Доминиканской Республики.

111

Санта-Клаусу нравится вино,

Санта-Клаусу нравится ром (исп.).

112

Ступайте, все верные,

Пойте, торжествуя (лат.).

113

Отсылка к повести «Ганс Бринкер, или Серебряные коньки» (1865) детской писательницы Мэри Мейпс Додж, в которой рассказывается якобы голландская легенда о том, как восьмилетний мальчик, заткнув пальцем течь в плотине и проведя так целую ночь, спас свой край от затопления.

114

Я не знаю (фр.).

115

Нагель – крепежное изделие в виде крупного деревянного гвоздя.

116

Шлам – отходы продукта, которые составляют мелочные или пылевые его части.

117

Маджента – цветовой термин, обозначающий ряд пурпурных оттенков.

Content

Хулия Альварес
Девочки Гарсиа

Особо благодарю

Генеалогическое древо

I. 1989–1972

Antojos

Поцелуй

Четыре девочки

Джо

Рассказ о Руди Элменхерсте

II. 1970–1960

Регулярная революция

Дочь изобретательности

Посягательство

Снег

Развлекательная программа

III. 1960–1956

Кровь конкистадоров

«Человеческое тело»

Натюрморты

Американский сюрприз

Барабан

Об авторе

Над книгой работали

Сноски